Татьяна Литвинова

«Помещичья правда» Дворянство Левобережной Украины и крестьянский вопрос в конце XVIII — первой половине XIХ века

Быть или не быть, вот в чем вопрос.

В. Шекспир

«Русская правда» Ярослава Мудрого состояла из трех Правд: Правды отца, Правды сына, Правды внука.

Из ответа студента на экзамене

Вот ты говоришь: «Правда, правда…» А есть «Комсомольская правда», а есть «Правда Украины».

Из разговора, услышанного в транспорте

А вот скажи мне, американец, в чем сила? Ты говоришь, в деньгах. Вот и брат говорит, что в деньгах. А я думаю, сила — в правде!

Диалог из кинофильма «Брат-2»

Правда — явление относительное. Она зависит от того, кто ее говорит.

Глас народа. Ток-шоу «Свобода слова». 17 августа 2007 года

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Когда «Помещичья правда» была написана, один из моих уважаемых рецензентов высказал сожаление о том, что в украинском варианте книга не будет доступна тем, кто интересуется имперским периодом истории Украины и России. Со временем я убедилась в справедливости этого замечания, узнав от некоторых российских коллег, что им трудно читать по-украински. И все же это не могло подтолкнуть меня к переводу на какой-либо язык довольно объемной работы[1]. Желание просто побездельничать, новые планы, а главное, отсутствие уверенности в необходимости возвращаться к тексту, которому отдано много сил и времени, — все говорило мне: эта страница перевернута.

Серьезным стимулом открыть книгу заново стало предложение издательства «Новое литературное обозрение» опубликовать «Помещичью правду». Только желание стать автором такого издательства, признательность Алексею Миллеру, рекомендовавшему мою книгу, и поддержка со стороны семьи могли подвигнуть меня отложить другие проекты, оторваться от маленькой внучки Оленьки и отважиться на перевод текста. Заново прочитывая и переживая судьбы своих героев, я с удивлением и сожалением осознавала, насколько актуальным все еще остается написанное.

Первоначальный текст книги сокращен и несколько переработан. Из него ушли некоторые демонстрационные вещи, присущие монографиям соискателей докторской степени, когда автор стремится показать свою историографическую эрудицию и теоретическую подкованность. Прежде всего это касается первой и второй глав, которые я условно определяю как теоретико-историографические. Конкретно-исторические сюжеты следующих глав, предисловие и послесловие остались без существенных сокращений и изменений. Я старалась ориентироваться на русскоязычного читателя, поясняя некоторые очевидные для украинской аудитории моменты. Возможно, российским специалистам покажутся излишними какие-то историографические или конкретно-исторические подробности общероссийского звучания. Однако, напомню, изначально книга писалась прежде всего для украинского пространства. В силу известных причин украинская историография в изучении имперского периода истории Украины долгое время вынужденно шла в фарватере российской историографии. Но с распадом историографического целого стремление к самостоятельности привело к некоторому отчуждению украинских специалистов и от советского историографического наследия, и от новаций современной русистики, особенно в области социально-экономической истории.

Не останавливаясь сейчас на опасности этого разрыва для украинской историографии, замечу только, что некоторые российские историки уже предостерегают от последствий такой же ситуации для российской исторической науки, отмечая, что «российские историки определенно проигрывают, игнорируя украинско-белорусские аспекты, в том числе — при изучении формирования русской нации и российского государства»[2].

Итак, на российских коллег сейчас в изучении нашей истории особо рассчитывать, разумеется, не приходится, поскольку они, по-своему признав независимость Украины, в основном исключили из поля зрения ныне нероссийские регионы. Современные русисты, не работающие в русле концепции «внутренней колонизации», практически отказались от «украинских» сюжетов. Плодотворность же означенной концепции применительно к «украинским окраинам» империи пока представляется сомнительной[3]. Те немногие российские историки, которые специально обращаются к украинской истории и ее героям (Т. А. Круглова, Я. А. Лазарев, А. И. Миллер, Д. В. Руднев, Т. Г. Таирова-Яковлева и др.), или не выходят на просторы XIX века, или же не касаются социальной истории. Поэтому, несмотря на большое количество работ по российской истории XIX века, появившихся в последние годы, — работ разного рода и масштаба, концептуально они на содержание «Помещичьей правды» не повлияли.

В украинской историографии за последнее время, к сожалению, не произошло существенных изменений в изучении проблем, поднимаемых в книге. Украинский XIX век, даже несмотря на работы авторитетного для украинских историков Даниэля Бовуа, продолжает рассматриваться, с одной стороны, как преимущественно век «национального возрождения», своего рода подготовка к будущему национально-государственному прорыву, с другой — как «пропащий час» (по определению М. Драгоманова), время упущенных возможностей. Высказанные в послесловии к украинскому изданию надежды на смелых, настойчивых и упорных исследователей, которые будут работать над «помещичьей правдой», социальной историей Нового времени, пока так и остаются надеждами.

Вот почему этот вариант «Помещичьей правды» представляется мне возможностью еще раз актуализировать — пусть и на примере только одного из регионов — необходимость расширения представлений об «украинском XIX веке», а также попыткой восстановления историографической целостности. Хотя бы для того, чтобы гротескный образ «глобуса Украины» (или «глобуса России») и представления о разворачивающейся только на его просторах истории не превратились в историографическую реальность[4].

Эти мои попытки наладить «мосты» были бы невозможны без чрезвычайно кропотливого, тщательного и одновременно деликатного отношения к моему тексту редакторов Ирины Ждановой и Анны Абашиной. Им, а также всем сотрудникам «Нового литературного обозрения», причастным к появлению этой книги, моя искренняя благодарность и признательность.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В жизни каждого исследователя, видимо, бывает так, что желанные, долго вынашиваемые научные замыслы, любимые сюжеты по тем или иным причинам не находят воплощения в виде книги. У меня так случилось с моими героями Григорием и Василием Полетиками, перед которыми до сих пор чувствую вину и остаюсь в долгу. Несмотря на то что больше двадцати лет назад была защищена диссертация, а в последующее время продолжались эвристическая работа и погружение в эпоху, так что сформировалось ви́дение того, как это должно выглядеть, — книжка о Полетиках, хотя и полностью вызрела, все еще остается в планах на будущее. Вместо этого, так сложилось, реализовался другой проект, о замысле которого подробнее скажу чуть ниже. Но сначала о том, что способствовало его реализации в виде предлагаемой книги.

Очевидно, тут следовало бы говорить о совпадении случайностей. С определенной оговоркой и все же (не конкретизируя) отнесу к ним целый ряд таких обстоятельств, которые заставляли искать и формулировать новые сюжеты и проблемные развороты, используя, помимо прочего, многолетний педагогический опыт чтения курсов и спецкурсов, в том числе посвященных социальной истории Украины XVIII и XIX веков. Можно было бы говорить и о другом. Но остановлюсь на том, что оказалось, на мой взгляд, решающим. Несколько неожиданный и в определенной степени вынужденный уход в докторантуру поставил меня перед необходимостью придать более конкретные очертания наработкам, полученным за долгое время, активно повести архивные и библиотечные эвристические изыскания, четко определиться с дисциплинарными приоритетами и в конце концов представить все в виде книги, которая и предлагается читателям.

Поэтому, возможно, несколько ритуальные, но вполне искренние и необходимые выражения благодарности всем, кто так или иначе причастен к появлению этой работы, начну с родной кафедры истории Украины исторического факультета Днепровского национального университета имени Олеся Гончара — с кафедры, сотрудникам которой я безмерно благодарна за широкую поддержку, заинтересованное обсуждение на научных семинарах, в кулуарах, на конференциях, за теплые человеческие и профессиональные отношения, вызывавшие чувство ответственности перед дорогими коллегами и одновременно уверенности в возможности реализовать проект.

Не могу не упомянуть с благодарностью и родной исторический факультет, который своими научными традициями, атмосферой доброжелательности и заинтересованности не давал в сложную минуту опустить руки и прекратить вспахивать поле интеллектуальной и аграрной истории. «Виновниками» этой книги считаю также студентов-историков, на которых «проводились испытания», и всех коллег, окружавших сочувствием и подбадривавших меня.

Откровенную благодарность испытываю и к любимому научному руководителю, научному консультанту профессору А. К. Швыдько — не только за то, что в свое время она резко изменила мой жизненный путь и «вывела в люди», но и за многолетний пример научной честности, настойчивости, за взгляд, исполненный ожидания и чрезвычайно деликатно стимулирующий, за помощь в создании книги.

Отдельная благодарность моим внимательным и снисходительным рецензентам — профессорам А. Г. Болебруху, С. И. Посохову и члену-корреспонденту Национальной академии наук Украины А. П. Толочко. Их положительные отзывы мне еще предстоит оправдывать. Особый пиетет испытываю перед моим университетским преподавателем, А. Г. Болебрухом, который, в своей верности изучению истории общественной мысли, являлся для меня примером и безоговорочным авторитетом.

Также чувствую душевную потребность с благодарностью вспомнить тех, кто помогал собирать материалы, копировать их в других городах и странах, — С. В. Абросимову, В. М. Бекетову, Л. Н. Лучку, М. А. Руднева, Т. В. Портнову, И. А. Кочергина, С. И. и Л. Ю. Посоховых (Харьков), А. Н. Острянко (Чернигов), Е. А. Вишленкову (Москва), Наталью Доброгорскую, Наталью Борисенко, Альберта Венгера, Наталью Суреву (Санкт-Петербург), работников Института рукописи Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского, Черниговского исторического музея имени В. В. Тарновского, и особенно И. М. Сытого, сотрудников Государственного архива Полтавской области, Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург).

За материальную и организационную помощь, «приют и стол» в моих многочисленных путешествиях благодарю многолетнего директора Центрального государственного исторического архива Украины в Киеве и заботливого друга Л. З. Гисцову, Т. И. Ищенко, директора машиностроительного техникума в Санкт-Петербурге В. Н. Слепцова, декана исторического факультета Черниговского национального педагогического университета имени Т. Г. Шевченко А. Б. Коваленко, Наталью Котову (Одесса), Галину Утешеву, Александру Сичкарь, Александра Мартыненко, Инну Быкову. Л. Ю. Жеребцову и Евгения Петренко искренне благодарю за придание рукописи книжного вида.

Особые душевные чувства выражаю моему другу, одному из первых читателей и строгому критику Е. А. Чернову за выставленную высокую «планку», на которую я по мере возможности пыталась ориентироваться.

И напоследок о «тылах», которые олицетворяет моя большая семья Литвиновых-Журба-Васюковых. Спасибо моей дочери, Екатерине Литвиновой, — не только за любовь, понимание и терпение, но и за помощь в выполнении данного проекта, особенно за составление именного указателя. Моя безмерная благодарность — Олегу Журбе, моему любимому мужу, другу, коллеге, который не только взял на себя основные жизненно-хозяйственные тяготы. Без его научного сопровождения (поиск, копирование материалов, советы, «семинары»), доброжелательной критики первого читателя и одновременно настойчивого побуждения к завершению книги я вряд ли решилась бы пройти этот путь. Низкий поклон родителям моего мужа, Александре Кузьминичне и Ивану Ивановичу Журбе, который, к сожалению, не дожил до этого времени, как и мои родители — Надежда Матвеевна и Федор Викторович Бабенко, которые порадовались бы за меня. Поддержка и участие всех моих родных и близких особенно дороги.

Работа над этой книгой велась в течение нескольких лет, и, безусловно, все это время как в научном, так и в житейском смысле ориентиром и опорой для меня были многие хорошие люди, которых хотелось бы поблагодарить, как в том числе и неизвестного мне изобретателя стиральной машины-автомата (думаю, женщины-ученые особенно хорошо меня поймут).

ГЛАВА 1. ОТ ЗАМЫСЛА К ЦЕЛИ (ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ)

Тема этой книги, как ни странно, определилась, пожалуй, несколько десятков лет назад, когда мои родители, как и многие днепропетровцы, получили новую квартиру на теперь одном из главных городских проспектов — под названием «Имени газеты „Правда“»[5], в просторечии именуемом Правдой. С того времени для многих горожан стало и даже сейчас остается вполне привычным «жить на Правде», «работать на Правде», «гулять по Правде», «проезжать по Правде», «переезжать Правду», «вспоминать Правду»… Это слово настолько прочно запечатлелось в моем сознании, что и в научных занятиях без него стало трудно обходиться.

Но оставлю иронию в стороне. Прочитав название книги и эпиграфы к ней, читатели вполне резонно могут спросить: о чем идет речь? при чем тут Шекспир, «Русская правда», «Комсомольская правда» и как все это связано с «правдой помещичьей»? Эти предполагаемые вопросы подталкивают к тому, чтобы сделать некоторые пояснения относительно авторского замысла с надеждой несколько предвосхитить и другие вопросы, которые могут возникнуть у тех, кто решится прочитать этот текст.

Заголовок книги — «Помещичья правда» — не просто элемент интриги и попытка поймать читательское внимание. Это сознательное стремление пристальнее присмотреться к тому социальному слою, которому долгое время фактически было отказано в праве на свою «правду». Дворянство на нашем пространстве долгое время воспринималось в общественном сознании как сословие ретроградов, которое оказывало сопротивление прогрессивному развитию общества, выступало противником любых реформ, задевавших его интересы. Такая устойчивая традиция, для которой, как отмечал Ю. М. Лотман, характерна прочная укорененность «очернительского»[6] отношения ко всему, к чему добавляется эпитет «дворянский», сформировалась не без помощи художественной литературы XIX века: произведений И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, Г. Ф. Квитки-Основьяненко, Н. В. Гоголя, Марко Вовчка, И. Я. Франко[7].

Что характерно, и дворянство поверило в этот довольно негативный образ, за что, возможно, и поплатилось. Сами дворяне поверили, что их «правда» ошибочная, ненародная, поверили в свою вину, в то, что они, по словам Н. В. Гоголя, «не герои добродетелей», а «герои недостатков»[8]. Чувство вины привело к появлению типа «кающегося дворянина», позже — «кающегося интеллигента»[9]. Это было усилено либеральной публицистикой и так называемой народнической историографией в вихре «народнического поворота»[10] второй половины 1850‐х — 1860‐х годов, когда формировался «нарратив народных страданий», центральными темами-идеями которого были крепостное право, пасмурная, темная эпоха грубого насилия, унижения, надругательства над личностью и ее достоинством, мотив социального угнетения. Именно дворянин А. М. Лазаревский — который «не исследовал отдельно украинскую элиту как социальную группу»[11], рассматривая, так сказать, «внутреннюю», повседневную жизнь народа, историю сословий Левобережной Украины, экономической борьбы, — заложил прочные основы историографической традиции изучения украинского дворянства под таким углом зрения[12]. Целый ряд его последователей, историков конца XIX — начала XX века, — Д. П. Миллер, И. В. Теличенко, О. И. Левицкий, В. А. Барвинский, А. Я. Ефименко, Д. И. Багалей и многие другие — были, по мнению Н. П. Василенко, «лишены какой-нибудь оригинальной мысли» и только лишь более или менее удачно группировали новый (либо не совсем новый) материал, иллюстрируя положения, заимствованные у Лазаревского[13] (не время подвергать сомнениям такую оценку творчества своих коллег, высказанную будущим академиком). Имелось в виду, что концептуальных изменений, кроме информационного приращения, в трактовке истории дворянства не произошло.

Разработка такого образа продолжалась и в советской историографии, в контексте проблемы разложения феодально-крепостнической системы и зарождения буржуазных отношений, классовой борьбы, где краски сгущались, а определения становились более резкими — «крепостники», «угнетатели трудящихся», «плантаторы», «реакционеры» и т. п.[14] К тому же, по выражению Зенона Когута, «советские ученые не просто осуждали украинскую элиту, они прекратили ее изучать»[15].

Справедливости ради следует сказать, что именно работы А. М. Лазаревского одновременно формировали двойственное восприятие украинской элиты. Именно он впервые обратил внимание на так называемых «прежних изыскателей малорусской старины», создав основу для дальнейших исследований, проведенных Н. П. Василенко, Д. И. Дорошенко, М. С. Грушевским, и постепенного превращения «малороссийских изыскателей» — Г. А. и В. Г. Полетик, Я. М. и А. М. Марковичей, А. И. Чепы, Ф. О. Туманского, А. К. Лобысевича, В. Я. Ломиковского и др. — в «украинских патриотов». В первую очередь это касается работ А. П. Оглоблина. Но если Лазаревский «положил начало изучению социально-экономической природы левобережного дворянства с акцентом на наиболее непривлекательных сторонах его хозяйствования и социальной практики», то Оглоблин, не особенно обращая внимание на наработки своего предшественника, возносил социальную элиту бывшей Гетманщины до высот национальных героев, поступки которых должны стать достойным примером для подражания и воспитания следующих поколений[16]. Соглашаясь с этим, попутно отмечу, что Оглоблин создавал скорее не образ дворянства как социальной группы, а образы «людей старой Украины», как бы отвечая на вопросы украинских «Чацких» об «отцах» и «образцах».

Но, пытаясь «реабилитировать» представителей господствующего слоя, этих выходцев из казацко-старшинской среды, «осужденных», по выражению Оглоблина, историографией XIX века, исследователи исторической науки и общественной мысли (а именно они и занимались «персональным разбором» в отношении «украинских патриотов») обратились преимущественно к вопросам обороны украинской автономии, «собирания наследия», попыток изучения истории своей родины, «сохранения национально-исторической традиции, воспринятой затем возрождающейся национальной литературой»[17]. Историографические образы «украинских патриотов», вписанные в концепт национального возрождения, оказались слишком детерминированы представлениями об их «звездном часе», который для биографов был связан в первую очередь с созданием их героями источниковой базы будущей истории украинского историописания или с борьбой за нобилитацию беднейшей шляхты.

Вот и получается, что в условиях современной Украины, несмотря на возрастающий интерес к элитологии, в работах по истории дворянства преимущественно иллюстрируются концепции Лазаревского и Оглоблина. Но все же необходимо констатировать, что «заочная дуэль» двух крупных историков завершилась полной победой последнего — представителя «государственной» школы в украинской историографии. В недавних статьях и диссертациях выходцы из дворянства в большинстве своем предстают перед нами как меценаты, строители новой нации, деятели национального возрождения, участники общественно-политических движений, украинские патриоты, народолюбцы в смысле интереса к языку, этнографии, фольклору. Вместо образа конотопского или нежинского панкá, который только и думает, как бы выпить стопку крови своих крестьян, все рельефнее вырисовывается образ рыцаря-героя, готового броситься нам на помощь в укреплении украинского независимого государства. Но, даже несмотря на доминирование именно такого подхода, в современной литературе можно встретить упреки историкам: «До сих пор не появилось у нас никаких специальных исследований, посвященных роли шляхты (как „малороссийского дворянства“, так и польско-шляхетского элемента украинских земель) в украинском национальном возрождении XIX века»[18]. Стоит ли говорить о каких-то других проблемно-тематических разворотах?

Вместе с тем из‐за историографической инерции до сих пор сохраняются стереотипы народнической и советской историографии, что достаточно хорошо прослеживается по школьным и вузовским учебникам. Итак, в изучении отечественной элиты Нового времени все еще мерцают черно-розовые пятна[19], за которыми не видно четких контуров и нет того богатства цветов и оттенков, какое почти всегда дарит нам настоящая действительность. Конечно, это не вина современных историков, если вообще возможно к нашему делу подходить с таким мерилом. Слишком сильным оказалось влияние историографической традиции. Не стремлюсь сейчас ее оценивать, поскольку согласна с М. А. Бойцовым, что «теоретически в качестве „весьма значительного“ может быть воспринят любой образ, сохраняемый в данный момент в исторической памяти, даже на самой ее окраине. Ведь роль и место этого образа в картине прошлого определяются вовсе не некими особенными качествами, ему изначально присущими (таковых, особенных, пожалуй, нет вообще), а характером отношения (курсив автора цитаты. — Т. Л.) к нему того, кто эту картину выстраивает в своем сознании»[20]. Но, занимаясь в течение определенного времени историей общественной мысли второй половины XVIII — первой половины XIX века и не рассуждая в категориях «те историки не правы в том-то, а эти — в том-то», я все больше ощущала недовольство от неполноты образа изучаемого предмета, а также от неполноты социальных картинок указанного периода.

Если присмотреться к историографической ситуации вокруг истории дворянства, то бросаются в глаза как минимум два обстоятельства. Во-первых, почти все исследования последних лет построены на изучении наиболее крупных его представителей, чьи имена вошли в историографический оборот более ста лет назад, — Г. А. и В. Г. Полетик, Г. П. Галагана, Тарновских, Марковичей-Маркевичей, Белозерских и т. д. Причем названные персоны рассматриваются преимущественно с акцентом на их безусловных заслугах и в первую очередь с позиций личной, семейной истории, национально-культурных процессов, истории исторической науки, а не с точки зрения истории социального сообщества, к которому они принадлежали. В связи с этим возникает вопрос: можно ли по отдельным вершинам судить обо всем дворянстве, его стремлениях, интересах, проблемах, представляли ли эти герои всё дворянское сословие, говорили ли они его голосом? Изучение социальных, региональных, национальных идентичностей дворянства при таком подходе, разумеется, также затруднено.

Во-вторых, за небольшим исключением[21], в историографии дворянства практически потерялась социально-экономическая составляющая. Поэтому вопросы, как жило дворянство, как хозяйничало, как выстраивало отношения с другими социальными группами, и прежде всего с зависимым от него крестьянством, как приспосабливалось к новым социально-экономическим реалиям, как откликалось на инициативы правительства, и многие другие остаются пока без ответа. Даже «известных» и «выдающихся» мы в социально-экономическом, бытовом измерении знаем плохо. До сих пор не проанализированы экономические взгляды Г. А. Полетики, экономические произведения В. Я. Ломиковского. И. И. Гулак даже специалистами воспринимается только как отец известного кирилломефодиевца, а Н. А. Маркевич — только как историк, фольклорист, этнограф, несмотря на то что социально-экономических работ, заметок он написал, пожалуй, не меньше, чем исторических, поскольку активно занимался хозяйственными делами. О тех, кому посчастливилось попасть на страницы энциклопедий и справочников, часто можно прочитать лишь краткое «деятель Крестьянской реформы» или что-то подобное. Тем более это касается малоизвестных и неизвестных. За кадром остается целый ряд «не интеллектуалов», но мыслящих, образованных представителей дворянства, голос которых звучал, откликаясь на важные проблемы их времени.

Часто забывается, что даже большинство «украинских патриотов» пытались быть эффективными помещиками и именно эту свою ипостась считали главной. Заботясь о собственном благосостоянии, они не только задумывались над сложными вопросами домохозяйства, ища путей его рационализации, но и активно выплескивали свои соображения на бумагу, пропагандировали свой опыт, причем иногда выходя за пределы «экономии частной», рассуждая над региональными и общегосударственными проблемами агрономии[22]. В истории украинской общественной мысли все это не нашло почти никакого отражения.

Казалось бы, здесь могут помочь труды историков экономической мысли и науки. Но, к сожалению, относительно второй половины XVIII — первой половины XIX века этого сказать нельзя. Специалисты обращали внимание только на обсуждение крестьянского вопроса в Комиссии по составлению нового Уложения 1767–1774 годов[23] и анализировали произведения Я. П. Козельского-философа, который был не столько помещиком-практиком, сколько теоретиком и затрагивал в первую очередь морально-этическую сторону проблемы. Позиции же его брата, Я. П. Козельского-депутата (от дворянства Днепровского пикинерного полка), хотя и попадали под маркировку «просветительские идеи», все же рассматривались достаточно бегло и схематично. Ну а такие «украинские патриоты», как Г. А. Полетика, вообще, на мой взгляд, неправомерно оказались в лагере «реакционеров-крепостников», причем современные авторы просто прибегают к заимствованиям из работ 50–60‐х годов XX века[24]. Все это объясняется невниманием украинских ученых к экономической истории, истории общественно-экономической мысли[25] (хотя такая ситуация характерна не только для украинской, но и для зарубежной историографии[26]).

Итак, целый пласт общественной жизни оказался почти вычеркнутым из украинской историографии, что красноречиво подтверждается даже таким индикатором, как вузовские учебники и обобщающие труды по истории XIX века. Показательно, что в достаточно популярном «Очерке истории Украины» («Нарис історії України») Ярослава Грицака, где уже в самом подзаголовке поставлена задача решить проблему «создания украинской модерной нации», задекларированный «грех избирательности»[27] (пожалуй, именно он) помешал обратить внимание как раз на социально-экономические сюжеты дореформенной эпохи, на процесс постановки и обсуждения важнейшего, больного вопроса, который затрагивал не группку национально ориентированных интеллектуалов, а миллионы людей, разные слои населения, все общество. Безусловно, такой подход не позволяет не только вплотную подойти к комплексному изучению «украинского XIX века», на необходимость чего в разное время обращали внимание историки[28], но и «объяснить, откуда взялся феномен 1991 года», т. е. сделать то, к чему так стремится, отрицая возможности «традиционной украинской историографии»[29], Ярослав Грицак. Конечно, в данном случае оправданием для авторов обобщающих трудов (если они вообще в нем нуждаются) может служить действительно своеобразная ситуация, особенно в изучении дореформенного периода, когда историк сталкивается с довольно зыбкой историографической почвой и фактически вынужден самостоятельно прибегать к разработке тех вопросов, в которых желательно было бы опереться на предшественников-специалистов.

Все сказанное и другое, о чем будет говориться далее, побудило меня взяться за рискованный проект, который я и пробую частично реализовать. При этом речь идет не о честолюбивых намерениях «новатора» на дискурсивном уровне, а о попытке, не отказывая дворянству в его «правде», ее понять. Понять, о чем думали, понять социальное, экономическое поведение, мотивации, жизненные стратегии дворянства, взгляды на ключевые вопросы общественной жизни, понять особенности социальной идентификации. Но, увлекаясь, как и каждый исследователь, своим объектом, я вместе с тем осознавала, что стремление услышать «правду» не означает желания оправдать. Определяя свои задачи, я не могла полностью предвидеть, к каким приду результатам, и к тому же понимала, что читатель все равно может разрушить авторские намерения[30] и в конце концов сделает собственные выводы, которые, возможно, будут вполне соответствовать историографической традиции. Кроме того, осознаю, что «помещичья правда», как и правда любого сословия, группы является понятием объемным, сложным, хотя бы потому, что мое левобережное дворянство — это сотни людей разного достатка, возраста, образования, образа жизни и, соответственно, способа мышления. Исследовать эту «правду» гораздо сложнее, чем взгляды известного деятеля, написавшего множество текстов, оставившего кипы бумаг, которые затем отложились в личном фонде какого-либо архивохранилища. Ее изучение требует особенно кропотливой работы с источниками и персонологической эвристики. Но — несмотря на целый ряд научных и ненаучных проблем, с которыми я столкнулась, ощущая ответственность за избранную тему, — хочу отметить и положительные моменты, стимулы, подталкивавшие к действию.

Конечно, это наше время. Непростое время социального перелома, трудно переживаемого, но создающего прекрасные возможности для историка[31]. Наши реалии — динамичное расслоение общества, перераспределение собственности, экономические неурядицы, появление новой элиты, политические баталии, состязания за привилегии и борьба против них — позволяют лучше понять подобные моменты в прошлом, четче услышать разные голоса, разные «правды». Поэтому случалось, что именно бурное настоящее наводило на определенные размышления, определяло постановку вопросов к источникам, направляло к какому-то ракурсу в исследовании. Осмелюсь сказать также о личностно-субъективном. Работая на даче и пытаясь в шутку вжиться в роль мелкопоместной дворянки, я лучше понимала, как непросто быть настоящим помещиком. Когда, уезжая в очередную киевскую, черниговскую, полтавскую или петербургскую командировку, я думала: «Как же там мои цветочки, не завяли без дождя, не заросли сорняками?», то сильнее начинала ощущать помещичьи проблемы, заботы человека, ответственного не за пять соток, а за сотни, а то и тысячи десятин земли и к тому же еще и за своих крестьян, уплату налогов, выполнение рекрутской повинности, за порядок в имениях и за множество других вещей. Думаю, мой «сельскохозяйственный опыт» был нелишним при создании этого текста.

И еще один момент. Несмотря на невозможность найти ответы на ряд конкретных вопросов относительно нашей истории конца XVIII — первой половины XIX века в научной литературе, все же в ходе изучения темы у меня укреплялось убеждение, что современная украинская историография подошла к такому уровню, который позволяет перейти от бинарных оценок событий, лиц, процессов, от «реабилитационного» этапа к изучению дворянства в широком контексте социальной и интеллектуальной истории, направлений, наиболее близких замыслу этой книги. Об изменении историографической ситуации на отечественной почве в последние годы красноречиво свидетельствует, например, появление таких периодических изданий, как «Социум» и «Эйдос», на страницах которых не только декларируются устремления украинских гуманитариев ретранслировать эпистемологические новшества современной мировой историографии теоретически, но и делаются попытки воплотить их на конкретно-историческом материале. К сожалению (или к счастью), это не касается избранного мной периода, на мотивах временнóго определения которого уместно остановиться, прежде чем я перейду к объяснению собственных представлений о научно ориентированном толковании проблемно-тематической конкретики в постановке темы настоящей книги.

* * *

Восьмидесятые годы XVIII — первая половина XIX века не случайно хронологически очерчивают тему. Такой выбор носит принципиальный характер, а потому необходимо остановиться на этом более подробно и присмотреться к существующим в историографии образам эпохи, в значительной степени, по моему мнению, детерминирующим ее изучение. Предварительно замечу, что выставленные временны́е рамки тесно связаны не просто с данной эпохой украинской истории в целом, а с конкретным регионом — Левобережной Украиной (Левобережьем, Малороссией, Гетманщиной), — выбор которого будет обоснован ниже.

Как ни странно, избранный период до сих пор остается недостаточно изученным, в чем любой убедится, пролистав специальные периодические издания, научные сборники, учебники, обобщающие труды по истории Украины. Разумеется, для историков второй половины XIX — начала XX века он еще не был в полной мере историей, они преимущественно занимались накоплением материалов. Довольно часто в работах авторов того времени, в предисловиях к публикациям источников можно встретить выражения надежды на усилия будущих специалистов, к сожалению, пока не оправдавшейся. Насколько слабо представлена история данного региона за данный период в советской историографии, можно убедиться, просматривая библиографические указатели академических изданий по истории Украины — в них насчитывается относительно мало позиций[32].

И до сих пор этот период очень слабо обеспечен монографическими исследованиями, если не принимать во внимание работы по истории декабристского движения, Кирилло-Мефодиевского братства и по поводу некоторых других общественно-политических сюжетов, и то описанных преимущественно в советское время. Более крупные труды, посвященные социально-экономическим проблемам эпохи, созданы еще в 50‐е годы XX века. За последнее время не появилось почти ни одной серьезной книги, если не считать работ Зенона Когута[33] и монографий Валентины Шандры[34] (речь не идет об исследованиях по истории исторической науки, а также западноукраинских регионов).

На целостность этого временнóго отрезка в отечественной историографии фактически не обращалось внимания, хотя он четко определяется весьма специфической социальной и идейной ситуацией. И в дореволюционной (либеральной и народнической), и в советской историографии эта специфика в полной мере не учитывалась и общественно-политические и социально-экономические процессы в украинских регионах исследовались преимущественно в общероссийском контексте. Отсюда вытекало то, что данный период частично вписывался в так называемый дореформенный этап эпохи феодализма, ограничиваемый преимущественно первой половиной XIX века (до 1861 года).

В традициях же национально ориентированной историографии данный отрезок почти совпадает с так называемым первым этапом украинского национального возрождения, с этапом, основное содержание которого заключается в «собирании наследия» и начале формирования модерного национального самосознания. Ограниченность такого подхода в отношении не только данного периода, но и всего XIX века уже подчеркивалась в научной литературе. Например, А. П. Оглоблин по этому поводу писал: «Таким образом, широкая и полноводная река исторического процесса переходила в узкий, хотя и сильный и быстрый поток, за пределами и в стороне от которого оставалась почти целая общественная жизнь тогдашней Украины»[35], т. е. история сословий в целом и дворянства в частности, формирование национально-территориального и экономического организмов, культуры, проявлений социальной активности и др. Позже подобные мысли высказал и Георгий Касьянов: «…у нас XIX век фактически превращается в историю „национального возрождения“, тогда как в рамках глобальных событий XIX века — долгого XIX века, то, что мы сейчас называем национальным возрождением, было явлением маргинальным. То есть выделяется то, что было маргинальным, и становится магистральной историей»[36].

Итак, рассматривая указанный период в первую очередь с точки зрения общественно-политических движений, украинского национального возрождения, современные историки иногда забывают, что важнейшим вопросом общественной жизни, общественного внимания того времени был не национально-культурный — занимавший умы лишь незначительной части «украинской интеллигенции», а так называемый крестьянский вопрос[37], который именно с конца XVIII века и на правительственном, и на общественном уровне начал ставиться и активно обсуждаться[38].

Вместе с тем конец XVIII и первая половина XIX века стереотипно воспринимаются как время, главным содержанием которого был процесс «втягивания», инкорпорации украинских регионов в систему Российской империи[39]. Причем показательно, что хронологически он определяется историками несколько по-разному. Если Зенон Когут интеграционные усилия российского правительства завершает 1830‐ми годами, а современные российские специалисты, опираясь на Когута, — 1830–1840‐ми[40], то Валентина Шандра продлевает их и до 1850‐х, а иногда и до 1860‐х годов[41]. Не подключаясь к дискуссии по этому поводу, все же отмечу, что внимание преимущественно к политико-правовой, административной и общественно-политической стороне проблемы[42] мешает выяснению особенностей всего спектра интеграционных процессов и не дает возможности в полной мере ощутить их конкретное человеческое измерение, ведь, даже когда исследователи прибегают к персонологическому подходу, все общественное напряжение эпохи подается через призму условных и, думаю, достаточно неопределенных и схематических понятий — вроде «традиционалисты» и «ассимиляторы»[43], «реставраторы» и «модернисты»[44]. Из поля зрения выпадает также вся сложность, разнонаправленность социальных процессов[45]. Например, оформление крепостнической системы в украинских регионах проходило одновременно с ее разложением. Отсюда для всех социальных групп, и в большей степени для дворян-помещиков и крепостных крестьян, возникала проблема, так сказать, двойной адаптации. Кроме того, формирование крепостнического строя здесь сопровождалось, хотя и медленными, модернизационными процессами.

Помещики еще не успели в полной мере приспособиться к новым порядкам, усвоить новые роли, а уже вынуждены были инициировать сельскохозяйственные преобразования, втягиваться в обсуждение «крестьянского вопроса», думать о необходимости и возможности освобождения подданных, которые не только хорошо помнили традиции свободного передвижения, но и не могли не реализовывать это на практике, особенно в условиях пограничья с регионами новой колонизации. Укрепление, точнее формирование, дворянского сообщества, начавшееся с 80‐х годов XVIII века, т. е. фактически одновременно с падением Гетманщины, совпало с наступлением в империи на привилегии этого сословия и началом его перерождения[46].

В это время не только завершается политико-правовая интеграция украинского общества в систему империи, но и происходит вписывание его в другие социокультурные, экономические реалии, т. е., по выражению Ф. Д. Николайчика, «в высшей степени интересный процесс культурной переработки»[47]. Перед элитой бывшей Гетманщины это неизбежно ставило проблему самоопределения, изменения социальных идентичностей, или, по выражению Оксаны Забужко, системы «идентификационных кодов», проблему усвоения новых социальных ролей (дворянин, чиновник, помещик — владелец крепостных душ и т. д.). Причем, в частности, Левобережью присуща хроническая незавершенность этого процесса.

Можно говорить не только об инкорпорации, но и о широкой внутриукраинской и украинско-российской интеграции, новых важных сдвигах в духовной жизни, связанных с изменением культурных эпох, образованием новой культурной идентичности, в том числе и сословной[48], эмансипацией дворянской культуры и формированием в среде социальной элиты «индивидуальности, осваивающей свою суверенную частную территорию»[49] и т. п. Как же переживался такой крупный социальный сдвиг украинским обществом, при узком взгляде на период остается непонятным. Более того, создание искусственных периодизационных и терминологических схем, не наполненных конкретно-историческим содержанием, не только не способствует пониманию, но и приводит к курьезам, когда рассматриваемое здесь время определяется и как один из периодов «упадка» или «антрактов» исторического бытия Украины, и как время «классического возрождения»[50].

Избранный для рассмотрения период условно, в контексте данной темы, можно назвать «от борьбы за закрепощение крестьян к борьбе за их освобождение». В историографии не бесспорным, но как бы устоявшимся является мнение о фактическом существовании крепостного права в Малороссии еще до его официального, законодательного оформления указом Екатерины II от 3 мая 1783 года. И все же, даже если стоять именно на таких позициях, надо признать, что механизмы социального взаимодействия между землевладельцами и зависимыми от них крестьянами после 1783 года и Жалованной грамоты дворянству 1785 года существенно изменились (другое дело, что на Левобережье крепостное право фактически в полной мере установилось почти одновременно с началом активного обсуждения вопроса о его ликвидации[51]). Получая права и привилегии российского дворянства, элиты украинских регионов вместе с этим должны были привыкать и к новому уровню, даже бремени, ответственности, быть «отцами» своим подданным. Ведь российский дворянин-помещик не только пользовался значительными правами, но и имел широкий круг обязанностей по отношению к государству и своим крестьянам. В результате для малороссийских дворян, земле- и душевладельцев, «крестьянский вопрос» встал в несколько ином измерении и приобрел дополнительную актуальность. К социально-экономической составляющей этого вопроса постепенно добавлялась морально-идеологическая, а к региональному измерению — общероссийское.

В то же время часть дворянства не только начала осознавать необходимость освобождения крестьян, но и делала с данной целью конкретные шаги. Это выразилось в создании разнообразных хозяйственных, хозяйственно-статистических, социальных записок, статей, проектов, которые еще не полностью поставлены на учет и практически не были предметом специального исследовательского анализа. Иными словами, эта не обработанная историками сфера интеллектуальной активности дворян региона фактически не повлияла на историографический образ периода, что, я уверена, мешает взглянуть на него по-другому и таким образом попытаться поискать ответы на целый ряд непростых вопросов. Например, истоки крепостнической системы и ее характер в каждом из украинских регионов не могут считаться до конца выясненными. Даже значение самого акта 3 мая 1783 года для отношений между сословиями оценивается в украинской историографии по-разному. Точка зрения А. П. Шликевича[52], отрицавшего утверждение А. М. Лазаревского о закрепощении крестьян казацко-старшинской верхушкой еще до издания Екатериной II упомянутого документа, была оставлена в начале XX века без внимания. А в советской историографии практически полностью восприняли тот взгляд на этот вопрос, который принадлежал Лазаревскому, первому историку социальных отношений Малороссии. В дальнейшем проблема не только не актуализировалась, но и поднималась лишь некоторыми зарубежными историками[53]. Отношение к ней накануне Крестьянской реформы не было таким уж единодушным. Понятно, что крестьянская проблема не потеряла своего значения и после ликвидации крепостного права. И все же, несмотря на это, с 1861 года начинается новый этап в истории крестьянства, крестьянско-дворянского социального взаимодействия, которому в украинской историографии уделено больше внимания.

С точки зрения истории дворянства данный хронологический отрезок также представляется целостным и важным. Именно с 80‐х годов XVIII века началась деятельность комиссий по разбору дворянства и активное вписывание панства в новые социальные реалии, российское правительство Жалованной грамотой дворянству юридически признало за элитой края сословные и экономические права и привилегии. Еще в конце XIX века Д. П. Миллер убедительно показал, насколько широкими правами пользовалась элита Гетманщины[54]. Де-факто в течение XVIII века она присвоила себе привилегии шляхты польских времен. Жалованная грамота 1785 года добавила здесь не так много, если не считать сам факт признания российским правительством благородного статуса малороссийской социальной элиты. Но главное, что изменилось, — малороссийская элита получила право владеть крепостными крестьянами, в связи с чем необходимо было активно вживаться в роль, которая для большинства была новой, — в роль помещиков-душевладельцев, что не могло не сказаться на системе ценностей, социокультурных представлениях.

После того как «громадный корабль 19 февраля 1861 года был спущен на воду»[55], начинается качественно новый этап, связанный с окончательной потерей дворянством монопольных прав на землевладение, с необходимостью перестраивать хозяйство и свою жизнь, со стремительным «размыванием» сословия, что уже сделалось предметом научной рефлексии в украинской историографии[56]. Поэтому начало 60‐х годов XIX века и стало для меня верхним временны́м рубежом.

Такие хронологические рамки к тому же вполне соответствуют традиции, принятой в историографии дворянства[57]. В указанный период в Российском государстве завершается процесс формирования дворянства как отдельного привилегированного сословия общества[58]. В каждом из украинских регионов он имел свои особенности, исследование которых практически не ведется. Причина этого кроется, видимо, в незначительном внимании к элите как к социальной категории, что отмечено рядом историков[59]; в устойчивом представлении, несмотря на отдельные возражения[60], о русификации или ополячивании собственной элиты, которая в таком случае не могла быть лидером в жизни украинского общества; в обобщениях на материалах Левобережной Украины[61], когда под именем «украинского» выступают представители именно малороссийских фамилий — Капнисты, Полетики, Ломиковские, Тарновские, Галаганы, Чепы, Марковичи, Белозерские и др.

Четкое определение хронологии работы, разумеется, не означает, что в случае необходимости я не буду позволять себе выходить за основные временны́е границы. Но в данном случае было важно обратить внимание на этот отрезок как на самодостаточный исторический срез, который требует, говоря словами Ю. Л. Бессмертного, «имманентного истолкования (курсив мой. — Т. Л.), исходя из его собственных идеалов, его собственных критериев и ценностей»[62], а также на возможность существования (создания, развития) еще одного образа периода.

* * *

Сама формулировка названия книги уже отражает определенные исходные методологические принципы, поскольку речь идет об осознании возможности функционирования таких условных (искусственных) явлений, как «крестьянский вопрос», в качестве структурообразующих, иначе говоря — факторных, элементов истории. Употребление этого словосочетания в современном исследовательском поле не является следствием самостоятельных выводов историка, его наблюдений за определенным кругом источников, а лишь результатом принадлежности к определенной историографической традиции или определенному дискурсу либо субдискурсу. В таком случае подобные термины уже наполнены понятийным содержанием и выполняют роль методологической функции. Однако, несмотря на широкое употребление в литературе, необходимо отметить, во-первых, некоторую размытость этого понятия, а во-вторых, хронологическое совпадение процесса оформления «крестьянского вопроса» в XVIII веке в Российской империи и рефлексии по этому поводу. Поскольку же в эпоху Просвещения все проблемы начинали решать в научно ориентированном стиле, то и реформаторы, и противники реформ действовали, мыслили под эгидой науки. Одним из проявлений этого были различные записки, которые, во-первых, «работали» на обсуждение задач, а во-вторых, становились элементами историографического процесса изучения «крестьянского вопроса». То есть обладали полифункциональностью: были и частью реформ, и сразу же их историографией.

На ключевых этапах истории России и Украины, этапах обострения социальной проблематики (подготовка реформы 1861 года, революция 1905 года, другие социальные сдвиги) крестьянский вопрос бытовал в разных терминологических упаковках: «аграрный вопрос», «аграрно-крестьянский вопрос», «крестьянская проблема», «земельный вопрос». Его обсуждение часто приобретало политическую, публицистическую актуальность[63], что во многом определяло и интенсивность, и направленность его как научной проблемы. Все это добавляло мне трудностей в создание аналитической структуры «крестьянского вопроса» в качестве рабочей гипотезы. Построение этой структуры стало возможным только на основе историографического анализа, который будет представлен отдельно.

Предварительно лишь отмечу, что «крестьянский вопрос», стержневая общественная проблема в конце XVIII — первой половине XIX века, в контексте украинской истории не был предметом специального профессионального рассмотрения. Констатируя, что именно он «в дореформенный период был одним из самых острых и важных вопросов, от решения которого зависело дальнейшее развитие страны»[64], украинские историки, как ни странно, довольно фрагментарно освещали процесс его постановки и обсуждения. И сейчас приходится довольствоваться историографическим наследием, оставленным в этой области дореволюционными и советскими учеными. Украинская историческая наука не может похвастаться здесь не только качественными, но и количественными показателями. Все, что написано, можно отнести к жанру «малых форм», т. е. статей, небольших очерков, лаконичных сюжетов или просто упоминаний в монографиях, диссертациях, посвященных положению крестьянства, истории дворянства, экономической мысли, внедрению в жизнь Крестьянской реформы.

Сказанное относительно «крестьянского вопроса» касается и других элементов названия темы, в частности «дворянства Левобережной Украины». Как это ни банально звучит, но, используя такое словосочетание, автор уже исходит из представления, что дворянство или определенные социальные слои имеют какое-то особое место в этом «крестьянском вопросе», и из возможности именно социального измерения этого вопроса, причем в его идеологической плоскости. Кроме того, если посмотреть на такую постановку темы, как «дворянство Левобережной Украины», не с точки зрения дани принятой регионализации пространства украинской истории, а с методологической, то речь идет об априорных представлениях, что совокупность региональных особенностей может повлиять на особое понимание и формирование специфической региональной идеологии по конкретному вопросу.

Соединение двух основных составляющих темы — «дворянство» и «крестьянский вопрос» — не случайно. Еще в период активного обсуждения и попыток решения «крестьянского вопроса», в середине XIX века, такое единство хорошо осознавалось, что подтверждается источниками. В частности, активный деятель реформы 1861 года Г. П. Галаган воспринимал этот вопрос не иначе, как «крестьянско-помещичий»[65]. П. И. Капнист, пытаясь определить «главные предметы», которые обсуждались в прессе в 1862 году, в своем обзоре в первую очередь выделил «крестьянский» и «дворянский вопрос»[66]. Анализируя публицистику 60–70‐х годов XIX века, В. Г. Чернуха вторым по значению для тогдашнего общества называла «дворянский вопрос», обсуждение которого началось еще накануне 1861 года, преимущественно как составляющей части проблемы эмансипации. Приобретая в пореформенный период самостоятельное значение, данный вопрос оказался органично связанным как с крестьянской, так и с аграрной проблемой в целом, а также с проблемой сословий[67]. Свидетельством осознания единства этих вопросов может быть и целый ряд работ конца XIX — XX века[68]. Очевидно оно и для ряда современных историков. «Можно сказать, что крестьянский вопрос и дворянство — это две стороны одной медали», — отметила Р. А. Киреева, подчеркивая тесную связь и переплетение исторических судеб двух ведущих сословий аграрного общества[69]. Итак, изучать их можно, лишь понимая, что «их прошлое, стоя в тесной связи, представляет одну общую картину. Их нельзя разделить. Они тогда только обрисуются рельефно на тусклом фоне своего прошедшаго, когда будут стоять рука об руку»[70].

Подобный взгляд на проблему не только декларировался. В некоторой степени он реализовывался исследователями и в контексте истории общественной мысли, и в контексте социальной истории, точнее — социально-экономической, когда, например, анализировались взгляды того или иного представителя дворянского сословия на крестьянский вопрос. Но в таком случае историков больше интересовало не столько само дворянство или крестьянство, сколько соответствие (или наоборот) позиций героя исследовательским представлениям о содержании определенного идейного направления.

Поскольку в данном случае берется во внимание не столько социально-экономическая сторона проблемы «дворянство и крестьянский вопрос», сколько ее идеологический аспект, необходимо сделать некоторые пояснения относительно понятия «идеология». Попав в восточноевропейское пространство в конце XVIII века, оно претерпело значительную смысловую эволюцию: «наука об идеях», в марксистской литературе 80‐х годов XX века — система взглядов определенной социальной группы, класса, партии или общества в целом[71], многочисленные толкования различных специалистов. Андрей Зорин даже ощутил значительный избыток литературы, посвященной истории этого понятия, в том числе и той истории изменений его значения, которая написана с социологических позиций. Он привел также ряд определений термина «идеология», почти наугад выбранных из литературы последних лет английским исследователем Терри Иглтоном. Среди них наиболее близкими к контексту данной работы могут быть такие: корпус идей, характеризующих определенную социальную группу или класс; формы мышления, мотивированные социальными интересами; конструирование идентичности; социально необходимые ошибки; среда, в которой наиболее активные субъекты осмысливают мир; набор убеждений, программирующих социальные действия; процесс, благодаря которому социальные отношения возникают в качестве естественной реальности[72].

Таким образом, в данном случае речь идет об идеологии не как о системе, а как о совокупности идей, взглядов, представлений, поскольку, по моему мнению, дворянство так и не успело выработать целостной идеологии[73]. Подобный подход позволяет лучше понять социальную мотивацию поведения, проблемы отношений между основными сословиями, уточнить и расширить представления о характере этих отношений и таким образом выйти за рамки традиционной для украинской историографии констатации антагонистического противостояния дворянства и крестьянства, узкокорыстных интересов дворянства и т. п.

Дополнительным аргументом стало то, что в нашей исторической литературе практически не уделялось внимания изучению общественных настроений в провинции[74]. А если и уделялось — в частности, в связи с анализом публичного обсуждения дворянством Крестьянской реформы, — то в основном с позиций прямолинейного и жесткого определения взглядов в категориях «либерал», «прогрессист», «консерватор», «крепостник» и т. п. Интерес к идеологическому аспекту проблемы связан еще и с тем, что идеологии, выработанные в связи с «крестьянским вопросом», определили не только характеристики, качество общественного мнения, но и практики общественной, хозяйственной, а опосредованно и политической жизни середины XIX — XX века. Думаю также, что, изучая точки зрения людей на конкретные актуальные для своего времени вопросы, можно попытаться выявить особенности процесса адаптации дворянства к новым политическим и социокультурным реалиям и, соответственно, особенности формирования новых идентичностей[75].

Итак, сказанное выше наметило новый круг теоретико-методологических проблем, связанных уже с дисциплинарными измерениями темы. Речь идет о внутренней полидисциплинарности — внутри структуры исторической науки.

* * *

Дисциплинарное поле данной работы предварительно можно определить как историю общественной мысли и социальную историю. Структура усложняется и при горизонтальном разрезе дисциплинарного образа темы. Безусловно, речь идет об истории Украины, но в контексте истории Российской империи[76]. А вместе с тем — и о региональной истории Украины и региональной истории Российской империи. С точки зрения теоретической особые методологические поля складываются вокруг интеллектуальной, социальной, региональной истории. Их определение и способствовало формированию методологических принципов работы. Отмечу, что на такое дисциплинарное измерение темы повлияли, помимо прочего, традиции изучения и преподавания истории общественной мысли, аграрной и региональной истории, сложившиеся на историческом факультете Днепропетровского национального университета.

Нельзя сказать, что названные направления являются совершенно новыми для нашего историографического пространства. В частности, внимание украинских авторов к социальной истории имеет давнюю традицию, заложенную еще трудами А. М. Лазаревского, В. А. Барвинского, И. Ф. Павловского, В. А. Мякотина, А. Я. Ефименко и др. Но эти труды можно отнести скорее к так называемой «ранней социальной истории». В 20‐е годы XX века были намечены пути исследования социальной истории, однако в то время она отличалась элементами социального вульгаризма, что во многом привело к отказу историков с развитым вкусом двигаться по этому пути. Теоретические поиски со стороны зарубежных социальных специалистов, начиная со школы «Анналов», если и были известны отечественным историкам, мало сказались на конкретно-исторических исследованиях в области украинистики. В то же время в рамках социально-экономической истории советские ученые, унаследовав традиции либерально-народнической историографии, продолжали с соответствующих методологических позиций анализировать структуры и процессы. Разработка же проблем опыта и деятельности людей прошлого осуществлялась в основном косвенно. При этом, как отмечал Юрген Кокка, характеризуя состояние зарубежной историографии социальной истории — историографии, для которой в 50–70‐е годы XX века были характерны аналогичные подходы, — связь структур и процессов с опытом и деятельностью учитывалась не всегда[77].

Однако даже уровень изучения структур и процессов оказался не вполне удовлетворительным. Например, и по сей день мы не имеем основательной истории сословий, классов, социальных групп. Несмотря на значительный интерес к социальным низам и определенные достижения народнической и советской историографии, можно сказать, что их комплексная история еще не написана. Попутно замечу, хотя это не совсем прямо относится к данной книге, что даже казачество, невзирая на центральное место его в украинской историографии, на популярность и некоторую конъюнктурность темы в последние годы, как социальная категория разрабатывается мало. Особенно это справедливо в отношении конца XVIII — первой половины XIX века[78], времени, которое историками, думаю, не совсем точно определяется как «втягивание казаков в имперский социум»[79].

Двухтомная «Iсторія селянства Української РСР» («История крестьянства Украинской ССР»)[80] вряд ли соответствует современным требованиям. Определенные утешительные шаги в направлении разработки истории крестьянства начали осуществляться с 1993 года в рамках научных чтений по вопросам аграрной истории Украины и России на историческом факультете Днепропетровского университета, посвященных памяти профессора Д. П. Пойды, а впоследствии стали предприниматься и Научно-исследовательским институтом крестьянства, репрезентантом работы которого является сборник с довольно удачным названием «Український селянин». Но часть статей этого издания, так или иначе касающихся темы, носит постановочный характер, другая же — подтверждает горькую справедливость оценок В. Кравченко относительно современных исследований по социально-экономической истории Украины[81]. Даже специалисты по истории крестьянства вынуждены подчеркивать нехватку методологических новаций и констатировать почти полную незыблемость традиции в его изучении[82].

Не стала прорывом и новая попытка создания обобщающей истории украинского крестьянства, предпринятая академическим Институтом истории Украины. И, хотя главный редактор подчеркнул, что это актуальное издание «нисколько не похоже на предыдущее»[83], т. е. на двухтомник 1967 года, для меня оно еще раз с очевидностью подтвердило необходимость более детальной историко-эмпирической разработки первой половины XIX века. Соответствующие разделы первого тома «Iсторії українського селянства» написаны преимущественно на основе трудов корифеев отечественной историографии, историков 50–70‐х годов XX века. Авторам седьмого и начала восьмого разделов (о других разделах не берусь судить) явно не хватало новейших разработок по истории крестьянства. Не случайно специалисты отмечают, что в этом двухтомнике «главный герой» представляется так же, как и столетием ранее[84]. К тому же историография крестьянства (шире — аграрной истории) все еще остается антиантропологизованной. «Техногенность» подходов к его (ее) изучению иллюстрируется и обложкой «Українського селянина», на которой нет не только антропоморфного образа крестьянина, но и людей вообще. Традиционного крестьянина здесь представляет пара волов, современного — комбайн.

В то время как в результате дискуссий 80–90‐х годов XX века, в значительной степени под влиянием многочисленных «поворотов»[85], зарубежная социальная история поставила в центр внимания социального человека, индивида, взаимоотношения людей и не людей, в украинской историографии по вполне понятным причинам усилился интерес к традиционной политической истории, к проблемам государственного и национального возрождения, культуры. Это, в свою очередь, привело к проблемно-тематическому дисбалансу не в пользу социальной истории и к определенному отставанию на этом направлении, что вынуждены констатировать и некоторые украинские историки[86].

О возможностях социальной истории, неопределенности ее предмета, расширении дисциплинарного поля, междисциплинарном статусе, возникновении в ее недрах целого ряда новых научных направлений, субдисциплин, превращении в «тотальную», «всеобъемлющую» историю, о ее «отношении» с «новой культурной историей» и тому подобном написано достаточно много, что позволяет в рамках данной работы избежать детального анализа конструктивного использования научных концепций социальной истории. К тому же, начав в конце 1980‐х годов знакомство с подходами в зарубежной социальной истории с работы Фернана Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм» и затем внутренне эволюционируя, сейчас я уже не всегда точно могу сказать, какая из идей в тот или иной момент была для меня ведущей. И все же замечу, что достаточно устойчивым и стержневым оказалось стремление к реконструкции человеческого опыта переживания крупных структурных изменений, провозглашенное в 1980‐е годы главной задачей социальной истории, т. е. исследование того, «как люди „на собственной шкуре“ испытывают тот или иной исторический опыт»[87].

Подобные принципы исповедует и интеллектуальная история. Несмотря на признание туманности ее перспектив в современной Украине[88], на отечественной почве она все же имеет свою «историю», фактически с XIX века бытуя и продолжая бытовать сейчас, на постсоветском пространстве, в рамках истории общественной мысли[89] — направления, которое «навсегда остается актуальным и одновременно сложным для исследования»[90]. Интересно, что Джордж Маколей Тревельян, характеризуя круг тематических приоритетов социальной истории 1920–1930‐х годов, отнес к нему и общественную мысль[91]. Как часть социальной истории трактовал общественную мысль и А. Г. Болебрух[92]. Правда, предмет ее в советской историографии не был четко очерчен, хотя в работах по теоретическим проблемам общественной мысли много внимания уделялось сущности данного понятия, его содержательному наполнению.

Такая же неопределенность сохраняется и по сей день. Примечательно, что в достаточно актуальном издании энциклопедии общественной мысли России XVIII — начала XX века нет даже специальной статьи, посвященной центральному понятию[93]. Не найти его и в новом «Словаре исторических терминов»[94]. Но дисциплинарная размытость истории общественной мысли имела в условиях методологической регламентации советской историографии и свои плюсы[95] — позволяла достаточно широко трактовать предметное поле дисциплины, по сути, приближая ее к тогдашним зарубежным аналогам, в частности к истории идей.

Однако, несмотря на то что понятие «общественная мысль» аморфно, плохо поддается дефиниции, а главное раскрытию его конкретных составляющих, в языке науки оно фактически продолжает выполнять роль семантического множителя, выяснение сущности которого приводит не столько к ее прояснению, сколько к запутыванию. Вместе с тем это словосочетание прочно вошло в структуры мышления, стало своеобразным знаком-символом, частью культуры. Поэтому использование его предполагает определенную степень свободы в рамках общесмыслового уровня.

В исследовании истории общественной мысли, истории идей, сложной философско-методологической проблемой является соотношение частного (единичного) и целого, уникального и общего в структуре общественного сознания[96]. Упомянутая выше, в одном из примечаний, дискуссия вокруг энциклопедии «Общественная мысль России», а также труды российских специалистов последних лет[97] подтверждают отсутствие единства относительно персонализации или деперсонализации общественной мысли, что присуще и советской, и западной традициям[98].

Если подходить к изучению истории общественной мысли с позиций микроистории и пытаться выделить предмет исследования, то можно сделать вывод, что микроэлементом общественной мысли является ее носитель, индивид, причем не его обобщающий статус, а конкретный человек, со всеми неповторимыми биографическими особенностями. Такой подход в изучении общественной мысли Украины можно было бы считать плодотворным, особенно если исходить из положения, что единичное, частное богаче целого, поскольку несет в себе черты и общего, и индивидуального.

И тем не менее следует иметь в виду, что вывод «единичное богаче множественного, целого», при всей своей содержательности и адекватности, вряд ли может восприниматься как решение проблемы «я — мы». Здесь возникает больше вопросов, чем ответов. Насколько единичное соотносится с целым? Какая совокупность единиц «я» может дать более адекватное представление о целом? Дает ли простая сумма «я» переход в новое качество — в коллективное «мы»? Какая критическая масса «я» для этого нужна и вообще возможно ли это? При попытке ответить на подобные вопросы все же следует помнить, что коллективное «мы» — это мифологема, понятие вряд ли существующее, но притом «мы» — понятие, которое всегда будут искать исследователи. И с точки зрения науки простая совокупность «я» может претендовать на «мы» только при использовании статистических методов, когда удается обосновать репрезентативность выборки, что, по сути, ставит крест на возможности персоналистических штудий в рамках какого-либо комплексного исследования. Да, репрезентативность выборки по отношению к сумме «я» — это нонсенс[99]. Репрезентативной она может быть только по отношению к сумме идей. Поэтому персонологический подход[100] способен выполнять функцию анализа идей, помогать выяснению их природы, механизма формирования.

Однако, хотя и считается, что персонализированный подход традиционно является приоритетным в истории мысли и науки[101], этого нельзя с полной уверенностью сказать об истории общественной мысли современной Украины. Несмотря на многочисленные призывы поставить в центр внимания человека, история эта все еще изучается не через «Ивана, Петра, Семена»[102]. Это значительно обеднило и персонологический ряд, куда не попали или где лишь фрагментарно вспоминаются, скажем, «представители» так называемых консервативного и либерально-буржуазного направлений. Создается впечатление, что историков интересовали скорее те или иные общественно-политические течения как таковые, причем преимущественно в рамках устоявшихся еще в советской историографии маркировок, чем их личностно-идейное содержательное наполнение, что «деятели» вообще не жили, не состояли, так сказать, из плоти и крови, а функционировали только для того, чтобы в будущем, если повезет «остаться в истории», быть вписанными в те или иные исследовательские схемы, конструкции. Но, даже если придерживаться таких позиций, не избежать вопроса: насколько адекватной будет репрезентация общественной мысли?

Осознавая вместе с тем, что даже вся совокупность «Иванов, Петров, Семенов», а также Наталий, Татьян, Галин и так далее может не вывести на «Адама и Еву», я все же убеждена: персоналийное обогащение проблемы, безусловно, дает возможность выявить как можно более широкий идейный спектр, внести уточнения в существующие представления о маркировке как отдельных личностей, так и различных групп дворянства (если это вообще возможно и необходимо), принимавших участие в обсуждении крестьянского вопроса, особенно в конце 50‐х годов XIX века.

Отбор персоналий, одна из сложных проблем для историков общественной мысли, в данной работе носил как продуманный, так и — иногда — стихийный, интуитивный характер. Ориентироваться в полной мере на традицию не приходилось, поскольку историки, сохраняя верность сформировавшимся в предыдущее время подходам, как правило, ограничивались устоявшимся набором информации и персоналий — Я. Козельский, В. Каразин, И. Рижский, П. Гулак-Артемовский, Г. Квитка-Основьяненко, А. Духнович, кирилломефодиевцы, «Русская троица», несколько деятелей Крестьянской реформы. Подробнее анализировались взгляды просветителей, так называемого либерального дворянства и представителей либерально-буржуазного и буржуазно-реформаторского направлений общественной мысли. Причем размещение той или иной персоналии в определенной группе обычно зависело от идейных, идеологических пристрастий исследователей. Поэтому и сейчас весьма актуально звучат слова одного из первых историков Крестьянской реформы на Черниговщине, П. Я. Дорошенко: «Мы до сих пор являемся свидетелями лишь партийных взглядов на деятелей реформы 19 февраля и при этом забываем истину, что деятелей прошлого надо ценить под углом зрения взглядов и понятий того времени, когда они жили и действовали»[103].

Именно такой «партийный» подход, на мой взгляд, значительно сузил круг «причастных» к активному обсуждению проблем реформирования общества в Российской империи, а жесткие маркировки, особенно с пометкой «консерватор», «крепостник», «реакционер», привели к вычеркиванию из украинской истории целого ряда деятелей, в свое время хорошо известных не только на региональном, но и на общегосударственном уровне. Поэтому — для «составления» более полного «реестра» персоналий, с целью создания более панорамной картины представлений, — приходилось руководствоваться принципом «человек и его окружение».

В то же время, вспоминая замечание С. А. Экштута: «Историки крайне редко интересуются судьбой людей заурядных (изучение жизни замечательных (курсив автора цитаты. — Т. Л.) людей поглощает их силы) и практически не обращают внимания на неудачников»[104] — и пытаясь «пересмотреть канон»[105], я, наоборот, почти обходила «сияющие вершины» и сосредотачивалась на тех, кому по разным причинам было «отказано». Причем сосредотачивалась на них независимо от того, можно ли отнести их к «великим», «известным» или «выдающимся», и без учета их отношения к украинской идее. И наоборот, творческое наследие известных мыслителей, а также деятелей «украинского национального возрождения», которым посвящена значительная литература, привлекалось фрагментарно, по мере необходимости. Это же касается и представителей других регионов, так сказать, носителей других, нежели малороссийская, региональных идентичностей. «Украинских патриотов» конца XVIII — первой половины XIX века я пыталась «прочитать» не с позиций их вклада в собирание исторического наследия, их археографической деятельности, борьбы за нобилитацию беднейшей шляхты, не с позиций «интеллектуальных сообществ», «патриотических кружков», а с точки зрения социальных практик, социального взаимодействия, социальной идентичности, обращаясь к текстам, обойденным вниманием историков исторической науки. И все же, как заметил А. Я. Гуревич, «для истории человек — всегда в группе, в обществе, наш предмет не абстрактный человек, но исторически конкретный участник социального процесса»[106]. Поэтому в поисках «Ивана, Петра, Семена» и других я делала попытку держать в фокусе целое региональное дворянское сообщество, т. е. «на основании логик „актеров“ реконструировать коллективные социальные феномены»[107].

Итак, размышляя над дисциплинарным полем темы и понимая, что и заявленная выше «новая социальная история», с ее претензией на роль тотальной истории, и также «новая интеллектуальная история»[108] имеют междисциплинарный статус, я ориентировалась скорее на так называемую социальную историю идей, или историю мысли «снизу», точнее — «изнутри» позиций действующих лиц. И здесь созвучными мне были слова Роберта Дарнтона, одного из создателей «интеллектуальной истории неинтеллектуалов»: «Меня мало волнует передача философских систем от одного мыслителя к другому. Мне интереснее разбираться в том, как понимают мир простые люди, какие они привносят в него чувства, откуда черпают информацию и как воплощают ее в стратегию выживания при создавшихся обстоятельствах. Для меня простые люди умны, хотя они не интеллектуалы»[109]. Кажется, уместно было бы добавить «потому что не интеллектуалы»[110]. Таким образом, в данном случае предметом моего внимания стала история социальной группы в непрерывном процессе ее становления, который одновременно был «схвачен» в его интеллектуальных проявлениях, стимулированных не столько общественно-политическими устремлениями, сколько глубинными социальными потребностями этого сообщества, региона, страны, исследуемой эпохи. При этом я предполагала, что через социальные представления, через точки зрения людей на конкретный, актуальный для большинства вопрос можно попытаться выявить особенности процесса формирования дворянства, особенности его адаптации к новым экономическим, политическим, социокультурным реалиям и, соответственно, создания новых социальных идентичностей.

* * *

Обосновывая пространственное измерение темы, можно было бы просто ограничиться ссылками на глубокую историографическую традицию, на современные образцы районирования историко-культурного, социально-экономического пространства Украины. Но, учитывая замечание Л. В. Милова, что «всякое обобщение по проблеме отношений „крестьянин — помещик“ требует тщательного учета региональных особенностей»[111], а также разногласия относительно территориального определения Левобережной Украины, существующие в литературе, остановлюсь на этом моменте подробнее. Он тем более важен, когда избирается идеологический ракурс проблемы, изучаются взгляды, представления. К тому же в данном случае речь идет не просто о более четком определении географических границ, а об уже задекларированном регионализме.

В последнее время все чаще, со ссылками на авторитеты — А. Оглоблина, И. Лысяка-Рудницкого и зарубежных теоретиков исторической регионалистики, можно услышать, прочитать об Украине в тот или иной период ее истории как о совокупности или конгломерате земель, каждая из которых имела свои особенности. Учитывать их считается необходимым в том числе и для понимания специфики сегодняшней ситуации в государстве. Следуя в фарватере мировой историографической моды (в хорошем смысле) и откликаясь на вызовы времени, современная украинская наука не только ставит проблему региональной истории на теоретическом уровне, но и пытается решать ее на конкретно-историческом материале[112]. Однако, провозглашая перефразированное из Я. Грицака как исследовательский лозунг: «Регионализма бояться — Украину не понимать» — и активно прибегая к разнородным регионалистическим штудиям, украинские специалисты все же не единодушны относительно методологической функции региональной истории, четкого определения дисциплинарного поля, критериев регионализации, разграничения региональной, локальной и местной историй. Понятия часто отождествляются, региональная история воспринимается как краеведение. Более того, по мнению Е. А. Чернова, в украинской историографии, в значительной степени вследствие дистанции между теоретическими рассуждениями и прикладными исследованиями, «произошла трансплантация имени (т. е. термина „региональная история“. — Примеч. ред.) в уже сложившиеся и действовавшие ранее научно-исследовательские практики. И отсюда под именем „региональная история“ реально функционирует „история регионов“ с синонимическим использованием перестановки ключевых слов»[113]. Как оказалось, такая ситуация характерна не только для украинской исторической науки[114].

На первый взгляд, перед историком общественной мысли, решившимся на применение регионального подхода, не возникает особых методологических проблем. Кажется, достаточно опереться на традиции регионализации украинского исторического процесса и в рамках уже определенных регионов исследовать свой предмет. Однако это лишь на первый взгляд. Необходимо еще раз детально проанализировать, насколько регионы, традиционные для украинской историографии, соответствуют идеалу «региональности» современной исторической науки. Но дело даже не столько в этом, сколько в том, что связь между общеисторическими явлениями и историей общественной мысли осуществляется не так непосредственно. В результате приходится самостоятельно сосредотачиваться на определении животворящих ареалов истории мысли на отечественной почве. Альтернативой построению абстрактно-теоретических моделей подобного изучения может быть опора на гипотетическое «районирование» отечественной истории общественной мысли, обоснованное некоторыми вполне конкретными представлениями.

Для конца XVIII — первой половины XIX века такими регионами, которые могли иметь свою специфическую окраску, формирующую глобальную палитру общественной мысли, представляются Черниговско-Полтавский (территории Малороссийской губернии, впоследствии, до 1835 года, генерал-губернаторства), Слободская Украина с возрастающей ролью Харькова как ее центра, Правобережная Украина, только в конце XVIII века вошедшая в состав Российской империи и со второй трети XIX века образующая единое идейно-интеллектуальное и эмоциональное поле с Киевом, Южная Украина (на административном языке того времени — Новороссия) с довольно ускоренным превращением Одессы в главный центр края. Очевидно, что особый макрорегион представляет собой Западная Украина, регионализация которой, как и ее история в целом, не входит в сферу моей компетенции. Бросающееся в глаза совпадение «гипотез» и административно-территориального деления — результат не механического воспроизведения, а собственных представлений о том, что одной из основных доминант общественной мысли того времени было этно-административно-территориальное самосознание. Кстати, оно не сводится только к теории многочисленных лояльностей, поскольку проявлением подобного сознания может быть и алояльность.

Итак, в данном случае, говоря о региональном измерении работы, я буду пытаться сочетать традиционные подходы и новые, т. е., опираясь на принятую систему регионализации украинского пространства, «искать» регион, подкрепляя это проверкой на эмпирическом материале. Вместе с тем понимаю, что возможность постижения сущности региональной истории тесно связана со сложной философско-методологической проблемой диалектики единичного и целого[115] и с поиском недостижимого идеала исторического познания — проблемой синтеза, решение которой подталкивало историков искать такие подходы, методологии, теории, которые могли бы стать метатеориями.

Выбор Левобережной Украины в качестве объекта внимания обусловлен, как уже говорилось, представлениями о социокультурной специфике региона[116]. Дополнительным аргументом послужила также слабая разработка «внутренней», социальной истории, и даже истории крестьянства и особенно дворянства, именно данного края. Об этом уже писал в начале XX века А. С. Грушевский[117], а затем и советские историки. Одобрение активизации изучения аграрных отношений в украинской историографии в начале 1960‐х годов сопровождалось замечаниями об отсутствии монографических исследований этой проблематики именно относительно Левобережной Украины, помещичьим хозяйствам которой было посвящено лишь несколько статей[118].

Современные же украинские историки сосредотачиваются преимущественно на вопросах правовой интеграции дворянства в систему империи, на проявлениях «сепаратизма», в первую очередь в период нобилитации, анализируют различные «Записки» о правах дворянства, занимаются «реабилитацией» социальной элиты и определением ее места в «украинском национальном возрождении», общественно-политической и культурно-образовательной жизни. Даже субкультура социальной элиты региона (шляхты, дворянства, казацкой старшины) рассматривается исключительно через утверждение и изменение политико-культурных норм и ценностей — монархизм, республиканизм, автономизм[119]. Думаю, взгляд на Левобережье конца XVIII — первой половины XIX века только в таком контексте мешает «нормальному» исследованию именно бывшей Гетманщины. В то время как другие украинские регионы, менее «ответственные» за «национальное возрождение», — Правобережье, Слобожанщина, Южная Украина — теперь уже подверглись достаточно широкому изучению, в том числе и в отношении их элитарных групп, место и значение социальной элиты Левобережья в обществе, хозяйственной жизни, ее корпоративная жизнедеятельность, сословные проблемы, особенности социального взаимодействия — вопросы, без освещения которых невозможно не только представление о дворянстве этого края, но и понимание всего украинского XIX века, — к сожалению, и сейчас остаются на уровне разработки начала XX века. Несмотря на это, историки, о чем уже было сказано, на материалах именно данного региона «выносят приговор» «украинскому» дворянству в целом[120].

Такое обобщение — достояние украинской историографии XX века. До того времени дворянство изучалось в региональном или субрегиональном измерениях[121] — малороссийское (А. М. Лазаревский, В. Л. Модзалевский, Д. П. Миллер, Г. А. Милорадович, А. М. Маркович, И. Ф. Павловский, А. Я. Ефименко), харьковское (Л. В. Илляшевич, Д. И. Багалей), херсонское (П. А. Зеленый, А. З. Попельницкий, А. В. Флоровский) и др. Позже «превращение» «людей старой Малороссии» в «людей старой Украины», особенно под пером М. С. Грушевского, Д. И. Дорошенко, А. П. Оглоблина, обусловило «глобализацию» дворянства одного из регионов и невнимание к элитным группам других. Но вместе с тем следует отметить, что «украинизация» малороссийского дворянства привела к маргинализации его региональных особенностей. Насколько правомерен такой подход, можно было бы понять только после тотального и притом детального изучения отдельных дворянских локальных сообществ. Когда же речь идет о взглядах, представлениях, идентичности, без выявления региональных особенностей тех или иных групп дворянства, думаю, вряд ли можно обойтись. Учитывая роль малороссийского дворянства в формировании образа украинской элиты в целом[122], следовало бы внимательнее присмотреться именно к этому дворянству.

В исторической литературе существуют определенные разногласия относительно территориальной характеристики Левобережной Украины, что требует некоторых пространственных и — возможно, несколько запоздалых — терминологических пояснений, поскольку в данном случае это имеет принципиальное значение. Относительно конца XVIII — первой половины XIX века, останавливаясь при необходимости на районировании Украины, исследователи очерчивали в качестве Левобережья территорию бывшей Гетманщины, впоследствии Киевского, Черниговского, Новгород-Северского наместничеств, с 1796 года — Малороссийской губернии, с 1802-го — Черниговской и Полтавской, или добавляли к данной территории и Харьковскую губернию. При этом критерии, как правило, четко не декларировались. Наиболее необычную регионализацию, которая, разумеется, не учитывала украинской исторической специфики, ввели историки экономики, вслед за Н. Л. Рубинштейном относившие Черниговскую и Харьковскую губернии к Центрально-Черноземному региону, Новгород-Северскую — к Юго-Западному, а для первой половины XVIII века выделявшие еще и не существовавшую в то время Екатеринославскую губернию[123]. Я. Е. Водарский, исследуя размеры и структуру землевладения в целом, рост помещичьего землевладения в масштабах 29 губерний европейской части Российской империи, под Украиной имел в виду Киевскую, Подольскую, Волынскую, Полтавскую и Черниговскую губернии, материалы по которым не рассматривал, Екатеринославскую и Херсонскую относил к Новороссии и без какого-либо регионального определения анализировал Харьковскую губернию[124].

Конечно, каждый специалист по своему усмотрению, исходя из собственных задач, представляет свою территорию. И все же неразработанность региональных исследований приводит также к определенным терминологическим осложнениям. Для большинства историков Левобережная Украина, Малороссия, Гетманщина — это один ряд, независимо от того, какие земли и время имеются в виду. Например, К. И. Арсеньев, выделяя «восточную Малороссию», территории ее ограничивал Черниговской, Полтавской губерниями и «Украиной Русской», которую также называл Слободской Украиной. Вместе с тем, говоря о природно-климатических особенностях края, этот известный статистик, историк, географ различал Малороссию и Украину, т. е. Харьковскую губернию[125]. М. М. Ковалевский четко разделял Малороссию и Украину, понимая под первой Черниговскую и Полтавскую губернии, а под последней — Харьковскую[126]. В таких же терминах близкие, но различные регионы фигурируют в воспоминаниях Т. П. Пассек[127]. И. И. Игнатович, говоря о «левобережной Малороссии», причислила к ней и Харьковскую губернию; для В. М. Кабузана это же территориальное пространство является Левобережной Украиной — Гетманщиной. Для В. П. Теплицкого Левобережье — это Малороссия, а Харьковщина — Слободская Украина[128]. В. В. Кравченко, так же как и Д. И. Багалей в своих поздних работах[129], видит «Левобережье в составе двух областей — бывшей Гетманщины и Слобожанщины»[130].

Необходимость различать левобережные украинские земли и сейчас подчеркивается в историографии. Их региональные различия были в общем очерчены историками. Но в контексте данной темы все же стоит отметить важные моменты, подтолкнувшие ограничить Левобережную Украину (Малороссию) вышеупомянутым Черниговско-Полтавским ареалом, т. е. территорией бывшей Гетманщины. Дело не только в его достаточно длительной административной обособленности. С точки зрения социально-экономической, в отличие от других частей Центрально-Черноземного региона России, это был край неукорененного крепостного права, с наибольшим в пределах империи процентом мелкопоместного дворянства, значительным количеством государственных крестьян и казаков. От Харьковской губернии, которую вместе с Екатеринославской, Херсонской и Таврической относят к зоне с «крупным землевладением и мелким рабовладением», Черниговская и Полтавская губернии отличались «мелким рабовладением и мелким землевладением»[131]. Старейший демограф Украины, П. И. Пустоход, именно эти губернии характеризовал как отдельный регион, учитывая их гораздо меньший «крепостной процент». Харьковскую же по этому показателю он объединял с тремя степными губерниями[132]. А украинский писатель и этнограф Матвей Номис, анализируя данные переписей населения и также подчеркивая в качестве специфики Левобережья сравнительно незначительное количество крепостных крестьян, Харьковскую губернию воспринимал как особый край — «великороссийскую Украину»[133].

Капитализация сельскохозяйственного производства на Левобережье проходила очень низкими темпами. В отличие от Слобожанщины, в дореформенный период здесь не было проведено межевания, что сказывалось на всей системе социально-экономических отношений. А главное, несмотря на наличие земельных владений одновременно в разных «украинских» губерниях, местная специфика осознавалась самим дворянством и учитывалась правительством, в том числе и при подготовке Крестьянской реформы. И если «по принципу национальной принадлежности», как это показал В. Ададуров[134], иностранцы в начале XIX века достаточно широко очерчивали Малороссию (включая в нее и Харьковскую, Киевскую, а также часть Екатеринославской губернии), то для россиян, оказывавшихся перед необходимостью ее «нахождения», и для жителей двух левобережных регионов разница проявлялась с очевидностью.

Заметив, что «исследователи не всегда учитывают наличие региональных различий между левобережными украинскими землями, то объединяя их в одну группу, то включая их в число „коренных“ имперских территорий», В. В. Кравченко определил основные линии напряжения в отношении малороссов и слобожан друг к другу:

Между украинскими казацкими регионами долгое время сохранялось политическое соперничество и взаимное противостояние, вызванное определенными обстоятельствами политической жизни. <…> Недаром еще в конце XVIII — начале XIX века патриоты Малороссии высмеивали претензии слобожан именоваться казаками, презрительно называя их гречкосеями и чумаками. Действительно, политическая автономия Слобожанщины была намного уже, чем соседней Гетманщины, а зависимость от российского правительства, соответственно, больше[135].

На примере «борьбы» за открытие Харьковского университета он также показал различие между малороссийским дворянством и слободским. Подчеркивал «противоречие между двумя регионами» и разницу между интересами черниговско-полтавского и харьковского дворянства и С. Беленький, сравнивая судьбы «малоросса» М. Максимовича и «слобожанина» В. Циха и отмечая важность топоса в формировании социальных миров[136].

Известный славянофил И. С. Аксаков, получив в 1853 году от Географического общества поручение ознакомиться с ярмарками Малороссии и описать их, осенью того же года взялся за его выполнение. Свои впечатления он высказывал в письмах к А. И. Кошелеву. В Сумах Аксаков писал «об обаянии Малороссии». Но вскоре, приехав в Харьков, убедился, что «Харьковская губерния совсем не Малороссия». Характеризуя местное население этого края, он заметил: «Здесь какая-то безобразная помесь в быту крестьянском, в быту мещанском, в быту купеческом и даже в быту дворянском. Забавно видеть презрение здешних купцов и чиновников к малороссийскому наречию, когда сами они говорят по-русски непонятно для московского уха! <…> О малороссийской народности знают здесь менее, чем в Москве». Не найдя Малороссии в Харьковской губернии, Аксаков нашел ее в Полтаве, где в феврале 1854 года записал в дневнике:

Малороссов чиновников здесь гораздо более, чем русских, почти все малороссы. Русские занимают большею частью самые высшие должности. У нас в России редкий дворянин, богатый и получивший образование, соглашается служить у себя на родине, в глуши. Не манит к себе родина. Когда я говорю [ «]служить[»], то разумею действительную службу, не по выборам. Малороссия вечно привлекательна для малоросса: она имеет до сих пор в себе что-то самостоятельное, своеобычное; удалиться в Малороссию не то, что уехать в глушь саратовскую, а удалиться в другой край, в другой мир, как бы в другое государство. Не говорю уже о ее природе, о ее климате[137].

Еще более пространно и убедительно отличия Малороссии и ее населения от других украинских, а также русских земель были описаны в известной работе И. С. Аксакова об украинских ярмарках, в которой по поводу разности двух регионов, расположенных слева от Днепра, отмечалось: «…Харьковская губерния или слободская Украина еще вовсе не Малороссия»; «Весьма ошибаются те, кто причисляют Харьковскую губернию к Малороссии и Харьков называют малороссийскою столицею»[138].

Различали Украину (Харьковскую губернию) и Малороссию (Полтавскую губернию и Черниговскую) и генерал-губернатор В. В. Левашов, когда инспектировал только что вверенные ему регионы и отчитывался императору о результатах, и издатель «Московского телеграфа» Н. А. Полевой. Можно было бы вспомнить еще и довольно расхожее выражение Григория Сковороды, что Малороссия ему мать, а Слобожанщина — тетка, можно приводить и другие примеры. Но здесь — лишь предварительные размышления, «поиск» же региона в контексте темы продолжится в конкретно-содержательной части книги. И, осознавая, что применительно к середине XIX века, в связи с «открытием» образованной публикой Правобережной Украины как «малороссийского края», с активизацией внутренних украинских интеграционных процессов, можно говорить о расширенной трактовке понятия Малороссии, все же отмечу еще раз, что с учетом инерции[139] понятие это, наряду с «Левобережная Украина», «Левобережье», будет употребляться в отношении Черниговско-Полтавского региона, а термины «малороссийская элита», «малороссийское дворянство», «малороссийское панство», «малороссийские помещики», «малороссийская шляхта», «левобережное дворянство», «левобережное панство» и т. п. — в отношении верхушки общества этого края. Такой же подход будет сохраняться и при упоминании других украинских регионов: Харьковская губерния — «Слободская Украина», «Слобожанщина», а элита края — «слободское, слободско-украинское дворянство»[140]; Южная Украина — «Новороссия», «новороссийское дворянство».

* * *

Завершая методологические пояснения, необходимо вспомнить и о «технологии». Именно такой термин я использую не случайно, ибо, при всей его условности применительно к гуманитарным исследованиям и не очень частом употреблении, он вполне уместен, поскольку позволяет, не прибегая к пространным размышлениям о двуединой природе понятия «метод»[141], отделить конкретные подходы и инструменты от методологического замысла, первичных позиций, теоретических, мировоззренческих предпочтений. Иначе говоря, методология — это гостиная историка, а технология — его кухня[142]. На этой «кухне» исследователь выполняет по меньшей мере две технологически разные операции: проводит исследование и представляет результаты[143]. Что касается первого процесса, подчеркну особенности применения уже упомянутого персонологического метода изучения общественных явлений, который был обусловлен в этой работе ее объектом и задачами и оказался в ней одним из основных. Не останавливаясь на общетеоретических дискуссиях и выводах относительно его возможностей и границ (все это активно обсуждается в последнее время), отмечу лишь, что персонологический метод в определенной степени повлиял и на иерархию структуры информационной базы.

Своеобразие использования этого метода в данном случае заключается в том, что герои, изучение которых занимает значительную часть исследования, являются не целью, а средством. Это определило и структуру интереса к выбранным персоналиям. Так, подробности биографического характера, играющие важную роль в других персонологических работах, здесь выполняют лишь вспомогательную функцию, хотя им и уделено не так мало места, поскольку это позволяет раскрыть разнообразие возможных взаимосвязей между личностью и социальной группой. Биографические данные с большей детализацией приводятся в первую очередь тогда, когда до этого на них не обращали внимания ученые, или для уточнения представлений, существующих в историографии[144].

В истории общественной мысли при описании взглядов, идей отдельных деятелей и групп людей обычно применяются определенные политические характеристики, поэтому стоит также обратить внимание на важную терминологическую проблему, к обсуждению которой украинские специалисты, исследующие Новую и Новейшую эпохи, практически не подключаются. Речь идет о механическом, безоговорочном использовании устоявшихся понятий, к тому же часто употребляемых без убедительного содержательного наполнения.

Справедливости ради следует сказать, что и для советской историографии, с характерным для нее небольшим набором достаточно четких, без полутонов, определений, проблема терминологической корректности не была чужда. В частности, Л. Г. Захарова, анализируя монографию С. А. Макашина о жизни и творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина в 50–60‐е годы XIX века, отметила как несомненную заслугу щепетильное отношение автора к понятийному аппарату и подчеркнула необходимость такого подхода, особенно применительно к сложной и противоречивой идейной ситуации преддверия Великих реформ: «Широкое использование и расшифровка терминологии периода подготовки реформы способствуют пониманию эпохи и предупреждают от ошибок в оценке событий и явлений того изменчивого, противоречивого, контрастного времени, когда крушение старого и рождение нового строя сопровождалось (или отражалось) в появлении (рождении) новых слов и понятий и в изменении смысла старых»[145].

Но подобные высказывания были скорее исключением. Хотя, разумеется, иногда в конкретно-исторических работах, под влиянием эмпирического материала, историки вынуждены были выходить за пределы принятого разделения идейного пространства общественной мысли России. Так появились замечания о сочетании либерализма и консерватизма при обсуждении дворянством крестьянского вопроса, о правительственном «конституционализме», «консервативно-прогрессистской идеологии» и т. п.[146], правда, неоднозначно воспринимавшиеся коллегами.

Интересно, что словосочетание «прогрессивный консерватизм» еще в начале 1990‐х годов тоже было «продиктовано» мне источниками и использовалось мной в кандидатской диссертации при анализе общественно-политических взглядов и позиций Г. А. Полетики, что вызвало возражения одного из оппонентов именно против термина, хотя этот оксюморон и не был моим изобретением. В частности, известный марксистский историк Н. А. Рожков в «Русской истории в сравнительно-историческом освещении» применительно к первой половине XIX века широко использовал введенную М. П. Погодиным маркировку «консерватор с прогрессом», под которую попали не только сам автор теории «запустения», но и достаточно неожиданные на первый взгляд персонажи: М. М. Сперанский, М. С. Воронцов, П. Д. Киселев, С. Т. и И. С. Аксаковы, Н. В. Гоголь, С. П. Шевырев, М. А. Максимович, братья Милютины, Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев, Б. Н. Чичерин, С. М. Соловьев и др.[147] Интересно, что в недавней российской историографии некоторые из перечисленных лиц (Погодин, Шевырев, Уваров, как и Н. М. Карамзин) фигурируют в качестве носителей «революционно-консервативных социально-политических взглядов»[148].

В украинской историографии, хотя терминологические дискуссии в ней сейчас практически и не ведутся, все же заметно обращение к ранее подробно не исследованным идейным направлениям. Примечательно, что причисленные к ним раз и навсегда деятели клеймились, следствием чего было или достаточно схематическое изображение, или почти полное забвение. Однако интерес, например, к консерватизму, его политическому и духовному наследию в Украине, что отмечают историки[149], иногда, из‐за своеобразной трактовки понятия и отсутствия детальной эмпирической проработки на персонологическом уровне, приводит не столько к прояснению картинки, сколько к запутыванию. Так, В. Потульницкий, рассматривая «три существующих типа украинского традиционного консерватизма», различающихся, по его мнению, «не столько идеологически, сколько территориально», целый подраздел посвятил «консервативному движению левобережной украинской шляхты», к которому причислил довольно странную компанию: Г. А. Полетику, М. П. Миклашевского, Д. П. Трощинского, В. В. Капниста, А. А. Безбородко, автора «Истории Русов», каковым считает И. В. Гудовича, Н. Г. Репнина-Волконского, Г. В. Андрузского и даже Г. П. Галагана и В. В. Тарновского[150], которых историки Крестьянской реформы обычно относят к либералам. Такой ряд выстраивается, вероятно, потому, что проявление «украинского консерватизма» видится главным образом, говоря словами И. Лысяка-Рудницкого, в «прочном сохранении родного языка, веры, обычаев и обрядов, традиционных форм семейной и общественной жизни»[151] (если это так, то удивляет столь малое количество консерваторов в украинских регионах XIX века), а возможно, из‐за недостаточной опоры на эмпирический материал и увлечение теоретическими конструкциями.

Между тем в современной зарубежной и российской историографии не только активно дебатируется проблема терминологической чистоты, но и иногда ставится под сомнение сама возможность точных маркировок. Известный американский русист Альфред Рибер вообще отметил, что традиционная политическая терминология не может быть применена к России, поскольку политический язык, сформировавшийся на основе опыта западноевропейских стран «в контексте русской истории… лишь сбивает с толку и уводит в сторону от истины»[152]. Во всяком случае, упрощенная дихотомия «либерал — консерватор» или «реформатор — антиреформатор» ученым не принимается. Польский историк Владимир Меджецкий считает непригодными для описания процессов общественной модернизации в России не только «западную» терминологию, но и существующую российскую — как не решающие проблему — и говорит о необходимости разработки специального понятийного аппарата[153].

Российские историки, осознавая, что «консерваторы» и «либералы» в России «не могли не отличаться от своих прообразов в западных странах»[154], все же, не соглашаясь с мнением о необходимости совершенно новой терминологии, пытаются осмыслить сущность основных категорий, наполнить их более адекватным содержанием, отдать должное течениям, которые были обойдены в историографической традиции, выделить разновидности того или иного «изма», а также расширить идейный спектр за счет введения «пограничных» понятий: «либеральный консерватизм», «радикальный либерализм», «прогрессивный консерватизм», «свободный консерватор», «революционный консерватизм», «консервативный либерализм», «либеральный национализм» и др.[155]

Однако, когда дело касается исследования конкретных персоналий и поиска для них места на идейной шкале, результаты терминологических рефлексий оказываются порой несколько неожиданными, особенно если речь идет о достаточно известных деятелях, чьи позиции, казалось бы, давно уже представлены историками в определенных понятийных рамках. Например, в недавней историографии перепрочитывается творчество А. С. Пушкина, А. Н. Радищева, Ф. М. Достоевского, М. Н. Каткова[156], ставится под сомнение традиционное определение А. И. Герцена как «народника», «либерала», «социалиста», «революционера-демократа»[157], А. А. Аракчеев превращается из «реакционера» в «консерватора-новатора»[158], «либералы» К. Д. Кавелин и Б. Н. Чичерин — в «либеральных консерваторов»[159], в ряды которых зачисляется и П. Б. Струве[160] — обычно «буржуазный демократ», типичный представитель легального марксизма[161]. Вероятно, к подобным оценкам подталкивает осознание отсутствия четкого водораздела между российскими «охранителями» и «прогрессистами», «либералами» и «консерваторами», на что обращали внимание участники круглого стола «Консерватизм в России» и дискуссии вокруг коллективной монографии «Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика». Историки отмечают также «подвижность критериальных границ, которые очень часто препятствуют однозначной квалификации того или иного деятеля или даже целого политического течения в рамках дихотомии „консервативный“/„либеральный“»[162]. И. А. Христофоров объясняет это тенденциями к сближению консервативных и либеральных ценностей, технологий, что имело место и в России XIX века, но, к сожалению, в этой стране не завершилось, а Н. Н. Родигина, ссылаясь на недавние работы специалистов по политической истории, — единством интеллектуальных истоков ведущих общественных течений[163].

Подобной позиции придерживаются и другие российские историки. В частности, К. И. Шнейдер, разбирая специфику «раннего русского либерализма», который, по мнению этого автора, появился во второй половине 1850‐х — начале 1860‐х годов, определил его как форму интеллектуальной утопии, пронизанную элементами и консерватизма, и формировавшейся либеральной идеологии. Обсуждая в ходе круглого стола особенности общественно-политической ситуации в России XIX века по сравнению с Западом, А. Н. Медушевский отмечал: «Русские либералы были достаточно осторожны. Можно сказать — консервативны в возможности реализовать в России конституционно-парламентские порядки». Невозможность механического переноса на российскую почву терминологии, выработанной в других условиях, здесь была проиллюстрирована различными примерами, в частности мнением известного историка и юриста М. М. Ковалевского, который говорил, что во Франции он республиканец, а в России — сторонник конституционной монархии[164], что подтверждает ситуативность позиций, их зависимость от места и времени.

Насколько сложной была проблема выявления идейных разногласий даже между доминирующими в 40–50‐е годы XIX века общественными направлениями, такими как славянофилы и западники, можно судить на основе научной дискуссии в дореволюционной литературе, в ходе которой довольно часто упоминалось «западничество» славянофилов и «славянофильство» западников[165]. Близость позиций подчеркивал также А. И. Герцен в знаменитом некрологе на смерть К. С. Аксакова, опубликованном 15 января 1861 года в «Колоколе»: «С них (славянофилов. — Т. Л.) начинается перелом русской мысли (здесь и далее в цитате курсив Герцена. — Т. Л.) …Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинаковая», «чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно»[166].

Когда же речь идет о позициях дворянства империи, ситуация еще больше усложняется. Некоторые историки вообще ставят под сомнение правомерность деления помещиков на «либералов», «консерваторов» и т. п. В частности, М. Д. Долбилов отметил, что «при одностороннем подходе к изучению разногласий внутри дворянства исследователь рискует преувеличить степень политической дифференциации сословия. Категории и концепты самосознания, через которые дворянство пыталось представить и утвердить себя единым целым, плохо укладываются в классификационные схемы историков»[167]. Пытаясь понять, почему накануне Крестьянской реформы «требования дворянства с трудом поддаются обобщению в терминах „либерал“ или „консерватор“, „помещик промышленной или черноземной губернии“», И. А. Христофоров обратил внимание на «калейдоскопическую быстроту», с какой менялись обстоятельства, на объективную сложность темы, на отсутствие единства относительно содержания терминов у самих современников реформ, к тому же часто высказывавших сомнения в адекватности политических определений[168]. Как отмечал в своих воспоминаниях постоянный помощник Я. И. Ростовцева, председателя Редакционных комиссий, в период подготовки реформы Ф. П. Еленев, «наичаще нельзя даже указать той границы, которая отделяет наших консерваторов от либералов, ибо роли эти меняются у нас попеременно, смотря по обстоятельствам времени»[169].

Таких примеров из источников, вышедших в том числе и из-под пера левобережного дворянства, можно привести много, что я и буду делать в дальнейшем. Здесь же необходимо только отметить, что, учитывая сложность определения идейных позиций, особенно в условиях динамичной общественно-политической ситуации середины XIX века, терминологическую несогласованность в историографии, кардинальные расхождения в оценках даже хорошо известных персонажей[170], я буду стараться обойтись без жестких маркировок своих героев, по возможности шире представляя их взгляды, позиции, мотивации и оставляя на будущее «расселение» их по политическим «квартирам». Тем более что убеждена: принятое до сих пор в украинской историографии разделение общественной мысли конца XVIII — первой половины XIX века на консервативное, буржуазно-реформаторское и просветительское направления нуждается в дальнейшей проверке эмпирическим материалом.

К «технологическому» инструментарию следует отнести также и приемы работы с «источниками», о чем скажу чуть ниже, прежде очертив вопросы-проблемы, возникшие в ходе исследования и служившие «фонарем» при чтении текстов.

* * *

Сейчас уже большинство историков далеки от того, что Марк Блок называл «эпистемологической наивностью», никого не удивит мнение, что сначала должна быть гипотеза, перечень вопросов, сформулированных перед основным этапом эвристической работы. Тем более это необходимо историку, изучающему Новое время, поскольку, в отличие от коллег, занимающихся более ранними периодами, он, оперируя большими массивами источников, не может «переспрашивать» их в процессе исследования[171]. Но в начале данной работы этот перечень вопросов был скорее, говоря словами Марка Блока, «чисто инстинктивным». Лишь постепенно, в том числе и под влиянием изначально собранного эмпирического материала, он приобретал все более четкие очертания, обогащался рядом новых пунктов, приближался к такому, какой называют «магнитом для опилок документа»[172].

В соответствии с целью исследования — раскрыть содержание идейных поисков дворянства Левобережной Украины в ходе становления и попыток решения крестьянского вопроса — основные задачи-проблемы группировались по нескольким направлениям, блоками. Первый связан с необходимостью выяснить степень влияния общественно-политических, экономических, идеологических теорий на дворянство и на формирование представлений по крестьянскому вопросу с учетом фактора образования, умозрительных идей.

Ко второму блоку проблем отнесены такие, решение которых дает возможность выявить реакции дворянства на правительственную политику по крестьянскому вопросу, выявить помещичий интерес к изменению существующей системы отношений в сторону освобождения крестьян, опасения, неприятие любых реформ, кардинального решения крестьянского вопроса в силу финансово-экономических, а не этических и идеологических соображений.

Выявление реакции дворянства на реальную практику взаимодействия с крестьянами можно отнести к третьей группе проблем, наиболее важными из которых представляются выяснение объемов помещичьих претензий к крестьянам, отношение дворян к различным категориям крестьян, к формам крестьянской зависимости. Необходимо определить уровень осознания дворянством границ своих прав по отношению к крестьянам и мотивы оправдания таких прав. В тесной связи с этим находится попытка взглянуть на противоречия между религиозно-этическими идеалами дворянства и практикой крепостничества, а также способами их разрешения. На этой основе возможна реконструкция образов идеального помещика и идеального крестьянина в дворянском сознании.

Особая группа проблем связана с выделением региональности темы. Для этого я стремилась установить: степень инициативности дворянства региона по крестьянскому вопросу; осознание им себя как особой корпорации и специфики своих региональных интересов; уровень укорененности взглядов, т. е. то, насколько помещики региона в своих оправданиях крепостного права или «либеральных» взглядах опирались на исторические традиции; открытость (закрытость) помещиков региона идеям модернизации уклада жизни, социально-экономических отношений. Именно под углом зрения этих вопросов отыскивались и прочитывались источники.

Необходимость определения, хотя бы в общих чертах, левобережного дворянства (социальная стратификация, микрорегионализация в зависимости от местных условий, социальное положение, образование, социальные функции) и крестьянства (категории, материальное положение, формы зависимости), «крестьянского вопроса», а также социокультурного контекста для создания надежной информационной основы требовала постановки эвристических и герменевтических задач историографического и источниковедческого характера: выявление, отбор и систематизация источников, экспертиза разнородной по составу литературы, синтез источникового и историографического материала, реконструкция историографических образов основных «фигурантов» темы.

Как уже отмечалось, вопросы историографического плана, с учетом объема и специфики привлеченной литературы, выделяются в особую структурообразующую часть, а также по мере необходимости включаются в конкретно-содержательные разделы. При этом смысл историографических экскурсов заключается не столько в поиске лакун, которые доказывают необходимость, правомерность изучения тех или иных сюжетов, сколько в том, чтобы получить в результате анализа (даже работ с явной идеологической окраской) «сплав» информации, оценок, подходов, представляющихся ценностными.

Такой прием, как реконструкция историографических образов, был апробирован мной еще в кандидатской диссертации (правда, это вызвало нарекания одного из моих оппонентов, который позже и сам его применял). И если тогда мне приходилось говорить о неразработанности теории историографического образа, то сейчас уже не стоит долго останавливаться на его содержательном наполнении, а достаточно сослаться как на теоретические, так и на прикладные исследования, в которых этот подход успешно реализуется[173]. Скажу лишь, что, помимо решения чисто информационных задач (выявление, кто, когда, что, как и почему сказал, например, о дворянстве Левобережной Украины), такой подход позволяет и более адекватно воспринимать ход развития общественной мысли и место, занимаемое в этом потоке представителями того же дворянства.

* * *

Специфика работы с источниковым и историографическим материалом в определенной степени обуславливалась пониманием, что проблема синтеза в историческом познании в ходе развития исторической науки XX века не столько решается, сколько приобретает новые грани проблемности, одна из которых, на уровне конкретно-исторических исследований, заключается в необходимости синтеза знаний, полученных средствами различных исторических дисциплин. На теоретическом уровне проблема соотношения источниковой и внеисточниковой информации ставилась неоднократно[174]. В данном случае, оперируя тем и другим видами информации, я занимаю осознанную методологическую позицию, воспринимая их как равнозначные составляющие при решении намеченных задач. Все большая историографическая экспансия в сферы различных аспектов истории (публикация источников, введение их в оборот историографическим путем, в том числе и через широкое цитирование) значительно расширяет исследовательское пространство за счет внеисточниковой информации (речь идет не о «власти дефиниций», «давлении стандартов и стереотипов», системе ценностей или теоретических утверждениях, о чем я пыталась говорить выше, а скорее о той составляющей внеисточникового знания, которая определялась Ежи Топольским как сведения или суждения об исторических фактах[175]).

Разумеется, исследовательская этика и интеллектуально-эстетические потребности подталкивают историка к непосредственному переознакомлению с источниками в их «первозданном» виде. Однако, за редким исключением (когда таким образом удается выявить неточности публикации), в остальном — это уже подробности биографии исследователя, не имеющие значения при решении задач. Поэтому, когда речь идет о целостной источниково-информационной базе, она включает в себя и «историографизированную» информацию, т. е. ту, которая функционирует в современном историческом пространстве под грифом «источниковая» через исследования историков.

В процессе работы источниковедческие ее аспекты приобретали как прикладное, так и самостоятельное значение. В прикладном плане возникали проблемы, связанные с формированием и организацией источниковедческой базы. Сам же конкретный анализ основных источников, как и литературы, нашел отражение в конкретно-содержательных разделах книги. Поэтому здесь, чтобы не злоупотреблять терпением читателей, ограничусь лишь общей характеристикой источниковедческого этапа работы.

Думаю, не стоит убеждать читателя, что работа над книгой, особенно с учетом традиций «днепропетровского источниковедения», была бы невозможна без известных трудов И. Д. Ковальченко, Н. П. Ковальского, Б. Г. Литвака, С. О. Шмидта, О. М. Медушевской, М. А. Варшавчика, Л. Н. Пушкарева, В. В. Фарсобина, А. П. Пронштейна, А. К. Швыдько и др. — трудов, посвященных проблемам отбора, классификации, систематизации, типологии, анализа источников, репрезентативности, внутренней и внешней критике текстов, раскрытию информационного потенциала тех или иных групп источников. Не могла книга писаться и без ознакомления с различными источниковедческими обзорами, касающимися в первую очередь избранного периода и проблематики, без учета замечаний современных специалистов относительно роли и места исторических источников в антропологически ориентированных исследованиях социальной и интеллектуальной истории, в частности без учета требований к источниковой базе, диктующих необходимость привлечения новых источников, нового прочтения тех, которые считаются основополагающими, изменения способов работы с ними. Сюда относятся также переоценка устоявшихся классификационных схем и переосмысление значения отдельных типов и видов источников для исследовательской практики историка.

В связи с этим в центре внимания оказались прежде всего источники личного происхождения, эго-документы, по праву считающиеся одной из самых интересных групп исторических источников, — дневники, письма, мемуары, автобиографические материалы, частная и деловая переписка, различные хозяйственные записки, распоряжения, завещания, речи, публицистика — любые продукты творческой деятельности, которые могут рассматриваться и как уникальные, и как массовые источники, т. е. те, что «служат способом социальной идентификации людей и обозначения реально стоящих перед ними проблем»[176]. Такой подход к источникам потребовал не только нового прочтения уже известных памятников с целью их «трансплантации» и выявления нового содержания, но и расширения источниковой базы путем привлечения значительного количества опубликованных материалов, фактически не введенных, как ни странно, в научный оборот в контексте интеллектуальной истории, а также потребовал обследования архивных фондов, в том числе и личного происхождения.

Разумеется, главное внимание в поисковом плане было сосредоточено на формировании корпуса источников согласно основной проблеме: идеология дворянства Левобережной Украины в отношении крестьянского вопроса. Но, исходя из необходимости воссоздать аналитическую структуру крестьянского вопроса, «проверить» историографические образы левобережного дворянства и крестьянства и презентовать собственный, подбирались источники, позволяющие представить более широкие характеристики основных контрагентов, их социального взаимодействия, социального и интеллектуального контекстов крестьянского вопроса на разных уровнях. Выяснение принципиальных основ региональных особенностей дворянской корпорации Левобережья невозможно без сравнения хотя бы с дворянскими обществами других украинских регионов, что подталкивало к привлечению источников, продуцированных элитами Слободской и Южной Украины.

В результате основной блок в структуре источниковой базы представлен текстами левобережного дворянства, на поиски которых повлияли предварительные представления о двух плоскостях крестьянского вопроса: социально-экономической и морально-идеологической. Поэтому внимание уделялось не только непосредственным высказываниям по крестьянскому вопросу, но и текстам, которые, как кажется на первый взгляд, не относятся напрямую к теме, а касаются организации и оптимизации хозяйства. При этом особо отмечались те фрагменты, где авторы демонстрировали свои взгляды на место и роль крестьян в «технологическом» процессе. К тому же в таких писаниях часто ставилась проблема «волков и овец» и предлагались пути ее решения. В этот же «малороссийский» блок включались и документальные источники, дающие дополнительную информацию об интеллектуальной, общественной, служебной, хозяйственной деятельности избранных героев, а также раскрывающие особенности функционирования дворянского сообщества края.

Попутно замечу, что, несмотря на основное в данном случае назначение источников первого блока — представить взгляды дворянства на ключевую общественную проблему, — они могут и должны непосредственно привлекаться и к рассмотрению истории крестьянства, к тому же не только в аспекте угнетения. Ведь такие проблемы, как экономическое поведение, трудовая мораль, отношение к труду и его организация (как крестьянин распределял время между различными работами, планировал режим трудового дня, готовился к работе), степень трудовой активности (желание работать, мотивы трудовой деятельности, удовлетворенность крестьянина своей работой), отношение к собственности и многие другие, можно изучать на основе преимущественно беллетристики, публицистики, воспоминаний современников, хорошо знавших крестьянскую жизнь, художественной литературы, фольклора, т. е. текстов, до середины XIX века в большинстве своем выходивших из-под пера дворянства. Полностью соглашусь с Б. Н. Мироновым, что «эти материалы на первый взгляд противоречиво характеризуют крестьянина. Но противоречиво — не значит недостоверно»[177]. Не вдаваясь в дискуссии со сторонниками постмодернистских подходов к прошлому, отмечу лишь, что при отсутствии непосредственных «показаний» самого крестьянства тексты дворян, несмотря на то что «несли на себе печать их отношения к событиям и фактам того времени»[178], часто являются единственно возможным источником информации для исследования названных выше проблем.

Во второй блок, условно определяемый как внешний или фоновый, вошли тексты по крестьянскому вопросу, составленные представителями других украинских региональных сообществ, российского дворянства, общественными и государственными деятелями и т. д., источники, содержащие информацию о моих героях, а также характеризующие социокультурную, политическую ситуацию в Российской империи, ход решения крестьянской проблемы на различных уровнях, законодательные, описательно-статистические материалы.

При отборе источников предпочтение отдавалось, с одной стороны, текстам, обнародованным еще при жизни их создателей и непосредственно включенным в общественный оборот. С другой — таким, которые были мгновенной реакцией на определенное событие, правительственную инициативу, на хозяйственные нужды, но по каким-то причинам не публиковались, или это было сделано позже исследователями. Это могли быть писания, направляемые в какие-либо учреждения с предполагаемой дальнейшей публикацией (записки для Вольного экономического общества, Общества сельского хозяйства Южной России, статьи для периодических изданий) или же носившие конфиденциальный характер (различного рода обращения к императору, правительственным лицам, комиссиям).

На формирование двух названных блоков повлияло принципиально разное решение вопроса о критериях достаточности информации. Если в отношении первого блока я стремилась к возможно более широкому и всестороннему охвату источникового материала без опаски «информационного шума» (С. О. Шмидт), то построение второго требовало ограничиться самыми близкими к объекту исследования концентрами, поскольку в противном случае могла бы произойти подмена целей и задач работы. Отсюда — более прагматичное, фрагментарное использование источников «внешнего» блока. Понятно, что на их отбор факторы случайного и субъективного характера оказали более значительное влияние. Между тем степень разработанности различных аспектов истории Украины исследуемого периода, наиболее близких к основной линии книги, не позволила ограничиться только историографическими данными.

Стремление выйти за рамки сюжетов, привычных для истории украинской общественной мысли конца XVIII — первой половины XIX века, подталкивало к расширению круга источников по сравнению с традиционным для этого направления и, как правило, использовавшимся в конкретно-исторических исследованиях и соответствующих обзорах[179]. При этом ведущим было также понимание зависимости картины историографических представлений о том или ином регионе либо периоде от круга уже известных и распространенных источников. В последнее время ученые разных гуманитарных специальностей, задумывающиеся над теоретическими основами истории общественной мысли, делают акцент на необходимости разработки и источниковедческих проблем, в том числе для выяснения специфики предмета, задач, структуры дисциплины. В редакционной статье основанного в 1989 году ежегодника «Общественная мысль: исследования и публикации» по этому поводу отмечалось следующее: «Нет нужды доказывать, что без расширения источниковедческой базы и введения в научный оборот новых памятников духовной культуры эта работа не может быть эффективной»[180].

Просмотр тематических сборников источников, в частности по истории крестьянского движения, ликвидации крепостного права, по истории общественной мысли Украины и России[181], привел к малоутешительным результатам, даже без учета идейных особенностей подбора материалов, поскольку Левобережье в них представлено слабо, а памятники, необходимые в данном случае, почти отсутствуют. К тому же, как известно, нарративные источники в таких сборниках обычно публиковались в отрывках, соответствуя определенной — не только исследовательской, но и идеологической — установке, что не позволяет составить более адекватное и полное представление ни о самом документе, ни о его создателе.

Все это убеждало обратиться к тем изданиям, архивным собраниям, видам источников, которые редко или никогда не привлекались историками общественной мысли, — для поиска образцов как индивидуального, так и коллективного творчества левобережного дворянства. С этой целью пришлось, иногда при отсутствии необходимых справочников, постранично просматривать разнообразные, в том числе и периодические, издания, мало привлекаемые украинскими историками, научные трактаты, описания, статьи, сообщения, литературные произведения[182] и, понятно, прибегнуть к архивной эвристике, то и дело натыкаясь на неожиданности и получая при этом, говоря словами Роберта Дарнтона, терапевтическую дозу культурного шока, для чего, согласна, «нет лучшего средства, нежели перерывание архивов»[183]. Не считая необходимым долго останавливаться здесь на отдельных группах источников, все же обращу внимание на некоторые направления эвристического пути, позволившие существенно расширить информационную основу за счет ранее не замеченных памятников и комплексов, причем как архивных, так и опубликованных. Попробую это проиллюстрировать.

Архивных свидетельств интеллектуальной деятельности Ф. О. Туманского пока что обнаружить, к сожалению, не удалось. Конечно, именно дефицит информации стимулирует решение проблем источниковедческого характера. В данном случае оно заключается не только во введении в оборот, как это ни странно, опубликованных источников, не упомянутых ранее в библиографических обзорах и тем не менее поддающихся точной атрибуции, но и в попытках обнаружить неатрибуированные источники и по-новому — с точки зрения исторических интересов Туманского — посмотреть на уже проанализированные историками[184], о чем детальнее скажу ниже. Просмотр журналов «Российский магазин», «Зеркало света», издаваемых Туманским в конце XVIII века, а также «Трудов Вольного экономического общества»[185], членом которого он был, позволил несколько расширить известную библиографию его сочинений. Именно в этих изданиях Туманский обнародовал ряд результатов своего хозяйственного опыта, совсем не учтенного историками. И, хотя их было не так уж и много, они тем более ценны, поскольку мы почти не имеем подобных образцов публичной активности украинских помещиков конца XVIII века. Специфика библиографических указателей, например, к изданиям Вольного экономического общества (ВЭО)[186] также не позволила историкам увидеть целый ряд образцов интеллектуального творчества даже хорошо известных героев, что удалось выявить только при полистном просмотре. Это касается, к примеру, и работ социально-экономического характера, написанных В. Я. Ломиковским, за которые он даже получал награды от ВЭО.

Сейчас, пожалуй, мало кто будет сомневаться, что можно узнать общественное мнение по поводу того или иного социально-экономического вопроса, листая периодические издания, и в первую очередь специализированные газеты. И очевидно, что это может касаться не только настоящего. Однако исследователи истории общественной мысли к таким источникам обращались не слишком часто или отводили им второстепенную роль. К тому же в центр внимания специалистов обычно попадали преимущественно историко-литературные издания, фактически декларировавшие, скрыто или явно, свою общественно-политическую направленность[187]. Традиция эта не нова и восходит еще к XIX — началу XX века, когда все «мыслящее и стремящееся к умственному и нравственному развитию»[188] отыскивалось через «очки» освободительного движения и связанной с ним идейной борьбы. Понятно, что экономическая составляющая общественной мысли здесь не учитывалась, так же как и периодика, отражавшая интеллектуальные результаты усилий на хозяйственной ниве. Это подтверждает и «историографическая справка» Н. А. Троицкого о состоянии исследования российской истории второй четверти XIX века[189]. Сам же историк, характеризуя идейную борьбу 30–40‐х годов XIX века, фактически следуя за своими предшественниками и обращаясь к основным общественно-политическим течениям, также называл только те периодические издания, которые вобрали в себя, по выражению А. И. Герцена, «все умственное движение страны», — «Сын Отечества», «Москвитянин», «Московский телеграф», «Телескоп» и др. Показательна в этом плане и уже упомянутая энциклопедия «Общественная мысль России XVIII — начала XX века», в которой одна из групп статей выделена составителями именно как «периодические издания, служившие на разных этапах истории страны выразителями взглядов и настроений определенных социальных сил»[190]. Не стоит искать здесь сведений о журналах и газетах, которые, возможно, и не были таким, по выражению автора предисловия, «рупором политических убеждений и принципов», как, скажем, «Современник», «Отечественные записки», «Русский вестник» и другие, и все же ставили перед собой не менее важные для общества задачи. В частности, речь идет об экономических периодических изданиях, которые начали появляться в России еще в конце XVIII века.

Надо сказать, что потенциал историко-литературных журналов также недостаточно использован в украинской историографии. Тем более это касается экономических изданий первой половины XIX века, хотя в то время в обществе интерес к подобной литературе рос, и довольно быстро. Если с 1714 по 1805 год в России книг и статей по экономическим вопросам вышло 271, то только с 1806 по 1830 год — уже 399. За первые двадцать пять лет XIX века появилось 18 новых журналов и газет[191], издатели которых ставили своей целью способствовать развитию различных отраслей хозяйства, и в первую очередь земледелия. Образованная российская публика, прежде всего дворянство, не только была потребителем этой печатной продукции, но и активно бралась за перо для распространения собственных экономических взглядов и хозяйственного опыта.

Среди газет, мало замеченных исследователями, необходимо в первую очередь обратить внимание на «Земледельческую газету» (далее — «ЗГ»), должным образом не представленную даже в историко-экономической литературе. Часто ее только упоминали или давали краткие сведения, оценивая это официальное правительственное издание как «ярко выраженный орган крепостников»[192]. Правда, российский историк аграрных традиций и новаций С. А. Козлов достаточно широко использовал помещенные в этом издании материалы, но и у него «ЗГ», в отличие от, скажем, «Земледельческого журнала», органа Московского общества сельского хозяйства, не получила более или менее целостной характеристики своего направления и содержания[193]. Разумеется, историк, исходя из собственных задач, не касался достаточно широко представленных в «ЗГ» «украинских» материалов. Да и я практически не нашла ссылок на них — даже в исследованиях, специально посвященных истории украинской экономики первой половины XIX века. Приятное исключение составила разве что статья М. Бачинского, опубликованная еще в 1928 году, в которой анализировались взгляды «экономистов» степной Украины 30–40‐х годов XIX века, преимущественно дворян-помещиков — М. Кирьякова, Г. Раковича, Н. Герсеванова[194].

«Нет такого источника, который был бы совершенно бесполезен»[195]. Эту старую, но не стареющую истину, кажется, уместно напомнить вслед за Хансом-Вернером Гётцем, обращая внимание читателей на несколько подзабытый украинскими историками Нового времени вид источников, достаточно информативный для исследования не только социально-экономической истории, но и истории общественной мысли. Речь идет о записках хозяйственного характера, рекомендациях по управлению имением. В свое время они имели разные названия, но в исторической литературе чаще фигурируют как инструкции или приказы.

Широкое научное обнародование инструкций началось в 1903–1910 годах в Киеве, с публикации М. В. Довнар-Запольским в «Университетских известиях» значительного количества таких источников[196]. В дальнейшем это продолжалось как археографическим (публикация инструкций в специальных изданиях, приложениях к статьям и монографиям), так и историографическим путем. В советской историографии инструкции стали предметом специального источниковедческого анализа, основой для исследования в первую очередь истории крестьянства, системы вотчинного управления, отношений между владельцами поместий и крепостным населением, иллюстративно использовались в тематически различных трудах по социально-экономической истории[197]. В контексте социальной истории инструкции широко используются и современными российскими историками[198]. Однако этого нельзя сказать об украинской историографии. Более того, среди известных опубликованных инструкций практически нет вышедших из-под пера украинского панства, особенно — относящихся ко второй половине XVIII — началу XIX века. Тем не менее это не значит, что такой материал полностью отсутствует, и даже выборочная эвристическая работа показывает значительный потенциал архивных собраний. Так, среди неопубликованных бумаг довольно известного в украинской историографии персонажа, Г. А. Полетики, удалось обнаружить уникальную инструкцию, составленную в 1773 году и предназначавшуюся исключительно для домашней прислуги из дворовых людей[199]. Поэтому, думаю, важно обратить внимание на необходимость возобновления интереса отечественных специалистов к данному виду источников.

Большой массив хозяйственных инструкций, приказов, распоряжений сохраняется в личных фондах центральных и областных архивов, музеев, в отделах рукописей крупных библиотек. Выявление всех этих материалов требует серьезных эвристических усилий, которые, возможно, не всегда будут приводить к успеху, даже несмотря на существование историографических подсказок[200]. Но вопрос, нужно ли поднимать весь этот источниковый груз, я отнесу к числу риторических. Ведь даже там, где национальные историографии вполне прилично обеспечены опубликованными источниками, где существуют такие крупнейшие в мире проекты издания памятников, в частности по медиевистике, как «Monumenta Germaniae Historica», историки настаивают на необходимости критической публикации письменных источников и «исторического изучения» источников смежных дисциплин: имена людей, географические названия, символы, литературные произведения, предметы искусства и т. п.[201] Иными словами, источниковедческие задачи остаются вполне актуальными и диктуются расширением круга проблем, стоящих перед современной исторической наукой.

Завершая этот сюжет, отмечу, что, независимо от того, какие источники были в поле зрения — документального характера или нарративного, частного или официального, — там, где встречались более или менее пространные рефлексии моих героев по поводу поставленных вопросов, основным способом работы с источниками стало сравнение их как с формально-текстологической, так и с сущностно-содержательной точек зрения, а также метод «медленного чтения»/прочтения, позволяющий проникнуть в сердцевину текста. При этом, помня об особенностях культурно-семиотического подхода к истории, я пыталась апеллировать «к внутренней точке зрения самих участников исторического процесса» — важным для меня было и «то, что является значимым с Их точки зрения»[202]. Конечно, нужно сознаться, что не все удалось прочитать, даже из находившегося в круге моего внимания, — и не только из‐за собственной неорганизованности, а и по причине недоступности пока некоторых архивных документов (длительный переезд Российского государственного исторического архива на новое место, невозможность во время учебного года вырваться в Пушкинский Дом, который не принимает исследователей летом) и печатных материалов (отсутствие в библиотеках Украины). Возможно, не все было достаточно внимательно прочитано. Но, надеясь и на понимание читателей, я нахожу для себя определенное оправдание — в стремлении с моей стороны, на данном этапе разработки истории дворянства и социальной истории Украины конца XVIII — первой половины XIX века, хотя бы актуализировать как можно больше письменных памятников, рассчитывая на интерес к ним будущих исследователей.

Последнее слово относительно репрезентации результатов работы. Создавая текст книги и стремясь привлечь внимание не только специалистов к сюжетам, героям, проблемам украинской истории конца XVIII — первой половины XIX века, я не забывала слова Поля Рикёра: «Открывая историческую книгу, читатель, ведóмый завсегдатаем архивов, надеется вступить в мир реально происшедших событий»[203] — и старалась более или менее приблизиться к тому, что можно было бы назвать «реальностью».

ГЛАВА 2. В ПОИСКАХ АНАЛИТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ «КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА»

Предыдущий раздел, преимущественно посвященный актуализации темы, конечно, должен вызвать у читателя, по замыслу автора, ощущение ее неизученности. Вероятно, такова уж природа «запевов», легитимации любого исследования — произвести впечатление, будто до автора никто или почти никто по этому поводу не писал. Чтобы понять эту неизученность и убедить в ней других, на подступах к теме книги пришлось привлечь довольно значительный массив литературы. И это не случайно, поскольку расположение дворянского и крестьянского вопросов, особенно последнего, не только в научных, но и в жизненных пространствах Российской империи настолько уникально, что, пожалуй, не имеет аналогов. С крестьянским вопросом по охвату, глубине, значимости, объему, наверное, не может конкурировать никакой другой. И вряд ли кто-то может с этим не согласиться. Ведь проблемы общественной мысли, и тайных обществ, и экономики, и военного дела, и реформирования государства и многие другие тесно связаны с вопросом, который задевал абсолютное большинство населения безотносительно к социальному, сословному, этническому происхождению. Это и повлияло на формирование информационной, в том числе историографической, основы работы. Однако проблема осложнялась не только неразрывностью дворянского и крестьянского вопросов, но также содержательной и терминологической неопределенностью, о которой выше уже упоминалось. Поэтому для отбора литературы стоило разобраться хотя бы с тем, что же такое крестьянский вопрос.

Итак, по логике исследования пришлось начинать со справочных изданий и историко-историографических обзоров. Вместе с тем знакомство с энциклопедиями, которые хотя и упрощенно, но отчетливо отражают свойственные эпохам представления о фактах, явлениях, людях, показало, что каждый, кто обратится к ним за уточнением, может столкнуться со странной, на первый взгляд, ситуацией: бесспорно ключевой вопрос общественной жизни второй половины XVIII — XIX века оказывается настолько размытым, неопределенным, нечетким, аморфным, что создается впечатление непонимания его генезиса и структуры. Иногда это ощущение до некоторой степени подтверждается также отсутствием специальной статьи «Крестьянский вопрос» в солидных энциклопедических трудах, в частности в многотомных «Энциклопедическом словаре» Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона и «Советской исторической энциклопедии».

Однако мое первое впечатление оказалось не совсем адекватным. Оно связано в значительной степени со сложностью, многогранностью самого понятия, а отсюда — с различной трактовкой и подходами к освещению и вписыванию крестьянского вопроса в различные смысловые и дисциплинарные контексты. В частности, в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона достаточно места для «крестьянского вопроса» нашлось в статье «Крестьяне»[204]. Подобный материал в «Советской исторической энциклопедии» и энциклопедии «Общественная мысль России XVIII — начала XX в.» размещен в статьях «Аграрный вопрос»[205]. В библиографическом указателе С. Л. Авалиани, кроме «Истории крепостного права», «Крестьянского права и крестьянских учреждений», «Общины и общинного землевладения» и других, выделена рубрика «Аграрный и крестьянский вопрос»[206]. Формулировка понятия в одном предложении в статье «Крестьянский вопрос» в «Большой советской энциклопедии» дана с отсылкой к более обширной статье — «Аграрный вопрос»[207].

Показателен в этом отношении и один из первых историографических, а скорее библиографических, очерков, которым начинается классическая монография В. И. Семевского «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века». Интересно, что ученый, после того как отметил отсутствие специального труда по истории крестьянского вопроса, среди своих предшественников первым назвал А. В. Романовича-Славатинского и его монографию «Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права»[208]. Заслуживающими внимания в контексте темы Семевский также считал исследование А. И. Ходнева о Вольном экономическом обществе, работу И. И. Иванюкова «Падение крепостного права в России», В. С. Иконникова о графе Н. С. Мордвинове, большой труд А. П. Заблоцкого-Десятовского о графе П. Д. Киселеве и ряд других. Уже этот перечень наглядно демонстрирует широту тематического спектра, необходимого при освещении крестьянского вопроса, который, кстати, самим историком определялся не так уж и широко: «вопрос об ограничении и уничтожении крепостного состояния в собственном смысле этого слова», что предполагало говорить в первую очередь «лишь об изменении быта помещичьих крепостных крестьян»[209].

Определение предмета таким образом вызвало возражения В. О. Ключевского, который в рецензии на эту монографию-диссертацию Семевского отмечал, что под крестьянским, или «крепостным», вопросом нужно понимать «всю совокупность затруднений, какие создавались крепостным правом». Этот вопрос, по мнению Ключевского, был сложным узлом, сплетенным из множества частных вопросов, политических, юридических и экономических, а именно — «об ответственности владельцев перед государством за крепостные души, о границах его прав на личность и труд крепостного, о поземельном обеспечении крепостных крестьян, о добровольном законодательном регулировании взаимных отношений обеих сторон и т. д. Каждый из этих вопросов вызывался соответствующими затруднениями в крепостном владении, и каждый имел свою историю»[210]. Еще шире ставил проблему, например, Н. И. Кареев, для которого «крестьянский вопрос — вопрос о крестьянском сословии»[211]. Значительное сюжетное разнообразие демонстрирует своего рода итоговое многотомное издание к пятидесятилетнему юбилею реформы 1861 года[212].

Итак, даже беглый взгляд на трактовку крестьянского вопроса позволяет предварительно выявить, во-первых, широкое присутствие в нем «дворянской составляющей», во-вторых, фактическое отождествление с такими понятиями, как «аграрный вопрос», «крепостное право», «крепостной вопрос», «положение крестьян», «крестьянство», «крестьянская проблема», «крестьянское дело», «аграрно-крестьянский вопрос», «крестьянско-аграрный вопрос», «история крестьянства».

Конечно, это не облегчало решения историографических задач, поскольку круг литературы, касающейся основной проблемы — «дворянство и крестьянский вопрос», необходимо было расширять за счет исследований по истории крестьянства, дворянства, реформы 1861 года, социально-экономической, общественно-политической истории, как в общероссийском, так и в украинском измерениях, с акцентом на истории Левобережья преимущественно дореформенной поры.

К тому же вследствие терминологической множественности, синонимичности, нечеткости содержательного наполнения усложняется и определение отправной точки историографического разбора. В исторической литературе в этом отношении тоже нет единства[213]. Можно предположить, что такие расхождения обнаруживаются не только в связи с различием конкретно-содержательного определения крестьянского вопроса, но и из‐за разницы идейных, методологических позиций авторов. Однако, ввиду того что специфика историографического обзора данной темы видится не только, даже не столько в традиционном отслеживании движения исторической мысли, сколько в попытке представить историографический образ(ы) крестьянского вопроса (хотя бы в идеологической его ипостаси) для построения собственной аналитической модели, для меня важным было в первую очередь не погружение в тонкости историографического процесса, а выделение ценностной информации, так или иначе отражающей процесс постановки и обсуждения дворянством Левобережной Украины ключевых проблем. В качестве своеобразных маркеров в ходе анализа использовались, во-первых, уровень интенсивности изучения крестьянского вопроса, во-вторых — доминанты его изучения. При этом я пыталась направлять внимание на момент постановки вопроса, на его восприятие научной мыслью, на выявление эмпирической базы, фиксацию традиций исследования и их трансляцию, на маргинальные моменты, но такие, которые имели нереализованный эвристический потенциал. Однако прежде чем представлять результаты, необходимо сделать еще ряд пояснений относительно собственного понимания особенностей работы с историографическим материалом.

С какого бы момента ни начинать историографию темы, очевидным оказывается хронологическое совпадение процесса формирования крестьянского вопроса в Российской империи и рефлексии по этому поводу, о чем уже говорилось. Если рассуждать в категориях историографического образа, можно сказать, что «прижизненный», «некрологически-мемориальный» и научно-критический периоды его формирования почти совпадают. Научное изучение проблемы испытывало на себе «живой нерв» обсуждения, которое, в свою очередь, не могло происходить без учета ее научной проработки. Итак, как бы ни выстраивалась периодизация историографического процесса, первые его этапы будут относиться преимущественно к вненаучному дискурсу. При этом критерием научности может выступать не столько уровень рефлексии, сколько ее цель и смысл. А значит, исследователя подстерегают «подводные течения», особенно при изучении ключевых этапов истории России и Украины, этапов обострения социальной проблематики, когда крестьянский вопрос приобретал политическую, публицистическую актуальность, что во многом определяло интенсивность и направленность его как научной проблемы.

На мой взгляд, это связано также со спецификой самогó крестьянского вопроса. Он не требует искусственной общественной легитимации. В отличие от других сюжетов, будь то причины и характер войны под предводительством Богдана Хмельницкого, история казачества, бой под Крутами или что-либо иное, крестьянский вопрос никак не может отойти в прошлое, на него всегда смотрели и смотрят как на актуальную проблему современности, независимо от того, с какой точки осуществляется обзор. Вот почему этот «вечно живой» (во всяком случае, для восточноевропейского пространства) вопрос относится к таким, которые способны превращать исследователя из простого наблюдателя в следователя или исторического судью, от чего предостерегал еще В. О. Ключевский, говоря об опасностях изучения «близкой» истории, в явлениях которой невольно отыскивается собственная биография[214].

Но, каким бы «близким» ни казалось прошлое, взгляд на любую тему связан с элементами исторической ретроспекции. Однако в данном случае следует говорить об усложненном ее варианте. Речь идет не только о привычном, так сказать, естественном уровне ретроспекции, но и о том, что именно реформа 19 февраля 1861 года определила его судьбу[215]. Эта особенность влияет на исходные методологические позиции исследователя историографии тем подобного рода, поскольку все, что связано с Великой реформой, становится доминантой для тех, кто изучает крестьянский вопрос в любых его аспектах, как в горизонтальном (региональном), так и в других.

Размышляя над проблемой систематизации и периодизации историографической основы и учитывая ангажированность исторической науки социальной, общественной проблематикой, я пришла к тому, что в данном случае для анализа наиболее уместно применение экстерналистских схем[216], поскольку проблему детерминировала именно «внешняя», политическая ситуация, особенно в XX веке. Это позволило использовать априорную по отношению к историографическому процессу периодизацию. Попутно в очередной раз актуализировалась и одна из болевых проблем теории историографического процесса — взаимодействие экстерналистских и интерналистских факторов[217]. Однако априорные историографические схемы могут быть дополнены не только «образами истории», но и «образами историографии», т. е. логики развития науки или логики дискурсов. Здесь стоит все же иметь в виду и «нечувствительность» историографии к социально-политическим процессам, инерционность, причем не только научной мысли, но и связанную с ней инерционность институциональную.

С учетом сюжетно-тематического разнообразия логика исследования продиктовала необходимость первоочередного обращения к историко-историографическому материалу, т. е. к так называемой историографии второго уровня, — для выявления того, как в современном историографическом дискурсе освещаются узловые моменты историографии крестьянского вопроса, какие его аспекты являются ключевыми, а также для определения степени историографической обработки «украинских» сюжетов, в том числе во избежание повторов. Систематизация здесь осуществлялась по жанровому принципу: специальные историографические работы по крестьянскому вопросу; обзоры во введениях монографий, в специальных историографических разделах, историко-источниковедческие очерки; обобщающие историографии по социальной проблематике и истории общественной мысли, касающиеся необходимых для данной темы аспектов, сюжетов; очерки по истории исторической науки. При этом, применяя метод случайной выборки, делая основной упор на наиболее поздние, а также значимые историографические и библиографические обзоры, я не стремилась к полноте охвата и не пыталась выставить оценки, а пользовалась ими только прагматично, осознавая, что тот же самый историографический материал может быть интерпретирован исследователем той или иной конкретной проблематики иначе, даже под противоположным углом зрения.

ГЕНЕЗИС «КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА» КАК НАУЧНОЙ ПРОБЛЕМЫ

Если осуществлять анализ историко-историографических исследований, имея в виду категорию историографического образа, то относительно первого периода, который можно условно обозначить второй половиной XVIII века — 1861 годом и назвать «прижизненным», представляется достаточно плодотворным — для определения общих очертаний содержательной картины крестьянского вопроса — обращение к такому специфическому историографическому материалу, как библиографический указатель В. И. Межова[218]. Конечно, добросовестный исследователь вроде бы не должен прибегать к «библиографическому методу», который обычно лишь фиксирует историографический факт, а потому используется как вспомогательный. Но в данном случае оказалось, что это не только экономия сил и энергии исследователя, но и эффективный содержательный метод[219], позволяющий в целом наметить образ крестьянского вопроса. И хотя в библиографии Межова, насчитывающей более 3300 позиций («записей»), многое непосредственно к данной теме не относится, эта библиография показывает, как изучался, воспринимался крестьянский вопрос и какие основы уже были заложены для дальнейшего его штудирования. Замечу, что именно указатель в значительной мере помог не только определиться со структурой крестьянского вопроса, но и лучше понять ход его последующего историографического усвоения.

Обосновывая возможность библиографическим путем решать историографические задачи, необходимо обратить внимание на уникальность труда Межова, выполненного в жанре не столько традиционной библиографии, сколько исторической аналитики. Библиограф здесь выступает не просто фиксатором, а тонким аналитиком, располагая материал в большей мере не по названиям (не всегда точно отражающим суть), а по содержанию и очень часто раскрывая его в аннотациях. При этом составитель не разделял библиографию на научную и ненаучную, а шел за смыслом публикаций, направляя свое внимание прежде всего на факт отражения крестьянского вопроса в головах образованной публики.

Создавая свою библиографию без претензий на «ученое достоинство», Межов ставил цель наиболее полно и точно показать процесс обсуждения крестьянского вопроса в течение ста лет. И потому пытался собрать все, что публиковалось в газетах, журналах, сборниках, отдельных изданиях на русском и иностранных языках, чтобы средствами библиографии подновить контуры и дать «фотографически верное воспроизведение» несколько поблекшей величественной картины «умственного и нравственного движения, которое было возбуждено у нас крестьянским вопросом»[220]. Свой указатель составитель, думаю, справедливо назвал «зеркалом», ведь в целом он отразил весь ход развития крестьянского вопроса, каким он виделся в начале 1860‐х годов.

Систематизируя огромный материал и размышляя над различными подходами (хронологическим, алфавитным, по месту публикации), Межов остановился на четвертом, разбив библиографию на тематические отделы и подотделы, каждый из которых был посвящен тому или иному «частному вопросу». Тем самым составитель облегчил труд всех, кто захочет обратиться к этому изданию за справкой, к чему он и стремился, и фактически безупречно выполнил работу по структурированию самогó крестьянского вопроса, представив не идеальную, а реальную его модель. Поскольку в рамках отдельных структурных частей был задействован и хронологический принцип, каждая составляющая крестьянского вопроса представлялась, таким образом, «в историческом своем ходе и развитии»[221]. Названия разделов, рубрик и подрубрик также красноречиво свидетельствовали о восприятии крестьянского вопроса в широком и узком смысле понятия.

Показательно, что только седьмой раздел был определен как «Собственно крестьянский вопрос в России». Сюда попали различные официальные и «частные» материалы, касающиеся преддверия реформы 1861 года и внедрения ее в жизнь, вопросов наделения землей, административного устройства освобожденных крестьян, их обязанностей, выкупных платежей, поземельного кредита, ипотеки, земских и сельских банков и т. п. Здесь же содержатся статьи о положении мелкопоместных дворян, дворянских выборах, мировых посредниках и многих других дворянско-крестьянских проблемах. Непосредственно с Великой реформой связан и восьмой раздел — «Хроника крестьянского вопроса», где, наряду с сообщениями об объявлении царского манифеста, торжествах по этому поводу, помещены статьи, заметки, письма, рассказы о ходе дела, о реакции основных контрагентов и т. п.

Первые шесть разделов, не отнесенные к «собственно» крестьянскому вопросу, все же демонстрируют его во всей полноте, которая подкрепляется и численно. Большое количество позиций указателя — около двух тысяч — размещено именно в этих разделах. Здесь мы видим исследования по истории крепостного права в России, в частности и дискуссии по поводу его начал, например между Н. И. Костомаровым и М. П. Погодиным, по истории хозяйства и быта дворян и крестьян, публикации древних актов, документов, проектов относительно крепостного и поместного права. К первому, историческому разделу также отнесены и персонологические заметки, некрологи. Кроме этого специального раздела, исторические материалы включались в различные рубрики, посвященные отдельным аспектам крестьянского вопроса, что свидетельствует о глубоко историзированном отношении к проблеме, понимании ее неслучайности и органической укорененности в ткани народной жизни. Включение в указатель и работ по истории крестьянского вопроса в других странах Европы, а также по истории рабства в Америке демонстрирует осознание универсальности крестьянского вопроса.

Во втором разделе — «Статистика крестьянского вопроса» — Межов разместил публикации, так или иначе относящиеся к этому жанру: списки помещиков, материалы ревизий, их обзоры и основанные на них исследования, труды демографического характера, в том числе и по отдельным регионам, сведения о количестве имений, дворянства, крестьянства в целом и различных категорий крепостных в частности, о количестве крестьянских повинностей, о стоимости вольнонаемного труда, земледельческой продукции, о задолженности помещиков перед государственными кредитными учреждениями, а также земледельческая и сельскохозяйственная статистика, обзоры и описания имений, статистические обзоры хода крестьянского дела, начиная с ноября 1857 года, программы хозяйственно-статистических описаний, рецензии на статистические труды.

Насколько актуальными в российском обществе были проблемы частного и общинного землевладения и землепользования, свободного и принудительного труда и их влияния на промышленность, торговлю, на функционирование помещичьих имений, крестьянского, дворянского, фермерского хозяйства, свидетельствуют сотни позиций четвертого («Вопрос о свободном (наемном) и обязательном (барщинном) труде») и пятого («О разных видах пользования и владения землею») разделов. Кроме материалов исторического характера, здесь представлен широкий спектр достаточно неожиданных на первый взгляд сюжетов в разной жанровой обработке — большие, глубокие исследования, письма в редакции, короткие реплики в дискуссиях, которые особенно активно велись на страницах газет и журналов на рубеже 1850–1860‐х годов. В третьем разделе («Литература и библиография крестьянского вопроса, периодические издания по крестьянскому вопросу») дан перечень специальных периодических изданий и таких, которые содержали отдельные рубрики для обсуждения крестьянского вопроса и фактически библиографию библиографии, т. е. указатели статей в тогдашних журналах, обзоры «мнений», литературы на эту тему в России и Польше и т. п.

Из разделов, по мнению Межова, прямо к крестьянскому вопросу не относившихся, наибольшим по объему оказался шестой — «Теоретические статьи по крестьянскому вопросу». Количество позиций — около 650, распределенных по точкам зрения: богословская, философская, экономическая, социальная, государственная, бытовая, сельскохозяйственная, педагогическая, нравственная и другие, — свидетельствует, с одной стороны, о чрезвычайном интересе к подобным проблемам, о широком контексте, в который включалось крестьянское дело, а с другой — о достаточно глубокой, серьезной по тем временам проработке различных аспектов ключевого вопроса. «Крестьянский вопрос с точки зрения педагогической и нравственной», что отмечалось в предисловии, непосредственно к теме не относился. Но Межов счел необходимым указать статьи и по этим проблемам — как отражающие стремление общества к эмансипации крестьян. Материалы по народному воспитанию, распространению письменности, сельских училищ, земледельческих и других профессиональных школ, медицинских знаний и медицинского образования, по подготовке сельских учителей, по вопросам о роли женщины в народном образовании, о языке обучения, по истории образовательных учреждений, а также по состоянию нравственности, искоренению пороков, улучшению быта, гигиены и т. п. составляли половину позиций теоретического раздела.

Аннотации, иногда довольно пространные, особенно к тем публикациям, чьи названия малоинформативны, демонстрируют разнообразие представленных публично мнений. Итак, трибуну получали как сторонники, так и противники эмансипации, сторонники как вольнонаемного, так и принудительного труда, как те, кто выступал за освобождение крестьян с землей, так и те, кто был против, как обвинители народа (крестьян) в безнравственности, так и его защитники. Причем широкая презентация материалов дискуссий показывает включенность в проблематику «крестьянского вопроса» и славянофилов, и западников, и «консерваторов», и «либералов», и «эмансипаторов», и «крепостников», т. е. всего идейного спектра общественного мнения в равных объемах. А отдельный девятый раздел — «Крестьянский вопрос в поэзии и искусствах» — еще и освещал художественно-творческую сторону отображения и осмысления крестьянского вопроса. Сам факт фиксации таких источников, как стихи, песни, гравюры, картины, рисунки с натуры, медальоны, медали, особые памятные знаки для должностных лиц в память освобождения крестьян, знаки членам комиссии по крестьянским делам в Царстве Польском, мировым посредникам и т. п., можно считать заявкой на тотальный охват этой проблемы.

«Украинские» материалы, т. е. вышедшие из-под пера авторов из украинских регионов или касавшиеся их, представлены в указателе десятками позиций. Но специально они Межовым не выделялись, даже в первом разделе, где обособленно представлены публикации не только по зарубежью, но и по Прибалтике, Финляндии, Царству Польскому. И это притом, что здесь указаны статьи М. В. Юзефовича о хозяйственных отношениях в Правобережной Малороссии XVI века, Д. Л. Мордовцева по истории крестьян юго-западной Руси того же времени, полемика Н. И. Костомарова с последним, а также историческое описание анонимным автором быта помещичьих крестьян Подолии, Волыни, Киевщины до введения Инвентарной реформы. Правда, в 1861 году в «Основе» Межовым была опубликована небольшая «Библиография вопроса об улучшении быта помещичьих крестьян в Южнорусском крае с 1857–1860»[222]. Здесь не указаны ни мотивы ее составления, ни принципы отбора позиций, поэтому трудно сказать, чем руководствовался и что стремился продемонстрировать составитель. Но, без преувеличения, эта библиография, вместе с программой 1861 года[223], может восприниматься и как подготовка к будущим подобным изданиям этого автора, и как первая и (фактически) последняя попытка таким образом представить наработки в изучении крестьянского вопроса на украинских землях.

Хотя библиограф, скорее всего, был далек от украинофильских симпатий, тем более от представлений о «соборности» Украины, предложенное им территориальное измерение темы в то время могло не только представлять интерес для издателей журнала, но и быть определенным ориентиром, ведь записи указателя касались как всех украинских регионов Российской империи, так и Галичины. Сюжетное разнообразие, удостоверившее широкую трактовку крестьянского вопроса, присутствует уже в этой работе, которая, к сожалению, обойдена не только историками, но и библиографами. Не обращают на нее внимания и украинские историографы, хотя, вместе с подобной работой А. М. Лазаревского от 1858 года[224], она, думаю, свидетельствовала о начале дифференциации историографии по линии «российская — украинская», хотя бы в ее «областническом» измерении.

Итак, большой труд Межова представляет собой не только наиболее полную на 1865 год библиографию по проблеме, но и историографическую «модель» крестьянского вопроса, даже своеобразную исследовательскую программу, которая в таком масштабном и системном виде до сих пор не реализована. Структура проблемы еще больше усложнилась во вскоре после того созданной библиографии «Земский и крестьянский вопросы»[225], которая и самим составителем, и библиографами квалифицировалась как продолжение предыдущей[226]. Таким образом, «прижизненный» и начало «мемориального» периода формирования образа крестьянского вопроса свидетельствуют о глубоком понимании его сложности, многослойности, что, к сожалению, теряется в дальнейшем. Это говорит о далеко не поступательном движении в освоении крестьянского вопроса и подтверждает нелинейность, прерывность историографического процесса.

Общую тональность особенностей историографического периода, который я условно называю мемориальным, а хронологически определяю 1861 годом — началом XX века, достаточно тонко почувствовал В. О. Ключевский. Оппонируя В. И. Семевскому и выступая против суженной трактовки крестьянского вопроса, Ключевский, одновременно пытаясь понять автора, в черновых набросках писал:

С нас нельзя строго взыскивать за такие неудачи. Мы с вами принадлежим к поколениям, которые стоят в самом ненаучном отношении к крепостному праву. Мы при нем родились, но выросли после него. Мы видели, как оно умирало, но не знали, как оно жило. Оно для нас ни прошедшее, ни настоящее, ни вчерашний, ни сегодняшний день. Оно то, что бывает между вчера и сегодня, — сон! Оно осталось в наших воспоминаниях, но его не было в нашем житейском обиходе. Из сна помнятся только эксцентричности, все нормальное забывается. <…> Мы с Вами хронологически посредники между теми и другими — ни старые, ни молодые люди, не знаем его как порядок и не поймем его как призрак. Поэтому да не сетуют на нас люди, знавшие крепостное право и почтившие нас своим вниманием за то, что мы не оправдали этого внимания[227].

Отсутствие в тот период, даже в обобщающих трудах[228], обширных историко-историографических очерков, которые продемонстрировали бы основные тематические узлы и осознание идейной направленности исторической науки по крестьянскому вопросу, компенсируется в известной степени наблюдениями, высказанными Ключевским. Размышляя над тогдашней историографической ситуацией, не раньше декабря 1902 года[229] он обратил внимание на ряд важных в данном случае моментов: во-первых, на очередное распределение российской истории на «две неравные половины» — «дореформенную и реформированную», что через отрицание прошлого[230] создавало иллюзию перехода на новые основы; во-вторых — на появление в общественной жизни такого нового элемента, как недовольство, когда «общественная апатия уступила место общему ропоту, вялая покорность судьбе сменилась злоязычным отрицанием существующего порядка без проблеска мысли о каком-либо новом». Ученый также отметил определенный разрыв между исторической наукой и общественным сознанием, возникший в то время и приведший к обособлению историографии[231]. Однако сложно предположить, что герметичность «академической» историографии распространялась на изучение крестьянского дела, интерес к которому усиливался актуализацией дворянского вопроса, активно дебатировавшегося в публицистике. Это не могло не сказаться на исторических исследованиях[232], что подтверждается и различными текстами самого Ключевского[233]. Неоднократно ученый подчеркивал значение Крестьянской реформы и для исследования истории общества[234].

Обращение к истории могло быть также результатом непосредственной реакции на какие-то реалии периода реформ, под действием которых происходила, как писал В. И. Василенко, «неустанная, беспощадная ломка, попрание народных воззрений и обычаев и втискивание сельского быта в нормы писаных законов»[235]. Таков был один из мотивов, подтолкнувший этого экономиста, этнографа, к тому же семнадцать лет проработавшего в губернских и уездных крестьянских учреждениях — мировым посредником на Киевщине, статистиком в Полтавском губернском земстве, обнародовать историко-юридическое исследование об особенностях традиционных правоотношений, возникавших в «земледельческом быту» Малороссии. Подобные рассуждения высказывал и А. Ф. Кистяковский, который считал, что изучение обычного права вызвано и научными, и практическими потребностями. Под последними понималась именно реформа 1861 года. «Великая реформа требует того», — говорил историк, убежденный, что изучение обычного права поможет «приучить к бережному обращению с жизнью народа, которую следует улучшать, а не ломать»[236]. Как утверждал И. В. Лучицкий, первую работу по истории крепостного права еще молодой Кистяковский начал именно под влиянием акта 19 февраля[237]. Значение его для своего творчества не скрывал и А. М. Лазаревский[238].

«Посредническая» роль в исследовании крестьянского вопроса, которую играли историки пореформенного времени, проявилась в ретрансляции на собственно историографический период тех доминант, что утверждались в общественном сознании в ходе реализации реформы и ее активного обсуждения, принимавшего различный вид. Чтобы зафиксировать эти доминанты, а также понять степень историографической преемственности, стоит взглянуть на издания, как бы подводившие итог этого «мемориального» периода. Они запечатлели не только достижения в научной области, но и идейное напряжение, особенно остро проявившееся во время юбилейных обсуждений последствий Крестьянской реформы в 1901 году[239] и в связи с началом нового этапа аграрных преобразований периода революции 1905–1907 годов.

Квинтэссенцией подходов, апробируемых и усваиваемых в историографии в «эту последнюю крестьянофильскую эпоху русской истории»[240], стало роскошно иллюстрированное издание «Крепостничество и воля»[241], которое, наряду с большим количеством появившихся в 1911 году работ[242], довольно ярко демонстрировало связь истории с общественным мнением и стремление влиять на общество посредством истории, в том числе и для решения государственных проблем[243]. Уже вступительная статья, вероятно редактора, а также первая часть — «Крестьяне во времена крепостного права» — обнаружили определенную тенденцию в формировании образа крестьянского вопроса. Основная тональность предисловия — благодарность монарху за «день милосердия, гуманности, зарю счастья, луч прогресса и культуры, проникший сквозь туман и тьму дореформенного времени». Главная тема — тяжелое положение крепостных, значительно лучшее, правда, по сравнению с Западом, где крестьяне были «полными рабами». Вместе с тем, несмотря на многочисленные упоминания современников о равнодушии крестьян при объявлении воли, о непонимании ими сущности манифеста, об их растерянности, звучал мотив светлой радости, затмить который авторы сборника не дадут «никаким научным исследованиям, силящимся умалить значение реформы»[244].

Здесь же откровенно декларировался интересный концептуальный подход, когда в основной исторической части для описания положения крепостных крестьян специально брались «отрицательные стороны», когда авторы «не скупились на темные краски». Это было нужно, чтобы «оттенить более рельефно то тяжелое положение, из которого волею Монарха было выведено русское крестьянство»[245]. Побочная тема вступления — крайне негативные оценки дворянства, в адрес которого звучали эпитеты «малокультурное», «малообразованное» и т. п. Усилить эмоциональное воздействие и подкрепить словесные образы были призваны многочисленные иллюстрации, продолжавшие дописывать темный образ крепостнической эпохи. С одной стороны, здесь мы видим исключительно сцены тяжелого крестьянского труда, нечеловеческих издевательств помещиков над подданными, страшных пыток, с другой — сцены из роскошной жизни развращенного барства.

Своеобразным итогом «мемориального» этапа в формировании образа крестьянского вопроса и одновременно солидным плодом историографической рефлексии на новом уровне стала шеститомная «Великая реформа», подготовленная к пятидесятилетнему юбилею манифеста. Примеры использования этого издания в качестве репрезентанта историографической ситуации известны[246]. Даже в советской историографии оно воспринималось как наиболее серьезное среди юбилейного потока «различной низкопробной литературы»[247]. Масштабность роскошного иллюстрированного проекта (к его осуществлению был привлечен широкий круг признанных авторов) и тематический охват демонстрировали преемственность по отношению к крестьянской проблеме в широком смысле понятия, а также появление новых черт образа.

Уже вступительная редакционная статья дала основания подтвердить предварительную историографическую периодизацию и влияние на нее «внешнего» фактора. Точкой, завершавшей «мемориальный» и начинавшей научно-критический, собственно историографический период, здесь стала революция 1905 года. Она «освободила реформу 1861 года от той роли, которую заставлял ее играть в процессе роста нашего политического общественного сознания политический идеализм»[248]. Это освобождение, ни в коей мере не умалявшее важности события, могло предоставить возможности для настоящего понимания значения реформы и для научного изучения вынесенной в заголовок проблемы: «Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем».

Историография начиналась с упоминания работы И. Д. Беляева «Крестьяне на Руси»[249], впервые опубликованной в славянофильской «Русской беседе» в 1859 году[250]. Именно Беляева авторы предисловия называли пионером в изучении крестьянства и основателем юридической, или указной, теории происхождения крепостного права в России. В то же время довольно пространно толковались основы дискуссии между «юристами» и В. О. Ключевским вместе с его последователями, которые происхождение крепостного права передвинули из государственной в сферу частноправовых отношений[251]. Тем самым проблема генезиса крепостного права органично включалась в исследование крестьянского вопроса. Непосредственно причастным к изучению истории крестьян считался и А. В. Романович-Славатинский со своим «Дворянством в России». Таким образом, дворянская составляющая, несмотря на тенденции к предвзятому освещению истории этого сословия, не выпадала из крестьянского вопроса.

В контексте моей темы особенно важно присутствие в «Великой реформе» «украинских» материалов. Уже в историографическом сюжете редакционной статьи были отмечены достижения в разработке истории крепостного права и крестьянства Малороссии в трудах А. М. Лазаревского, В. А. Мякотина, В. А. Барвинского. Таким путем фактически закреплялось выделение этого потока из общероссийского историографического контекста, а также была заложена традиция начинать историю проблемы с исследований именно этих авторов.

В основной части крестьянский вопрос в украинских регионах был представлен исследованиями Н. П. Василенко[252], в которых, с одной стороны, подчеркивался пока недостаточный уровень разработки истории крестьянства, крепостного права, с другой — подытоживалось сделанное. Правда, здесь историк несколько повторялся, ведь по этому поводу он уже высказывался, и неоднократно. В частности, в 1894 году он не только назвал Лазаревского лидером одного из направлений в изучении истории Малороссии, но и предложил, хотя и краткую, историографию крестьянского вопроса в регионе[253]. Еще раз на эту тему Василенко писал в 1903 году — в мемориальном очерке памяти Лазаревского и в 1908‐м — в предисловии ко второму изданию работы последнего «Малороссийские посполитые крестьяне»[254]. Будущий академик не только охарактеризовал значение трудов Лазаревского для изучения слабо разработанной истории Украины в целом и «двух главнейших малорусских сословий»[255], подчеркивая высокую научную ценность этих исследований, но и проанализировал позиции по вопросу о генезисе крепостного права в Малороссии, занимаемые А. Ф. Кистяковским, Н. И. Костомаровым, И. В. Теличенко, А. П. Шликевичем, В. А. Мякотиным, И. В. Лучицким, даже Г. Ф. Карповым, что снимает необходимость подробно останавливаться на этом. Обращу внимание лишь на несколько моментов, важных в контексте формирования историографических стереотипов.

Историки второй половины XIX — начала XX века, рассматривая историю Левобережной Украины как составляющую общероссийской и одновременно неустанно подчеркивая ее социально-экономическую, социально-правовую специфику, в вопросе происхождения крепостного права не имели единодушия. Здесь фактически сложилась ситуация, несколько подобная той, что имела место в русской историографии с ее дискуссией на эту тему. В 1862 году А. Ф. Кистяковский высказал мнение, согласно которому крепостное право в крае вполне естественно вытекало из особых, искаженных украинских общественных отношений, возникших вследствие событий середины XVII века. Российскому же правительству оставалось только утвердить существующее в реалиях, что и было сделано указом от 3 мая 1783 года. Независимо от Кистяковского, в первом издании «Малороссийских посполитых крестьян» (1866) эту концепцию на широком материале проиллюстрировал Лазаревский. Со временем ее развили Мякотин и Барвинский. Василенко же закрепил данную точку зрения в историографии, а также настаивал, говоря о Лазаревском, что она «должна быть признана единственно правильной в научном отношении». К тем же, чьи позиции соответственно оказывались «ненаучными», причислялись сторонники «указной» теории, по которой решающая роль во введении крепостного права принадлежала центральному правительству. Первенство здесь отводилось Костомарову, который в «Мазепе и мазепинцах» высказался по этому поводу «наиболее полно и решительно», и его последователям, Шликевичу и Теличенко[256].

Костомаров, которому Василенко отдавал лидерство в исследовании «внешней» истории Украины, ее громких, героических страниц и персоналий, специально крестьянский вопрос не исследовал, но касался его неоднократно — в связи с историей не только Гетманщины, но и предыдущего периода. В контексте «обвинений» со стороны Василенко обращу внимание на позицию Костомарова относительно роли Люблинской унии в закрепощении Польшей украинских крестьян. Полемизируя с Н. Д. Иванишевым и М. В. Юзефовичем в рецензии на книгу «Архива Юго-Западной России»[257], посвященную постановлениям дворянских провинциальных сеймиков, он высказал довольно нетипичное для тогдашнего украинского историка мнение — что закрепощение на украинских землях было следствием не «внешнего» вмешательства, связанного с поляками, а внутренних отношений, в том числе действий местной социальной верхушки еще в литовские времена[258]. (Кстати, о глубокой укорененности крепостного права в Малороссии писал и Г. Ф. Карпов[259].) Фактически Костомаров здесь сближался с позициями Лазаревского, только по поводу другого времени. Интересно, что в отношении литовско-польского периода сам Василенко придерживался «указной» концепции и связывал распространение крепостного права в Украине с Люблинской унией. А в Левобережной Малороссии прикрепление крестьян стало «результатом всего хода внутренней жизни». Указ от 3 мая 1783 года только юридически оформил этот процесс[260].

Относительно А. П. Шликевича и И. В. Теличенко отмечу, что их позиции так и остались на долгое время маргинальными в украинской историографии. Возможно, рассуждения Василенко сыграли здесь не последнюю роль. Во всяком случае, в его текстах из «Великой реформы» фамилии этих историков не упоминались. И если Теличенко, благодаря целому ряду работ, забыт не был, то Шликевич фактически ушел в историографическое небытие. Идейный пафос его позиции касательно указа от 3 мая 1783 года актуализируется разве что в современном общественном дискурсе и неонароднической историографии — как негативное, даже враждебное, отношение части моих соотечественников к Екатерине II, с которой и связывают закрепощение миллионов украинских крестьян. Лазаревский же и сейчас остается «одним из лучших знатоков гетманской Малороссии», таким, с чьей смертью, как писал Василенко, «в малорусской историографии образовался пробел, который, трудно даже представить, когда будет заполнен»[261]. Показательно также, что, усиливая выставленные высокие оценки историку Гетманщины, Василенко солидаризировался и с мнением В. А. Мякотина о состоянии разработки «внутренней», социальной истории, представлявшейся «темным лабиринтом запутанных вопросов», из которых лишь незначительная часть решена в литературе, бóльшая же — едва поставлена[262].

Замечу, что, несмотря на определенные достижения, неразработанной осталась и проблема, выдвинутая Лазаревским на заседании Общества Нестора-летописца, которое было посвящено сорокалетию Крестьянской реформы, и имеющая особую значимость в контексте данной книги, — история освобождения крестьян от крепостной зависимости[263]. Ученый предложил для коллективной работы программу, в которой первой из трех стояла задача исследовать деятельность губернских комитетов по обустройству быта крепостных крестьян. Последняя «хотя и не имела практических результатов, но <…> важна для истории в том отношении, что в ней выразилось отношение помещиков к вопросу»[264].

Итак, Лазаревский фактически первым из украинских историков поставил в научной плоскости проблему «дворянство и крестьянский вопрос». Насколько далека от ее решения была в тот момент украинская историография, свидетельствует перечень сформулированных источниковедческих задач, среди которых и составление библиографического указателя «для отметки в нем всех печатных источников как для истории крестьян вообще, так и [для] их истории освобождения в частности»[265]. Как видим, здесь крестьянский вопрос, по сравнению с «программой» В. И. Межова, понимался значительно у́же. Но даже определенный Лазаревским объем задач выполнен не был. В 1912 году Н. П. Василенко на заседании Общества Нестора-летописца фактически одним из первых представил краткую историю реформы 1861 года в Черниговской и Полтавской губерниях[266]. В том же году П. Я. Дорошенко, хотя и написал наиболее обширный на тот момент очерк истории крепостного права и Крестьянской реформы в Черниговской губернии, сознательно себя ограничил: «Я не имею времени останавливаться на весьма интересных частностях работ Черниговского Комитета; это может служить задачей специального исследования»[267]. По сути, она остается нереализованной до сих пор.

Достаточно высокий уровень историографической рефлексии составителей «Великой реформы» подтверждает также фиксация слабо разработанных или обойденных исследовательским вниманием сюжетов. Это может рассматриваться как своеобразная постановка задач на будущее. К неосвещенным темам относились характер крепостного права, помещичье хозяйство XVII века, петровская эпоха в истории крепостного права, история крестьянства XIX века, в том числе государственных крестьян. Отмечалась и потребность более широкого использования уже опубликованных источников, разработки материалов частных архивов, необходимость изучения каждого помещичьего хозяйства отдельно, без чего невозможно воссоздать полную картину экономического развития страны накануне 1861 года. В то же время высказывалось одобрение в адрес работы В. И. Семевского, в которой «с исчерпывающей полнотою изучено отношение русского общества к крепостному праву»[268], т. е., если учесть замечания Ключевского относительно ограниченности подхода Семевского, фактически можно говорить о внимании только к одному из аспектов крестьянского вопроса. Безусловно, специфика юбилейного издания исключала перенасыщение статей дискуссиями с возможными оппонентами, перегрузку справочным аппаратом, отсылками к предшественникам, что позволяет представить не источниковую основу в полной мере, а лишь частично уровень осведомленности авторов с литературой и т. п. Однако в данном случае это не так важно. Главное — чтó именно закрепилось из предшествующей традиции и какие новые идейные и сюжетные доминанты появились.

Содержащиеся в шести томах статьи показывают и осознание историками единства дворянско-крестьянского дела[269], и значительное внимание к исторической составляющей крестьянского вопроса, и включение в него проблем не только крепостных, но и других категорий крестьян, военных поселян, и наличие традиционных тем — крестьянский быт, повинности, крестьянское движение. Одновременно здесь появились и сюжеты, которых, разумеется, не стоит искать в указателе Межова, — «масонство и крепостное право», «декабристы и крестьянский вопрос», «петрашевцы и крестьянский вопрос». В четвертом томе хотя и продолжалось рассмотрение того, как крестьянский вопрос осваивался литературно-художественными средствами, но подавляющее большинство работ было посвящено критическому, сатирическому отражению крепостнических «реалий»[270] в произведениях Т. Г. Шевченко, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. Г. Чернышевского, в «Колоколе» А. И. Герцена. Воспоминания также преимущественно касались «темных» эпизодов. «Персонологическая» часть пятого тома фактически канонизировала ряд реформаторов, среди которых, кроме сановных лиц, нашлось место только для «прогрессивных» деятелей — Я. А. Соловьева, Н. А. Милютина, Н. П. Семенова, Ю. Ф. Самарина, К. Д. Кавелина, П. П. Семенова-Тян-Шанского, В. А. Черкасского. Был определен и круг «крепостников», куда попали и те, кто непосредственно «мешал» бюрократам-реформаторам, и «противники» идеи аболиционизма — от А. Т. Болотова и П. И. Рычкова до Д. П. Трощинского и В. Н. Каразина вместе с большинством дворянства[271].

Очевидно, это стало результатом утверждения взгляда на дворянство как на предателей «народных начал», как на врагов народа, — взгляда, который, по мнению Ключевского, еще в середине XIX века был лишь одним из альтернативных. Теперь же дворянство воспринималось в качестве «нароста на народном теле, вредного в практическом отношении и бесполезного в научном»[272]. Такой подход, считал историк, содержал в себе много погрешностей, и прежде всего физиологическую: «Нарост, хотя и нарост, остается органической частью живого существа, которая принимает участие в жизни организма, и даже иногда более сильное, чем нормальная часть организма»[273].

По мнению Ключевского, эта «аристофобия» именно на рубеже XIX–XX веков и привела к свержению еще недавних авторитетов с пьедестала. В частности, это ярко проявилось в случае с Н. М. Карамзиным: широкое празднование его столетнего юбилея подтолкнуло «либерально-демократическую» общественность «обличать», «видеть в нем не деятеля русской культуры прошедшей эпохи, а живого представителя враждебного лагеря», как писал Ю. М. Лотман, достаточно точно раскрывая механизм «либерального» мышления в исторической науке. Тот механизм, для которого характерно не стремление понять позицию персонажа прошлых эпох, а отношение к нему как к ученику, отвечающему на поставленные вопросы и получающему удовлетворительную или неудовлетворительную оценку — в зависимости от совпадения ответа с ожиданиями со стороны историка-учителя. Печальным, но характерным примером такого подхода Лотман считал анализ общественно-литературной позиции Карамзина известным историком литературы А. Н. Пыпиным в монографии «Общественное движение в России при Александре I» (1908): «Обычно академически объективный Пыпин излагает воззрения Карамзина с такой очевидной тенденциозностью, что делается просто непонятно, каким образом этот лукавый реакционер, прикрывавший сентиментальными фразами душу крепостника, презирающего народ, сумел ввести в заблуждение целое поколение передовых литераторов, видевших в нем своего рода моральный эталон»[274].

На страницах «Великой реформы» подобную оценку Карамзину, во взглядах которого «в конечном итоге отлились идеалы крепостнической части общества», дал М. В. Довнар-Запольский: «…сентиментальная идиллия в теории, в литературных произведениях и жестокая действительность на практике в связи с настойчивой защитой сохранения этого института (крепостного права. — Т. Л.)»[275]. Такие историографические метаморфозы произошли не только с Карамзиным.

Если же сравнить провозглашенные в предисловии к «Великой реформе» (в качестве еще не решенных) задачи и «программу» Межова, можно увидеть, что постановка проблемы во всей «прижизненной» полноте в юбилейном издании не просматривается, хотя ряд содержательных черт предыдущего образа крестьянского вопроса и сохранился. Кажется, сам Межов своим выделением «собственно крестьянского вопроса» фактически направил дальнейшие исследования в определенное русло — к обсуждению проблемы ликвидации крепостного права. Отношения к крестьянскому вопросу в широком и узком смысле как к целостности, несмотря на его достаточно сложную и дифференцированную структуру, в дальнейшем не наблюдается. Он как будто распался на отдельные составляющие, каждая из которых будет включаться в различные проблемно-тематические контексты.

Исчезла и характерная для «прижизненного» периода дискуссионность[276], появилось определенное единообразие в оценках крепостного права, результатов Крестьянской реформы, действий правительства, роли представителей различных идейных платформ. Если в «прижизненной» фазе сосуществовали и критика, и апологетика крепостного права, на страницах печатных изданий высказывались как те, кто выбирал темные краски, так и сторонники ярких цветов, то «Великая реформа» уже «отказывала» не только апологетам, но и тем, кто пытался посмотреть на дореформенный период как на вполне нормальное время с точки зрения экономического развития общества. Например, П. Б. Струве, акцентировавший экономическую состоятельность крепостнической системы до реформы 1861 года включительно, хотя и упоминался во вступительной статье к первому тому, но с критическими замечаниями, пока не слишком жесткими, за создание не совсем точной картины хозяйства России XIX века[277].

Итак, как видим, «нормальности» дореформенной эпохи уже забылись, «эксцентричности» же закрепились, и признаки сна, о котором говорил Ключевский, превратившись в новый канон, почти полностью переходили в следующий собственно историографический период. В связи с этим не удержусь от одного замечания. Сегодня историки считают хорошим тоном размахивать антисоветской историографической дубинкой, часто забывая, что советская историография во многом оказалась весьма чувствительна к своим предшественникам. Однозначная и слишком обобщающая критика крепостного права, беспредельное возложение опалы на дворянство, жесткая идеологическая заданность позиций тех или иных деятелей, ведущая роль революционно-демократического направления в освободительном движении, даже крестьянское движение, влияние западноевропейского Просвещения и экономических идей как главные причины постановки и решения крестьянского вопроса не были полностью выдумкой советской историографии, которой навязывают все родовые пятна отечественной исторической науки. Когда, например, современный российский исследователь П. В. Акульшин пишет, что с 1930‐х годов утвердилось мнение об А. Т. Болотове как о жестоком помещике-крепостнике[278], хочется напомнить, что такой образ уже был начертан М. В. Довнар-Запольским в «Великой реформе». Советские же историки лишь придали ему несколько карикатурных черт мелкого трусливого вымогателя. Иными словами, в оценках крестьянского вопроса в широком смысле понятия советская историография сохраняла преемственность с предыдущим периодом. Разрыв же наметился на рубеже XIX–XX веков. А первый собственно историографический, т. е. научно-критический, период, который я определяю 1905‐м — концом 1920‐х годов, стал в значительной степени временем закрепления «уроков» «мемориальной» фазы формирования образа явления, а также началом его серьезной трансформации.

Этот историографический период носит переходный характер. Замечу, что с точки зрения логики познавательного процесса в конце XIX — начале XX века относительно крестьянского вопроса сложились все предпосылки для выхода его на уровень научно-исторического познания. Но коррективы вносила логика конкретики самой истории — ветер истории был сильнее, чем ветер историографии. Во время революции 1905–1907 годов и Столыпинской реформы интерес к крестьянскому вопросу резко возрастал[279], то же наблюдалось и после 1917 года. Историографический итог в изучении проблемы был подведен и очерками украинских историков, свидетельствовавшими как о проблемно-тематическом распаде крестьянского вопроса и о приоритетности отдельных его составляющих, так и о начале размежевания либеральной народнической, украинской национальной, марксистской исторической науки, что осложнялось выделением «государственного» направления и так называемой диаспорной историографии.

Историками исторической науки уже много сказано об особенностях «сосуществования» историографий в этот период[280], когда рядом со старыми возникали новые центры, сохранялось многообразие взглядов и подходов, когда, как писал Я. Д. Исаевич, даже после того, как сопротивление академиков было сломлено и Академию наук преобразовали во вполне зависимое от ЦК компартии учреждение, в ней оставались ученые, пытавшиеся культивировать старые академические традиции[281]. Поэтому отмечу лишь, что, независимо от идейных и методологических ориентаций историков, вопросам, которые поднимались, например, А. М. Лазаревским, В. А. Барвинским, В. А. Мякотиным в конце XIX — начале XX века, теперь оставалось все меньше места.

Современные украинские историки исторической науки определяют 1920‐е годы как период «настоящего взлета историографических исследований»[282]. А среди значительного объема такой продукции называют прежде всего работы Д. И. Дорошенко, Д. И. Багалея, О. Ю. Гермайзе. Следовательно, именно они в значительной степени представляют историко-историографическую ситуацию того времени, в том числе в вопросах сохранения научной преемственности, появления возможных разрывов, различий, изменения оценок наследия предшественников, расстановки акцентов. Уже в известной работе Дорошенко 1923 года Лазаревский, хотя и признавался «лучшим у нас знатоком старой Гетманщины», получил упреки за «как будто умышленное отыскание темных сторон ее жизни», за отсутствие «необходимой связи с целым общим ходом исторического процесса», за «односторонность освещения гетманского периода нашей истории, особенно в том, что касается отдельных его деятелей и вообще казацкой старшины»[283].

Региональные штудии Лазаревского мало корреспондировали с только что выстраивавшимся украинским «большим нарративом», а его научные убеждения не соответствовали идеологии «государственной» историографии, хотя основной вывод историка относительно генезиса крепостного права был воспринят фактически без обсуждения.

«Большое оживление национальной украинской жизни», как писал Дорошенко, «потребность в синтетическом курсе украинской истории и вообще в популяризации сведений о прошлом родного края» — все это определяло новые приоритеты, среди которых, если судить по последним разделам «Обзора украинской историографии» («Огляд української історіографії»), крестьянский вопрос передвигался на второй план. Обобщая по регионально-хронологически-тематическому принципу результаты научной работы конца XIX века, в числе исследователей «внутренней жизни Левобережной Украины» Дорошенко назвал А. М. Лазаревского, Д. П. Миллера, О. И. Левицкого, И. В. Теличенко, И. В. Лучицкого, Н. В. Стороженко, Н. П. Василенко, В. А. Мякотина, неравномерно распределив между ними внимание. Анализируя же достижения украинской историографии первых десятилетий XX века, он отметил немного работ по истории хозяйства, социально-экономических отношений, различных социальных групп Левобережной Украины-Гетманщины, вспомнив Г. А. Максимовича и более продолжительно остановившись на нескольких ранних трудах М. Е. Слабченко и рецензиях на них Василенко. Показательно, что история XIX века вообще не попала в поле зрения Дорошенко.

В 1928 году Д. И. Багалей, чье первенство в создании обобщающих трудов по истории украинской исторической науки бесспорно[284], в ряде подразделов «Историографического вступления» к «Очерку истории Украины на социально-экономической основе» («Нарис історії України на соціально-економічному ґрунті») не только дал общую оценку дореволюционной украинской историографии, но и подвел черту достижениям в исследовании отечественной истории за 1917–1927 годы. Среди ошибок старой историографии было названо недостаточное изучение истории Гетманщины. Вместе с тем отмечались «огромные последствия <…> которые здесь дал А. М. Лазаревский». Пренебрежение недавним прошлым («дальше Гетманщины историки Украины почти не шли») ученый объяснял существующими представлениями о конце украинской истории после ликвидации традиционных казацких структур. Основной же пробел дореволюционной исторической науки, по мнению Багалея, заключался в недооценке социально-экономического фактора. Достижения историков «народнической ориентации», понятно, не отрицались, но ошибочность их подходов в изучении «экономического благосостояния» украинского крестьянства, мещанства, казачества заключалась в выборе — в качестве «идеологической основы» исследований — национального, а не социально-экономического момента[285].

Представив за «топографическим принципом» «общий библиографический обзор» работ пооктябрьского десятилетия, Багалей как достижение назвал интерес к новейшей истории Украины, «приспособление к трудам по украинской истории марксистской методы» и, перечислив целый ряд имен, в специальном подразделе «Марксистські праці з історії України» («Марксистские труды по истории Украины») дал довольно пространную характеристику творчества М. И. Яворского, М. Е. Слабченко, А. П. Оглоблина, О. Ю. Гермайзе, которые будто бы лучше разобрались в особенностях новой методологии. Однако если в этой работе для академика марксизм «выступал лишь одной из многих теорий исторического процесса, абстрактной схемой»[286], то в последнем историографическом труде все было несколько иначе.

Непропорционально большое место, по мнению В. В. Кравченко, Багалей уделил работам Слабченко[287]. В контексте нашей темы именно это особенно важно. И не только потому, что перед нами одна из немногих сравнительно обширных рецензий на труды последнего, но и ввиду возможности представить позиции самого рецензента, которые вскоре испытают метаморфозы, отражая стремительные изменения историографической ситуации рубежа 1920–1930‐х годов. Пространно характеризуя «Матеріали до економічно-соціальної історії України XIX ст.», отмечая их пионерский характер, достоинства и слабые места, ценной чертой этого труда Багалей назвал фактическое содержание, достаточно органично связанное с марксистскими объяснениями и собственными выводами автора, к которым тот подходил осторожно, обосновывая их на фактах[288]. Показательно, что в этой «достаточно удачной попытке новейшей украинской истории в отдельных очерках и вопросах (выделено автором цитаты. — Т. Л.)» наибольшее удовлетворение рецензента вызвали разделы, посвященные событиям Крестьянской реформы. Багалей воспринял и мнение об определяющем, поворотном характере акта 19 февраля 1861 года в социально-экономической истории Украины, и авторский подход к освещению эволюции реформы «как со стороны помещичьего, так и со стороны крестьянского землевладения (курсив мой. — Т. Л.)»[289].

С точки зрения историографической преемственности важно отметить, что одесский профессор в этом произведении Багалея представлен не только как исследователь Новейшей истории Украины, смело взявшийся за малоразработанное поле истории XIX века. По количеству работ и по «научной энергии» он представлен как, в сущности, продолжатель А. М. Лазаревского, как «главный исследователь истории Левобережной Украины», «большой эрудит и знаток печатных источников по истории Гетманщины»[290], синтезировавший накопленное в области экономической, социальной истории. В «Историографическом вступлении» («Iсторіографічний вступ») Багалей назвал и значительный круг имен, в том числе «старых» историков — И. А. Линниченко, Н. Ф. Сумцова, Г. А. Максимовича и др. Их уже не будут упоминать молодые коллеги академика, историографические работы которых демонстрируют начало разрыва между «старой» историографией и новыми направлениями украинской исторической науки в исследовании социальной истории.

В 1929 году коротко подытожил достижения украинской исторической науки за десятилетие О. Ю. Гермайзе. По мнению Багалея, его марксистские взгляды были очень выразительными и здесь он уступал только М. И. Яворскому[291]. Гермайзе уделил значительное внимание идейно-организационному переформатированию украинской исторической науки. Основные доминанты, определявшие его взгляд, — проявление учеными «новых интересов», а именно отношение к украинскому движению[292] и к «идее материалистической социологии». Важным был и языковой фактор. Эти критерии оставляли без внимания «направление А. М. Лазаревского». Подчеркнув, что «эпоха частных героических усилий одиноких исследователей и общественной инициативы небольших кружков навеки умерла вместе с победой революции», и приветствуя приход «эпохи организованного, планируемого государством и им поддерживаемого труда», Гермайзе, как и Багалей[293], кратко остановился на институциональных сдвигах, в первую очередь — новых, поскольку, по его мнению, университеты не откликнулись на вызовы времени[294], а также на отдельных направлениях, среди которых новым считал интерес к общественным и революционным движениям, экономической истории, особенно XIX века.

К сожалению, краткий очерк не позволяет понять, насколько в указанных отраслях были представлены проблемы крестьянского вопроса. Но важно, что Гермайзе остановился на работах М. Е. Слабченко, свидетельствовавших о растущем интересе к экономической истории XIX века. Однако, оценивая грандиозность поставленной тем задачи — «дать экономическую историю Украины за последние 300–400 лет», взяться «за освещение почти неразработанной истории XIX века», — Гермайзе подчеркнул лишь начальный характер работ профессора, которые тогда могли только «удовлетворить жгучую потребность у нас иметь курс социально-экономической истории нового времени, а не быть попыткой полного исследования экономической истории Украины»[295]. Еще одной новацией 1920‐х годов Гермайзе считал переход украинских историков на марксистские позиции. Причем он довольно четко указал и на момент перехода, и на влияние «внешнего» фактора — государства, начавшего формулировать заказ: «Только во вторую половину этого десятилетия, когда утихла понемногу буря социального соревнования и советское государство получило возможность больше внимания уделить культурному фронту и научной работе, началась систематическая и более организованная работа украинских историков. За это время все же только положены основы, расчищены пути, поставлены задачи»[296].

Какими виделись эти задачи в изучении крестьянского вопроса, позволяет понять опубликованная также в 1929 году статья С. В. Глушко[297], который вместе с Гермайзе занимался организационной работой по обеспечению деятельности исторической секции Всеукраинской академии наук, трудился на Научно-исследовательской кафедре М. С. Грушевского и вскоре подвергся репрессиям[298]. Эта статья является, по сути, первым специальным очерком историографии крестьянского вопроса и дает возможность конкретнее представить изменение его проблемно-тематического и регионально-хронологического измерений.

В историографическом обзоре, скорее похожем на библиографический, Глушко остановился «только на главнейших трудах (курсив автора цитаты. — Т. Л.)». При этом дореформенный период оказался почти обойден вниманием. Из нескольких посвященных ему статей, все же попавших в поле зрения историографа, практически ни одна не касалась Левобережной Украины-Малороссии, поскольку исследования Г. Дьякова, А. Назарца, О. Багалей-Татариновой, указанные в обзоре как работы по крестьянскому вопросу этого региона, были написаны на материалах Слобожанщины. Среди авторов обобщающих трудов по истории XIX века Глушко без каких-либо содержательных и оценочных характеристик назвал только М. Слабченко и М. Яворского. Поэтому в прагматичном плане очерк Глушко мало что дает исследователю Левобережья конца XVIII — первой половины XIX века. Но отбор статей по истории крестьянского вопроса других регионов и периодов показывает, чтó было этим главнейшим, какие черты образа крестьянского вопроса затушевывались, а какие подчеркивались и утверждались в украинской советской историографии.

Прояснению этого служит и авторское определение основного понятия — «крестьянский вопрос», — с чем чрезвычайно редко приходится встречаться. К тому же Глушко не только непосредственно обратился к историографическому анализу «разных течений в украинской научной литературе», но и намеренно, по его признанию, остановился на характеристике социально-экономического и политико-правового положения крестьян после реформы 1861 года. Этот обширный, как для историографической работы, сюжет, где довольно схематично и упрощенно описано пореформенное украинское крестьянство, был привлечен для демонстрации сюжетно-тематических новаций последних десяти лет: главное внимание историков остановилось на экономическом состоянии крестьянства[299]. Таким образом, Глушко четко зафиксировал изменения в структуре крестьянского вопроса. Авторской же дефиницией в самом начале статьи была определена еще одна приоритетная его составляющая: «Под крестьянским вопросом надо понимать весь тот комплекс социально-экономических и политических притязаний, которые ставили широкие массы сельского населения перед властвующими сословиями, для обеспечения нормальных условий своего существования, а также весь этот процесс неустанной, систематической борьбы за реализацию тех притязаний»[300].

Итак, если на «прижизненном» этапе формирования историографического образа улучшение положения крестьян определялось в первую очередь как дело правительства и дворянства, а в «мемориальной» фазе — «демократов» (А. Герцен, Н. Чернышевский и др.), то историки 1920‐х годов считали это делом самих угнетенных. Очевидно, реальное масштабное подключение больших масс крестьян к конкретному решению аграрного вопроса, особенно в годы революции и Гражданской войны, не могло не быть перенесено на исторические исследования. В то же время важно отметить, что из‐за направления проблемы в такое русло исключалось осознание единства крестьянского и дворянского, крестьянско-помещичьего вопроса. Широкий спектр социальных отношений переводился в конфронтационную плоскость, поскольку «давней мечтой» крестьянства, извечным стремлением, представлялось «уничтожение господина и раздел его земли»[301].

К концу первого историографического периода, который начался бурей 1905 года и завершился, как считал О. Гермайзе, ее успокоением в середине 1920‐х годов, фокус исследовательского внимания явно переместился в сторону истории крестьянства, и преимущественно истории крестьянских движений, форм эксплуатации, форм классовой борьбы. На периферию внимания уходили сюжеты, связанные с усилиями правительства развязать сложный социальный узел, реформа 1861 года из «Великой» превращалась в «так называемую великую» и оценивалась как ничего крестьянам не давшая, а только поставившая крестьянскую проблему «во весь рост». Крестьянство же представлялось исключительно той категорией, что до революции 1917 года «постоянно находилась в Украине под гнетом господствующих сословий», была лишь объектом эксплуатации, почвой, «на которой буйным цветом росло благосостояние сначала дворянина-крепостника, а дальше, с изменением экономических условий, и буржуазии»[302]. Причем крестьянство изображалось без каких-либо региональных и групповых различий — как целостное сообщество, чья жизнь была просто невыносимой и только ухудшалась. Страдальческий, «лакримозный» образ украинского крестьянства прочно укоренился в историографии.

Глушко, хотя и не определял в качестве критерия отбора работ для анализа «партийную», марксистскую принадлежность авторов, фактически продемонстрировал и усвоение, и утверждение основных постулатов новой методологии. В марксистской же историографии, которая, по замечаниям Багалея и Гермайзе, во второй половине 1920‐х годов начинала доминировать в украинской исторической науке, предпочтение, при сохранении определенной степени преемственности в оценках, отдавалось лишь отдельным составляющим крестьянского вопроса — экономической истории крестьянства и его классовой борьбе для достижения «давней мечты». На обочине, как специальная, оставалась дворянская составляющая проблемы. Поэтому из поля зрения историографа выпали исследования П. Клепацкого, В. Дубровского, Е. Лазаревской и других, где осознание целостности проблемы еще сохранялось.

ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНО-ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИХ ДИСКУРСОВ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА

Второй историографический период — конец 1920‐х — конец 1980‐х годов — совпадает с советской эпохой. Именно здесь происходит разграничение во взглядах между советской и западной историографиями, т. е. становление двух противоположных метадискурсивных историографических практик. До конца 1920‐х историческая мысль России развивалась в едином европейском историографическом пространстве, еще сохранялись возможности для конструктивного диалога, «в науке имело место многообразие исторических взглядов, а также представлений о путях поисков исторической истины»[303], еще не произошел распад на эмигрантскую и неэмигрантскую историографию, а «сменовеховская» альтернатива и на украинской, и на российской почве могла представляться как путь к соборности, во всяком случае историографической, интеллектуальной. Последующее развитие политических реалий создало, по сути, два неравнообъемных направления, потока.

Взгляды же на крестьянский вопрос у представителей разных историографий могли совпадать. Но принципиальные разногласия не давали возможности договориться. Например, в украинской диаспорной и в советской историографии восприятие крестьянства было почти одинаковым, в целом соответствуя духу народнической традиции. Поэтому для данного периода в качестве маркера могут выступать не столько методологические позиции, сколько принадлежность к тому или иному историографическому потоку. При этом внешний фактор остается доминантным и определяет водораздел в историографии проблемы. В таком смысле конец 1920‐х годов формально не отличается от конца 1980‐х. И все же в пределах периода можно выделить ряд этапов — в соответствии с динамикой идейно-политической ситуации в СССР.

Конец 1920‐х — первую половину 1940‐х годов можно условно назвать этапом сегрегации, геттизации («гетто» не в негативном смысле), поскольку именно в это время расхождения с ведущими тенденциями европейской науки получили логическое завершение в практически полной изоляции советской историографии от мировой[304]. В значительной степени это было связано и с утверждением новой методологии. С точки зрения «внешних» подходов данный этап, особенно рубеж 1920–1930‐х годов, может рассматриваться и как начало марксистской историографии не только в идейном, но и в функциональном смысле[305]. Отныне марксизм, одна из многих теорий исторического процесса, превратился, причем не столько в результате идейной борьбы, в единственно возможную теорию, с обязательным ее усвоением. Помимо прочих, важным фактором влияния на историографическую ситуацию, думаю, стала публикация первых собраний сочинений Ленина, Г. В. Плеханова, появление лемковского издания произведений А. И. Герцена. Рубежным годом для отечественной исторической науки считается 1929‐й, год первой Всесоюзной конференции историков-марксистов, на которой «…общий с другими странами процесс развития исторического знания в СССР, в частности Украине… оказался прерван, был положен конец плюрализму мнений»[306]. Это не могло бы произойти без «внешних» толчков, перечислению которых уже уделено достаточно много внимания. Вмешательство партийных органов было вполне закономерно, если учесть распространение в исторической науке догматизма, вульгаризации, шаблонности мышления[307].

Официальной доминантой исторического сознания в это время стало гиперкритическое отношение к дореволюционному прошлому, в том числе и историографическому. Советские историки должны были наглядно продемонстрировать, что российская история с древнейших времен вполне укладывается в марксистскую теорию социально-экономических формаций и вся пронизана классовой борьбой трудового народа с поработителями. Поэтому приоритетными направлениями становились социально-экономическая история и история революционного движения в России, которые должны были образовать идеологический каркас «новой» исторической науки[308]. Акцентируя на этом внимание, историки-марксисты таким образом отодвигали в тень целый ряд ключевых тем российской истории. Началось замалчивание истории нобилитета. Марксистский режим, по словам Э. Глисона, был «изначально не расположен уделять много внимания политической истории побежденного класса»[309]. Политическая история приобретала гротескный характер, либерализм подвергался осмеиванию. Даже любимые темы, связанные с историей рабочего класса, крестьянства, революционного движения, так идеализировались, что обычно искривлялась сама сущность исторического явления[310].

Перед украинскими историками в условиях централизованного планирования научно-исследовательской работы возникла необходимость тематической переориентации, отказа от исследования целого ряда проблем, встала задача вписывания отечественной истории в «своеобразие» российского прошлого в соответствии с концепциями, разработанными ведущими «официальными» историками. Например, специалисты по социально-экономической истории Украины, без оговорок о местной специфике, взяли на вооружение закрепленную в науке усилиями Б. Д. Грекова[311] марксистскую концепцию генезиса и развития феодализма в России. Однако драматизм ситуации в украинской историографии заключался в глубоком разрыве с предыдущей историографической традицией, в потере преемственности, чему способствовало «идеологическое наступление против буржуазной идеологии», начатое в сентябре 1929 года Всеукраинским совещанием по делам науки[312], что происходило не без участия «старых» авторитетных историков.

Достаточно яркая тому иллюстрация — труд Д. И. Багалея «Нарис (Очерк. — Примеч. ред.) української історіографії»[313], в котором прозвучала и совсем иная характеристика А. М. Лазаревского. Хотя монография эта тогда не была опубликована и не могла непосредственно повлиять на дальнейший историографический процесс, она отражает и стремительные метаморфозы писаний самого Дмитрия Ивановича, отчетливо демонстрируя соответствие подобных метаморфоз изменениям в украинской историографии рубежа 1920–1930‐х годов. Багалей также фактически определил линии расхождения с дореволюционной, а полемизируя с М. С. Грушевским о наследии «признанного шефа историков Левобережья»[314] — и с украинской национальной историографией. Писалось это, очевидно, не только под действием критики в адрес самого Багалея и не только с учетом кампании, развернутой против украинских историков. Главный труд Грушевского уже не мог удовлетворить Багалея именно из‐за построения концепции не на классовом, а «на национальном стержне»[315]. Достаточно большой раздел об Александре Лазаревском также можно считать вполне репрезентативным для того времени: академик критически отнесся, помимо прочего, к материалам семьи Лазаревских, изданным в 1927 году без учета «марксовской переоценки и источников, и представителей украинской историографии»[316], равно как и к оценкам наследия самого историка Гетманщины в статье Грушевского, где Александр Матвеевич, вместе с Н. Костомаровым, П. Кулишом, В. Антоновичем, М. Драгомановым, И. Франко, был назван одним из крупнейших украинских историков[317]. Не соглашался Багалей и с выводом Грушевского о влиянии работ Лазаревского на углубление социально-экономических исследований: «Его труды не могли повлиять на исследования его последователей, хотя бы только потому, что у него самого социально-экономических исследований почти не было»[318]. И тут же наоборот: «Книга его („Малороссийские посполитые крестьяне“. — Т. Л.) до сих пор не потеряла своего значения и по своим материалам, и даже по некоторым выводам»[319].

О каких выводах шла речь, трудно сказать. Ведь главный из них, о генезисе крепостного права, Багалей уже не поддерживал. Если раньше концепция Лазаревского относительно происхождения крепостного права казалась Багалею новой и верной[320], то на рубеже 1920–1930‐х годов она уже «абсолютно не удовлетворяет, потому что здесь не сказано, что в России крепостничество появилось гораздо раньше пол[овины] XVII века»[321]. Итак, «схема образования крепостных отношений», предложенная Лазаревским, теперь воспринималась Багалеем как «слишком, так сказать, элементарная и на сегодняшний день полностью не удовлетворяющая, поскольку не имеет под собой твердой социальной базы, не раскрывая в основном ни роли украинской старшины, ни роли дворянского централизованного правительства»[322].

В «Очерке» отрицалось и народничество Лазаревского, которому не прощалась свобода от политики, скептическое отношение «к национальным украинским организациям» (т. е. к «Старой громаде»), то, что он «резко выступал против национального пыла, пережитков национальной романтики», «сторонился сколько-нибудь ясной и наглядной увязки своих исторических исследований с теми общественными и политическими вопросами и движениями, которые волновали современное общество»[323].

Отныне Лазаревский превратился в представителя дворянско-буржуазных украинских историков, «малоросса», «идеологически был связан с дворянством и буржуазией, которые поддерживали самодержавие». В исследованиях руководствовался якобы исключительно классовыми дворянскими интересами[324].

Отличались у Багалея оценки наследия «главного историка Гетманщины» и в области истории элиты. Нарекания вызвала идеализация «украинского дворянства», признание «малороссийского дворянства» «почти единственной силой в обществе», «недопустимо широкие» рассказы «о всех его представителях», что объяснялось классовым дворянским подходом. Книгам Лазаревского не хватало «важнейшего для пролетарского читателя — …оценки исторических явлений со стороны пролетариата того времени и беднейшего крестьянства»[325]. При этом труды последователей «шефа» — В. А. Мякотина и В. А. Барвинского — были просто квалифицированы как «явно враждебные марксизму»[326].

Итак, на рубеже 1920–1930‐х годов народническое направление исторической науки и ее безусловный лидер в исследовании Левобережной Украины приобрели новое историографическое качество. Они вписывались в суперсинкретичный поток украинской националистической историографии. Таким путем украинские советские историки не просто отказывались от наследия предшественников. В тех условиях маркировка, выставленная Лазаревскому и его направлению, фактически превращалась в клеймо, что автоматически выводило их из историографического оборота, образуя в нем пропасть и заставляя искать новые континуитеты. Трансформации историографического образа историка Гетманщины и поднятой им проблематики, в свою очередь, влияли и на изменения в структуре крестьянского вопроса.

Вместе с тем, несмотря на новые методологические предписания и необходимость работать в русле сталинской концепции истории, такой прерывности у российских историков, думаю, не произошло. Хотя советской историографии и была чужда сама мысль о научной преемственности, тем не менее еще многие десятилетия после революции, пока жили или имели возможность работать историки «старой формации», «традиция давала о себе знать, сказываясь в достаточно высоком профессионализме и общей культуре, в работах высокого научного уровня, в частности в области медиевистики»[327]. А. Я. Гуревич считал, что русская школа аграрной истории Средневековья, частично изменяя свои общие подходы и перестраивая исследовательскую методику, просуществовала до 1950–1960‐х годов[328].

Не выпадали из обоймы достижений российских ученых и произведения их дореволюционных предшественников. В. О. Ключевский, один из трех «богатырей российской науки истории в XIX в.», «оставался неизменно популярным на протяжении почти всего следующего, XX столетия»[329]. М. М. Сафонов, анализируя курс лекций С. Б. Окуня по истории СССР, изданный в 1939 году и знаменовавший становление марксистской концепции внутренней политики российского правительства начала XIX века, также отметил не только опору историка на подходы М. Н. Покровского и А. Е. Преснякова, но и попытку «использовать всю сумму фактов, накопленных дореволюционными историками различных направлений»[330]. Б. Ю. Кагарлицкий вообще считает, что после разгрома «школы Покровского» советская историческая наука в основном вернулась к традиционным концепциям исследователей XIX века, лишь украсив их цитатами из Маркса, Ленина и Сталина[331].

В значительной степени заслуга сохранения преемственности признается за Н. Л. Рубинштейном[332], «Русская историография»[333] которого и до сих пор удерживает статус одного из самых фундаментальных историко-историографических исследований. Книга, достойная «первого ряда историографической классики», была опубликована в 1941 году и стала первым общим курсом российской историографии, подготовленным в послеоктябрьский период[334]. Здесь было представлено творчество выдающихся российских историков — от В. Н. Татищева до Г. В. Плеханова, Н. А. Рожкова и многих других. Несмотря на резкую критику, развернувшуюся уже в конце 1940‐х годов, особенно во время кампании «по борьбе с космополитизмом», историографическая концепция Рубинштейна в целом закрепилась в советской исторической науке и нашла отражение в других историко-историографических трудах, в том числе и украинских авторов.

Учитывая историографическое значение титанического труда Н. Л. Рубинштейна, в контексте данной темы следует выделить ряд моментов: 1) концепции социально-экономической истории наиболее ярких выразителей «народнической», «буржуазной» историографии, в частности «либерально-народнического» направления, «буржуазного экономизма», «легального марксизма», «экономического материализма», не отождествлявшегося с марксизмом, были довольно основательно проанализированы; 2) поскольку проблемно-историографический принцип не был доминирующим, элементы крестьянского вопроса «растворились» в ходе анализа специфики того или иного течения, направления, школы; 3) работы В. И. Семевского и его школы по истории крестьянства и в то время сохраняли видное место в историографии вопроса; 4) не упоминая Ключевского, Рубинштейн фактически повторил его оценки наследия Семевского, добавив тезис об истории в конкретном развитии классовых противоречий; 5) линия историографической эволюции проблемы проводилась Рубинштейном от Семевского к его ученице И. И. Игнатович, которая, в отличие от учителя, отказалась от «общей постановки крестьянского вопроса» и в своих трудах перешла к истории крестьянства и крестьянских движений; 6) украинский историографический материал не попал в поле зрения Рубинштейна, специальный раздел, посвященный Н. И. Костомарову, касался преимущественно изучения им русской истории.

Итак, этот анализ не только суммировал, но и определял новые приоритеты. Главное — изучение идеологического аспекта крестьянского вопроса начиналось с В. И. Семевского. Полнота его трудов, как считал Рубинштейн, в значительной степени освобождала историка от «повторения проделанной автором работы, от обращения к использованным им источникам». Советским историкам оставалось только поставить проблему в контекст классовой борьбы, а анализ позиций авторов тех проектов решения крестьянского вопроса, что уже введены в оборот, провести с точки зрения классовых интересов и того практического смысла, который в эти проекты вкладывался. Историю идеи необходимо было рассматривать с точки зрения общественного движения[335]. Возражая против ограничения Семевским крестьянского вопроса проблемой эмансипации, Рубинштейн сам фактически «растворял» данный вопрос в истории крестьянства и истории общественной мысли, где приоритет оставался на стороне истории социальных движений. Такой подход и направил исследовательское внимание в указанное русло.

Украинские историки на этом этапе историографических трудов не писали. Как отмечал В. Г. Сарбей, ни Институт истории, ни Институт истории Украины не занимались специальной исследовательской работой в области историографии. Основные усилия этих учреждений были направлены на подготовку обобщающих работ по истории Украинской ССР[336], к чему подталкивали и отказ от концепции М. С. Грушевского, и необходимость вписать украинскую историю в общегосударственный контекст. Поэтому, как выглядело восприятие наследия предшественников украинскими советскими специалистами по социально-экономической истории, можно представить на основе историографического вступления к монографии И. А. Гуржия, которая (вместе с работами Т. Журавлевой, А. Пономарева, Е. Черкасской, И. Шульги) знаменовала восстановление исследований социально-экономической истории дореформенной эпохи, но уже на следующем этапе, ограниченном с учетом историографической традиции серединой 1940‐х — серединой 1950‐х годов[337]. Современные историографы также отмечают, что именно с этого времени для украинской науки и культуры настали «особенно драматические дни». С постановлением ЦК компартии (большевиков) Украины от 1947 года «О политических ошибках и неудовлетворительной работе Института истории Украины Академии наук УССР» связывается очередной раунд «уничтожающей критики „старых“ работ» (т. е. обобщающих курсов, созданных К. Гуслистым, Н. Супруненко, Ф. Ястребовым, Н. Петровским и др.) и изъятие их из библиотек[338].

Вместе с тем именно в послевоенный период советское руководство пыталось поддерживать положительный имидж страны. Истории здесь отводилась не последняя роль. Как считают историки, не только в условиях шовинистического разгула 1940‐х — начала 1950‐х годов, но и в последующем пропаганда беспокоилась о придании историческому облику Российской империи цивилизованно-европейского вида и привлекательных черт[339]. Россия теперь должна была восприниматься не как «тюрьма народов», а как «родина слонов». Побочным результатом этого стала возможность некоторой ревизии — «реабилитации» если не политики царской власти и господствующего сословия, то по крайней мере отдельных его представителей. Это позволило расширить круг «прогрессивных деятелей». Например, А. Т. Болотов уже трактовался не как ярый крепостник, а как естествоиспытатель, представитель передовой отечественной агрономической науки[340]. Смягчались и определения ряда общественно-политических направлений, в частности славянофильства, расширились возможности для работы в архивах и т. д.[341] Итак, с конца 1940‐х годов, вопреки потрясению, которое в очередной раз перенесла историческая наука от борьбы с «безродными космополитами» и «буржуазными националистами»[342], закладывались основы для изменения историографической ситуации в целом.

Докторская диссертация (1953) и монография (1954) И. А. Гуржия «Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України першої половини XIX ст.» («Разложение феодально-крепостнической системы в сельском хозяйстве Украины первой половины XIX в.») — этот труд выбивался из общего потока работ украинских историков того времени не только своей проблематикой, но и исключительно пространным историографическим очерком, который дает возможность понять направление историко-историографической мысли в украинской исторической науке. В конкретно-исторической части труда вернулся в научный оборот крестьянский вопрос, которому посвящен особый подраздел. Однако он фигурировал не как самостоятельная проблема, а как составляющая концепта кризиса и разложения феодально-крепостнической системы. Именно под таким углом зрения рассматривалась история дореформенного периода. История же крестьянского вопроса фактически отождествлялась с историей крестьянства[343].

Гуржий подверг анализу наследие российских и украинских «буржуазных историков», ученых «из лагеря народников», и в первую очередь Семевского, оценивая его, хотя и без ссылки, по Н. Л. Рубинштейну. Были упомянуты и «легальные марксисты» — П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановский, а также их последователи. Упреки им делались на основе ленинских статей, с неоднократным рефреном об ошибочном понимании процесса разложения феодально-крепостнической системы, недооценке решающего значения антикрепостнической борьбы. Но если русскую историографию Гуржий критиковал довольно спокойно, то в отношении украинской был непримирим, употребляя довольно резкие высказывания, оценки, характеристики. Весь удар приняли на себя за украинских историков М. Е. Слабченко и А. П. Оглоблин, которые «специализировались главным образом на фальсификации вопросов истории экономики»[344]. В историографическом очерке Гуржий совсем не упомянул А. М. Лазаревского и его последователей, хотя в работах, не имевших широкого историографического резонанса, иногда прямо ссылался на его труды, а также на некоторых других «буржуазных» историков[345]. Итак, новыми ориентирами для украинских ученых теперь стали работы П. И. Лященко, Н. М. Дружинина, С. Г. Струмилина, П. А. Хромова[346]. Изменяться такая ситуация будет только на следующем этапе — середина 1950‐х — начало 1970‐х годов, — когда начнет понемногу восстанавливаться связь с народнической историографией.

Выделение этого этапа, так же как и внеисториографические факторы, его определяющие, не требует объяснений. Об этом уже достаточно много сказано историками исторической науки. Напомню лишь, что во времена относительной либерализации научно-организационная зависимость украинских историков от Москвы, от «центра» не только не ослабела, но даже увеличилась[347]. Хотя этот период и определяется иногда как историографический «микроренессанс», все же, думаю, научные ориентиры украинских историков того времени формировались преимущественно не в результате осознания потребностей разработки тех или иных проблем отечественной истории, а партийными постановлениями, рекомендациями центральных академических институтов и «официальных» историков[348]. Поэтому, несмотря на попытки современных историографов выделить группу «непровластно настроенных историков в УССР», «фрондирующих украинских исследователей», «нонконформистов»[349] (хотя это и вступает в противоречие с конкретными биографиями[350]), мы видим все более тесную корреляцию между научными результатами украинских ученых и «указаниями» сверху. Более того, создается впечатление, что украинская историография прочно закрепилась в фарватере российской, все больше превращаясь в провинциальную. Украинские историки уже не ставили самостоятельных исследовательских задач, хотя бы в виде создания новых обобщающих курсов, а только успевали реагировать на критику и отвечать на столичные научные инициативы, подбирая местный материал для иллюстрации тех или иных концепций общегосударственного значения.

Историографическим началом этого этапа можно считать две статьи-передовицы, важные в контексте данной темы, которые появились в 1955 году в «Вопросах истории». Ими, с одной стороны, подводился итог уже сделанному в области истории украинского народа и истории общественной мысли, а с другой — представлялось ви́дение перспектив дальнейших исследований. Констатации и установки подобных статей воспринимались как ориентир и руководство к действию.

Статья-призыв «За глубокое научное изучение истории украинского народа»[351] фактически стала первым после длительного перерыва осмыслением состояния развития украинской исторической науки. Настойчивое подчеркивание «слабостей» украинской советской историографии было призвано изменить ситуацию. В данном контексте важными представляются нарекания по поводу невысокого уровня историографической проработки исследований, по поводу невнимания к источникам (в том числе и опубликованным) и отсутствия их критических обзоров[352]. По сути, прозвучал призыв, наряду с углублением критики буржуазно-националистической историографии, восстанавливать преемственность и прекращать практику игнорирования работ Н. И. Костомарова, В. Б. Антоновича, Д. И. Багалея, А. Я. Ефименко, А. М. Лазаревского, М. А. Максимовича. В перечне приоритетных сюжетов крестьянский вопрос в этой «передовице» не назывался, очевидно частично растворившись в важной для изучения социально-экономической истории Украины.

Украинские историки оказались весьма чувствительными и к тематическим определениям, и к советам ликвидировать элементы перестраховки, продемонстрировать настоящую научную смелость. «Передовица» обсуждалась на заседании Ученого совета Института истории 17 октября 1955 года, по результатам чего была подготовлена подробная информация о принятых мерах и планах отделов Института. Несколько позже появились рекомендации со стороны координационной комиссии по истории при Академии наук Украинской ССР (АН УССР)[353]. Результатом этого стали статьи в основанном в 1957 году издании «Український історичний журнал», монографии об историках, в том числе и о Лазаревском, где он снова определялся как «выдающийся»[354], обобщающие работы по украинской историографии, а также ряд конкретно-исторических исследований, в первую очередь по предложенной «центром» проблематике.

Передовица девятого номера «Вопросов истории» за тот же 1955 год[355], которую историки исторической науки считают этапной вехой развития советской историографии отечественной общественно-политической мысли и одновременно отправной точкой ее «оттепелевых» трансформаций[356], была посвящена анализу состояния разработки истории общественной мысли. Подытоживая достижения, здесь отмечали рост интереса к этому направлению в целом, плодотворную работу по изданию источников, в частности произведений Н. Г. Чернышевского, В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Н. А. Добролюбова, очередных томов материалов серии «Восстание декабристов», завершение третьего тома «Дела петрашевцев». В то же время много места уделялось анализу недостатков и начертанию программы дальнейших исследований. В перечне наиболее актуальных тем-задач близких к проблемам данной книги не оказалось, поскольку история общественной мысли приводилась в жесткое соответствие ленинской схеме русского освободительного движения. Но важно отметить, что в данном случае все же шла речь о необходимости глубокого исследования взглядов не только выдающихся «прогрессивных» русских мыслителей, но и менее известных представителей общественной мысли различных идейных течений, в том числе «консервативной и реакционной идеологий». Хотя это и было нужно лишь для раскрытия их «негативной сущности», все же увеличивались возможности смягчения оценок, расширения тематического, персонологического спектра.

Программные статьи и дискуссии, разворачивавшиеся на страницах официальных профессиональных изданий, также были призваны направить историографическое движение в правильное русло. Причем, с одной стороны, наблюдалось оформление определенного полемического поля, многообразие подходов к трактовке целого ряда проблем социально-экономической истории, в частности представителями «нового направления»[357], звучали призывы к научности, объективности, историзму[358], а с другой — настойчивыми напоминаниями придерживаться ленинской концепции исторического развития России жестко указывался «единственно верный» ракурс научных исследований.

В разработке истории дореформенной эпохи ведущими, главными были уже утвержденная ранее проблема кризиса, разложения феодально-крепостнической системы, а равно и генезиса капиталистических отношений, и концепция «революционной ситуации». В подготовленном Институтом истории АН УССР и вышедшем в 1958 году труде «Основні проблеми розвитку (развития. — Примеч. ред.) історичної науки в Українській РСР» впервые были осуществлены масштабное планирование и широкая координация научной работы в республике[359]. Одним из трех важнейших направлений в области истории феодализма, требующих немедленных исследовательских усилий украинских ученых, называлось разложение феодально-крепостнической системы и развитие капиталистических отношений в Украине во второй половине XVIII — первой половине XIX века[360]. Интерес к этому периоду объяснялся, кроме наличия источниковой базы, принятой датировкой процесса генезиса капитализма[361]. Причем с конца 1950‐х — начала 1960‐х годов внимание историков с проблем возникновения мануфактурной промышленности, первоначального накопления капитала, формирования пролетариата, развития всероссийского рынка переключилось на аграрный аспект, на исследование социально-экономических отношений на селе[362].

Этому способствовала работа созданной еще в 1950 году при Институте истории АН СССР Комиссии по истории земледелия, издававшей «Материалы по истории земледелия СССР», «Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства», а также деятельность симпозиумов по аграрной истории Восточной Европы, где началась реальная дискуссия и определялись главные проблемы, требующие коллективного внимания историков-аграрников[363]. Крупным историографическим событием стало начатое в 1959 году издание многотомного труда под редакцией Н. М. Дружинина — «Крестьянское движение в России в XIX — начале XX века». В течение 1959–1968 годов вышло десять томов этой «дружининской» документальной серии[364]. Привлекали внимание к аграрной проблематике и дискуссии конца 1950‐х — начала 1960‐х годов по проблеме расслоения крестьянства, разложения феодализма и генезиса капитализма[365]. Но, несмотря на разворот в сторону аграрной составляющей проблемы кризиса и разложения крепостнической системы, аграрные отношения исследовались гораздо меньше, «практически их целостная характеристика содержалась лишь в учебной литературе и в общих курсах. <…> Специально изучались главным образом классовая борьба и освоение окраин страны»[366].

Ленинская концепция «революционной ситуации» начала активно внедряться исследовательской группой, созданной в 1958 году при Институте истории АН СССР под руководством академика М. В. Нечкиной, и вскоре стала господствующей, особенно в изучении истории общественной мысли и публицистики середины XIX века[367]. Явление, по наблюдениям Нечкиной, до 1940‐х годов не замеченное ни в научной, ни в учебной литературе[368], теперь было призвано стать «очками», сквозь призму которых рассматривалась предреформенная Россия.

Тематическое же наполнение концепта было зафиксировано в статье Н. И. Мухиной, где при помощи метода библиографической статистики обобщались штудии по данной проблеме с конца 1917 года по апрель 1959-го[369]. Автор представила основные блоки, которые охватывали работы по экономической истории, истории массового и общественно-политического движения, реформе 1861 года, культурным явлениям, кризису правительственной политики, самóй революционной ситуации и т. п. С оговоркой об определенной ограниченности метода, избранного для анализа, делался вывод о возможности определить тенденции для заполнения в дальнейшем выявленных лакун. В данном контексте важно отметить, во-первых, значительное доминирование работ по истории общественного движения (70 %). Сюда вошли исследования по истории публицистики, революционного, либерального, национально-освободительного движений. Подавляющее большинство этих работ (665) касалось взглядов и идеологии Чернышевского (341 позиция), Добролюбова, Герцена, Огарева, только восемь — либерального движения и ни одна — «реакционного движения и идеологии»[370]. Второе место, со значительным количественным отставанием, занимали работы по истории реформы 1861 года (142). Во-вторых, показательной была и «картина географического распределения сил советских историков» — в Москве и Ленинграде было издано 1187 работ. На втором месте из 94 городов оказался Киев, которому принадлежало всего 62 позиции. Кроме столицы Украины, в перечень также попали Харьков (17 позиций), Одесса и Львов (по 7), Днепропетровск (4), Ужгород и Чернигов (по 1), что говорит о незначительном внимании украинских специалистов к истории первой половины XIX века. Правда, в данной статье учитывались только русскоязычные публикации.

Почти директивный характер методологических рекомендаций в отношении изучения проблемы «революционной ситуации» довольно ярко демонстрирует статья М. В. Нечкиной 1961 года[371], канализировавшая в необходимое русло исследования, в частности, реформы 1861 года, одного из центральных сюжетов данной концепции. Устанавливался достаточно жесткий канон и последовательности изложения событий, и их оценок. Насколько укоренившимися уже в начале 1960‐х годов были основные положения данной концепции, свидетельствует открытое письмо Н. М. Дружинина к Франко Вентури, где не только категорически отрицалась данная итальянским историком оценка Крестьянской реформы как «Великой», но и существенно уточнялись мотивации интереса советского академика к истории крестьянства. Эта реформа не могла так вдохновить Дружинина, как предполагал Вентури. Ведь, несмотря на то что она действительно может восприниматься как рубеж двух эпох, «…и показания современников, и данные правительственных обследований… и богатая исследовательская литература давно сорвали ореол „величия“ с актов 1861 г.». Интерес же к истории крестьянства возник у советского ученого «под непосредственным влиянием крестьянского движения»[372].

Степень усвоения украинскими историками концепции революционной ситуации проанализировал В. Г. Сарбей[373], обратив внимание как на достижения, так и на пробелы, недостатки. К последним ученый отнес вялость дискуссий по вопросам хронологии данного феномена, неравномерность разработки выделенных Лениным признаков революционной ситуации, пренебрежение ленинскими замечаниями при изучении деятельности «великих революционеров, и среди них Т. Г. Шевченко», упрощение или модернизацию методологических положений классика, искажение мыслей вождя, выборочное, произвольное цитирование, изменение цитат, когда, например, дворяне, требовавшие от правительства политических реформ, превращались в первом томе двухтомника «Iсторія Української РСР» (1967) в «широкие общественные круги». Замечания по поводу суженной трактовки ленинских положений прозвучали и в адрес Н. Н. Лещенко, В. П. Теплицкого, Д. П. Пойды, авторов таких известных монографий, которые и до сих пор составляют историографическую базу многих исследований по истории Крестьянской реформы в Украине.

Вместе с тем Сарбей через трактовку ленинских работ, как бы прикрываясь «методологическими указаниями» вождя, продемонстрировал довольно широкое понимание проблем изучения предреформенной и пореформенной истории и показал, в каком направлении могла бы двигаться украинская историография при благоприятных обстоятельствах. В частности, историк подчеркнул избыток внимания украинских специалистов к истории классовой борьбы. В целом высоко оценивая труд Н. Н. Лещенко «Крестьянское движение в Украине в связи с проведением реформы 1861 года», он выразил сожаление относительно неспособности автора

избежать при анализе фактического материала распространенной в определенной степени в советской историографии тенденции к преувеличению размаха крестьянского движения периода подготовки и проведения реформы[374].

Для Сарбея слова «революционная ситуация» не были абстракцией. Под ними понимался насыщенный переломный период, требующий всестороннего исследования:

Как и люди 50–60‐х годов XIX века, так и весь комплекс событий и явлений, которые составляют общее понятие революционной ситуации того времени, очевидно, исходя из ленинских установок, требует изучения и предварительного, и последующего хода исторического процесса[375].

И главное — тесно связывая революционную ситуацию с ликвидацией крепостного права, ученый важной составляющей проблемы считал кризис «верхов», кризис «господствующего класса». Он настаивал на необходимости специального ее анализа, т. е. на следовании ленинскому замечанию относительно конфликта дворянства с самодержавием, высказанному в работе «Гонители земства и Аннибалы либерализма»: элита стремится ограничить абсолютную власть монарха с помощью представительских учреждений. «Об этом конфликте, — отмечал историк, — в украинской советской историографии нет ни одного исследования»[376]. К сожалению, нет и по сей день.

Понять, какую долю в создании картины дореформенной эпохи в целом составляли работы украинских историков и в каком направлении продвигалось изучение социально-экономической, в частности аграрной, истории и истории общественной мысли, позволили масштабные «Очерки истории исторической науки в СССР»[377], отражавшие образ официальной науки и своеобразно подводившие итоги развития советской историографии[378], а также многочисленные историко-историографические обобщения достижений за отдельные периоды, на отдельных крупных направлениях, «актуальные проблемы», написанные как российскими, так и украинскими авторами. Не останавливаясь подробно на характеристике каждой отдельной работы, выделю лишь наблюдения, важные в контексте данной темы. При этом отмечу, что историко-историографическая продукция второй половины 1950‐х — начала 1970‐х годов и следующего этапа — начала 1970‐х — конца 1980‐х — в содержательной части по актуальным в данном случае проблемам мало чем различается, что оправдывает ее обобщенную характеристику. Особенно это касается работ по истории украинской исторической науки, хотя они, к сожалению, не отражают изменений, произошедших на последнем этапе в исследовании даже русской истории.

Можно говорить, что этот этап, особенно со второй половины 1970‐х годов, отмечен историографической ассимиляцией, которой подверглись и советские исследователи, в первых рядах — специалисты по всемирной истории. Не случайно современные историографы, перечисляя новации периода «историографического плюрализма», рядом с французской историей ментальностей, британской и североамериканской психоисторией, новой немецкой социальной историей, американской интеллектуальной историей, называют российскую школу исторической антропологии[379]. Почти не отставали советские русисты от мировой исторической науки и в плане усвоения новых «технологий», подтверждением чего стали, например, работы, выполненные с применением ЭВМ, сборники «Математические методы в исторических исследованиях», что было ярким проявлением «идеологии профессионализма», все более популярной с 1970‐х годов — в условиях «снижения тона», «расшатывания „ментальных опор“ марксизма», когда начиналось «постепенное восстановление общности в духовном развитии России и Запада»[380]. Такие направления, как «неофициальная медиевистика»[381] и Московско-Тартуская школа семиотики, стали не только символом тематического и методологического обновления, но и свидетельством того, что советские ученые-гуманитарии «своими тропами» возвращались «на большак мировой культуры»[382].

Важным в контексте темы можно считать и появление в 1970‐е годы критических рецензий известного знатока эпохи «просвещенного абсолютизма», С. М. Троицкого, на труды американских ученых, Р. Джонса и М. Раева, посвященные истории русского дворянства XVIII века. С рядом положений этих трудов рецензент вынужден был согласиться[383]. Своеобразным ответом зарубежным коллегам были работы по истории дворянства, созданные самим Троицким[384]. На украинском материале еще в 1970‐е годы, на Федоровских чтениях в Москве, Я. Д. Исаевич показал, как необходимо применять новые в то время методы социальной истории.

Современные историографы отмечают, что со второй половины 1950‐х годов было положено начало разнообразным контактам отечественных ученых-историков, в том числе и через участие в международных конференциях[385], что расширяло научные горизонты, стимулировало исследовательский поиск. Однако это мало сказалось на украинских историках, работы которых не всегда соответствовали должному уровню даже советской историографии[386]. Осознание отставания от общесоюзного уровня в разработке истории «феодальной формации в Украине» и истории капитализма чувствовали и сами украинские историки, констатируя отсутствие монографий, сокращение количества работ по истории XIX века, в то время как в целом по стране здесь были достигнуты значительные успехи[387]. Как «слабое место» проблемно-обобщающих и монографических исследований украинской истории воспринимались также «недооценка авторами того, что сделано их предшественниками» и «отсутствие аналитических, глубоких обзоров использования источников и литературы»[388].

Наиболее широко проблемы истории феодализма в Левобережной Украине были поставлены В. А. Романовским. Помимо прочего, он назвал — как малоразработанные и требующие тщательного изучения — проблемы формирования крупных земельных владений в крае, типов и форм хозяйства, форм землевладения, установившихся в середине XVII века. Все это, утверждал историк, необходимо исследовать не с формально-правовой, а с экономической точки зрения, поскольку «гораздо важнее изучение не различных юридических формул, определяющих характер владения маетностями… а отношения землевладельца и непосредственного производителя материальных благ»[389]. Однако призывы Романовского (который, правда, после ссылки работал до конца жизни в Ставрополе), как и его постановки проблем, остались незамеченными.

Определенным подтверждением отставания можно считать то, что в историко-историографических обзорах состояния исторической науки в СССР и учебниках по историографии анализ работ украинских историков почти полностью отсутствовал. Лишь иногда назывались имена С. Я. Борового, И. А. Гуржия, В. А. Голобуцкого, Н. Н. Лещенко, А. З. Барабоя, С. Н. Злупко, А. С. Коциевского, С. А. Секиринского[390]. В таком разделе «Очерков истории исторической науки в СССР», как «Историография русского революционного движения и общественной мысли XIX в.», украинские авторы вовсе не упоминались, несмотря на скорее библиографический, чем историографический характер «Очерков»[391]. Это же можно сказать и о статьях, посвященных достижениям советской исторической науки в изучении истории феодализма и капитализма[392]. Анализ состояния разработки во второй половине 1970‐х годов социально-экономической истории, истории культуры и общественной мысли XVIII–XIX веков также обошелся почти без трудов по истории Украины[393]. Из истории крестьянства и рабочего класса этого периода не названо ни одной работы, чего нельзя сказать о монографиях по истории Беларуси, Литвы, Молдавии, различных регионов России.

Разумеется, в сравнительно коротких очерках трудно было учесть все, что сделано в рамках огромного цеха советских историков. Но в специальном исследовании, где представлялись труды второй половины 1970‐х годов по основным проблемам истории народов СССР, в частности истории крестьянства, аграрных отношений, классовой борьбы, не указано ни одного труда по истории Украины «эпохи феодализма», а по социально-экономической истории «периода зарождения капитализма» встречается ссылка только на одну монографию — об экономических связях Северной Буковины с Россией и Надднепрянской Украиной в XIX — начале XX века[394]. Среди исследований революционной ситуации, названных в библиографическо-статистической работе Н. И. Мухиной за 1917‐й — начало 1959 года, также нет ни одного по Украине, хотя другие союзные республики упомянуты[395]. Тематическая роспись всех статей за 1960–1986 годы, публиковавшихся в сборниках «Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг.», также содержит лишь три работы по украинской тематике[396].

К сожалению, и специальные обзоры украинской историографии не слишком информативны в отношении изучения ранних периодов истории Украины. В частности, А. Г. Шевелев, подытоживая успехи украинских историков за 1970–1974 годы, в первую очередь подчеркнул приоритет разработки истории советского общества[397]. Очевидно, воспринимая такую ситуацию как вполне нормальную, историк фактически еще раз зафиксировал хронологический перекос в разработке истории Украины, на который и до того обращали внимание — например, Ф. П. Шевченко, анализируя в 1964 году состояние дел с «Українським історичним журналом» на заседании дирекции Института истории АН УССР и Института истории партии при ЦК компартии Украины[398]. По мнению А. И. Гуржия и А. Н. Доника, с 1972 года «уклон журнала в сторону современной тематики стал неизбежным», а преимущества в публикациях по истории средневековой Украины были на стороне истории «классовой борьбы трудящихся масс против угнетателей»[399]. Не случайно в историко-историографических трудах украинских ученых анализу исследований по истории Украины второй половины XVIII — первой половины XIX века также отводился минимум их общего объема. Показательна в этом отношении «Историография истории Украинской ССР». Но, в отличие от предыдущих историко-историографических работ, здесь нашлось место для концепта «крестьянский вопрос», который определен как «центральный в социально-экономической и политической жизни страны»[400]. И хотя пояснения о содержании крестьянского вопроса отсутствуют, однако, судя по тексту и ссылочному аппарату, оно фактически отождествлялось с историей крестьянства, в которой важнейшей составляющей была классовая борьба.

В контексте темы представляет интерес обзор историографии падения крепостного права, выделенный в самостоятельный сюжет Н. Н. Лещенко. Отбросив ложную скромность, основное внимание он уделил анализу собственной монографии, лишь упомянув дореволюционных предшественников, а также работы В. П. Теплицкого и Д. П. Пойды. Несмотря на констатацию того, что «проблема падения крепостного права в советской историографии изучена обстоятельно», здесь были обнаружены и «некоторые вопросы, нуждающиеся в дополнительном, более глубоком исследовании»[401]. К сожалению, перечень этих вопросов оказался достаточно ограниченным и касался преимущественно истории реализации Крестьянской реформы.

Получить более детальную картину помогли бы проблемно-историографические исследования. Но, как заметил В. Г. Сарбей, подытоживая развитие украинской историографии за семьдесят лет, «проблемные историографические исследования <…> не получили в Украинской ССР системного характера и вполне определялись личными предпочтениями ученых»[402]. Поэтому уровень интенсивности изучения крестьянского вопроса, его возможные сюжетно-тематические доминанты выяснялись по проблемно-историографическим обзорам советских русистов, регулярно появлявшимся с 1960‐х годов как результат серьезного эмпирического накопления и дифференциации исторического знания. Это не только отдельные разработки, но и историографические разделы монографий, диссертаций, которые также проверялись на наличие «украинского следа».

Крестьянская реформа 1861 года в качестве центральной в контексте первой «революционной ситуации» была осмыслена в ряде проблемно-историографических исследований, в первую очередь П. А. Зайончковского, Б. Г. Литвака, Л. Г. Захаровой[403], ставших почти классикой. Не вдаваясь в детали анализа, поскольку это неоднократно делали историки Крестьянской реформы, замечу лишь, что историографическая канва этих работ почти совпадает. Это же в основном касается оценочных и теоретико-методологических моментов. В данном случае важно отметить, что, во-первых, в указанных обзорах не только не названы исследования по истории крестьянского вопроса, но и отсутствует само это словосочетание. Во-вторых, одним из признаков изменений в историографии проблемы считалось увеличение региональных исследований, которые проводились на местных архивных материалах, необходимость чего, кстати, еще в 1941 году подчеркивал Е. А. Мороховец[404]. В-третьих, украинские материалы попали в поле зрения историографов. Но среди самых ранних фигурировала лишь одна из работ А. В. Флоровского — «Воля панская и воля мужицкая. Страницы из истории аграрных волнений в Новороссии. 1861–1863», отнесенная Зайончковским к краеведческим исследованиям. Литвак же остановился на этой брошюре более продолжительно, подчеркивая «завидную трезвость» анализа источников из одесских архивохранилищ. Другие работы Флоровского, также написанные на основе одесских архивов[405], почему-то не упоминались. Отмечая в украинской науке «преобладание тематики крестьянского движения в период реформы», историографы указывали на диссертацию М. И. Белан и статьи Ю. Я. Белан, М. М. Максименко, Д. П. Пойды. Заметным событием не только для украинской исторической науки считалась монография Н. Н. Лещенко. Захарова же не упомянула ни одного исследования украинских авторов. Это можно сказать и о специальных проблемно-историографических обобщениях по истории классовой борьбы и общественно-политического движения[406].

Нужно также обратить внимание на один симптом, важный для историографических очерков 1960‐х годов. Подчеркивая приоритетность исследования экономической истории, истории классовой борьбы, освободительного движения, положения рабочих и крестьян, ученые все чаще писали о необходимости избегать упрощения, выявлять различные причины исторических явлений, что требовало заполнения лакун[407], разработки целого ряда проблем, к которым относили и «идеологию господствующих классов»[408], «кризис верхов», «идейный кризис дворянства», «либеральное движение, борьбу различных группировок внутри господствующего класса»[409]. Историкам реформы рекомендовалось «провести сравнительный анализ многочисленных индивидуальных и групповых проектов освобождения крестьян и проектов губернских комитетов с данными уставных грамот по имениям этих же помещиков для выяснения истинной картины удовлетворения как классовых, так и личных интересов помещиков реформой 1861 г.»[410].

В изучении различных идейных направлений, если судить по тематике репрезентативного цикла «Революционная ситуация в России 1859–1861 гг.», существенных сдвигов не произошло[411]. Составители сборника «Общественная мысль: исследования и публикации» также подчеркивали, что «недостаточно изучены не только мыслители славянофильского круга, представители охранительного консерватизма, но и революционеры-демократы»[412]. Однако крестьянский вопрос, хотя и в контексте центральных проблем, продолжал советскими историками исследоваться, как в явном, так и в «скрытом» виде[413]. Ощутимой была и потребность хотя бы утилитарно вернуть дворянскую составляющую крестьянского вопроса. Иногда, особенно в контексте разработки истории Просвещения в России, общественной мысли, внутриполитической и экономической истории, крестьянский вопрос становился центральным сюжетом, предметом первостепенного исследовательского внимания[414]. Отмечу, что большинство этих работ напрямую к истории Украины не относятся. Но без них вряд ли возможно понимание уровня интенсивности изучения крестьянского вопроса, определение его структуры, доминант, закрепившихся в 1960–1980‐е годы.

Позиции историков, для которых тема крепостного права и положения крестьян была одной из центральных, в концентрированном виде изложены в монографии М. Т. Белявского «Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева», где доказывалось, что вся политика Екатерины II «была направлена исключительно на сохранение и укрепление крепостничества в самых жестких его формах»[415]. Но в первую очередь эта книга все же посвящена рассмотрению того, как зарождались в России антикрепостнические освободительные идеи, — с целью выяснить место и роль первого этапа их формирования в общем процессе истории «передовой» общественно-политической мысли и в возникновении революционной идеологии, революционного движения в стране. Белявский не прибегал к размышлениям о смысловом наполнении крестьянского вопроса. Однако из поставленной им задачи — «рассмотреть, как проходило обсуждение вопроса о правах дворян, крепостном праве и положении крестьян на первом этапе формирования антикрепостнической идеологии в России» — понятно, что в этот концепт включалась проблема дворянства, крестьянства и крепостного права, в основном в идейном измерении[416]. Причем интерес к крестьянству не ограничивался только помещичьими подданными.

Довольно развернутой оказалась и дворянская проблема. Главный предмет внимания историка — формирование антикрепостнической мысли — рассматривался на фоне несколько более широкой панорамы идейной ситуации 60–70‐х годов XVIII века. Важны также и объяснения Белявского относительно трактовки понятия «антикрепостнический», используя которое автор не сводил его содержание только к призывам ликвидации крепостного права. Трудности филигранного распределения идейных позиций преодолевались путем проведения «разграничительной линии» по принципу: они первыми выступили в защиту трудового народа[417]. Белявский также акцентировал близость взглядов «охранителей» — Н. И. Панина, Д. А. Голицына, И. П. Елагина, Н. М. Карамзина и «антикрепостников» — Н. И. Новикова, Г. Коробьина, А. Я. Поленова, Я. П. Козельского, призывая вернуться к теории «единого потока», к тому, что «все они (названные герои. — Т. Л.) оказываются „либеральными дворянами“, идущими за Екатериной II и ее „Наказом“»[418]. Итак, в истории общественной мысли, хотя и без деклараций, крестьянский вопрос снова оказался тесно связан с дворянским.

В докторской диссертации А. Г. Болебруха[419] крестьянский вопрос также является скорее не целью, а средством — в частности, для изучения идеологии Просвещения в России. Хотя ученый не останавливался специально на трактовке крестьянского или аграрно-крестьянского вопроса, однако очевидно, что здесь, как и в работах других историков[420], речь шла о проблемах крепостного права и его ликвидации. В сложный по внутренней структуре историографический очерк были включены исследования по истории крестьянства, начиная с И. Д. Беляева, по истории крепостного права, крестьянского и общественного движений, общественной мысли, Просвещения, по персоналистике и, главное, труды, где говорилось об обсуждении дальнейшей судьбы крепостничества.

Важно отметить, что, хотя предметом исследовательского внимания была преимущественно «передовая общественно-политическая мысль», цель работы заключалась в изучении процесса дифференциации течений в русской общественной мысли рубежа XVIII–XIX веков[421]. В поле зрения автора оказались и «просветители», и «буржуазные реформаторы», и «консерваторы», т. е. представители тех основных идейных направлений, которые тогда выделялись в советской историографии. Причем «консерваторам» и «дворянской классовой доктрине», которые, по утверждению ученого, до этого почти не исследовались, было отведено довольно много места[422]. Таким образом, фактически прозвучала проблема «дворянство и крестьянский вопрос», но на российских материалах, без выделения региональной, в том числе украинской, специфики. Украинские сюжеты вообще не были центральными для автора. Показательно, что в довольно пространной историографической части диссертации не упоминаются труды украинских специалистов — скорее, по причине отсутствия тех, которые касались бы поднимаемых Болебрухом проблем. А в своих оценках персоналий, в частности В. Н. Каразина, автор диссертации солидаризировался не с украинскими (А. Г. Слюсарский, Л. А. Коваленко, А. М. Чабан), а с российскими советскими учеными.

Итак, финиш украинской советской историографии в изучении крестьянского вопроса, шире — аграрной истории, истории общественной мысли мало чем отличался от стартовых позиций. Несмотря на довольно значительные достижения историков в общесоюзном масштабе и, разумеется, неубывающую актуальность проблемы, исследование ее, во всяком случае в восприятии украинских историографов, так и не сложилось в отдельное направление, в отличие от, скажем, критики «буржуазных и буржуазно-националистических фальсификаторов истории Украины»[423], развернувшейся «как никогда ранее, широким фронтом» именно в конце 1980‐х годов. Это объясняется и отсутствием исследований теоретико-методологического характера[424]. Тем не менее, несмотря на «растворение» крестьянского вопроса, в это время были намечены основные историографические этапы в изучении отдельных составляющих проблемы. Историками был проанализирован или хотя бы отмечен, учтен основной массив исследований начиная со второй половины XIX века. Особенно это касается историографии крестьянства, реформы 1861 года, истории классовой борьбы, общественно-политической мысли и общественного движения, которые и стали доминантными.

ИСТОРИОГРАФИЯ ПРОБЛЕМЫ В УСЛОВИЯХ ИДЕЙНО-НАУЧНОГО ПЛЮРАЛИЗМА

Начало третьего историографического периода, который продолжается с 1990‐х годов до наших дней, совпадает с серьезными общественно-политическими изменениями. Об их влиянии на различные сферы жизни общества, в том числе и на историческую науку, уже достаточно много сказано, хотя точно уловить и определить момент завершения советской историографической эпохи непросто[425]. Ученые, активно размышляя над новыми историографическими реалиями, пытаясь определить основные тенденции и описывая их в терминах «национализация, интернационализация науки» и т. д., раскрывая механизмы этих процессов, одновременно говорят о возможности дать лишь общие представления о многослойном историографическом информационном потоке, говорят о преждевременности глубокого анализа постсоветской историографической ситуации, о необходимости для этого определенной дистанции, о возможности вести речь не об уровне отечественной науки в целом, а лишь вокруг конкретного предметного повода[426]. Частично соглашаясь с этим, я все же считаю необходимым именно по такому предметному поводу зафиксировать идейно-тематические сдвиги на новом витке «интеллектуальной спирали»[427].

Выше уже обращалось внимание на определенные различия, еще в рамках советской исторической науки, в подходах и тематике исследований между украинскими и российскими специалистами. С разрывом же историографического целого следует говорить не просто о двух потоках, а об отдельных национальных историографиях. И перед украинскими, и перед российскими учеными в условиях «архивной революции», «информационного взрыва» возникли несколько схожие задачи — открыть целые пласты ранее неизвестной истории[428]. Но, если российские историки могли почти одновременно и предлагать новые концепции, модели, и прибегать к «простой реконструкции прошлого», то их украинские коллеги, если придерживаться подобной терминологии, должны были заняться «конструированием». Итак, если российские специалисты аграрно-крестьянской, шире — социально-экономической истории, «покаявшись»[429], начали довольно быстро налаживать связь с мировой гуманитарной наукой, ориентируясь на ее образцы, но не покидая уже вспаханного поля, то для украинских историков это было не просто время парадигмальных изменений. По вполне понятным причинам они должны были восстанавливать историографическую преемственность, что неизбежно возвращало к традициям и, соответственно, «нормам» конца XIX — первых десятилетий XX века. Приобщение же к достижениям мировой гуманитарной науки происходило преимущественно через «формирование своеобразной соборности национальной исторической мысли»[430], т. е. путем ознакомления с «диаспорной» историографией, что ускоряло усвоение «национальной парадигмы». Поэтому украинские историки, несмотря на декларации о необходимости взять от марксизма все лучшее[431], одновременно более радикально, чем российские, разрывая с советским историографическим наследием и приоритетной для него тематикой, в очередной раз тратили энергию не на пересмотр, а на (вос)создание «большого нарратива», в котором первенство отдавалось национально-освободительной борьбе, общественно-политической составляющей исторического процесса. В это время снова «главной задачей украинских историков… стало создание фундаментальной, по-настоящему научной истории украинского народа»[432].

В начале 2000‐х годов известный в Украине историограф Л. Зашкильняк, говоря о «пока что слабой дифференциации украинской историографии», фактически писал об отсутствии проблемной историографии[433], что неизбежно заставляет обратиться к обобщающим работам по украинской историографии. Интересующие меня сюжеты лучше всего зафиксированы в соответствующих разделах коллективной монографии под редакцией Зашкильняка: «Проблемы истории Украины XVI–XVIII веков» (автор А. Заяц) и «Украинское национальное возрождение в XIX — начале XX века в современной отечественной историографии» (авторы К. Кондратюк и В. Мандзяк). Само название последнего раздела подтверждает, что социальная, экономическая проблематика не является приоритетной, во всяком случае с точки зрения историографов. Относительно характеристики исследований по истории XVIII века следует указать на ряд моментов. Во-первых, автор выразил удовлетворение возобновлением интереса к изучению истории украинской социальной элиты — шляхты и казацкой старшины — в первую очередь в работах В. Панашенко, А. Струкевича, В. Кривошеи[434]. Во-вторых, он с удивлением обнаружил, что «меньше всего внимания украинские историки уделили самому многочисленному слою украинского общества XVI–XVIII веков — крестьянству»[435]. В-третьих, ни одно из названных здесь исследований не касается Левобережной Украины[436].

И все же надо сказать, что в последние годы ситуация с «крестьянской» тематикой несколько меняется. Во всяком случае, актуальность ее исследования на новом уровне на просторах Новой истории хорошо осознается, как и необходимость расширения сюжетного спектра[437]. При этом в недавних историографических обзорах крестьяноведческих работ отмечаются противоречивость процесса обновления, необходимость дополнительных усилий для выяснения целого спектра проблем[438], недостаток методологических новаций и почти полная неподвижность традиции в изучении истории крестьянства[439]. Пожалуй, единственными работами, где прослеживаются осведомленность в мировых тенденциях и стремление адаптировать новые теоретико-методологические подходы к украинскому материалу, называют монографии А. Заярнюка, А. Михайлюка и Ю. Присяжнюка[440]. Даже в академическом издании очерков «Iсторія українського селянства (крестьянства. — Примеч. ред.)», где задекларированы новации, «главный герой», по замечанию М. Яременко, «представляется так, как и столетие перед этим»[441].

На мой взгляд, ситуация вокруг XVIII — первой половины XIX века в определенной степени объясняется историко-историографическим восприятием творческого наследия предшественников, в частности А. М. Лазаревского, который снова превращается в «знаковую фигуру украинской историографии»[442]. И тут обнаруживается интересная вещь. Казалось бы, большое временнóе расстояние само по себе способствует переосмыслению того, что было сделано историком Гетманщины, — переосмыслению с учетом подходов современного крестьяноведения. Но в юбилейных статьях начала XXI века вновь утверждается забытый историографический образ историка-народника, «даже не столько в смысле его политических императивов, сколько в понимании им движущих сил и хода исторического процесса»[443]. Соответственно, стереотип социально-экономических отношений второй половины XVII — XVIII века, воспринятый от Лазаревского, не только не подвергается уточнению, корректировке, а, по сути, канонизируется. Проанализировав работу «Малороссийские посполитые крестьяне», В. И. Воронов сделал вывод, справедливый относительно творчества Лазаревского, — «одно из лучших достижений в научном наследии ученого», — но, думаю, печальный для современной украинской историографии: эта работа, написанная в 1866 году, и на сегодняшний день — «одно из наиболее глубоких исследований по истории украинского крестьянства»[444].

Концепция Лазаревского поддерживается без основательного анализа и только иллюстрируется дополнительным источниковым материалом[445]. Поэтому и сейчас представления об особенностях социальной ситуации в Гетманщине в последний период ее существования остаются на уровне начала XX века. А «ответственность за повторное введение крепостного права в Украине (после его временной ликвидации во время Освободительной войны середины XVII века)» продолжает возлагаться «не только на российское самодержавие, но, частично, и на украинскую казацкую старшину и дворянство». Этот тезис Лазаревского считается «абсолютно бесспорным», «справедливым и аргументированным»[446]. Оказывается, дело не в особой социально-экономической и общественно-политической ситуации, сложившейся в результате Хмельнитчины и к созданию которой были причастны массы казаков, показаченных посполитых и шляхты, а только в сосредоточении в руках старшины всей полноты власти, позволявшей им легко «превратиться в господ».

Примечательно, что украинские историки именно в связи с Лазаревским заговорили и о крестьянской реформе 1861 года как о «рубеже, разделившем все модерное российское прошлое на до- и пореформенную эпохи». Реформа вновь стала «Великой», заняла место «где-то рядом с такими незабываемыми, знаковыми явлениями, как Гражданская война 1861–1865 годов в Соединенных Штатах Америки и революция коммунаров 1871 года во Франции»; подчеркивается ее влияние на «тектонические сдвиги в историческом сознании современников», на «коренное переформатирование российского культурного пространства»[447]. Желание показать значение и величие Великой реформы подтолкнуло и к достаточно непривычным определениям. Реформа 1861 года, оказывается, положила начало общественным и культурным практикам, которые «составляют уникальный узор» из «позитивистских и просветительских компонентов» в творчестве Лазаревского[448].

Однако крестьянско-дворянский вопрос в контексте тесно связанной с ним проблемы 1861 года пока выглядит довольно туманно. Не очень четко поставлены темы в немногочисленных проблемно-историографических исследованиях, диссертациях, своеобразных «итоговых» и юбилейных статьях, которыми подводится черта под предыдущей традицией. Они не свидетельствуют о существенных сдвигах и в значительной степени закрепляют уже имеющиеся оценки.

В подобных очерках история дворянства интересует специалистов по XIX веку и историографов, к сожалению, главным образом в контексте процесса взаимоотношений украинской элиты с имперским центром, в контексте социальной психологии «элитарных слоев общества как носителей полной информации о социокультурном наследии нации»[449], в контексте политической культуры или проблемы бюрократии. Как составляющая крестьянского вопроса, социально-экономической истории прошлое социальной элиты украинскими историками пока не воспринимается, что подтверждают обзоры достижений флагмана отечественной науки — Института истории Украины[450]. Остается неизменной в украинской историографии и крестьяноцентричность «крестьянского вопроса». Аграрно-крестьянский вопрос продолжает отождествляться исключительно с историей крестьянства. Дворянство же, как и другие социальные группы, в аграрное пространство не вписывается. Да и сам крестьянский вопрос тоже трактуется довольно узко — преимущественно как «принципы и методы ликвидации крепостного права»[451].

Сказанное полностью относится и к зарубежной украинистике, где не сложилось традиции изучения социально-экономической истории Нового времени. Это подтверждают и библиографические обзоры[452]. Показательным в данном контексте представляется аннотированный список рекомендуемой, преимущественно англоязычной литературы, помещенный в соответствующие разделы недавней обобщающей работы по истории Украины американско-канадского историка Павла Магочия[453]. Несмотря на авторское замечание, что «немало англоязычных работ посвящено социально-экономическому положению украинских земель в составе Российской империи», подавляющее большинство из названных касается «национального вопроса», «формирования украинской национальной идеологии», отражает биографии выдающихся деятелей национального движения, преимущественно Т. Шевченко, а также П. Кулиша, Марко Вовчка, И. Франко, М. Драгоманова и др. История дворянства, крестьянства, социальных взаимоотношений, очевидно, выпала из поля зрения зарубежных украинистов, если не считать названной англоязычной книги французского историка Даниэля Бовуа о правобережной шляхте. Исследования по социально-экономической истории дореформенного времени здесь совсем отсутствуют.

Сам текст работы Магочия в части «Украина в Российской империи» также не слишком перегружен сюжетами по социально-экономической истории, которые к тому же персонологически почти не насыщены. Но главное, что в этой новейшей синтезе закрепились традиционные для народнической украинской историографии положения: о полном бесправии крестьянства первой половины XIX века, которое, «кроме права на собственные орудия труда», не имело никаких прав, о крепостных как о «живом движимом имуществе», «стоившем меньше, чем скот» и т. п.[454] Все это показывает, что зарубежная украинистика так же далека от современного крестьяноведения, как и «материковая», что исследования по истории крестьянства не только не ведутся, но и не пересматриваются в той своей части, где «осели» давно сложившиеся представления[455]. Не говорю уже о том, что стереотипы касательно украинской крепостнической действительности в значительной степени были построены на примерах из русской истории, на основе, скорее, нелучшей научной продукции, поскольку в качественных исследованиях даже советских русистов 1970–1980‐х годов картинка уже значительно уточнялась и более ярко раскрашивалась. Нечего и говорить о современной российской историографии крестьянской проблематики, точнее — зарубежной русистике, обращение к которой в поисках нового образа крестьянского вопроса оказалось наиболее оправданным и плодотворным.

Разумеется, я не ставила себе такой дерзкой задачи, как обзор современной российской историографии проблемы, особенно с учетом вышеупомянутого сюжетного ее разнообразия. Тем более что довольно солидные историографические очерки уже представлены современными специалистами, например Ю. А. Тихоновым, В. Я. Гросулом, в монографиях которых проанализировано большинство значимых (в том числе и появившихся в недавнее время) исследований по истории российского крестьянства, сельского хозяйства, помещичьей и крестьянской усадьбы, проблем социального взаимодействия, основ бытования крепостного права и феодальных порядков, формирования гражданского общества и его взаимоотношений с властью и т. п.[456]

Учитывая эти обзоры и постановку тем в целом ряде историографизированных исследований ученых-русистов, отмечу только некоторые важные, с моей точки зрения, изменения в разработке крестьянского вопроса. Причем еще раз подчеркну положение о сохранении преемственности в исследовании социально-экономической истории при существенном обновлении подходов и оценок, что произошло как благодаря формированию «единой историографии России»[457], т. е. поиску точек соприкосновения между российскими и зарубежными, преимущественно американскими, русистами, так и благодаря ориентации вчерашних советских исследователей на достижения и подходы мировой гуманитаристики.

Уже в начале 1990‐х годов теоретический семинар по аграрной истории под руководством В. П. Данилова ознаменовал ориентацию российских историков на достижения зарубежного крестьяноведения. Первые заседания были посвящены обсуждению работ ведущих специалистов в этой области — Дж. Скотта и Т. Шанина. А материалы и выступления участников семинара почти сразу же публиковались[458]. Новации в крестьяноведении касались и изучения особенностей социального взаимодействия, в том числе и между крестьянством и дворянством. В частности, Л. В. Милов уже в ходе обсуждения концепции Шанина, обращая внимание на специфику влияния природно-географического и климатического факторов на экономики Западной и Восточной Европы, отмечал необходимость учета, кроме эксплуататорской, и страховой функции помещичьего хозяйства, разрыв с которым крестьянского хозяйства в пореформенный период во многом объясняет резкую пауперизацию бывших крепостных[459].

Потребность в обновлении, конечно, не означает, что историографическая инерция не давала себя знать. В частности, «История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г.», третий том которой появился в 1993 году, еще не претерпела серьезных изменений. Кстати, здесь еще содержались и разделы о крестьянах Украины, написанные во вполне традиционном для советской историографии духе[460]. Но материалы многочисленных крестьяноведческих конференций уже в начале 2000‐х годов демонстрировали переход в новое качество и значительное расширение сюжетно-тематического спектра исследований[461]. В контексте данной темы важно, что российские историки считали необходимым с помощью обновления теоретико-методологической и источниковой основы освободиться от предубеждения против самостоятельности крестьянской экономики и возможности специфической крестьянской аграрной эволюции, отказаться от характерного для предыдущей традиции взгляда на аграрное развитие «как на постоянное приготовление деревни к революции», акцентировали внимание на изучении хозяйственного этоса, духовной жизни главных участников аграрных отношений[462].

Значительные изменения произошли и в изучении истории российского дворянства. Здесь, так же как и в крестьяноведении, важны были пересмотр предыдущих оценок и тематическое расширение. Причем историки все чаще стремились отойти от образа «эксплуататора» и не забывать, что

великая русская культура, которая стала национальной культурой и дала Фонвизина и Державина, Радищева и Новикова, Пушкина и декабристов, Лермонтова и Чаадаева и которая составила базу для Гоголя, Герцена, славянофилов, Толстого и Тютчева, была дворянской культурой (выделено автором цитаты. — Т. Л.). Из истории нельзя вычеркнуть ничего. Слишком дорого приходится за это расплачиваться[463].

С. О. Шмидт в предисловии к сборнику материалов В. О. Ключевского также призывал

отказаться от категоричности некоторых расхожих мнений, основанных на восприятии образности художественной литературы без учета степени метафоричности обличительного стиля ее. Хотя выявлено в архивах множество фактов, убеждающих в дикой жестокости и диком же бескультурье помещиков-крепостников (вспомним пушкинское определение — «барство дикое»), не следует забывать о том, что «недоросль» Митрофанушка был ровесником и Карамзина, и тех, в чьих семьях выросли будущие герои «Евгения Онегина» и «Войны и мира». В серьезных научных трудах не дóлжно ограничиваться тенденциозно одноцветным изображением провинциальных помещиков последней четверти XVIII в. лишь как Скотининых и Простаковых; как и во второй четверти XIX в., не все походили на героев гоголевских «Мертвых душ»[464].

Начав с синтеза предыдущих достижений[465], российские ученые постепенно перешли к тотальному «наступлению» на социальную элиту. История дворянства стала неотъемлемой составляющей многочисленных междисциплинарных «интеллигентоведческих» конференций в различных городах России[466]. Как результат — каждый желающий может найти в интернете довольно обширные «дворянские» библиографии. Но в свете сюжетов этой книги особенно отмечу интерес к изучению психологии дворянства, «мира мыслей», социокультурных представлений, жизненного уклада — бытовых условий, образования, традиций, развлечений, т. е. того, что формировало поведение, мировоззрение различных представителей этого сословия. Причем в центре внимания оказалось не только столичное, но и провинциальное дворянство, не только аристократия, но также мелкое и среднее усадебное панство. Поток работ по истории социального взаимодействия дворянства и крестьянства, консолидации дворянской элиты, формирования коллективного самосознания, групповых интересов элиты, групповых идентичностей становился все более мощным. Историки, применяя современный методологический инструментарий, не только провели ревизию историографической традиции, но и значительно расширили проблемно-тематическое поле и источниковую базу исследований[467], пытаясь синтезировать макро- и микроисторические подходы, разные взгляды на историю — как на закономерный саморазвивающийся процесс и как на своеобразие и неповторимость отдельных этапов, моментов, личностей[468].

Все это подтолкнуло к осознанию бесперспективности попыток понять ценностные ориентации экономического мышления дворянства, мотивы его хозяйственной деятельности, уровень развития самосознания помещика только через его принадлежность к сословию земле- и душевладельцев. Также важно, что именно в контексте истории дворянства ставятся под сомнение традиционные взгляды на характер социального взаимодействия, выявляются факторы, препятствовавшие «возникновению представления об абсолютной зависимости крестьянского мира от феодала и в сознании податного сословия, и в сознании дворянства»[469]. Замечу, что свой вклад на этом направлении внесли и некоторые современные украинские историки, чьи работы скорее можно вписать в контекст российской историографии[470].

Если в начале 2000‐х годов среди работ современных русистов в области элитологии штудии правового и историко-культурного характера преобладали над социально-экономическими, то сейчас можно говорить об изменении ситуации, в том числе и в изучении проблемы сосуществования вотчинного и крестьянского хозяйств[471]. Правда, до полной гармонии пока далеко, поскольку помещичье хозяйство все еще исследовано гораздо скромнее. Это касается разработки не только таких аспектов, как урожайность хлеба, динамика дворянского предпринимательства, состояние помещичьего бюджета, но и способов обеспечения хозяйства рабочей силой и ее использования[472]. В связи с этим естественной выглядит и переоценка крепостного права. Не последняя роль здесь принадлежит и пересмотру устоявшихся определений исторической эпохи, от чего в значительной мере зависит и исследовательский взгляд на ее содержание, на отдельные события и персоналии[473]. Во всяком случае, современные русисты внесли серьезное разнообразие в «рисунок силового поля эпохи» [474]XVIII–XIX веков.

Важной для темы книги представляется предлагаемая историками трактовка социальной и экономической политики Екатерины II и Николая I, ведь именно с ними традиционно ассоциировалось укрепление крепостнической системы. Однако сейчас в первую очередь с этими монархами связывают и начало формирования гражданского общества в России, и постановку, упрочение идеи эмансипации. Анализ стереотипов относительно екатерининской политики достаточно подробно проведен А. Б. Каменским. Полемизируя или соглашаясь с предшественниками и своими современниками, историк дал довольно обоснованное изложение различных сюжетов проблемы, среди которых лишь кратко отмечу важные для данного контекста, поскольку более подробно буду останавливаться на этом в дальнейшем. Во-первых, правление Екатерины II Каменский считает «эпохой внутриполитической стабильности, не означавшей застоя», а императрицу — «одним из самых удачливых русских реформаторов». Ее реформы «носили созидательный, а не разрушительный характер»[475]. Во-вторых, в оценках «малороссийских дел» историк лаконичен. Относительно позиций «украинской» элиты по крестьянскому вопросу в Законодательной комиссии он придерживается расхожего положения: «…казачья верхушка… стремилась обрести равные права с русскими помещиками». В-третьих, крестьянский вопрос, которому Екатерина II уделяла много внимания, выходит у Каменского за рамки крепостнических отношений. В частности, он пространно обсуждает намерения Екатерины II предоставить жалованную грамоту и государственным крестьянам — «свободным сельским жителям». Солидаризируясь с Д. Гриффитсом и отрицая мнение О. А. Омельченко, согласно которому «установление правового статуса других сословий было подчинено… задаче охранения господствующего положения дворянства», Каменский настаивает на том, что вопрос все же надо рассматривать как стремление создать в России характерное для Нового времени регулярное государство с сословной структурой[476].

Существенной коррекции подверглись и оценки царствования Николая I, на которое предлагается посмотреть как на сложную и противоречивую эпоху, когда было много сделано для народного образования, технического прогресса, науки, журналистики, литературы, созданы различные благотворительные организации, общества, образовательные, научные учреждения[477]. Именно Николаю I ставится в заслугу последовательное воспитание в обществе уважения к закону, большая кодификационная работа, налаживание системы подготовки юристов, внедрение юридической специализации в университетах, что способствовало распространению идеи о высоком призвании служения правосудию[478]. Различные ракурсы, точки обзора той или иной эпохи в целом не могли не сказаться и на восприятии отдельных явлений, событий, персоналий. Так, взгляд на Россию как на «периферию» миросистемы позволил Б. Ю. Кагарлицкому, демонстрируя возможности «единой историографии России», по-другому оценить и реформаторскую деятельность правительств, и состояние российской экономики в дореформенный период, и причины ликвидации крепостного права, что стало, по его мнению, не результатом внутреннего кризиса «помещичье-плантаторского хозяйства», а следствием давления на него извне[479].

В контексте переоценки различных эпох российской истории, переосмысления деятельности того или иного монарха, и самостоятельная проблема реформ в России приобретала для исследователей, еще в разгар перестройки, особое значение[480]. В первую очередь это касается реформ 1860–1870‐х годов, перекличка с которыми явно начинает чувствоваться в публикациях конца 1980‐х — начала 1990‐х. Уже в статье Л. Г. Захаровой 1989 года[481] просматриваются параллели с современностью: термины «гласность» и «демократизация» применительно к предреформенным годам становятся здесь одними из ключевых. Но главное — признанный историк реформы на уже хорошо известном материале расставила такие акценты, которые существенно подрывали основы закрепленного в советской историографии образа событий рубежа 1850–1860‐х годов. Реформа 1861 года снова становилась «Великой», ставилась под сомнение роль крестьянских движений в ее подготовке и проведении, по-другому определялась «расстановка сил» перед 19 февраля, реформа была переворотом «сверху», и Александру II в ней отводилось почетное первое место[482]. Здесь расшатывалось и мнение о продворянском характере реформы: она была тяжелой не только для крестьян, «но в некоторой степени и для дворянства». Единственным «победителем» теперь называлось государство, вышедшее из кризиса обновленным и укрепившимся. Также признавалось, что дворянские депутаты в губернских комитетах, «независимо от позиций» (курсив мой), «одинаково энергично нападали на присвоенную себе государственной властью роль арбитра в делах сословий». Это в данном случае особенно важно, ведь подобные замечания давали возможность посмотреть на «противников» эмансипации под другим углом зрения: не противодействия, а положительного влияния, что вело не только к изменению акцентов, но и к расширению персонологического ряда. Точнее — к включению и так называемых «олигархов», «аристократов-конституционалистов», «реакционеров» в «поколение реформаторов». Правда, такой взгляд на реформу не исключал существования и других оценок[483].

Более развернуто уже высказанные, да и другие, положения были озвучены Захаровой на международной конференции 1989 года (материалы которой вышли отдельной книгой), а также в иных статьях[484], что имело решающее значение для дальнейшего изучения проблемы. На страницах «конференционного» сборника получили трибуну не только российские, но и известные зарубежные ученые — «отцы», «дети», «внуки» американской русистики[485], английские, австралийские историки — А. Дж. Рибер, Э. Глисон, Э. Кимбэлл, Д. Филд, С. Хок, П. Готрелл, Д. Крисчн, которые хорошо знали не только советскую, но и мировую историографическую традицию, архивные ресурсы обсуждаемой темы. Здесь по-другому прозвучали уже хорошо известные сюжеты, обращалось внимание на темы, обойденные советской исторической наукой, а также почти в каждой статье подводился историографический итог изучения отдельных аспектов. Обобщающий обзор историографии был представлен Э. Глисоном, остановившимся и на основных противоречиях между марксистской и немарксистской, в первую очередь американской, школами в изучении Великих реформ. Устранение противоречий он считал необходимым для формирования «единой историографии России». На это «работали» и проблемно-историографические обзоры достижений зарубежной историографии, многочисленные русскоязычные публикации трудов ученых разных стран по истории российского имперского периода, международные научные форумы[486]. Синтез подходов и результаты сотрудничества вскоре начали четко себя обнаруживать, в том числе и через индекс ссылок, хотя «проблема отчуждения и изоляции еще сохраняет свою остроту»[487].

В 2005 году Л. Г. Захарова подвела своеобразный итог изучения реформ как советскими, российскими, так и зарубежными учеными, одновременно представив собственное ви́дение сложных, спорных и недостаточно решенных в историографии проблем[488]. Подчеркну наиболее важные и принципиальные выводы известного историка, сделанные с широкой опорой на штудии нерусскоязычных специалистов. Во-первых, термин «Великие реформы» признается как наиболее точный. Во-вторых, солидаризируясь с западными историками (Д. Филдом, Т. Эммонсом, Д. Байрау)[489], Лариса Георгиевна снова поставила под сомнение в качестве причины ликвидации крепостного права рост крестьянских движений и правомерность концепта «революционная ситуация». Центральному правительству, и прежде всего Александру II, отводится первостепенное значение. В-третьих, автор, сославшись на точку зрения П. Б. Струве, Б. Н. Миронова, обобщение послевоенной историографии вопроса Э. Глисоном, а также на мнение П. Готрелла [490]относительно совпадения реформ с экономическим подъемом в государстве, подчеркнула отсутствие единства в вопросе объективных социально-экономических предпосылок ликвидации крепостного права и призвала не торопиться с окончательными выводами. В-четвертых, Захаровой не был поддержан тезис о проведении реформы в интересах дворянства. На основе новых исследований, в частности С. Хока[491], подвергнуто критике представление о грабительском характере реформы, которое ранее во многом базировалось на ошибочных методиках обработки статистических данных. И последнее: анализируя труды Б. Линкольна, Т. Эммонса и других[492], историк как на важные предпосылки указала также на институциональные реформы Александра I, на накопленный в первой половине XIX века опыт обсуждения крестьянского вопроса и на наличие кадров, людей, готовых взять на себя грандиозный труд по преобразованию России. Итак, опять говорилось о необходимости учитывать «человеческий фактор», поскольку двигателем реформ был «слой прогрессивно мыслящих, интеллигентных людей, объединенных общностью взглядов и задач», который начал складываться «в недрах бюрократического аппарата николаевского царствования в 1830‐е и особенно 1840‐е гг.».

Нерешенных и недостаточно раскрытых проблем Великих реформ также было названо Захаровой немало. Главное — это акцент на необходимости такого изучения вопроса о предпосылках ликвидации крепостного права, при котором использовались бы данные о макро- и микроуровне социально-экономического развития предреформенных десятилетий, в том числе и в региональном измерении[493]. Кстати, еще в 1998 году Захарова обращала внимание на важность проблемы «центр и регионы»[494]. Особое значение приобретает утверждение, что пристального внимания историков потребует «жизнь самих деятелей Великих реформ и реальные обстоятельства, в которых они творили». Причем изучать это нужно, прислушиваясь к терминам, понятиям, которые они употребляли, к их восприятию действительности, чтобы «избежать той прямолинейности в оценках Великих реформ, которая заметна в историографии»[495]. Еще раз это подчеркнуто Захаровой во вступительной части к переизданию ее известной монографии «Самодержавие и отмена крепостного права в России»[496].

К сожалению, историографические рефлексии по поводу Великих реформ мало что непосредственно добавляют к выяснению возможных изменений образа крестьянского вопроса. Это в полной мере касается и реплик, звучавших в ходе различных юбилейных конференций, посвященных 150-летию акта 19 февраля, продемонстрировавших исключительное внимание исследователей к политико-правовой составляющей реформ, к личности Александра II — центральной фигуры «выставочных» докладов[497]. Однако акценты на необходимости обновления проблематики в историографии Крестьянской реформы[498], заметные новации именно в этой области, новый образ реформы, создававшийся в том числе и с помощью компаративистских исследований[499], не могли, я думаю, не сказаться и на такой важной ее составляющей, как крестьянский вопрос. Ведь как раз в контексте анализа реформ, законотворческой деятельности имперской власти к нему чаще всего обращались русисты. Но, поскольку рефлексии по поводу структуры понятия у них практически отсутствуют, именно сюжеты, которым уделялось внимание в историографических обзорах и конкретно-исторических исследованиях, помогли воссозданию образа и структуры крестьянского вопроса.

Одна из немногих последних попыток привлечь к этому внимание специалистов принадлежит И. В. Ружицкой. Подчеркивая отсутствие единства в содержательном наполнении понятия «крестьянский вопрос» при общем достаточно частом его использовании, она солидаризировалась с А. Н. Долгих. Для Ружицкой крестьянский вопрос — это прежде всего правительственная деятельность в области крестьянского законодательства и его реализации, охватывающая несколько направлений, которые рассматриваются как стороны или составляющие крестьянского вопроса: меры по запрету отчуждения крестьян без земли и земли без крестьян, решение проблемы дворовых, вопрос о способах освобождения крестьян, деятельность правительства по ограничению власти помещиков над крепостными, ставшая основной при разработке крестьянского вопроса в царствование Николая I[500]. Таким образом, все сводится исключительно к проблеме эмансипации.

Однако рецензия Ружицкой на двухтомник Долгих, названный одной из немногих за последнее время монографических работ по крестьянской проблематике первой половины XIX века, структура рецензируемого текста, сюжеты других работ Аркадия Наумовича и его докторская диссертация все же свидетельствуют о более масштабном подходе к проблеме[501]. Речь как будто идет в первую очередь о политике российского самодержавия в крестьянском вопросе. Но, соблюдая традицию, заложенную В. И. Семевским, Долгих скрупулезно исследовал (это рецензенткой поддерживается и вменяется ему в заслугу) не только меры правительств Павла I, Александра I, Николая I, но также политику и законодательство в отношении всех категорий крестьян (а не одних лишь помещичьих), помещичьи и государственные повинности крепостного населения. Кроме того, историк ввел в оборот и проанализировал большое количество дворянских проектов эмансипации, что позволило поставить под сомнение существующие в историографии представления по многим аспектам проблемы, в том числе и о нежелании большинства дворян отпускать крепостных на свободу, да еще и с землей. А изданные Долгих сборники источников[502] только подтверждают осознание неразрывного единства крестьянского вопроса, дворянского сообщества, «общества» и власти, притом и с учетом идеологической составляющей, — ведь здесь в первую очередь представлены именно дворянские проекты решения дела. Стоит также обратить внимание на такой вывод изысканий Долгих, как наличие последовательного поворота в политике и законодательстве самодержавия в сторону смягчения крестьянского вопроса и даже в сторону постановки проблемы крестьянской эмансипации с конца XVIII века[503].

В то же время провозглашаемая российскими историками настоятельная внутренняя потребность обновления в историографии истории России середины XIX века выводила и на такие сюжетные узлы, как «аристократическая оппозиция» Великим реформам, проблема консервативно-бюрократического реформаторства, «дворянской олигархии», политическое самосознание дворянства, его сословная программа аграрных преобразований и другие, тесно связанные с крестьянским вопросом. При этом внимание обращалось и на «прогрессивных» людей, и на «консерваторов», в дебатах с которыми нарабатывались и навыки коллективного решения важных для страны проблем, и конкретное содержание реформы[504]. Следовательно, можно говорить о возвращении «крестьянскому вопросу» дворянской составляющей.

И все же об истории социального взаимодействия, в частности, дворян-помещиков и зависимых крестьян российские ученые говорят как о сравнительно «молодой» теме[505]. Одним из тех немногих российских историков, кто еще с 1970‐х годов начал ее разрабатывать и обратил внимание на дворянскую усадьбу как на важный элемент экономики и культуры крепостнической эпохи, называют Ю. А. Тихонова, чья монография «Дворянская усадьба и крестьянский двор в России XVII–XVIII вв.: сосуществование и противостояние» считается одной из лучших новейших книг по истории России[506]. В данном контексте она вызывает интерес не только тем, что в ней помещичье имение рассматривается с точки зрения «взаимозависимости и противоположности, единства и разобщенности усадьбы и крестьянских дворов»[507], но и пространным историографическим обзором. Включенные в него историографические сюжеты-темы фактически отражают представление о возможной аналитической модели исследования дворянско-крестьянского взаимодействия и шире — аграрной истории. Здесь в полемическом тоне проанализированы главным образом наиболее фундаментальные и новейшие труды по истории ключевых моментов аграрного строя России XVII–XVIII веков, дворянской усадьбы, становления крепостного права, его бытования, крепостнических порядков, крестьянской общины, экономического и социального положения, ментальности и психологии крестьянства, модернизации сельского хозяйства, взаимодействия вотчинного и крепостного хозяйств, а также источниковедческие разработки по истории помещичьих архивов, в первую очередь вотчинной документации.

С точки зрения выработки аналитической структуры крестьянского вопроса довольно показательным для современной историографической ситуации и информативным оказалось данное М. Д. Долбиловым одно из последних словарных определений понятия «аграрный вопрос». Другие современные интерпретации этого понятия, интересные сами по себе, я не рассматриваю, поскольку они не помогают решить поставленную в данном случае задачу или требуют слишком широких толкований[508]. Долбиловым аграрный вопрос трактуется как «комплекс идей, представлений, концепций, программ, связанных с решением таких проблем, как крепостное право, огромный демографический перевес деревни над городом, полярность социально-экономической структуры в деревне, социокультурная отчужденность крестьянства от остальных сословий и власти, экономическая и финансовая несбалансированность аграрного и промышленного развития, господство экстенсивных способов ведения хозяйства, колонизация окраинных территорий Российской империи»[509]. Отмечу, что понятия «аграрный вопрос» и «крестьянский вопрос» автор употребляет почти как синонимы. Правда, определенное хронологическое их разграничение («аграрный вопрос» вышел за традиционные рамки «крестьянского вопроса» после 1861 года, термин «аграрный вопрос» впервые получил распространение в конце 1870‐х — начале 1880‐х годов в либеральной прессе и программных документах революционных народников) ставит это под сомнение. Не объясняя специально, что имеется в виду под «традиционными рамками», Долбилов фактически датировал «крестьянский вопрос» 1760–1860‐ми годами, а содержательно — свел к «проблеме крепостного права», гласное обсуждение которой до 1857 года было ограничено.

Вместе с тем напоминание Михаилом Дмитриевичем о существовании еще с конца XVIII века аболиционистской (эмансипаторской) и патерналистской (в терминологии эпохи — связанной с попечительством, попечением) тенденций в «аграрном вопросе», кажется, несколько противоречит невольно определенным «традиционным рамкам», а также утверждению об «ограничении гласности». Ведь, во всяком случае, патерналисты, за которыми признаются существенный вклад в развитие «аграрного вопроса» и функция серьезного конструктивного противовеса эмансипаторскому течению, еще до 1857 года обнародовали свои позиции, причем не только в рукописной, но и в печатной форме. Именно патерналисты, как считает Долбилов, засвидетельствовали формирование у целого ряда предприимчивых и образованных земле- и душевладельцев убеждений о цивилизаторском влиянии помещика на крестьян, о необходимости в связи с этим организации рационального хозяйства. В «программе» этого направления сохранение крепостного права, по мнению историка, было не самоцелью, а лишь необходимым условием проведения мероприятий, направленных на подъем агрокультуры, агрономическое совершенствование, устранение негативных сторон общинного землепользования и даже его постепенное разрушение. Таким образом, можно говорить не только о морально-идейной стороне дела, но даже о доминировании социально-экономической составляющей крестьянского вопроса, особенно на начальных этапах. Важно также, что на примере «Русской правды» П. И. Пестеля Долбилов говорит и об опыте сочетания аболиционистской и патерналистской моделей, о государственном патернализме. Иными словами, «аграрный вопрос» и в дореформенный период не ограничивался только крепостническими отношениями. Как его составляющая воспринимается и «дворянский вопрос», который, по мнению историка, вышел на первый план после реформы 1861 года[510].

Итак, на современном этапе не только увеличивается уровень интенсивности изучения «крестьянского вопроса», но и происходит усложнение его структуры, точнее — возвращение ее к «нормальности» «прижизненного» образа, но на новом уровне. Восстановление в конкретно-исторических исследованиях многослойности крестьянского вопроса (идейная, социальная, экономическая, политико-правовая, морально-этическая, психологическая, педагогическая, персонологические составляющие) фактически дает основания говорить о возможности нового синтеза проблемы, о выходе на уровень «новой аграрной истории». При этом именно та составляющая, которую стоит отнести к интеллектуальной истории, — мысль — является почвой для изучения и других разнообразных аспектов того, что можно назвать «новой интеллектуальной историей», где «крестьянский» вопрос приобретает зримые черты «дворянско-помещичьего». Как это выглядит на конкретно-содержательном и проблемно (предметно-)историографическом уровне, покажут следующие разделы. Здесь же замечу только, что «крестьянский вопрос» в узком смысле, т. е. в его идеологической плоскости, будет включать рефлексии как в рамках аболиционистской, так и в рамках патерналистской модели. Примеров для этого, кроме «Русской правды», можно найти достаточно.

ГЛАВА 3. РЕЦЕПЦИЯ «КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА» В КРУГУ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА НА РУБЕЖЕ XVIII–XIX ВЕКОВ

Дворянство, утверждают дворяне, это посредник между монархом и народом.

Да, в той же мере, в какой гончая — посредник между охотником и зайцами.

Н. Шамфор [511]

В украинской историографии возникновение и актуализация «крестьянского вопроса», начиная с А. Ф. Кистяковского, традиционно связываются с наступлением только что сложившейся новой социальной элиты[512] на личную свободу посполитых и рядовых казаков, которое «получило свое выражение прежде всего в прикреплении их к земле и ограничении (позднее — отмене) свободных переходов»[513]. Итак, на первый план выдвигался, по определению В. А. Мякотина, «частный вопрос» в рамках проблемы, изучение которого только и могло приблизить к пониманию «истинных источников образования крепостного права в гетманской Малороссии»[514]. Специфика этого вопроса была обусловлена особенностями социально-экономической практики Гетманщины, практики, которая вырабатывалась самой жизнью, на разных уровнях, всеми фигурантами поземельных, экономических отношений без исключения. И только переход проблемы на уровень высшей местной власти вывел ее за пределы приватных дел, в плоскость более широкого общественного обсуждения.

Этот момент историки определяли по-разному. В частности, Мякотин относил его к концу 1720‐х годов[515], но большинство исследователей — к периоду гетманства К. Разумовского[516]. Итак, на первый взгляд может показаться, что речь должна идти не о рецепции, а о хронологическом совпадении в постановке крестьянского вопроса на малороссийском и на общероссийском уровнях и, в таком случае, об изменении временны́х границ не только данного раздела, но и работы в целом. Однако для этого следует сначала посмотреть на содержание «крестьянского вопроса» тогда, когда малороссийское общество еще не было втянуто в имперскую систему, когда его элита еще не приобрела очертаний дворянства, более того, когда еще не были в полном объеме оформлены сословные права даже русской знати, закрепленные «Жалованной грамотой», а в Гетманщине сохранялись традиционные привилегии, которыми пользовалась только шляхта и казацкая старшина. Иными словами, необходимо понять, какой вид и в персонологическом, и в коллективном измерениях имел «крестьянский вопрос» на старте «борьбы за закрепощение» и какое место занимал среди неотложных «нужд» левобережного дворянства.

ОТ «МУЖИЦКОГО» К «КРЕСТЬЯНСКОМУ» ВОПРОСУ: СПЕЦИФИКА СОЦИАЛЬНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ДВОРЯНСТВА ЛЕВОБЕРЕЖНОЙ УКРАИНЫ

В отечественной историографии, как правило, упоминаются три случая, когда элита Малороссии, рассчитывая на ответную реакцию российского правительства, публично высказывалась по поводу волнующих ее проблем. Первый (связанный с так называемым Глуховским съездом 1763 года, речью на нем Г. А. Полетики и «Прошением» шляхетства и старшины к Екатерине II 1764 года) и второй (известный по «наказам» депутатам и по дебатам во время работы Комиссии по составлению нового Уложения 1767–1774 годов) неоднократно рассматривались в исторической литературе[517], поскольку еще в XIX веке для этого были созданы определенные источниковые предпосылки[518]. Без сомнения, наиболее широко «сословные нужды и желания» шляхты были очерчены в работе И. В. Теличенко. Однако сам автор, «предоставляя будущим, более искусным и умелым, исследователям заняться изучением народного самосознания», ставил перед собой достаточно скромную цель и ограничивался лишь «сведением и группировкой сословных нужд и желаний малороссов»[519]. Попутно замечу, что, несмотря на авторскую скромность, труд этот до сих пор остается во многом непревзойденным.

Третий случай приходится на 1801 год и связан с изменениями на российском престоле, составлением вследствие них дворянством Малороссийской губернии коллективного «прошения», известного под названием «Записка господам Депутатам, избранным от Дворян Малороссийской Губернии, для принесения Его Императорскому Величеству, Александру Павловичу, всеподданнейшей благодарности за всемилостивейшее возстановление и утверждение Дворянской Грамоты во всей ея силе, и о нуждах, от всех Поветов изъясненных и в общем собрании к уважению принятых»[520], или «Записка 1801 года о нуждах малороссийского дворянства»[521]. Она лишь вскользь упоминается историками, как правило — с достаточно тенденциозными, хотя и полярными, оценками.

Все эти события требуют специального внимания, поскольку выработанные в ходе них документы и озвученные персональные «программы» так или иначе касаются предмета данного исследования. Помимо прочего, они позволяют прояснить проблему преемственности в «идеологии» крестьянского вопроса.

Значение Глуховского съезда (рады) 1763 года в жизни общества Левобережной Украины и единодушие, которое царило на этом довольно многолюдном собрании, неоднократно отмечались в литературе. Именно тогда было наглядно продемонстрировано, что к началу 1760‐х годов в Гетманщине сложилась собственная элита, которая не только осознавала необходимость перестройки всех сфер жизни края, но и была способна сформулировать свою общественно-политическую программу, как бы в противовес той, что осенью 1763 года представлялась Екатерине II Г. Н. Тепловым и где звучал тот же мотив реформирования, только с имперских, централизаторских позиций[522].

Анализ Д. П. Миллером списков присутствующих в Глухове представителей полков и сотен дал ему возможность утверждать, что

участники <…> если не все, то большинство, — были люди интеллигентные. Полковники и полковая старшина пеклись в то время почти исключительно из лиц штудированных; о бунчуковых товарищах, этом в своем роде «знатном» малороссийском дворянстве, уже и говорить нечего, даже сотники — и те были выбраны из числа «надежнейших», то есть таких, которые имели достаточное понятие о силе и важности прав малороссийских. Все эти лица, уже по одному своему служебному положению, должны были иметь солидное знакомство с предметом, бывшим целью собрания (судебная реформа. — Т. Л.). Многие из них, кроме того, хорошо знали историю своей родины[523].

Широкий круг вопросов, поднятых во время собрания, не оставляет сомнений и в осведомленности этого общества с социально-экономической ситуацией, которая рассматривалась с точки зрения интересов всех социальных групп.

«Программа будущих действий», как считал Миллер, а вслед за ним и другие историки[524], а также тон собранию были заданы выступлением, известным под названием «Речь „О поправлении состояния“ Малороссии»[525]. Она была произнесена Григорием Андреевичем Полетикой[526], личность которого не требует детального представления[527]. Через несколько лет он фактически оказался лидером депутации от Малороссии в Большом собрании Комиссии по составлению нового Уложения.

«Малорусская интеллигенция» — так называл А. М. Лазаревский присутствующих на Глуховском съезде 1763 года, повторяя за Миллером и определение «украинская интеллигенция»[528]. Подобное можно было бы сказать, причем не только в связи с отстаиванием автономии, и в отношении депутатов от Левобережья в Комиссии по составлению нового Уложения, независимо от социального представительства. Вообще, думаю, что именно эти два случая «коллективного волеизъявления» позволяют говорить не только о завершении кристаллизации новой шляхетской идентичности, на что обращал внимание Зенон Когут[529], но и о сформированности «домодерной» нации в Малороссии. Итак, стоит хотя бы бегло обратиться к материалам, выработанным в 1760‐е годы под углом зрения «крестьянского вопроса». Тем более что в научной литературе, несмотря на небольшое количество высказываний по этому поводу, можно встретить довольно разные оценки[530].

Среди выделенных Когутом трех основных тем «Глуховской программы» «крестьянского вопроса» нет[531]. Он не волновал элиту в это время, как наглядно свидетельствуют таблицы, составленные историком на основе анализа шляхетских наказов депутатам в Екатерининскую комиссию[532]. В период работы Большого собрания в 1767–1768 годах, как отмечали исследователи, малороссийская делегация, руководствуясь убеждением об особом статусе своего края, который уже имеет вполне приличные законы, не была слишком активной в обсуждении общих проблем[533], в том числе касательно положения крестьян. В истории украинской общественно-экономической мысли все случаи высказываний по этому поводу зафиксированы, позиции каждого оратора определены. Г. А. Полетика, З. М. Забила, Г. И. Божич, А. И. Кондратьев, В. Боярский и другие отнесены к «реакционерам-крепостникам», А. Маслов, Г. Коробьин, Я. П. Козельский — к представителям «просветительской идеи», А. Алейников — к «последовательным критикам крепостничества»[534], хотя он выступал не против института крепостничества, а только против его распространения на Слобожанщине и Гетманщине.

Не вдаваясь в пространные рассуждения о таких оценках, замечу лишь, что анализ взглядов того или иного депутата осуществлялся исследователями без учета, во-первых, региональной специфики (не только в пределах Украины, но и на уровне «Украина — Россия»), а во-вторых, сословности представительства в Законодательной комиссии. Но наиболее важно то, что историки, независимо от собственных методологических подходов, не акцентировали внимание на том, что депутаты от украинских регионов, во всяком случае от Гетманщины, не могли в тот период «освоить» «крестьянский вопрос» в его общероссийском измерении: вопрос этот для «украинских»[535] депутатов еще не был полностью «крестьянским», поскольку большинство из них было не очень хорошо знакомо с практикой российского крепостничества, имея дело не с «крепостными крестьянами», а с «мужиками», «посполитыми», «подданными», «людьми». Эти нюансы, за которыми кроется не просто терминологическая проблема, не учитывались при изучении взглядов «украинских» депутатов в Екатерининской комиссии. В связи с этим выскажу одно предположение, прежде чем перейти к рассмотрению позиций «шестидесятников».

Считаю, что одним из показателей «усвоения» малороссийским дворянством «крестьянского вопроса» в общероссийском варианте и, соответственно, роли помещика-душевладельца может быть как раз использование термина «крестьяне»[536] в отношении своих подданных. Не претендуя на полноту картины, приведу ряд примеров, которые помогут понять, когда же это произошло. Правда, нужно учитывать и индивидуальные особенности того или иного героя.

В «Правах, по которым судится малороссийский народ» 1743 года, которые хотя и не были введены в действие, но, по признанию историков, отражали особенности судебно-правовой практики в Гетманщине, встречаются «посполитые», «подданные», «люди», а понятие «крестьяне» отсутствует, что хорошо видно из детального перечня предметов в «реестре» разделов, артикулов, статей[537]. И в публичных, и в частных записках, письмах известного в то время знатока права, Г. А. Полетики, это слово также почти не встречается. Чаще он употреблял обозначение «мужики», «люди», иногда — «подданные». Понятие «крепостной» используется, кажется, только в письме от 15 сентября 1777 года[538]. Это не значит, что малороссийские помещики не имели дела с крепостными. Более того, покупка людей была известна еще в первой половине XVIII века, о чем в 1838 году писал А. М. Маркович. «Владельцы» приобретали крепостных людей, преимущественно дворовых, покупая их у великорусских помещиков или из обращенных в христианство малолетних пленных татар, калмыков. «Во время Персидской войны, — заметил он в примечании, — в 1725 году дворяне покупали у Яицких казаков Татарчуков (так называли в Малороссии горские народы) за 7, 13 и 15 рублей»[539].

В 1928 году Ольга Грушевская, отметив, что «история крепостничества в Украине имеет достаточно моментов не вполне ясных» и пытаясь прояснить их на основе архивных источников, остановилась на нескольких эпизодах, раскрывающих механизмы попадания крепостных в Гетманщину. Один из них — это путешествия в 30‐х годах XVIII века мелких смоленских шляхтичей, которые наезжали сюда за более дешевым хлебом и одновременно привозили своих крепостных для одного из помещиков, несмотря на то что российским правительством было запрещено принимать великорусских крестьян[540] в Малороссии. Сюда же, переходя с места на место в поисках работы и попрошайничая, самовольно прибывали и собственно крепостные «с бедной Смоленщины», надеясь «найти здесь работу и остаться на долгое время у зажиточных хозяев». Именно по отношению к таким, завезенным или пришлым крепостным, как считала исследовательница, «помещики могли себе позволить больше, чем по отношению к коренному украинскому крестьянству Гетманщины»[541]. Однако представленные Грушевской материалы, несмотря на замечания о «проторенной» дороге для смоленских шляхтичей, не производят впечатления массовости явления. Разумеется, историк только подняла завесу над проблемой. К сожалению, заложенные шурфы фактически так и остались неразработанными, а вопрос, насколько такая практика приобретения «иностранных» крепостных была распространена, — окончательно не выясненным. И все же в отношении этой категории людей малороссы долго употребляли понятие «крестьянин»[542].

Определенные объяснения по поводу терминологии, которым трудно не доверять, мы находим у А. Ф. Шафонского, автора одного из лучших топографических описаний второй половины XVIII века[543]. В «Черниговского наместничества топографическом описании», составленном в 1786 году, он сообщал:

Мужики в Малой России до сего назывались посполитые люди. Польское слово посполитый (здесь и далее в цитате курсив Шафонского. — Т. Л.) значит вообще общенародный. <…> Под названием Речи Посполитой Польской разумеется все благородное общество. Человек посполитый значит особенно простолюдина, или простонародного, то есть земледельца, владению какому принадлежащего. Был в Малой России еще род посполитых людей, или мужиков, которые суседи, или подсуседки, назывались. К сему рода жителей принадлежали такие, которые, не имея своей земли и своего двора, по прежнему обыкновению от одного владельца к другому переходили и проживали в его особом дворе, за то некоторые в работе оказывали послушание. Порядочные и достаточные владельцы определяли им пахотныя и другия земли, делая их настоящими земледельцами и хозяевами, привязывали к неподвижной и основательной жизни, и тогда уже они назывались грунтовые мужики[544].

В «Словаре малорусской старины», составленном в 1808 году В. Я. Ломиковским на основе изданного в Петербурге в 1803–1806 годах труда Н. М. Яновского «Новый словотолкователь, расположенный в алфавитном порядке», слово «посполитый» означало:

Разночинец, простолюдин, мужик, не дворянин. В Малороссии и бывшей Польше, по древнему онаго слова знаменованию, значит человека общественнаго или принадлежащего к обществу, какого бы он ни был звания, включая дворянство. Впоследствии под именем посполитого разум. токмо селянина, пахаря или третий род от государственных жителей[545].

Следовательно, и здесь «крестьян» нет, хотя позже в текстах Ломиковского, так же как и у Шафонского, они появятся[546].

В письмах 1790 года П. С. Милорадовича к сыну Григорию фигурируют «мужики», «люди», «служитель твой»[547]. У Ф. О. Туманского упоминаются только «селяне», «поселяне», «земледельцы». А. М. Маркович, описывая особенности общественной жизни Гетманщины середины XVIII века, довольно четко различал: «…поселяне, жившие в помещичьих селениях, имели право переходить с места на место, приобретать свою землю и назывались не крестьянами, а подданными»[548]. В. В. Тарновский — старший в «Записке о собственных крестьянских землях в Полтавской и Черниговской губерниях» писал: «Малороссийские крестьяне до укрепления за помещиками назывались посполитыми людьми, пользовались правом свободного перехода и приобретали землю в собственность наравне с лицами других сословий»[549]. Один из лучших знатоков социально-правовой практики Гетманщины, Н. П. Василенко, сделал близкое терминологическое замечание: «Для посполитых тех местностей, которые были розданы и находились в частном владении старшины, употреблялось часто название подданные (выделено автором цитаты. — Т. Л.)»[550].

Подобное наблюдалось даже в первые десятилетия XIX века. Например, В. Г. Полетика понятия «крестьянин» не употреблял. В его переписке, вотчинных распоряжениях, «Завещании» 1821 года упоминаются «мужики», «люди», когда речь идет о крестьянах, а также «дворовые», «дворовые люди», «слуги», «служители»[551]. Кстати, то же можно сказать не только о малороссийских помещиках. Один из биографов В. Н. Каразина, этого «первого эмансипатора из украинских помещиков», обратил внимание на отношение к понятию «крестьянин», высказанное в письме к слободско-украинскому губернатору И. И. Бахтину 30 января 1810 года: «Я избегаю имени „крестьянин“, котораго мы по справедливости чуждаться должны, ибо оно есть наследие от татар, некогда тиранов наших: это уничижительная печать, положенная ими на чело наших предков: „христианин“ или „крестьянин“ и „раб“ значило у них (татар. — Примеч. ред.) одно и то же. Нам ли увековечивать этот синоним»[552].

Но, включившись в обсуждение общероссийских проблем, Василий Назарович — наверное, чтобы быть понятым, — наряду с терминами «народ», «поселяне», «люди», «земледельцы», начал упоминать и «крестьян» (например, при обсуждении указа от 23 мая 1816 года об эстляндских крестьянах, где, впрочем, использовал это слово только раз[553]).

Схожее отношение мы видим и у В. В. Капниста. Довольно пространно он рассуждал на эту тему в письме к А. Н. Голицыну от 4 марта 1817 года[554], где выражал «чистосердечно относящуюся к общественной пользе мысль» и искал поддержки министра народного просвещения. «Звание крестьянина, присвоенное общеполезнейшей части народа», было в глазах Капниста еще более унизительным, чем «раб», и заслуживало лишь того, чтобы его ликвидировать, так как именно с ним связана «память постыдного рабства нашего под игом неверных». Не соглашаясь с теми, кто считал, что дело не в словах, а в позорной сути явления, и подкрепляя свои убеждения упоминанием о последствиях ликвидации Екатериной II наименования «раб», Капнист прибегал к таким лингвистическим аргументам:

Да исчезнет и название крестьянства (здесь и далее выделено автором цитаты. — Т. Л.), постыдное в нынешнем значении его для каждого правоверного и просвещенного россиянина. Оно ввелось во время порабощения отечества нашего татарами. Варвары сии признавали нас рабами своими и название христианин сделалось у них однозначительно с рабом. Так древле имя покоренных гуннами, аварами и другими народами славян, испорченное греческим произношением, составило у готфов и у франков название склава и эсклава, означающее раба. Память владычества татар погибла с шумом, а древнейший памятник господствования их над нами еще и поныне существует!

Вместо этого он предлагал: «Название[м] подданный можно весьма прилично и истинно заменить название крестьянина». (Тут автор письма сделал примечание: «Сколь слово душа в сем случае неприлично, объяснять перед вами было бы еще неприличнее».) Относительно Малороссии отмечалось, что здесь первое понятие

до сих пор общеупотребительно; и хотя с 1782 года, с присвоением крепостного права, введено в ревизских сказках ненавистное название крестьянин, но весьма редко произносится; и только малое число неблагомыслящих владельцев обращают во зло означающую оное личную зависимость подданных[555].

Если же учесть терминологические замечания современных российских историков об отсутствии в то время конфликта между понятиями «подданный» и «гражданин»[556], такие предложения Капниста можно воспринимать как стремление включить крестьянство в иерархию «гражданского общества», как это последнее понималось в эпоху Просвещения.

И все же «неблагомыслящих владельцев» становилось все больше, и в многочисленных бумагах левобережного дворянства термины «крестьяне», «крепостные» впоследствии практически вытеснили все другие понятия, что косвенно свидетельствует об усвоении новой социальной идентичности дворянина-помещика, который мог включиться в обсуждение именно «крестьянского», а не «посполитского» или «мужицкого» вопроса, как это было в 1760‐е годы. Правда, и тогда уже начало проявляться своеобразное «раздвоение», что довольно хорошо видно из материалов Екатерининской комиссии, в частности на примере Я. П. Козельского-депутата[557]. Хотя его взгляды неоднократно анализировались в разные времена исследователями, мимо их внимания прошел, во-первых, терминологический плюрализм, а во-вторых, то, что депутат, формально представляя Новороссийский край, свои предложения касательно крестьянства, скорее всего, формулировал на основе собственного малороссийского опыта. Причем, как ни странно, понятия, применяемые для обозначения крестьянства, имели ярко выраженный «региональный» уровень и «общий».

Говоря о крае, в котором находились его имения (повторюсь — «в самых местах украинских», т. е. южномалороссийских), и о его «народе», который «из малого какого-либо себе неудовольствия склонен к ежечасному с места на место переходу», Козельский, употреблял понятия «мужики», «подданные». Одновременно депутат выделял «внутренних крестьян»[558]. Как известно, он выступал против сохранения любой региональной специфики в империи в целом, поэтому, «помогая главному правительству»[559], сознательно или подсознательно, специально не подчеркивая этого, вносил свои предложения, фактически «списанные» с малороссийских реалий[560]: право собственности для крестьян на движимое имущество (в Гетманщине это не ставилось под сомнение и гораздо позже); отмежевание крестьянам земельных наделов[561] (это также делалось при создании слобод, не говоря уже о «займанщине», которая еще с XVII века была одной из форм приобретения земельной собственности в ходе колонизации Левобережья, во всяком случае его южной части[562]); наследственное пользование землями (традиция, которая не подлежала сомнению у левобережных помещиков даже в середине XIX века[563]); двухдневная работа на помещика (именно такой размер «обычного послушенства» зафиксирован в универсале Мазепы от 28 ноября 1701 года[564]).

Итак, включившись в обсуждение проблемы «внутренних крестьян» в общегосударственном масштабе, Козельский вышел за пределы «мужицкого вопроса»[565]. Депутаты же от шляхты малороссийских полков пока оставались в рамках последнего. И если и выражали «мнения» по поводу «крестьянского вопроса», то преимущественно для того, чтобы, как нежинский шляхетский представитель Гавриил Божич, подчеркнуть в ответ слободскому казацкому депутату Андрею Алейникову, что Гетманщина не Слобожанщина, что надо понимать ее специфику. А относительно крестьян — «у малороссийских помещиков русские крепостные люди своим жребием довольны»[566]. Единственное, что из предложений Козельского могло бы волновать шляхтичей-малороссов, — это проблема ограничения крестьянских, точнее мужицких, переходов. Но и ее они в Законодательной комиссии не поднимали, в отличие от, скажем, слободско-украинских депутатов.

Объяснения З. Когута по этому поводу не вполне удовлетворяют: «Отказ украинской делегации, контролируемой украинскими землевладельцами, рассматривать вопрос о дальнейших ограничениях переходов крестьян или введении российского типа крепостного права в Гетманщине свидетельствовал об их опасениях, что любое вмешательство России в дела Гетманщины, даже выгодное для правящей шляхты, может привести к отмене украинской автономии»[567]. Не удовлетворяют не только потому, что историк как-то неосторожно обошелся и с «украинскими землевладельцами» (ими в то время, кроме шляхты и старшины, были и казаки, и города, представители которых единодушно поддерживали шляхетских депутатов даже там, где этого можно было бы и не делать), и с «правящей шляхтой» (как с формальной точки зрения, так и в реальности власть все еще принадлежала военному «сословию», и, напомню, петиция 1764 года подавалась Екатерине II от имени старшины и шляхты). Вообще, думаю, дело здесь не в «крестьянском вопросе» как таковом. Тем более если учитывать специфическое его понимание и наличие более актуальных социально-экономических проблем у малороссийского общества в целом и у его верхушки в частности, что демонстрируют и составленные Когутом, уже упомянутые таблицы.

Возможно, в отношении некоторых опасений ученый и прав, тем более что определенный опыт у малороссов уже был. Вряд ли, правда, вопрос о мужицких переходах привел к ликвидации должности гетмана и учреждению Малороссийской коллегии. Поэтому все же остается непонятным: почему еще несколько лет назад, во время Глуховского собрания, элита не боялась об этом говорить, а в Законодательной комиссии испугалась?[568] Неужели депутаты четко осознавали, что участие в обсуждении в Большом собрании именно вопроса о прикреплении крестьян могло вызвать резкие реакции императрицы? Скорее, их можно было бы ожидать в ответ на коллективную петицию, обращенную к Екатерине II. Ведь «Прошение малороссийских депутатов во время составления Уложения (1768)»[569] по своему содержанию и тональности было не менее категоричным в отстаивании традиционных прав и привилегий, чем «Прошение» 1764 года. К тому же этот своеобразный наказ Екатерине II, который, кстати, не производит впечатления страха со стороны делегации от Гетманщины, подавался с подписями большинства депутатов, независимо от сословного представительства, а не только от «украинских землевладельцев», «правящей шляхты»[570]. Думаю, вряд ли сейчас можно дать однозначное объяснение взглядам и поступкам депутации от Левобережья. И все же, чтобы попробовать хотя бы сколько-нибудь с этим разобраться, возвращусь к позициям одного из ее лидеров, вдохновителя и составителя «Прошения» 1768 года.

Как уже говорилось, Г. А. Полетика и в современной украинской историографии, несмотря на возвеличивание его автономистских устремлений, фигурирует в первую очередь как идеолог шляхетства и, соответственно, борец за его сословные интересы, среди которых социально-экономические играют не последнюю роль. Сейчас не время опровергать или ставить под сомнение устоявшиеся представления. Оставлю это на будущее. А вот на «крепостнических» позициях стоит остановиться.

Известно, что в разных записках публично-делового характера Г. А. Полетика неоднократно выступал за сохранение прав и вольностей шляхты, казачества, мещанства, духовенства[571]. Очевидно, отсутствие в этом перечне «чинов» крестьянства (поспольства) стало одним из оснований отнести его к числу крепостников. Тем более что в текстах Григория Андреевича можно найти цитаты, которые это проиллюстрируют. Например, в речи «О поправлении состояния» Малороссии на Глуховском съезде, возмущаясь тем, что «мужики наши приобрели самоволия <…> свободно из места на место бродят <…> безвозбранно вписываются в казаки <…> бежат в Польшу, выходят на великороссийские земли, а от сего у нас умаляется земледелие, неисправно плотятся общенародные подати и прочие безчисленные происходят непорядки», он прямо предлагал «просить о запрещении им свободного перехода»[572]. Подобное прозвучало и в таком документе, как «Прошение малороссийскаго шляхетства и старшины» к Екатерине II в 1764 году, в пункте под названием «О непереходе с места на место и о невписывании в казаки малороссийских мужиков»[573].

Несколько позже, понимая, что «как Российские, так еще больше Малороссийские, помещики бóльшую нужду имеют в мужиках и их работах, нежели [в] землях», Г. А. Полетика все же выступил против предложения Малороссийской коллегии[574] «закрепить» людей. В «Возражении» на «Наставление Малороссийской коллегии господину ж депутату Дмитрию Наталину» он писал: «Легко можно разставить нумеры, но опасно только то, чтоб одни нумеры да остались, а людей не будет. Представляемыя же от Коллегии средства, чтоб уходящих сыскивать всеми мерами, наказывать, посылать на поселение и на каторгу, сколь насильственные суть, столь и бесполезныя; ибо сие народа, близ границ живущего, не удержит. Поймают одного, а десять уйдет»[575].

Надо учесть, что это говорилось уже после принятия российским правительством той программы освоения юга империи, которая известна как «Высочайше конфирмованный план о раздаче в Новороссийской губернии казенных земель к их заселению» или так называемый «Мельгуновский штат», «План 1764 года»[576]. Этим документом как будто открывались колонизационные шлюзы, что приближало Гетманщину к региону официальной колонизации и непосредственно затрагивало интересы помещиков. И все же в такой ситуации Г. А. Полетика понимал, что «лучше <…> оградить государство благоденствием, а не стражею, то народ и без того в пределах своих останется».

Почему Полетика так резко изменил свою публичную позицию относительно мужицких переходов, сказать трудно. Из прямых высказываний по этому поводу можно вспомнить его возражения на четвертый пункт «Наставления» Малороссийской коллегии, где Григорий Андреевич указывал на негативный опыт подушной переписи 1764 года и особенно Генерального описания Малороссии, начавшегося в 1765 году. Уже вследствие первой из этих переписей — нефискальной, организованной К. Разумовским, — «невероятно в какой страх и уныние пришел… Малороссийский народ и чрезвычайно начал бежать в Польшу и в Татарскую землю и селиться на тамошних землях». Румянцевская же опись предусматривала, как считалось в народе, «…не только переписать души, дворы и хаты, но обмерять земли, лесы и всякия угодия, описать скот, в прудах рыбу и прочее», что только усилило страх и «умножило побеги»[577].

Возможно, на взглядах Г. А. Полетики также сказалось то содержательное и идейное направление, которое получил крестьянский вопрос в начале его публичного обсуждения, что обычно связывают с первым конкурсом, объявленным ВЭО в ответ на вопросы от неизвестного автора. Хотя тот и скрылся за инициалами «ИЕ», историки единодушно признают в нем саму императрицу, которая таким образом и задала тон рассмотрению важной проблемы. Современные российские специалисты считают, что в 60‐е годы XVIII века в России даже предложения об освобождении крестьян не выглядели крамолой. Так же на этот предмет смотрела и императрица, не скрывавшая своих либеральных взглядов[578]. В 1765 году Екатерину II интересовало: «В чем состоит или состоять должно, для твердого распространения земледельства, имение и наследие хлебопашца?», а в 1766‐м — «Может ли крестьянин иметь в собственности землю или движимое имение?»[579]. Григорий Андреевич мог не знать содержания вопросов, хотя они уже стали поводом для дискуссии и вызвали довольно резкую реакцию его хорошего знакомого, поэта и драматурга А. П. Сумарокова, о чем писал еще В. И. Семевский[580]. Но вряд ли петербургскому малороссу была неизвестна формулировка конкурсной задачи ВЭО 1766 года: «Что полезнее для общества, чтоб крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?», которую взялись решать как российские, так и зарубежные интеллектуалы.

Инспектор над классами Морского кадетского шляхетского корпуса, автор его образовательно-воспитательной программы[581], руководитель типографии этого заведения, под чьим «смотрением» в ней издавалась разнообразная продукция[582], известный в то время знаток древней церковной и светской истории, советами которого пользовались Г. Ф. Миллер, М. М. Щербатов, А. Л. Шлёцер, собиратель рукописей, старопечатных книг[583] — Г. А. Полетика находился в центре интеллектуальной жизни Петербурга. И хотя он не был членом ВЭО, а все же не мог не читать его изданий, поскольку знакомился со всей печатной продукцией, появлявшейся в столице и за ее пределами, не только для пополнения собственной библиотеки, но и для отправки друзьям, приятелям — заказчикам из Малороссии. Итак, первые книги «Трудов ВЭО»[584] не могли пройти мимо внимания Полетики. Правда, его подход к работе в Законодательной комиссии к тому времени уже выкристаллизовался. Однако и до этого ему могли быть известны позиции как участников конкурса[585], так и неконкурсантов, высказывавшихся по крестьянскому вопросу.

Основания для такого предположения дает участие Г. Ф. Миллера (с которым Григорий Андреевич был довольно близок) в ознакомлении Екатерины II с идеями лифляндского пастора, немца Иоганна Георга Эйзена. Как утверждал английский русист Роджер Бартлетт, Эйзен, который с 1750 года и до самой смерти выступал и боролся на практике за наделение крестьян земельной собственностью и за их освобождение, благодаря официальному историографу получил на личной аудиенции в 1763 году возможность представить свои предложения императрице, а в 1764–1766 годах воплощать их в жизнь в имении графа Г. Г. Орлова в Ропше[586].

В 1764 году в петербургском немецкоязычном журнале Sammlung russischer Geschichte, издаваемом Г. Ф. Миллером, появилась — по мнению Л. А. Лооне, с ведома Екатерины II[587] — анонимная статья Эйзена о крепостном праве в Лифляндии[588], статья, которую считают первой в России открытой критикой крепостного права[589]. Трудно представить, чтобы Г. А. Полетика, хорошо владевший немецким языком и плотно общавшийся с Миллером, не познакомился с проектами лютеранского пастора, а возможно, и с ним самим. Мог следить Григорий Андреевич и за «мнениями при дворе», и за крестьянскими делами в других регионах империи, например в Лифляндии[590]. Да и влияние «Наказа» Екатерины II Большому собранию, текста, в котором императрица коснулась «деликатной проблемы крепостного права и неволи»[591], также нельзя исключать, хотя, по мнению Н. И. Павленко, в этом документе позиция императрицы по крепостному праву озвучена довольно глухо и невыразительно и именно крестьянский вопрос разработан намного слабее других[592].

Следует также отметить, что «Возражение» Полетики, скорее всего, было написано в 1768 году, когда широкая образованная публика уже могла читать произведения победителей конкурса ВЭО, в частности Беарде-де-Л’Абея, Вельнера, Мека, Граслена. По мнению Исабель де Мадариаги, сам факт издания на русском языке работы Беарде-де-Л’Абея в период заседаний Уложенной комиссии позволяет увидеть в этом очерке санкционированное верховной властью обвинение против антигуманной системы крепостного права как таковой[593]. И проницательный депутат лубенского шляхетства мог это учесть, возражая Малороссийской коллегии.

И все же, какие именно из соображений конкурсантов были Полетике этически, эстетически и идейно близки, достоверно не известно. Возможно, что под влиянием новых столичных веяний у него возник интерес к крестьянской проблеме в ракурсе, обозначенном деятельностью ВЭО[594], и более рельефно проявились противоречия между идеалами и социально-экономической практикой, что и подтолкнуло его занять в Законодательной комиссии именно такую позицию[595]. И все же это только предположения.

Однако тексты свидетельствуют, что Григорий Андреевич не рассматривал крестьян как товар. Он был противником крепостного рабства и свое отрицательное отношение к продаже людей неоднократно высказывал в письмах к жене. Но, осознавая себя малороссийским помещиком, ответственным за землю, которой владеет и которая в то же время является одним из богатств общества, он считал необходимым найти формы, способы законодательного урегулирования отношений между землевладельцами и земледельцами. Работа крестьянская — это труд осевшего человека, поэтому в данном вопросе интерес культурного помещика вступал в противоречие с духом, ментальностью казацкой вольницы тех социальных групп, которые имели свою правду и не мыслили в масштабах общей пользы.

Г. А. Полетика чувствовал себя ответственным и за людей, мужиков, сидевших на его земле, которые доверились ему и были вверены его попечению. В полетикинских бумагах нередко встречаются документы, демонстрирующие попытки помочь подданным, отстоять их интересы, особенно в экстремальных ситуациях. Например, после пожара, от которого пострадало его село, Григорий Андреевич в письме к жене от 25 июня 1784 года писал: «Весьма мне печально было уведомление ваше в сгорении Чеховки <…> Вы весьма хорошо сделали, что дали им леса на избы из повалы и уволили от пригонки. Человеколюбие требует в таких случаях с потерею своего людям помогать». И далее хозяин давал помещичье-родительские распоряжения жене и управляющему, дабы уладить дело и предотвратить в дальнейшем подобные несчастья:

1) Чтобы наставить всех, и сгоревших, и несгоревших, мужиков вывозить для сгоревших изб толокою, но без потчивания горелки, а так, как бы за пригон[596]; 2) велеть им дворы непременно строить не по-прежнему, но отступая друг от друга гораздо далее и не менее как 15, а по крайней мере 30 сажен. Избы чтобы были все на улицу выстроены, другое строение внутри, а овины позади огородов, в самом конце. Наилучший по таковому строению образец и чертеж есть в указной Петра Великого книге, который может сыскать Ситников, и потому велите им строиться, и отнюдь, пожалуйте, не дайте им своей (т. е. их собственной. — Примеч. ред.) воли, чтоб по своему обычаю и тесноте строились[597].

Во время Русско-турецкой войны Полетика, пользуясь хорошим знакомством с П. А. Румянцевым, обратился к нему за помощью в защите своих мужиков от произвола военных. Согласно ордеру фельдмаршала в имения Григория Андреевича в 1771 году была отправлена специальная команда, и он из Глухова письмом благодарил за «милостиво пожалованную в деревню мою залогу»[598]. В то же время Полетика считал необходимым преподать «Наставление Ряжского пехотного полку подпрапорщику Огроновичу», руководителю этой команды[599]. В соответствии с «Наставлением» предполагалось защищать крестьян[600] от подразделений, проходивших или проезжавших в места боевых действий, от незаконного отъема фуража, провианта и следить, чтобы брали только определенное указами, «без излишества, за наличные деньги по торговой цене». Огронович также должен был следить, чтобы у полетикинских крестьян не забирали больше, чем у крестьян других помещиков, доносить обо всех фактах вымогательства или «обид» его людям и т. п.

Пока что трудно сказать, свидетельствуют ли эти примеры о формировании «антагонистически-патрональной системы» (Л. В. Милов) в Гетманщине или являются результатом «человеколюбия» отдельно взятой особы. Но нет сомнений, что землевладельцы Левобережья, озабоченные проблемой рабочих рук, уже во второй половине XVIII века, наряду со стремлением получить ренту в любой форме, должны были поддерживать каждое крестьянское хозяйство, прибегать к различным мерам по борьбе с бедностью, к которым Милов относил, например, «прогрессивный» принцип определения повинностей, помещичьи займы крестьянам натурой (зерном, скотом, птицей), организацию хлебных магазинов, помощь погорельцам, запрет разделения крестьянских семей, дворов, контроль за крестьянскими хозяйствами, регулирование брачных отношений и т. п. Конечно, историк соглашался с предшественниками, оценивая эти приемы как «режим грубой и суровой эксплуатации крестьянина» в эпоху крепостничества, но одновременно призывал избегать упрощенного восприятия их как произвола, не допускать односторонности в понимании особенностей социального взаимодействия, которые были одним из компенсаторных механизмов выживания всего общества в целом в условиях традиционного хозяйствования в зоне рискованного земледелия Восточной Европы[601].

И. Я. Каганов на основе анализа полетикинской переписки сделал вывод о «поразительных контрастах» во взглядах этого «просвещенного крепостника». Исследователя удивляло, что «депутат Комиссии, обещавший стремиться к тому, чтобы не было „воздыхающего во отечестве“, считал возможным оторвать детей своих крепостных от родителей и называл „отговорками“ протесты разлучаемых!»[602]

В качестве примера историк приводил ставшую довольно расхожей цитату из письма Г. А. Полетики жене, где звучала просьба отобрать способных мальчиков для обучения различным специальностям в Петербурге[603]. Кстати, здесь можно было бы привести и другую цитату: посоветовавшись с управляющим, Григорий Андреевич просит «из Николаевских и из Коровинских мужичьих детей, сирот и великосемейных, набрать и отдать в учение нашим мастеровым, ибо мне хочется, чтоб в каждом селе были тоже мастеровые, что и в Юдинове, почему и следует из каждого села взять столько хлопцев, сколько мастеровых»[604].

Отношение Полетики к своим подданным можно определить как патернализм. И с этой точки зрения «контрасты» представляются не такими уж впечатляющими, поскольку батюшка-помещик только тогда хорош, когда заботится о благе всего хозяйства в целом, благо подданных рассматривается сквозь призму «что такое хорошо, что такое плохо». «Хорошо» — это типичное поверхностно-просветительское. Логика его такова: образование, обучение несет свет, дать образование меньшему ближнему своему — это благо для него и моральный поступок для того, кто дает. Это в конечном счете обоюдовыгодно[605]. Однако, кажется, дело здесь не только в образовании, но и в произволе по отношению к родителям этих детей. Между тем специфика патрональных отношений, связанная в значительной степени с традицией «осаждения слобод», предусматривала и право помещика на поселенцев, которое определялось фактом заботы о них, а не юридическими актами. Поскольку помещик вкладывал средства в хозяйство своих людей, он, таким образом, получал право вмешиваться не только в его организацию, но и в их личную жизнь.

При этом просветители а-ля Полетика могли не учитывать того факта, что образование для людей, стоящих на нижних ступеньках социальной лестницы, в условиях структурированности общества, является путем не только к свету, но и к осознанию своего «рабства», путем к напряжению и конфликтам. Правда, у Григория Андреевича были все основания в какой-то степени надеяться на благотворность такого пути для мужиков и казаков, поскольку в Гетманщине в то время формально не было крепостного права. Дилемма, которая возникла и формировалась в XVIII веке, — путь к прогрессу лежит через совершенствование человека или через совершенствование макроструктур — остается открытой и по сей день. История России конца XVIII — первой половины XIX века, до ликвидации крепостного права включительно, знает много примеров трагической судьбы людей — выходцев из крепостных, которые из‐за капризов фортуны получали образование, учились с помощью помещиков или отдельных меценатов искусствам, наукам, что в конечном счете становилось основой для глубокого внутреннего психологического или социального конфликта. Такая судьба постигла и многих выдающихся деятелей культуры и науки.

В то же время, как законник, Г. А. Полетика стремился соблюдать и новые предписания, которые, согласно ревизии 1764 года и введенному «рублевому окладу», должны были осваиваться населением Гетманщины. В частности, с этого времени к традиционным формам ответственности дворянина за своих людей прилагалась и ответственность за уплату государственных налогов приписанными в его селах мужиками, хотя запись в ревизию за помещиком не имела той же юридической силы, что и «крепость». Конечно, это не могло быть усвоено мгновенно. К тому же всегда находились помещики, которые с удовольствием принимали беглых. Вот и начинались судебные разбирательства, длительная переписка, споры. В 1782 году Григорий Андреевич подал в нижний земский суд Погарского уезда очередное «доношение», которое в подробностях раскрывает суть проблемы. Оказывается, не всегда выполнялись судебные предписания, бесполезными были уговоры заседателей суда, лица, принимавшие людей без внимания к «месту прописки», не спешили или вовсе отказывались их возвращать[606]. Кстати, А. М. Лазаревский на многих примерах показал, что в Малороссии порядка с крестьянскими переходами не было[607]. Вот и возникает вопрос: разве панам удалось бы самостоятельно, без указа 1783 года справиться с проблемой? Да и так ли уж неправ в этом случае был А. П. Шликевич?

В определенной степени характер отношений Полетики с подданными, мужиками, раскрывается на основании текста его завещания (от 20 ноября 1784 года), в десятом пункте которого он писал: «Что ж касается до людей наших, бывших вольных, а ныне к нам в ревизию добровольно записавшихся, то об оных прошу и советую жене моей, чтоб она, кто из них пожелает отойти, дала им отпускныя с тем, чтоб они записывались в ревизию, где пожелают, а из нашей выключены были, ибо таковое им от меня обещание дано и грешно будет не додержать им слова»[608].

Законник, юрист в обществе, которому пока были нужны не столько юристы, сколько «стряпчие»[609], Г. А. Полетика не мог не соблюдать в точности не только новые предписания верховной власти, изменившие характер социальных отношений на Левобережье, но и свои договоренности с крестьянами, базировавшиеся на традиции. И все же, думаю, подход этого неординарного человека к новым общественным реалиям, постепенно оформлявшимся в крае под влиянием ревизии 1782 года и царского указа 3 мая 1783 года, не был исключительным. Подобные «договорные» отношения, вероятно, возникали и между другими помещиками и их мужиками.

Указ 3 мая 1783 года, несмотря на то что в нем о крепостном праве прямо не говорилось, в отечественной исторической науке по вполне понятным причинам оценивался резко отрицательно. Не вдаваясь в историографические подробности, отмечу лишь, что в современной русистике существуют различные, в том числе и более сдержанные, оценки как данного документа, так и социальной политики Екатерины II вообще, довольно подробно, о чем уже говорилось, обобщенные А. Б. Каменским. К тому же в недавних исследованиях ставится под сомнение целый ряд стереотипов, в частности об «узаконенном произволе помещика»[610]

полном бесправии крепостных крестьян[611] и др.

Задавшись вопросом, входила ли борьба с крепостным правом в политическую программу Екатерины II, ответ, как и большинство историков, Каменский стал искать, анализируя документы, отражающие взгляды императрицы на проблему. Разбирая детально текст и контекст каждого указа, манифеста, историк пытался понять смысл, вкладываемый в них автором. Так, реальное содержание сенатского указа 17 января 1765 года, предоставлявшего помещикам право высылать крестьян в Сибирь, было, как считал историк, непонятным в то время для императрицы и воспринималось ею как экономическое мероприятие[612]. Сенатский указ 22 августа 1767 года, запрещающий крестьянам подавать жалобы на помещиков непосредственно в руки монарха, только повторял норму, существовавшую еще с XVII века. Это была реакция Екатерины II на большое количество жалоб, поданных во время ее путешествия по Волге весной того же года[613]. Отмечу, что эти указы, разумеется, не касались Левобережной Украины. Но украинские историки обычно обращают на них внимание и в контексте отечественного прошлого.

На материалах Законодательной комиссии и последующей затем законотворческой деятельности Екатерины II Каменский показал новации во взглядах на крестьянскую проблему, отразившиеся в появлении в документах категории «свободные крестьяне», в стремлении решения в пользу крестьян важных для того времени вопросов о собственности на движимое имущество и их праве жаловаться на своих помещиков. Существенным, с его точки зрения, был и сам факт регламентации владельческих прав, которым подчеркивался «далеко не безусловный характер помещичьей власти над крестьянами»[614]. В монарших проектах также фиксировалось право крепостных владеть движимым имуществом. Определенные намерения правительства идти в таком направлении подтверждают и законодательные акты 80‐х годов XVIII века. В частности, Каменский поддержал точку зрения Р. Бартлетта, согласно которой вопрос о владении душами был обойден и в Манифесте 28 июня 1782 года (за дворянством закреплялось право собственности на землю, недра, фабрики, заводы, снимались запреты на использование лесов), и в Жалованной грамоте дворянству[615].

Итак, историк пришел к выводу, что в стране не существовало положительного законодательства, в котором четко было бы записано монопольное право дворянства на «крещеную собственность» и определялись бы его собственнические права[616]. Стремления дворянства решить эту проблему в екатерининское время оказались безрезультатными. В бумагах, вышедших из-под пера императрицы, прямо не говорилось о праве владеть крепостными душами, в связи с чем историк писал:

Таким образом, можно заключить, что Екатерина II, несмотря на давление на нее со стороны дворянства, не пошла на создание позитивного законодательства, закреплявшего исключительное право дворян на владение «крещеной собственностью». По сути дела, крепостное право по-прежнему регулировалось в основном казуальным законодательством, не охватывавшим все сферы, и обычным правом, а потому в определенной мере носило внеправовой характер. В то же время само явление крепостничества не могло не развиваться под влиянием изменений в хозяйственной жизни страны и целого ряда других факторов. И развивалось оно, несомненно, в сторону усиления крепостного гнета[617].

В отношении акта 3 мая 1783 года Каменский, вслед за Д. Гриффитсом, отмечал, что этот указ, хотя и противоречил убеждениям императрицы и данным в инструкции П. А. Румянцеву установкам, являлся не социальным, а административным и фискальным и был вызван осложнениями финансовой ситуации в связи с возможной войной с Турцией[618]. Его последствия — это уже другой вопрос. Но насколько быстро они проявились, увидим далее. Пока же можно предположить, что в данном документе могли видеть в малороссийском обществе тот же смысл, какой вкладывался в него, в трактовке современных русистов, Екатериной II[619]. Именно это, думаю, прочитывается и в упомянутом завещании Г. А. Полетики. К тому же, если говорить о свободе передвижения в России, то она не была предусмотрена ни для одного сословия, за исключением дворянства[620].

Несколько иным могло быть отношение к так называемым дворовым, о которых уже в Екатерининской комиссии вели споры слободские и левобережные депутаты. К сожалению, в украинской историографии невозможно найти ответ на вопрос: что же собой представляла эта категория на территории Левобережья? Вообще малые социальные и социопрофессиональные группы Гетманщины только начинают заново, после исследований конца XIX — начала XX века, интересовать украинских ученых, в поле зрения которых попадают такие категории казачества, как «куриньчики», «стрельцы», «протекциянты» (протекцианты), «дворяне», «казаки в подданстве», «казаки в поспольстве» и др.[621] Но чем по крайней мере некоторые из них отличались (или нет) от тех же дворовых — можно только догадываться. Не помогает пониманию и попытка представить микросоциумы неказацкого населения Полтавского полка в начале XVIII века на основе переписных книг, где также упоминаются «протекцианты», различные группы «подданных», «подсоседки посполитые», которые освобождались от выполнения так называемых «общенародных повинностей»[622].

Теперь же важно отметить, что в пункте восемнадцатом «Возражения» Г. А. Полетики упоминались не только «дворовые», но и «вольные и невольные люди, наследные и на землях владельческих селящиеся мужики», которые, очевидно, различались и тем, «как одних принимать и добровольно увольнять, а другим каким образом самовольная отлучка почитается в преступление»[623]. Вероятно, эти категории существовали давно. С. В. Думин, исследуя крестьянство западнорусских земель в речьпосполитский период, преимущественно на материалах первой половины XVII века, выделял и очерчивал статус, обязанности, льготы «подданных» (сельскохозяйственный люд населенных имений независимо от повинностей и имущественного состояния), «старожилых крестьян», «слободчиков», «загородников», «халупников», «коморников», «бобылей». А вот насчет дворовых историк лишь отметил: «Известные автору источники не сохранили данных о положении дворовых, имевшихся во многих имениях. Очевидно, жили в господских домах»[624].

О том, что дворовые, дворня были известны в Гетманщине по крайней мере в середине XVIII века, свидетельствуют источники мемуарного характера. В частности, А. М. Маркович в «Малороссийской свадьбе»[625] писал: «Но дворня была: домоправитель, поверенный, комнатные служители, кучеры, охотники, трубач, бояре, т. е. верховые, которые во время поездок полковника скакали впереди, и проч. Сверх того, домовой священник и дьячок». Здесь же отмечалось, что отношение к дворовым в старые времена, т. е. в середине XVIII века, было другим: «Дворовые люди лучшие имели, как и всегда и везде, преимущество перед другими, но в то время они пользовались почестию, которая после вышла из обычая». Те из них, кто поведением и заслугами добился уважения, «пользовались правом обедать за одним столом с панами»[626]. Вероятно, количество дворовых могло зависеть от ранга и состояния старшины. Но, например, В. И. Маркович, принадлежавший к числу зажиточных помещиков Полтавщины второй половины XVIII века, среди дворни имел одних только «поварят» тридцать человек[627]. В конце XVIII века дворовые также подавались в бега и сами возвращались к своим хозяевам, что, видимо, было обычным делом. П. С. Милорадович в письме к сыну Григорию в 1790 году спокойно писал: «…служитель твой… было от тебя бежал, а после сам возвратился»[628].

Кажется, именно в отношениях с дворовыми скорее всего могли усваиваться новые формы взаимоотношений, навеянные в том числе и знакомством с российской практикой. Во всяком случае, к такому мнению подталкивает один из (пока что) эксклюзивных документов, представляющий собой образец более четкой регламентации обязанностей дворовых на российский манер. Речь идет о написанной Г. А. Полетикой инструкции «Должности дворовых людей»[629]. Документ этот, безусловно, необходимо рассматривать в контексте эпохи, а его автора следует поместить в один ряд с составителями подобных материалов — П. А. Румянцевым, Григорием и Владимиром Орловыми, М. М. Щербатовым и другими, с большинством из которых Григорий Андреевич был хорошо знаком, поэтому их влияние не стоит исключать. Содержательно наказ Полетики приближается к соответствующим разделам «Учреждения» П. А. Румянцева (оно уже упоминалось в части примечаний), с той лишь разницей, что рекомендации последнего адресовались в первую очередь дворовым, так называемым «деловым людям», работавшим в приусадебном хозяйстве, а не домашней прислуге, ближе всего стоявшей к хозяину и, как правило, проходившей специальную выучку. Не исключено, что Григорий Андреевич хорошо знал инструкции А. Т. Болотова и П. И. Рычкова, опубликованные в 1770 году ВЭО в качестве образцовых.

Наставления дворовым были написаны Полетикой вскоре после окончательного выхода в 1773 году в отставку и возвращения из столицы на родину. Поэтому интересно, что — при всей той патриархальности жизни и социального взаимодействия в Гетманщине конца XVIII — начала XIX века, которая с ностальгией вспоминалась еще в середине XIX века, — данная инструкция достаточно ярко свидетельствует о начале медленной инкорпорации левобережного панства в российское культурно-хозяйственное пространство. Вместо «домоправителя» здесь уже фигурирует «дворецкий», вместо «комнатных служителей» — «лакей». Нет характерных для полковничьего быта[630], каким он был в гетманские времена, «трубачей», «бояр»[631], «охотников» и др. Подробно расписанные обязанности каждого «должностного лица» (кроме названных дворецкого и пяти лакеев, это повара, кучеры, форейторы, садовники, сторожа) свидетельствуют, насколько усвоены были этим петербургским малороссом нормы именно дворянского образа жизни. Разумеется, здесь уже не шло речи об обедах дворни за одним столом с хозяином. Более того, дистанция между ним и «людьми» подчеркивалась приказом обращаться к панам по любому поводу только через дворецкого, который, кстати, должен сам, «без доклада Господскаго», определять и наказания за непослушание, небрежность и дерзость[632].

Трудно сказать, было ли составление данной инструкции просто своеобразной данью моде, несколько запоздалой реакцией на конкурс ВЭО или действительно стремлением перенести стандарты столичной жизни на родную почву. Остается под вопросом и то, насколько рекомендации этого документа реально исполнялись. Можно лишь предположить, что Григорий Андреевич, как человек, выступающий за соблюдение правил и законов, требовал того же и от подданных. Но, кроме данного документа, в других полетикинских бумагах, в том числе и в письмах к приказчику, нет и намека на ужесточение требований, на наказания за невыполнение распоряжений. Наоборот, прослеживается понимание даже особенностей характеров людей, что учитывалось и при назначении их на те или иные работы либо должности. Таким образом, «Должности дворовых» были скорее не чем иным, как «внешним» примером, возможно, на рубеже XVIII–XIX веков еще мало усвоенным. Во всяком случае, в объемных сборниках наказов, в частности у А. С. Сулимы, также одного из образованных малороссов того времени, долгое время проживавшего в Петербурге и Москве[633], встречаются только краткие указания касательно этой категории подданных — вроде: «Смотри, Дмитрюшка, чтоб из дворовых никто не был празден; естьли (т. е. если. — Примеч. ред.) нет господского дела, пусть для себя работает всяк»[634]. Но, пожалуй, стоит учитывать и замечания таких знатоков народного быта, как В. В. Тарновский, который относительно позднего периода Гетманщины и начала постгетманского времени отмечал: «Огромная дворня проводила жизнь в безпечном изобилии, при совершенной безотчетности»[635]. К сожалению, недостаток исследований на эту тему пока не позволяет более уверенно говорить о характере взаимоотношений помещиков и дворовых, статусе и положении последних в конце XVIII века.

Некоторые сведения об отношении к подданным и, наоборот, их к своим господам находим мы в зафиксированных И. А. Куриловым воспоминаниях роменских старожилов. Отец Курилова до поступления в 1806 году на военную службу был крестьянином В. Г. Полетики и хорошо помнил его родителей. Он рассказывал, что Г. А. Полетика и его жена, Елена Ивановна, жили так просто, что не во многом отличались от своих крепостных людей, никого ничем не обижали, со всеми обходились очень ласково, по старинной простоте, многих хозяев отпускали на «чинш» поселяя на своей земле и предоставляя все способы к безбедному их существованию. Были очень набожны, благочестивы и просты во всех обращениях с людьми. Бывало… при наступлении уборки хлеба, или, по здешнему названию, при наступлении «жнив», старые пан и пани выезжают всегда сами на поле и, помоляся Богу, со всеми своими женщинами, прежде всего сами берут серпы и начинают жать, благословлять зажонщиков, — а за ними уже приступают к этому делу настоящие рабочие — жницы. Затем пан и пани, нажав по три снопа, начинают сами готовить обед для людей; за панею вывозят из дому большую подводу разной провизии, хлеба, пшена, рыбы, водки и проч. И в час обеда пани созывает рабочих, подчует всех водкою, и все садятся обедать, вместе с панами. Так точно и сын их, Василий Григорьевич, несмотря на свое богатство и знатное происхождение, вел самый простой образ жизни и не любил никакой роскоши и излишества[636].

Разумеется, не стоит безоговорочно доверяться подобным свидетельствам, не учитывать их специфику, но и не принимать их во внимание также было бы совсем легкомысленно. Тем более что в определенной степени доверие к ним подкрепляют другие тексты, связанные с В. Г. Полетикой, многочисленные его собственные высказывания, упоминания родных и знакомых. Подобные характеристики панско-крестьянских отношений встречаются и в текстах хороших знатоков первой половины XIX века. В частности, В. В. Тарновский, подступая к написанию истории крепостничества в Малороссии, отмечал, что «во время сенокосу крестьяне получали роскошное содержание и попойку». Землевладелец сам их угощал, «а иногда и разделял с ними гулянье после работы». Тарновский также подчеркивал патриархальность отношений, когда «владелец управлял своими крестьянами с властию отеческою, в которую твердо веровали и подчиненный, и властитель»[637].

Конечно, и в таких хозяйствах — патриархального, по определению А. Я. Ефименко[638], типа — отношения не всегда были безоблачными. Об этом свидетельствуют и дела, подобные «Турбаевской катастрофе». И все же, несмотря на замечания украинских историков о типичности для Левобережья взаимоотношений «героев» этого дела, помещиков Базилевских, с подданными[639], этот случай скорее был экстраординарным, что косвенно подтверждается и повышенным вниманием к нему народнической и советской историографии. Для большинства элиты края важнейшую, по крайней мере публично высказываемую, озабоченность еще долго будут вызывать крестьянские побеги и переходы. Проблемы, которые определялись как существенные уже в начале публичного обсуждения крестьянского вопроса в России, — необходимость (хотя и постепенной, очень медленной) эмансипации крестьян, наделения их правом на движимую и недвижимую собственность, в том числе и на землю, а также охраны здоровья, образования подданных, воспитания у них, в частности, чувства свободы, что впоследствии сформирует стремление к свободному самостоятельному хозяйствованию, — проблемы эти, вероятно, еще не могли волновать левобережное панство, и не только во времена Законодательной комиссии, но и значительно позже. Чтобы подтвердить это или опровергнуть, обратимся к третьему из упомянутых случаев демонстрации малороссийским дворянством своих социальных позиций.

КРЕСТЬЯНСКАЯ ПРОБЛЕМА В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНЫХ ПОТРЕБНОСТЕЙ И УСТРЕМЛЕНИЙ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА

Как уже говорилось, малороссийское дворянство, осваивая новые формы сословной организации, собралось для высказывания своих «нужд» в 1801 году. Думаю, наиболее детально дворянские проблемы в начале XIX века разобрал слишком предвзятый анонимный автор «Замечаний, до Малой России принадлежащих», оценив составленные тогда «программы» как «никакого уважения не стоящие» и обвинив панство в стремлении отстаивать старые права и вольности[640]. Примерно такие же оценки, без детального анализа и с несколько иным пафосом, даются и некоторыми современными авторами[641].

Однако наиболее распространенным можно считать мнение, высказанное А. Я. Ефименко. Сравнивая «Прошение», поданное Екатерине II в 1764 году, с «Запиской о нуждах» 1801 года, она с грустью писала:

По мере того, как панство обращалось в дворянство и прочнее устраивалось в новом своем положении, круг его общественного понимания, сколь о нем можно судить… как будто не только не расширялся, а, наоборот, резко суживался. В прошении Екатерине II… господа… плохо или хорошо, но заботятся об интересах всего общества. Наконец, в прошении Александру I малороссийское панство, являясь уже настоящим дворянством, как будто утрачивает и представление о том, что оно есть «ум и душа народа»; мало того, как будто даже и сословные свои интересы оно начинает понимать очень узко[642].

При этом Ефименко оценивала дворянство в первую очередь по его политическим и общественным идеалам, якобы утраченным, и лишь вскользь касалась сословных интересов.

Кратко перечислив основные просьбы, изложенные в «Записке», историки обычно характеризовали идеалы малороссийского дворянства начала XIX века четырьмя словами: «Спати, лежати, горілочку кружати…»[643] Такое, достаточно упрощенное понимание всего многообразия проблем можно объяснить не только идейными, методологическими позициями исследователей, отсутствием подлинного интереса к привилегированному сословию, еще и «русифицированному» и «ассимилированному», но и ограниченной источниковой базой, ведь «Записка», даже если воспринимать ее как результат коллективного волеизъявления дворянства, не может полностью представлять значительно более широкий спектр проблем, «нужд», которые тогда высказывались. Весь же комплекс документов, проливающий свет на события лета 1801 года, историками не привлекался и не был введен в оборот. В январской книжке «Киевской старины» за 1884 год было опубликовано лишь «положение о нуждах» дворянства Стародубского уезда[644].

Этот документ, подготовленный для представления во время коронации Александра I, известен по публикациям второй половины XIX века в «Чтениях Общества истории древностей российских» и «Киевской старине» как «Записка 1801 года о нуждах малороссийского дворянства». Вместе с тем еще автор «Замечаний, до Малой России принадлежащих», который был хорошо знаком с тогдашней ситуацией, в том числе, вероятно, и с данным комплексом источников, отметил резкое различие взглядов «роменского помещика», выступавшего на уездных дворянских собраниях, и итоговой «Записки» губернского дворянства[645]. То же было подмечено в свое время и Д. П. Миллером[646], предположившим, что этим «роменским помещиком» был В. Г. Полетика. Эти наблюдения нашли подтверждение в результате работы над семейными бумагами Полетик[647], а также над источниковым комплексом «Сборник документов об избрании депутатов от дворянства для вручения поздравления императору при короновании его», датированным маем — августом 1801 года[648]. Анализ документов дела свидетельствует, что в это время дворянское сообщество губернии переживало определенный общественный подъем.

Перипетии с избранием депутатов от дворянства Малороссийской губернии, уполномоченных выразить благодарность новому императору за восстановление в полном объеме Жалованной грамоты 1785 года и подать «прошение» о «нуждах», уже представлялись научной общественности[649]. Поэтому в данном случае стоит остановиться лишь на проблемах, изложенных панством в уездных «наказах», которых оказалось всего пятнадцать. Это важно не только в контексте формирования новой сословной идентичности, но и для понимания широкого спектра социально-экономических проблем и социального взаимодействия в крае.

По сравнению с наказами 1767 года, в начале XIX века проблем меньше не стало. Понятно, что дворянские требования уже не касались вопросов автономии Малороссии, уравнивания украинских и российских табельных чинов, дворянских прав. Исчезли также призывы позволить беспошлинный импорт соли, особенно из Крыма, экспорт скота и продуктов, учредить шляхетский банк, обеспечить право на путешествия, образование и службу за границей, просьба отменить введенный П. А. Румянцевым денежный налог, так называемый рублевый оклад, и начатую им перепись населения — все эти вопросы или отпали в результате общественно-политических и геополитических преобразований, или были уже решены. Однако с изменениями статуса бывшей Гетманщины, социальными, административными реформами в крае, иногда вступавшими в противоречие между собой и с местными традициями, появились и совершенно новые проблемы или иное отношение к уже существующим, все еще актуальным в начале XIX века.

В наказах 1767 года шляхта, а также казачество практически единодушно высказались за ограничение постоя русских войск и квартирования офицеров[650]. А в 1801 году, в частности, золотоношское панство уже, напротив, обосновывало необходимость этого с экономической точки зрения:

Небезполезно бы было и даже нужно, чтобы в сию нацию, буди позволяют Политические и Государственные обстоятельства, введены были Кавалерийские полки для квартирования, чрез что внесена была бы денежная сумма в нацию за продукты оной. По малоимению которой нация нуждается в своих оборотах, а паче в уплачивании Государственных податей, и скол[ь]ко полезно для нации квартирование в оной Войск, особливо же конных, толико и выгодно для казны в разсуждения самаго изобил[ь]нейшаго края по дешевизне фуража и провианта при урожаях (л. 68 об.).

Наиболее важной, учитывая индекс упоминания в уездных «положениях» (в одиннадцати из пятнадцати рассмотренных), была просьба сохранить традиционные права винокурения и продажи спиртных напитков. Поскольку об уровне обоснования проблемы можно судить по опубликованной «Записке» от губернии, нет необходимости на этом останавливаться. Кроме того, этот вопрос в определенной степени получил освещение в научной литературе[651], где обращалось внимание на его важность для дворянского хозяйства. Отмечу лишь, что невозможность экспортировать зерно, сохранявшаяся в течение длительного времени, и в то же время необходимость повышать прибыльность хозяйств подталкивали помещиков к занятию винокурением, которое и стало для Левобережья специфическим способом накопления капиталов. Решение этой важной проблемы зависело от политики правительства по данному вопросу и в начале XIX века было актуализировано введением «питейных откупов», от чего особенно страдало дворянство приграничных с российскими губерний.

Достаточно активно высказались уездные собрания по правовым и административным вопросам, которые почти полностью нашли отражение в коллективной «Записке». Дворянство просило утверждения Литовского статута, введения в крае управления согласно «Учреждениям в губерниях» 1775 года и Жалованной грамоте дворянству, восстановления законов «во всем их действии, силе и точности» (л. 127), судов на основе Литовского статута, прежде всего гродских. Ряд запросов касался проблем избрания и переизбрания на выборные дворянские должности, в частности судей, возможности выходить в отставку по уважительным причинам тем, кто занимает должности уездных маршалков, подкомориев, хорунжих (должности двух последних, кстати, кое-кто считал совершенно ненужными), зачета времени пребывания в должностях судебных канцеляристов в срок службы с повышением чинов.

На так называемые образовательные дела, которые для историков всегда были лакмусовой бумажкой культурности дворянства и его ответственности за общественные интересы, обратили внимание только роменцы, вдохновленные речью В. Г. Полетики[652], и золотоношское панство. Первые хотели видеть в крае «университет и военную школу для воспитания и обучения юношества, а также училища для воспитания женскаго пола яко Матерей», вторые — «для всей нации в Городе Лубнах учредить училище» (л. 68 об., 127 об.). В «Записке» от губернии настаивали только на основании университета в Чернигове согласно указу Екатерины II от 23 апреля 1786 года. Поскольку образовательные дела имеют такое важное значение для качественной оценки элиты края, «превращавшейся в дворянство», необходимо сделать некоторые замечания.

При характеристике культурно-образовательной ситуации в Левобережной Украине XVIII века общим местом стала констатация достаточно сильного стремления регионального сообщества к знаниям, образованию[653], что проявлялось, по мнению исследователей, в многочисленных обращениях к правительству с просьбами об открытии различных учебных заведений, в том числе университетов, в составлении образовательных проектов, в поездках на учебу в Петербург, Москву, в зарубежные университеты и академии. Вместе с тем украинские историки обычно с грустью обращают внимание на «предательскую» позицию местной элиты по отношению к «родной школе», ориентацию на образцы, предложенные российским правительством в конце XVIII века, что и привело к упадку традиционных школ, к невозможности образования для широких масс и снижению общего образовательного уровня общества. Таким образом, в результате тиражирования этих историографических стереотипов без внимания оказываются содержание и сущность культурно-духовных сдвигов, изменение образовательных ориентиров, факторы, влиявшие на этот процесс.

Общепризнано, что значительную роль в формировании духовно-культурной среды Левобережной Украины в XVIII веке играла Киево-Могилянская академия (далее — КМА), с которой, независимо от многочисленных индивидуальных вариантов, был прочно связан интеллектуальный и образовательный стандарт малороссийской элиты. Как ведущее образовательное учреждение, КМА не могла не отражать «дух эпохи» и одновременно активно участвовала в его формировании, сама будучи объектом конфликтов и борьбы за характер, ориентиры, стандарты, перспективы развития образовательного дела, культурной и художественной «моды» региона.

Позднее, с утверждением просветительского рационализма на разных ступенях общественной и духовной жизни, потребность в «модернизации» культурно-образовательной сферы встала во весь рост. В таких условиях, несмотря на все попытки реформировать образование, КМА оказалась неспособной адаптироваться к современным общественным и культурным запросам, конкурировать с системой новой правильной организации образования в Российской империи, оказалась в арьергарде духовных процессов. Комплекс причин упадка КМА вовсе не исчерпывается констатацией «русификаторской политики царизма», нежеланием правительства поддерживать образовательные проекты в украинских землях. Еще Н. Бакай, подчеркивая приверженность малороссов к обучению, считал, что Екатерина II не из боязни не дала разрешение на открытие университета. «Военные предприятия» эпохи и другие дела заставили отложить решение образовательных проблем края в долгий ящик[654]. К тому же историк показал, насколько обременительными для «дворянского» хозяйства были повинности во время войн второй половины XVIII века, что заставляло внимательно рассчитывать средства на образовательные нужды.

Как отмечала Н. А. Шип, важной причиной неспешной политики власти в деле массового открытия средних и высших учебных заведений в регионах империи во второй половине XVIII — начале XIX века была нехватка кадров преподавателей и учеников для них. Здесь необходимо было постепенно разрывать замкнутый круг: «В России не существовало средних светских учебных заведений, а следовательно, не было подготовленных студентов для высшей школы. В то же время отсутствие высших учебных заведений, где готовились бы преподаватели, в свою очередь задерживало развитие как высшей, так и средней школы»[655]. Именно поэтому проекты основания университетов в Петербурге, Пскове, Чернигове, Пензе, разработанные в 1787 году Комиссией для образования народных училищ, остались нереализованными.

Кроме того, представление, будто предложения реформировать КМА, в том числе преобразовать в университет, исходившие от «прогрессивной общественности Киева и Украины», натыкались на сопротивление только со стороны «внешних» факторов, кажется явным преувеличением. Вопрос трансформации образовательной сферы занял важное место, стал серьезной внутренней проблемой собственно малороссийского образованного общества и находил в его рядах как горячих сторонников, так и решительных оппонентов. Неудовлетворенность качеством и характером киевского образования заставляла все больше ориентироваться на столичные или зарубежные учебные заведения. Вполне понятно, что с изменением культурных запросов в целом уходило время традиционной дьяковской и казацкой школы.

Не стоит забывать, что в России вопрос образовательных стандартов начал публично обсуждаться еще с середины XVIII века. В 1750‐е годы П. И. Шувалов, а в 1760‐е — И. И. Бецкий, исходя из государственных интересов, разрабатывали проекты качественного военного образования[656]. В 1773 году уже была напечатана «Духовная» В. Н. Татищева, где упоминался также его «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ», написанный с позиций дворянина, заинтересованного в получении сыновьями хорошего образования. Наряду с морально-политическими размышлениями здесь был представлен и широкий перечень дисциплин, необходимых для обучения сына[657]. По мнению исследователей, эти писания, хотя и предназначались Татищевым для собственного сына, в действительности были адресованы всему дворянству[658]. Сам факт публикации татищевских произведений, созданных еще в 1730–1740‐е годы, свидетельствует об актуальности такой «программы» во второй половине века.

Основательная гуманитарная, прежде всего языковая, подготовка киево-могилянцев давала им возможность сравнительно легко вписываться в интеллектуальную среду имперских столиц, занимать переводческие и преподавательские должности в различных учреждениях и учебных заведениях, а также не только воспринимать новые столичные ориентиры, но и непосредственно влиять на формирование и изменение образовательной ситуации в России. В частности, как уже отмечалось, направление образования и воспитания в элитарных дворянских учебных заведениях во второй половине XVIII века не в последнюю очередь определялось именно образованными малороссами — Г. А. Полетикой и А. С. Сулимой. Но, будучи неплохо знаком с уровнем и особенностями образовательного дела в Российской империи, сам Полетика обучение своих детей с отечественными школами не связывал. Из переписки Григория Андреевича с двоюродным братом, известным в то время дипломатом Г. И. Полетикой, видно, что вопрос о дальнейшем, после домашнего, образовании сыновей был очень важным и тщательно обдумывался. Григорий Иванович собирал для брата сведения о различных учебных заведениях Европы[659]. Очевидно, с подобными просьбами Григорий Андреевич обращался и к архиепископу могилевскому Георгию Конисскому, вместе с которым учился еще в Киево-Могилянской академии.

Интересно, что Г. А. Полетика, который сам после КМА прошел дальнейшую выучку в столице и имел довольно обширные связи в Петербурге и Москве, для обучения детей предпочел училище в Витебске и Виленский университет. Этому может быть несколько объяснений, например недовольство уровнем и системой обучения, с которыми Полетика-отец был хорошо знаком, дороговизна в столицах, желание учить детей не в каких-то конкретных центрах, а у определенных наставников и учителей. Так, в Витебск он отправлял сыновей, вероятно, специально к отцу Лашкевичу. Причем конфессиональная принадлежность учителя не имела значения — в дальнейшем, в Вильно, Василий Полетика брал частные уроки у учителя-«базилианина»[660].

Вопрос о создании в Гетманщине широкой сети школ, типографий, университета Григорий Полетика неоднократно ставил публично, а необходимость собственных учебных заведений связывал прежде всего с возможностью предоставить образование как можно большему количеству детей без затраты значительных средств, необходимых для обучения в Москве, Петербурге, за границей, что не каждому под силу. Поскольку и в начале XIX века эта проблема оставалась нерешенной, последователь отца во всем, Василий Полетика не только обращал внимание дворянства и администрации на необходимость ее решения, но и принимал активное участие в реализации различных образовательных проектов. В то же время, если Григорий Полетика потребность в собственных учебных заведениях объяснял сугубо прагматичными, материальными факторами, то Василий Григорьевич понимал не только образовательное, но и большое воспитательное значение именно «отечественной» школы: «…не посылайте более детей ваших учиться в те отдаленные места, где оне забывают не токмо отечество свое, но и вас самих и где по большей части портят нравы». Кстати, воспитание он считал одной из важнейших задач.

Подобным же образом вопрос ставился еще одним малороссом, проблема вписывания которого в столичную среду была не такой уж и простой. Григорий Винский, на склоне жизни критически вспоминая свой образовательный опыт, приобретенный в 1750–1760‐е годы в Малороссии (от домашнего образования, дьяковской школы, приватного пансиона, Черниговской коллегии до КМА), позднее много лет посвятив учительству, призывал не путать обучение и воспитание:

О, отцы, матери, и все вы, от коих зависят дети! Войдите в подробнейшее розыскание разности между воспитанием и научением; пекитеся ваших чад прежде воспитывать, потом научать. Знайте, что болтание чужоземными языками, балансированье, прыганье, бряцанье на фортепиано и на гитаре не есть воспитание, но одно научение. Ведайте, что наемные иноземцы, из какого бы они народа ни были, хотя бы нравственность их была бы без малейшего нарекания, не могут дать вашим детям воспитания, по тому одному, что они не знают ни законов наших, ни нравов, ни обычаев, ни преимуществ и прав, принадлежащих у нас каждому состоянию людей, по которым необходимо должно прилаживать нравственность. …Россиянина должен воспитывать непременно Россиянин; научение же можно попустить и иностранцу, только бы воспитание оному предшествовало и никогда из вида не потерялось.

Воспитание — это обязательно дело родителей[661]. Вероятно, такие взгляды разделяли и другие, поскольку в материалах фамильных архивов относительно первых десятилетий XIX века довольно часто упоминается роль родителей в «нравственном и религиозном воспитании»[662].

Именно с целью воспитания В. Г. Полетика привел своего сына в уездное дворянское собрание 2 августа 1801 года и в конце своей пламенной речи обратился к нему со словами: «Я привел тебя в сие благородное собрание сограждан наших единственно для того, чтоб ты здесь между нами научился любить отечество и в юном сердце положил первыя основания патриотических добродетелей»[663].

Состояние же школьных дел в Малороссии Василий Григорьевич характеризовал следующим образом:

Доселе нет еще у нас хорошо учрежденных училищ для воспитания и обучения юношества. Киевское только носит имя Академии, а в самом существе своем заключает в себя одну только богословскую школу, наполненную монахами. Их толкования и пустые споры в том, что ум человеческий постигнуть не может, томят только юные умы, которые б должно более просвещать нужнейшими и в общежитии полезнейшими учениями. Вместо математики, точностию и ясностию своей приучающей нас к основательным рассуждениям, говорят там о метафизических тонкостях — вместо Истории, которой примеры столь нужны для образования юношества, о богословских тонкостях.

И это притом что, как считал В. Г. Полетика, «намерение первого основателя сей школы, нашего умного Гетмана Петра Конашевича Сагайдачного, клонилось верно к тому, чтоб из оной выходили добрые и способные к отправлению разных должностей Граждане». А для этого необходимо в первую очередь основать университет и военную школу «на таком основании, на каком заведены сии училища у всех просвещенных народов».

Кроме того, необходимо позаботиться и об учебных заведениях для женщин, поскольку «у нас нет також никаких училищ для прекрасного пола <…> и воспитание Матерей, от которых мы столько в младенчестве своем зависим, позабыто. В Риме не было бы великих Гракхов без их разумной и хорошо воспитанной Матери». «…Виновницы бытия и часто щастия нашего в свете, — патетически добавлял Василий Григорьевич, — вы достойны наших попечений»[664].

Так же как когда-то его отец, В. Г. Полетика внимательно отнесся к образованию своих детей. Однако тот, кто так ратовал за обучение на родине, вынужден был сыновей и дочерей отправить за пределы Малороссии. Через двоюродных братьев, Петра и Михаила Полетик, он ходатайствовал о зачислении дочери, Дарьи, в Екатерининский институт[665]. Об этом же свидетельствует письмо Василия Григорьевича к императрице Марии Федоровне[666], которая лично покровительствовала девочке[667]. Заботой об образовании старшего сына, Василия, вызвано обращение к визитатору Харьковского учебного округа И. Ф. Тимковскому[668], который, кстати, отговорил отправлять парня в Харьковский университет. Возможно, поэтому В. Г. Полетика отдал предпочтение Московскому университету, который впоследствии с отличием окончили оба его сына[669]. Такой путь прошли и другие малороссийские юноши. В списках наиболее известных воспитанников Московского университета, его гимназий и университетского благородного пансиона до середины XIX века встречаем фамилии В. Г. Рубана, С. Е. Десницкого, И. Ф. Тимковского, Я. А. Галинковского, С. Е. Родзянко, А. Г. Родзянко, П. Г. Родзянко, А. П. Величко, М. И. Антоновского, Н. И. Гнедича, Н. А. Ригельмана, П. Г. Редкина, Г. В. Полетики, П. И. Полетики, И. П. Борозны, Н. М. Гамалеи, И. А. Искрицкого, М. В. Юзефовича, Г. Н. Есимонтовского, П. Ханенко, Кандыбы и др. Среди тех, кто получил медали и «одобрительные листы» начиная с 1791 года (всего 62 человека), названы Семен и Аркадий Родзянко, Яков Лизогуб, Владимир и Николай Антоновские, Александр Величко, Григорий Полетика, Алексей Войцехович[670].

Довольно высокий образовательный стандарт выставлялся в то время потомками казацкой старшины в своеобразных «программах», наставлениях детям, которые обучались в «вузах» за пределами родины[671]. Усвоен он был и в качестве ориентира для местного образования. В. В. Капнист, наверное, также руководствовался подобным стандартом, составляя в 1802 году по поручению малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина «начертание правил» дворянских училищ, которые предполагалось создать в Полтаве и Чернигове. Как видно из сметы, кроме Закона Божьего, здесь должны были преподаваться русский, немецкий, французский языки, арифметика, геометрия, физика, химия, ботаника, история, география, право, артиллерия, фортификация, военная «экзерциция», основы экономики сельского хозяйства, а также инструментальная и вокальная музыка, танцы, рисование[672]. Как справедливо предполагал И. Ф. Павловский, этот замысел не был реализован из‐за нехватки средств у дворянства. Речь же составителя проекта на дворянском собрании 5 января 1805 года показала и разногласия относительно путей решения образовательных проблем полтавским панством, часть которого склонялась к предложению губернского маршалка опереться в этом деле на государственную помощь[673].

Более серьезные требования выдвигались в начале XIX века и к приватному образованию. В частности, в пансионе Елизаветы Руссет в Нежине за 800 рублей в год барышни могли освоить Закон Божий, русский, французский, немецкий языки по правилам грамматики, историю, географию, арифметику, «мифтологию», музыку, танцы, рисование, чистописание и рукоделие[674]. А некоторые иностранные педагоги, нанимаясь в семьи малороссийской знати, брали на себя «обязательство» учить «немецкому, французскому, итальянскому языкам, священной истории, всемирной истории, географии, математике и политике, философии с ея частями, натуральной истории и математическим частям»[675]. Нанимаясь в 1791 году к А. С. Сулиме домашним учителем его детей, студент Киевской академии Гавришев по соглашению брался за 200 рублей и «пару платья» в течение года изучать с ними латынь, французский язык, арифметику, историю и географию[676].

Хотя подобных объявлений-обязательств и другого рода свидетельств можно найти немало, не стоит, конечно, основываясь на таких образцах, прибегать к широким обобщениям. В источниках нередко встречаются и упоминания об отсутствии в то время тяги к учебе, о низком качестве домашнего образования даже в богатых дворянских семьях Малороссии, о неграмотности дворян[677], особенно женщин. В частности, Ф. М. Искрицкий в мемуарном произведении, написанном в 1844 году, отметил, имея в виду образование, что во второй половине XVIII века мало заботились о воспитании барышень. В качестве примера он упомянул жену своего дяди, которая, «будучи дочерью известных и богатых родителей (Миклашевских. — Т. Л.), не умела ни писать, ни читать; тогда полагали это для девиц излишним». В начале XIX века, как считал мемуарист, дело значительно продвинулось. Его двоюродных сестер уже учили музыке: «Ульяна Григорьевна играла на кларнете, Елена Григорьевна на скрипке, и все вообще на гуслях». В отношении же начал своего собственного образования Искрицкий записал: «Домашнее же ученье по невозможности и недостаткам было плохо, меня учили тому, чему теперь [учат] крестьян и церковных причетников, читать церковный букварь, а потом псалтырь»[678].

Случалось, что и в начале XIX века сыновьям не давали образования, «желая держать [их] при себе», как это сделал, например, уездный маршал П. И. Булюбаш. Дочь же он, наоборот, «воспитал по-европейски»[679].

Возвращаясь к образовательным инициативам малороссийского панства, нужно также отметить, что их безрезультатность в отношении учреждения университетов в Малороссии во второй половине XVIII века — странная на первый взгляд, с учетом мощного «малороссийского лобби» в высших властных структурах империи[680], — была связана, вероятно, именно с фактом глубокой погруженности местной элиты в общероссийские культурные, образовательные, научные процессы и структуры. А наличие влиятельных земляков в столицах создавало более надежные и значимые ориентиры и перспективы в плане образования и карьеры. Возможно, поэтому и не были реализованы инициированные А. Б. Куракиным образовательные проекты, в том числе и новгород-северского университета, составить план которого поручалось известному в то время в Малороссии педагогу И. И. Халанскому[681]. Отсутствие же собственного университета компенсировалось значительной ролью малороссийских деятелей в общероссийских делах и институциях. Поэтому, несмотря на ностальгию по «малой родине», все больше ощущаемую в начале XIX века в письмах малороссов, разбросанных по просторам России и Западной Европы[682], при составлении петиции Александру II ориентация на новые образовательные образцы (которым уже отвечали, в частности, Московский и Петербургский при Академии наук университеты) не имела альтернативы.

Среди актуальных не только для дворянства назывались на уездных собраниях 1801 года вопросы о свободном обмене и продаже земель, находившихся в собственности казачества. Это было высказано в наиболее основательных положениях — от четырех уездов: Хорольского, Золотоношского, Козелецкого и Новгород-Северского. Дело в том, что, пытаясь прекратить обезземеливание казачества и таким образом поддержать боеспособность казачьего войска, еще в XVIII веке российское правительство неоднократно издавало распоряжения, запрещавшие продажу казачьих владений. На практике же этого фактически не придерживались и казацкие грунты оставались в свободном обращении, что, очевидно, было выгодно всем участникам подобных операций, хотя историки обычно возлагают ответственность исключительно на старшину-шляхту[683]. Однако право на приобретенные у казаков земли всегда можно было оспорить и обжаловать[684]. Как считал В. В. Дубровский, проблема обострилась после сенатского указа 1786 года, которым правительство, несмотря на право юридической давности, начало рассматривать все казацкие земли в качестве казенных. Поэтому ни купчие, ни другие частноправовые акты, заключенные между помещиками и казаками, не признавались. В результате началась своеобразная редукция казацких земель от помещиков под предлогом возвращения государству, что грозило хозяйственному укреплению дворянства[685]. Поэтому на рубеже XVIII–XIX веков сложилась ситуация, когда: с одной стороны, казаки могли покупать землю у дворян, а наоборот — нет; с другой стороны, массово начали подаваться иски в суд на владельцев бывших казачьих участков.

В ходе обсуждения панство, соглашаясь, что «имения козачьи не различались с дворянским»[686], т. е. «малороссийские казаки были всегда властны располагать своей собственностию <…> и не меньшее имели к тому право, как и самие дворяне», просило, дабы то, чтобы «продавать им (казакам. — Т. Л.) свои земли и угодья и покупать или выменивать оные у дворян, не было заграждено никаким законом»[687]. Насколько важным было это положение, свидетельствует, например, программа козелецкого дворянства, которая содержала только одну эту просьбу[688]. Кроме того, желательно было утвердить за владельцами имения, когда-то купленные у казаков, чтобы таким образом прекратить судебные процессы, ведущие «к одной… волоките и убыткам»[689]. Чуть позже эта проблема была решена благодаря ходатайству малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина, чьи предложения были положены в основу сенатского указа от 28 июня 1803 года, признававшего право казаков на владение, приобретение и отчуждение земли[690].

На рубеже XVIII–XIX веков малороссийская элита, на мой взгляд, все еще осознавала необходимость отстаивать интересы не только собственного сословия, но и края в целом, что, как и во времена Г. А. Полетики, виделось в сохранении прав каждой социальной группы. Левобережное панство продемонстрировало это, готовя в 1801 году обращение к Александру I. В частности, хорольское дворянство озаботилось, чтобы казаки и разночинцы, прошедшие нобилитацию, были исключены из оклада и в дальнейшем несли только те повинности, которые свойственны дворянину[691]. Вероятно, такую позицию можно трактовать как желание увеличить число членов корпорации, среди которых будут распределяться дворянские обязанности. Однако это будет, пожалуй, не совсем точно, поскольку часто такие казаки и разночинцы были записаны за дворянами и, стало быть, последние теряли подданных. Скорее, это предложение следует расценивать как стремление заявить о правах тех соотечественников, которые не могли в данном случае участвовать в составлении петиции императору, как стремление таким образом установить справедливость и законность.

Несмотря на все обвинения со стороны историков в отстаивании дворянством своих узкокорыстных интересов, в целом ряде «положений» поднимался вопрос об уменьшении налогового бремени не только для этого сословия. Роменцы таким проблемам посвятили два пункта, в одном из которых просили, чтобы «подати всякого рода и поборы умен[ь]шены были» для помещичьих подданных. Это, понятно, было в интересах дворянства, которое в случае неуплаты налогов крестьянами несло за них ответственность. И все же речь шла не только о крепостных. Во втором пункте дворянство выразило желание, чтобы «малороссийский народ, по крайней мере на сей час, по причине местами неурожая и саранчи, истребившей на полях хлеб наш и умножившей теперь беды и недостатки народа, освобожден был от казенных податей»[692].

Так же и конотопское дворянство в одном из двух заявленных пунктов, учитывая убытки, нанесенные хозяйству саранчой, просило «о невзыскании с крестьян и другого звания людей здешнего повета и других, в коих подобной же убыток последовал, податей»[693].

На бедность крестьян, отсутствие у них возможности самостоятельно платить налоги, которые «по большей части помещики от себя… пополняют», обращали внимание монарха и в Хорольском уезде[694]. Насколько сложной была эта проблема, а также вопрос дворянских и крестьянских задолженностей перед государством, свидетельствуют неоднократные напоминания малороссийских генерал-губернаторов правительству с просьбами ослабить налоговое бремя и с предложениями, основательно изложенными, например, в «Записке о податях по Малороссийским губерниям» 1831 года Н. Г. Репнина[695]. В исторической литературе, к сожалению, подробных, беспристрастных разработок этой темы практически не существует, что значительно усложняет адекватное восприятие как помещичьих интересов, отношения помещиков к своим обязанностям, отношений между дворянством и другими группами общества, так и внутренних потребностей различных сословий.

К новым социально-экономическим проблемам начала XIX века можно отнести просьбу предоставить льготы в исполнении дворянством губернии рекрутской повинности, а равно и просьбу восстановить право помещиков так же пользоваться своими имениями, расположенными в городах, как и другими. И, хотя на оба этих вопроса обратило внимание дворянство лишь двух уездов (первый, рекрутский вопрос касался четырех уездов), им нашлось место в обобщающей «Записке» от губернии[696], что трудно объяснить, ведь перед помещиками стояли более острые проблемы, если судить по количеству упоминаний в уездных «программах». Так, дворянство пяти уездов хотело «сложения навсегда» налогов, которые платило в размере 85 тысяч рублей в год от губернии с 1797 года на содержание «присудственных мест и чинов» (т. е. на содержание судей), — поскольку в хозяйствах случались «разные издержки» и эти средства были бы значительным «в нуждах пособием»[697].

Вместе с тем поднималась, пока только в Полтавском уезде, еще одна проблема, которая впоследствии неоднократно будет ставиться на дворянских собраниях, а именно — запасных хлебных магазинов. Обеспечение населения продовольствием, особенно в неурожайные годы, всегда было предметом заботы правительства. Но со второй половины XVIII века часть своих обязанностей по отношению к крестьянам государство все активнее перекладывало на землевладельцев. По сенатскому указу 1761 года они должны были создавать запасы хлеба на год для своих убогих крестьян. Во времена Екатерины II устраивались хлебные магазины, которыми в помещичьих деревнях должны были заниматься сами помещики. В 1799 году было издано распоряжение завести такие магазины по всей империи, а надзор за ними возлагался на предводителей дворянства[698]. Вероятно, это не совсем устраивало помещиков, поскольку они просили «запасные хлебные магазины, в помещичьих селениях заведенные, оставить собственному разпоряжению о содержании оных и о прокормлении своих подданных каждого помещика, которой и о целости магазинов пещись должен»[699].

Учитывая специфику землепользования на Левобережье, которая заключалась в чересполосном расположении дворянских, казацких, крестьянских земель, что приводило к частым конфликтам и жалобам в суд, неудивительно, что в «положениях» встречаются предложения провести в Малороссии генеральное межевание по примеру других губерний и «сочинить» для этого особую межевую инструкцию[700]. Такая система землевладения была следствием длительной практики свободной мобилизации земель в крае и их распределения между членами семьи, что достаточно хорошо прослеживается по различным описаниям и фамильным документам. Например, описание сел Коровинцы и Аксютинцы, составленное где-то в первой половине XIX века, свидетельствует, каким образом и кому они переходили, как делились и между кем[701]. Распределение же внутри общины было следствием представлений о равенстве, которого можно было достичь только тогда, когда каждый получал одинаковую долю лучшей и худшей земли в разных полосах/полях (яровая, озимая, пар). В результате возникло сложное чересполосное плетение. Не случайно во многих селах проживало по нескольку землевладельцев разного социального статуса, что создавало немало проблем и линий напряжения.

Осознание необходимости заменить старый порядок появилось «вместе с новым понятием о лучших способах жизни и с ознакомлением с предметами роскоши», в связи с чем «от земли потребовалось более произведений»[702]. Итак, постановку левобережным дворянством проблемы межевания вполне можно рассматривать в контексте «потребительской революции» и модернизации. Этим вопросом с начала XIX века занимались и начальники Малороссии. Во времена А. Б. Куракина специальной комиссией, в которую входили местные землевладельцы, была составлена инструкция по разграничению, но дворянские собрания не поддержали этих начинаний[703], поскольку решить дело было непросто. Полюбовное его решение давалось немногим, несмотря на пропаганду такого опыта через периодику[704]. Поэтому надежды возлагались только на государство. Правда, начавшись в двух левобережных губерниях лишь в 1858 году, межевание в дореформенный период так и не было окончательно завершено[705].

Однако наиболее болезненные социально-экономические проблемы края перешли малороссийскому обществу XIX века по наследству из века предыдущего. Одним из важных не только для дворян был вопрос «искания казачества», который приобретал особую остроту именно на рубеже XVIII–XIX веков. Хотя на него обратили внимание только новгород-северские помещики, достаточно пространное обоснование, детализация проблемы свидетельствуют о ее большой значимости и актуальности. Не имея возможности в данном случае останавливаться на этом, замечу лишь, что в украинской историографии, несмотря на введение значительного количества фактографического материала, она получила довольно одностороннее освещение, поскольку историки, как правило, стояли на позициях крестьянской или казацкой «правды»[706].

Необходимость платить налоги, часто и за своих обнищавших или беглых крестьян, поддерживать их, особенно в неурожайные, голодные годы, выполнять рекрутскую повинность и т. д. заставляла дворян беспокоиться о сохранении количества подданных, поскольку потеря рабочих рук в условиях экстенсивной экономики приводила к обнищанию и самих помещиков, и их крестьян. Как писало глуховское дворянство в начале XIX века в своем «мнении», отвечая на поставленные генерал-губернатором вопросы, «известные от крестьян на помещиков заведенные и заводимые процессы (об „ищущих казачества“. — Т. Л.) стесняют обстоятельства их владельцов; а чрез то последние не могут обнадежит[ь]ся в верности своих доходов»[707] и, соответственно, должным образом выполнять возложенные на элиту новые обязанности, в том числе и фискального характера. Поэтому в вопросе «искания казачества» крестьянами помещики, несомненно, предпочитали придерживаться тех правительственных постановлений, в частности указов от 16 ноября 1781 года и 3 мая 1783 года, которые помогали им сохранить свой интерес.

Замечу, что еще в XVIII веке казачество, теряя по разным причинам свои земли, в том числе и из‐за нежелания нести изнурительную военную службу, часто добровольно переходило «за владельцов», получая «слободы» и возможность, благодаря праву свободного перехода, в случае неудовлетворения оставить своего помещика и перейти к другому. После же указов 1783 года о прикреплении и о ликвидации казацких полков определенная часть крестьян вспомнила о своем казацком прошлом и начала подавать иски на помещиков, которые, воспользовавшись возможностью, просили прекратить этот процесс. Тем более что в нем, с точки зрения помещиков, часто участвовали те, кто не имел на это права: «Многие крестьяне… присвоя себе исторонные названия измерших козаков и подводя себя к тому роду, заводят с владельцами иски, выбываясь с крестьянства, себя и владельца разоряют напрасно»[708].

Подобные аргументы приводились и в обнаруженном Н. В. Горбанем «Объяснении историческом об ищущих козачества под видом козачьей их предков службы и доказывающих вольность по свободному переходу с места на другое» 1803 года, приписываемом историком генеральному судье Р. И. Марковичу[709]. Решить дело, регулирование которого началось еще приказом Малороссийской коллегии от 16 апреля 1723 года о порядке рассмотрения «исков о казачестве», а впоследствии рядом правительственных постановлений, было непросто из‐за прозрачности границ между различными социальными группами Гетманщины, высокой социальной и географической мобильности населения и отсутствия старых реестров. Автор записки, обращаясь, вероятно, к А. Б. Куракину, также старался подчеркнуть необходимость упорядочения проблемы, предлагая установить десятилетний срок «искания». Длинные тяжбы по этому поводу не только вредили владельцам, но и негативно влияли на хозяйство самих «искателей», ведь в это время они лишались панского патроната, помощи «в домашних своих нуждах и недостатках», пользования помещичьей землей. При этом ожидаемый результат получал не каждый. А риск «впасть в нищету» был у многих. Конечно, автор «Объяснения» не упоминал о злоупотреблениях со стороны помещиков в отношении «искателей». А они могли приобретать крайние формы, как то: насильственное завладение результатами труда и имуществом, заключение, избиение плетьми или розгами, что подталкивало крестьян-казаков, с одной стороны, к побегам, а с другой — к неоднократным обращениям к губернаторам, генерал-губернаторам, как, например, в случае с жителями села Большая Дубрава Мглинского уезда Черниговской губернии, многолетнее дело которых о споре с помещиками Михаилом и Яковом Лишнями (Лишенями) в конце XVIII — начале XIX века переходило из инстанции в инстанцию, в конце концов оказавшись в Генеральном суде[710].

Несмотря на это, процесс «искания» не останавливался и в дальнейшем. Проблема не была окончательно разрешена, а потому всегда находились желающие изменить свой социальный статус. Запутанность ситуации подтверждается и большим количеством источников. Случалось, что «отыскивался» даже не казацкий, а шляхетский статус, как произошло с подданным помещика Глуховского уезда В. В. Кочубея, Каленником Белодедом, который, назвавшись в 1795 году шляхтичем Жиркевичем, обращался к генерал-губернатору, к императрице, подавался в бега, снова возвращался, подстрекал других, принося хлопоты хозяину, на годы втянутому в судебные разбирательства, в переписку с различными инстанциями, урядниками, сановными лицами[711]. В 1811 году Григорий Михалевский подал прошение на имя черниговского губернатора И. В. Френсдорфа, где, сопротивляясь стремлению полковника М. Г. Потресова записать его, Михалевского, «в крестьяне», пытался доказывать свое шляхетское происхождение[712].

Подобные дела не редкость. Ведь в то время, когда в Гетманщине и без бумаг признавался за кем-то определенный статус, обедневшие шляхтичи или старшины мало заботились о сохранении доказательств в его подтверждение. Не останавливаюсь здесь на проблеме нобилитации потомков сотенной старшины, поскольку это несколько иной и достаточно популярный в историографии сюжет. В данном случае речь идет о результатах ревизии 1782 года, на небрежное проведение которой жаловались современники и обращали внимание историки. Еще Д. П. Миллер на основе целого ряда примеров показал, как обедневшая шляхта оказалась записанной за прежними своими подданными[713]. До поры до времени далеко идущие последствия такой ситуации могли не осознаваться. Недаром в действительности, вопреки историографическому стереотипу, не все сразу бросились доказывать шляхетство. Поэтому комиссии по разбору дворянства в Малороссии частенько убеждали потенциальных шляхтичей в необходимости по правилам отстаивать привилегированный статус[714].

Случалось, что казацкого статуса «искали» и женщины. Причем, как видно из переписки 1841 года М. И. Гоголь-Яновской со становым приставом Миргородского уезда Полтавской губернии Ф. А. Козиненко, для ее крестьянки, Екатерины Безпальковой, это был способ уклониться от ответственности за растрату от продажи водки во время работы в трактире, где сбывалось спиртное с панской винокурни. Как считала помещица, крестьянка на «козачье звание» не имела «ясных оснований», поскольку до этого была трижды замужем за крепостными бабки Н. В. Гоголя, свекрови Марии Ивановны, [715].

Иногда в «поисках» доходило до большой интриги, как, например, вокруг одного из крепостных помещика Черниговской губернии А. Марковича. Здесь «искатель» был очень изобретателен. К этому его, вероятно, вынудили чрезвычайные обстоятельства. Не рассчитывая на законное решение проблемы, Подуражный, или Степан Гриднев-Богданов, в течение многих лет «отыскивавший казачество», прибегнул к экстраординарному обращению к самому царю. Это дело еще раз демонстрирует, какое расстояние было между указом и действительностью. При желании, несмотря на предписания, крестьяне жаловались и непосредственно монархам. Более того, последние реагировали[716].

Как видно из дела, помещиком Марковичем (непонятно, о ком из Марковичей идет речь) Подуражный был передан в суд «за воровство и побеги» и «содержан был в остроге»[717], вопреки закону, согласно которому, пока длился процесс «искания», по решению уездных судов претендент на казацкий статус освобождался от зависимости даже тогда, когда заявлялся протест со стороны помещика-душевладельца[718]. Но целый ряд нюансов — отсутствие необходимых документов о принадлежности к реестровому казачеству, сомнения в достоверности показаний двенадцати дворян или казаков, купцов и мещан, влияние на судейских чиновников со стороны помещиков — часто не способствовали немедленному разрешению дела, что и приводило к многолетней волоките, при которой случались разные неприятности. В данном случае, находясь в остроге и потеряв надежду на законное решение дела, в ноябре 1824 года этот казак-крестьянин принял нестандартное решение и написал письмо императору, предлагая раскрыть важный секрет. Для этого его привезли в Петербург, и оказалось, что секрет заключался в приписке вотчинным головой одного солдатского сына к своей вотчине. Подуражный был отправлен к черниговскому губернатору, но в 1825 году — вероятно, потому, что проблема так и не была решена, — счел нужным еще раз напомнить о себе новым письмом к Александру I, из‐за чего вновь оказался в столице, в Шлиссельбургской крепости, где на допросе рассказал об увиденном и услышанном во время своего первого путешествия из столицы, что подавалось как заговор против государя.

Трудно сказать, каким было продолжение, проводились ли очные ставки, допрашивались ли другие фигуранты. Архивное дело ответов на такие вопросы не содержит. Но в данном случае это несущественно. Не очень важно и насколько рассказ Подуражного был правдивым в обычном понимании. Главное, что в каждом случае «искания казачества» проявлялись довольно сложные, запутанные взаимоотношения, в которых и владельцы, и «искатели» имели свою «правду». Однако вряд ли проблема заключалась только в социальном эгоизме одной или другой стороны. Перестройка всей системы традиционных отношений, видимо, не могла обойтись без драматических столкновений интересов.

Из тех вопросов, которые не нашли отражения в общей «Записке» 1801 года, тесно связанных с «исканием казачества», следует отметить настоятельную просьбу (от шести уездов) вернуть беглых крестьян, поселившихся, в частности, в Новороссийской губернии, на Слобожанщине, на Дону, запретить принимать беглецов и принять меры для того, чтобы «впредь побеги их наилучшим образом пресечены были»[719]. Очевидно, между указом 3 мая 1783 года и реальной действительностью была определенная дистанция[720]. Более того, В. В. Дубровский, один из немногих украинских историков, кто обратил специальное внимание на особенности социальной ситуации на Левобережье периода наместничеств (1782–1798), считая его terra incognita отечественной истории, подчеркивал, что после переписи 1782 года проблема побегов только обострилась, а количество беглецов увеличилось. До этого с проблемой можно было «бороться домашними мерами — стеречь ненадежные души, ловить беглецов, вообще не доводить крестьян до необходимости бежать». Побеги, по определению историка, тогда были «пассивной потерей для помещиков». А после ревизии — стали «настоящим несчастьем, что грозило мелким владельцам полным разорением, поскольку они не только оставались без рабочих рук, но и вынуждены были платить еще за них аккуратно подушный налог и другие повинности»[721].

К тому же, вероятно, четкого осознания (во всяком случае, среди крестьян), к земле ли или к конкретному лицу произошло прикрепление, в начале XIX века еще не существовало, и решение крестьянами материальных проблем часто осуществлялось традиционным путем поиска такого нового места, где можно было бы получить какие-то льготы. Дворянство малороссийских губерний, как показал Дубровский, еще в начале 1790‐х годов пыталось объединиться ради отстаивания своих интересов перед центральным правительством, используя как повод возможность подать благодарность Екатерине II в связи с завершением Русско-турецкой войны 1787–1791 годов. В то время дворянство только осваивало новые формы корпоративной организации и не проявило достаточной консолидированности не только на уровне Малороссии, но и отдельно в пределах каждой губернии. Поэтому на инициативы губернских маршалков Киевского наместничества — С. Я. Тарновского и Черниговского — В. Я. Тарновского откликнулись не все уездные корпорации, не все представители дворянского сообщества. Вместе с тем именно уездные корпорации обращались, например, к С. Я. Тарновскому с «препоручением» ходатайствовать об «общественной нужде нашей». Среди главных вопросов дворянство называло бегство крестьян и невозможность их возврата, проблему покупки казацких земель помещиками и «искания казачества». Оживленная переписка 1791–1793 годов между уездными и губернскими маршалками, письма черниговского губернатора А. С. Милорадовича, малороссийского генерал-губернатора М. Н. Кречетникова, составление коллективных петиций, наконец, «командировки» С. Я. Тарновского в Петербург — так дворянство пыталось решить жизненно важное дело.

Но экономические интересы малороссийского дворянства вступали в противоречие с интересами дворянства районов новой колонизации, которое действовало довольно энергично. В частности, в это же время екатеринославское дворянство поручило своему предводителю и избранным депутатам также отправиться в столицу для поздравления императрицы и «в числе прочих нужд просить и о утверждении за ними всех людей, доселе ими принятых и тамо живущих». Как отметил по этому поводу В. В. Дубровский, «юридические права старых владельцев отступают перед новыми хозяевами с их суровыми условиями взаимной конкуренции на необъятных земельных просторах в деле захвата рабочей силы, с преобладанием права сильного и ловкого. Перед такими условиями у старых помещиков руки стали удивительно коротки»[722].

Исследуя процесс закрепощения крестьян Южной Украины, А. С. Коциевский вынужден был признать, что усилия властей прекратить бегство крестьян в Новороссию ни к чему не привели, «побеги продолжались, продолжало существовать „бродяжничество“ беспаспортных крестьян, которые кочевали от одного помещика к другому, нанимались на работу к иностранным колонистам, состоятельным государственным крестьянам, искали заработка в быстро растущих городах Южной Украины»[723].

Итак, для малороссийского дворянства актуальность этой проблемы, как видно, не угасла и в начале XIX века. Для помещиков она была связана, о чем уже говорилось, и с необходимостью платить за беглецов налоги, и с потерей рабочих рук. В связи с этим трудно не согласиться с Л. В. Миловым в том, что при исследовании общества с ярко выраженным экстенсивным земледелием, которое требует постоянного расширения пашни, где дефицит рабочих рук был постоянным в течение целых веков, ракурс оценок взаимоотношений помещиков и зависимых крестьян должен измениться. Ведь «в условиях, когда общество постоянно получало лишь минимум совокупного прибавочного продукта, оно объективно стремилось к максимальному использованию и земли, и рабочих рук. И суровые рычаги принуждения — для той эпохи объективная необходимость»[724].

Даже в середине XIX века Н. А. Маркевич писал о «людях захожих», которые «вольными переходами» из села в село значительно усложняли переписи населения. Еще незадолго до того были у него «старики, которые платили с дыму по рублю, а иногда и не платили, потому что переходили из села, где были считаны, в село иное, к иному помещику; такие были везде». Это были исключительно малороссияне. А возможность существования такой категории историк Малороссии объяснял проблемой «осаживания» новых сел[725]. Федор Искрицкий среди двух зол, кроме народных суеверий, также называл побеги крестьян, «часто шатающихся от молодости до старости, из дома в дом, из хаты в хату, где день, где ночь, не платя податей и не неся никаких повинностей, и возвращающихся голышами умирать на свое пепелище; беззаконный прием и укрывательство беглых мелкими помещиками, священниками, казаками и в особенности раскольниками в слободах — зло, сильно вкоренившееся»[726].

Итак, проблема крестьянских переходов и побегов еще долго сохраняла актуальность для левобережного дворянства. Поэтому я и в дальнейшем буду к ней обращаться, пытаясь кое-что добавить к анализу региональной специфики данного явления, насколько это возможно на настоящем этапе ее изучения[727].

В 1801 году на итоговом заседании уездных маршалов в Чернигове были составлены «пункты», представлявшие коллективное мнение губернского панства. Надо отметить, что на последних листах архивного дела содержится их черновой вариант, который несколько отличается от опубликованной «Записки о нуждах малороссийского дворянства». Он состоит из восьми пунктов (в опубликованном варианте — шесть), в которых без развернутой аргументации перечислены дворянские «нужды». Кроме тех, которые указаны и в опубликованном экземпляре, в черновике все же поставлены вопросы «О строгом подтверждении запрещения приема и укрывательства особенно в Новороссийской губернии, на Дону и Черноморском поселении беглых с Малороссии помещичьих крестьян» и о прекращении дворянами уплаты налога на содержание судей, поскольку денежные выплаты не соответствуют положениям Жалованной грамоты[728]. Очевидно, окончательный вариант, в конце концов и оказавшийся в распоряжении публикаторов, в дальнейшем отшлифовывался, добавлялось развернутое обоснование некоторых пунктов, выбирались лишь достойные внимания императора, те, которые принесут максимальную пользу всей губернской корпорации. (Замечу, что проблема побегов крестьян на юг не очень волновала помещиков северных регионов Малороссии.) Именно по ним и выносился историками приговор левобережному дворянству, да и украинскому в целом. Но все же с окончательным «вердиктом», пожалуй, стоит подождать.

Итак, крестьянская тема, хотя и не в концентрированном виде, так или иначе прозвучала и на уездных собраниях, и в итоговом обращении к Александру I. Ведущим же рефреном все еще оставалась проблема крестьянских побегов и переходов, и, напротив, пока не очень четко проявлялись темы, которые впоследствии приобретут значение главных, — забота о лучшей организации помещичьего хозяйства и обеспечении собственных крестьян. Кстати, при обсуждении дворянских «нужд» «подданные» фигурировали рядом с «крестьянами». Возможно, это было признаком восприятия крестьянского вопроса в общероссийском варианте, а возможно — проявлением стремления быть понятыми и услышанными верховной властью.

Ф. О. ТУМАНСКИЙ КАК РЕПРЕЗЕНТАНТ ИДЕЙНОЙ ИНКОРПОРАЦИИ МАЛОРОССИЙСКОГО ДВОРЯНСТВА В «КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС»

Если от коллективного уровня перейти к персональному, то, пожалуй, одним из первых малороссов, который наиболее широко и публично задекларировал свои социально-экономические взгляды, был Федор Осипович Туманский. В целом он не обойден вниманием в историографии, однако его также постигла судьба других «украинских патриотов» конца XVIII — начала XIX века. В литературе он фигурирует преимущественно как «изыскатель» отечественной старины, историк, археограф. Наиболее полный его портрет на сегодня представлен в работах О. И. Журбы[729]. И все же автор, на мой взгляд, фактически пошел традиционным для отечественных историков путем «осмысления роли и места Ф. О. Туманского в интеллектуальной истории и историографической ситуации (курсив мой. — Т. Л.) последней четверти XVIII в.», что, думаю, не дает возможности рассчитывать на полноту образа. Правда, несколько утешает осознание историографом неисчерпаемости темы и необходимости решения многих «чисто экстенсивных» задач, среди которых и последующий анализ не только исторических, но и экономических, философских, литературных произведений украинского интеллектуала рубежа XVIII–XIX веков, и «полная реконструкция репертуара его опубликованного и рукописного наследия»[730].

Представив расширенный, по сравнению с предложенным предшественниками, список работ, Журба, однако, не увеличил количество библиографических позиций Туманского за счет публикаций, которые были непосредственной реакцией на социально-экономическую и идейную ситуацию рубежа веков. Эти тексты вполне могут быть отнесены к потоку тогдашней, по выражению Н. М. Дружинина, «агрономической пропаганды», т. е. произведений русских агрономов С. Е. Десницкого, А. А. Самборского, А. Т. Болотова, М. Г. Ливанова, М. П. Бакунина, И. М. Комова, А. В. Рознотовского. Историк считал, что эта «энциклопедия рационального земледелия» была призвана научить дворянство тому, как с наименьшими затратами и максимально эффективно повысить доходность крепостных имений, что и дало определенные, вполне реальные результаты[731]. Итак, Туманский не просто «по случаю» обнародовал свои социально-экономические позиции, руководствуясь местными интересами, а первым из малороссов присоединился к общероссийской «агрономической пропаганде».

Почти все исследователи истории России XVIII века выделяли в качестве коренного противоречия российской экономики разрыв между развитием промышленности, ростом городов и отсталым сельским хозяйством, с его традиционной агротехникой, примитивными орудиями труда, низкоурожайными сортами зерновых, малопродуктивным скотом, отсутствием удобрений, травосеяния и т. п.[732] Но укрепление внутреннего рынка, в который, кстати, особенно после 1754 года, все больше включались и украинские регионы, порождало спрос на сельскохозяйственную продукцию, заставляло усиливать товарность земледелия и скотоводства. Выгодная мировая сельскохозяйственная конъюнктура, начало с 1765 года эпохи высоких хлебных цен, которые держались и еще росли в первые десятилетия XIX века, повышение спроса на зерно в 80–90‐е годы XVIII века, все большее втягивание России в европейскую хлебную торговлю, а также влияние и давление мировых хлебных цен на внутренний российский рынок, которое исследователи считают принципиально важным[733], — все это подталкивало к модернизации хозяйства. В условиях, когда основными поставщиками на внутренние и внешние рынки были помещичьи хозяйства[734], низкая урожайность на их полях становилась недопустимой. Итак, необходимость повышения производства в сельском хозяйстве сделалась одной из главных экономических проблем. Как отметил Ю. А. Тихонов, такая ситуация оказалась предметом заинтересованного обсуждения: «И в правительстве, и в дворянской среде стали задумываться о мерах, благодаря которым помещичьи экономии могли бы занять ведущие позиции в земледелии и животноводстве, увеличить товарную долю сельских продуктов и тем самым поднять доходность имений»[735].

В связи с этим необходимо отметить, что современные русисты, в отличие от либеральной публицистики второй половины XIX века и советской историографии, именно помещичьему хозяйству отводят роль экономического «агента», втягивавшего страну в мировую систему. Соответственно, крепостничество рассматривается не как всего лишь тормоз на пути к капитализму, а как ключевой элемент всего модернизационного петербургского «проекта», экономическая основа российского «западничества»[736]. Так называемое второе закрепощение воспринимается не просто как «феодальная реакция» или возврат в прошлое. Речь должна идти о совершенно новых формах аграрной организации и принуждения[737], которые не исчерпали себя полностью до 1861 года включительно и были ликвидированы сверху, а не в силу внутреннего разложения[738].

Вступив на престол, Екатерина II, по мнению автора одной из наиболее фундаментальных монографий о екатерининской эпохе, Исабель де Мадариаги, «четко понимала необходимость выработать для России экономическую политику» согласно собственным взглядам, которые в этом вопросе отличались «разумным эклектизмом»[739]. Находясь в том числе под влиянием физиократов[740], она верила в приоритет сельского хозяйства как главного источника существования человечества[741]. Лидерами в развитии этой отрасли выступали помещики или, во всяком случае, те из них, кто имел достаточно рабочей силы и доступ к капиталам. Они увеличивали площади, отведенные под выращивание продукции на продажу. Более того, как считал один из известных знатоков сельского хозяйства второй половины XVIII века, Н. Л. Рубинштейн, если в 1750‐е годы российские помещики заботились главным образом об усилении эксплуатации своих крепостных, то позже проявляли все больший интерес к совершенствованию методов обработки земли, новой техники, к высококачественному посевному материалу[742].

С конца XVIII века русский помещик начал постепенно превращаться в сельскохозяйственного предпринимателя и втягиваться в орбиту широкого агрономического движения[743], охватившего Западную Европу во второй половине XVIII века, во времена первого этапа Промышленной революции, в ходе так называемой первой волны Кондратьева, с ее инновациями в сфере продукции, технологических процессов, организации труда, сопровождавшимися радикальной перестройкой стандартов, моделей спроса и потребления[744]. Наглядным показателем сдвигов в этом направлении считается интерес дворянства к сельскохозяйственным знаниям, проявившийся в увеличении количества книжной продукции. Если в 30‐х и 50‐х годах XVIII века вышло только по одной книжке на эти темы, то в 70–90‐х — появилось 117 книг, шесть специализированных журналов, в которых было напечатано 450 статей самого разнообразного содержания[745].

Не случайно среди важных факторов поворота части помещиков к аграрно-промышленным новациям исследователи называют также социокультурные аспекты, связанные с постоянным и ощутимым влиянием западноевропейской традиции как на индивидуальное, так и на массовое сознание россиян в течение всего XVIII века. Внимательно проанализировав факты заимствования зарубежного опыта российскими хозяевами, С. А. Козлов отметил:

Несмотря на то что «удельный вес» рациональных элементов в привносимом из‐за границы идейном багаже и предметах материальной культуры все еще оставался в этот период минимальным, само расширение кругозора отечественных помещиков, промышленников, представителей купеческой и научной среды имело очень важное значение: способность критически оценить собственную хозяйственную, социальную и культурную жизнь стала одним из самых ценных приобретений российского общества в результате близкого знакомства с Западной Европой[746].

Недовольство положением дел в собственных имениях, а также знакомство с экономическими идеями и практическим опытом рационального и высокодоходного ведения хозяйства Западной Европы подталкивали наиболее передовых и деятельных помещиков к рационализации, применению научного подхода. Считается, что, откликаясь на предложения дворянства о необходимости организовать теоретическую помощь в этом направлении, Екатерина II своим указом открыла в сентябре 1763 года «класс агрикультуры» при Академии наук[747], а рескриптом от 31 октября 1765 года, соглашаясь с общественной инициативой и руководствуясь информацией российских дипломатов и путешественников о положительной деятельности подобных обществ в Западной Европе, основала «Вольное экономическое общество к приращению в России земледелия и домостроительства»[748].

Создание ВЭО в России и периодическое издание его «Трудов» было, по мнению Н. М. Дружинина, таким же закономерным явлением, как аналогичные, но более ранние факты — создание сельскохозяйственных обществ в Дублине, Цюрихе, Лондоне, Ренни, Ганновере и т. д. Произведения Артура Юнга и экономические труды физиократов становились настольными книгами для части образованных русских помещиков. В то же время идеи агрономических усовершенствований возникали на русской почве независимо от теоретической литературы и настойчиво диктовались не только влиянием сельскохозяйственной практики, но и непосредственными впечатлениями от увиденного во время путешествий за границу.

ВЭО, которое В. Я. Гросул, учитывая стремление отцов-основателей к независимости от бюрократии, квалифицировал как «общественно-государственную организацию»[749], не только стало заметным событием для российской агрокультуры, но и способствовало развитию науки, экономической мысли и практики в области агрономии и агротехники, пропаганде собственного и международного опыта, оживлению интереса к общественному мнению в целом. Общество приглашало к работе всех желающих, просило граждан сообщать о своих опытах, обещая специальное поощрение. Уже среди первых пятнадцати членов ВЭО, кроме «образцовых хозяев», представителей высшей знати — Р. И. Воронцова, А. В. Олсуфьева, Г. Г. Орлова, И. Г. Чернышева, были ученые — профессор химии И. Г. Леман, профессор ботаники И. П. Фальк, главный садовый мастер Г. Я. Эклебен, член Медицинской академии главный аптекарь И. Г. Модель, доктор медицины Х. Пекен, президент Медицинской коллегии А. И. Черкасов и др.[750] Таким образом, сразу же были созданы условия для объединения научных сил, для обобщения всего предшествующего отечественного и европейского опыта ведения помещичьего хозяйства и тем самым — для создания «экономии ученой», которая получила развитие в «Трудах ВЭО»[751]. С изданиями Общества [752]сотрудничали известные ученые и практики той поры — А. Т. Болотов, П. И. Рычков, П. С. Паллас, И. М. Комов, И. И. Лепехин, А. В. Самборский, Д. М. Полторацкий и др.

Особенно большие заслуги в развитии сельскохозяйственной науки признаются за А. Т. Болотовым (1738–1833). В своих работах, которые, по мнению известного библиографа, С. А. Венгерова, вряд ли уместились бы в 350 томах[753], ученый-агроном опирался прежде всего на российский опыт ведения хозяйства, постоянно пропагандируя и передовые зарубежные достижения. Для этого он не только использовал издательские возможности ВЭО, но и основал собственные журналы — «Сельский житель» (1778–1779) и «Экономический магазин» (1780–1789). К его советам прислушивались, а рекомендованные им приемы пыталась применять в своих хозяйствах значительная часть помещиков[754].

В общение по хозяйственным вопросам через трибуны ВЭО и болотовских журналов постепенно включались и землевладельцы украинских регионов. В частности, в реестре членов ВЭО за 1765–1779 годы встречаются хорошо знакомые имена: К. Г. и А. К. Разумовские, Н. М. Мотонис, В. Г. Рубан, И. С. Лашкевич, Ф. Б. Пассек. В 1789 году среди членов Общества появился известный доктор медицины Н. М. Амбодик, в 1792–1793 годах — кроме Ф. О. Туманского М. И. Коваленский, Н. В. Капнист, доктор медицины Д. С. Самойлович. Из большого количества новых членов, пополнивших ряды ВЭО, в «Приложении» к «Трудам» за 1794 год значатся шесть екатеринославцев и Г. И. Коваленский[755]. Среди подписчиков «Экономического магазина» уже в 1780 году мы видим И. И. Миклашевского, А. Ф. Нестерова и бунчукового товарища Марковича из Ромен, бунчукового товарища В. М. Корсака из Стародуба, С. И. Тевяшова и Д. П. Синельникова из Острогожска, аптекаря П. К. Гильдебрандта из Лубен, переяславца Л. М. Лукашевича, В. Косякова и Величковского из Кременчуга. Выписывали журнал также архимандрит Киево-Печерской лавры Зосима, черниговский епископ Феофил, полтавский архимандрит Феоктист, архимандрит Спасо-Северского Новгородского монастыря в Новгород-Северске Евстафий, Изюмская провинциальная канцелярия, полковая Полтавская канцелярия, Слободско-Украинская губернская канцелярия, Комиссия Днепровской линии в Екатеринославе[756]. Все это свидетельствует о росте интереса к экономической литературе, однако проблемы хозяйства украинских земель находили отражение в публикациях лишь спорадически.

В дебютной части «Трудов ВЭО» статский советник Т. И. Клингштет опубликовал статью, где обосновывал необходимость хозяйственного обследования состояния земледелия и ведения хозяйства в масштабах целой империи[757]. Он разработал очень основательную специальную анкету из 65 вопросов, ставшую своеобразной программой такого проекта[758]. В дальнейшем «Труды» неоднократно печатали отклики на это предложение, которые поступали из разных регионов страны. Однако характерно, что среди материалов по украинским регионам на его страницах появились хозяйственные описания провинций только Слободско-Украинской губернии[759]. В конце столетия заметно рос интерес к экономическим проблемам новоприсоединенных причерноморских регионов[760]. К началу XIX века (а в 1798 году вышел последний в XVIII веке, 52‐й том «Трудов») Малороссия почти не привлекала внимание авторов этого уважаемого издания: специально данному региону была посвящена только одна статья[761], а также небольшой сюжет в общем очерке экономической географии Российской империи, принадлежавшем профессору химии Санкт-Петербургской академии наук И. Г. Георги[762].

В литературе лишь вскользь упоминалась причастность Ф. О. Туманского к различным важным институциям, в том числе и к Вольному экономическому обществу, членом которого он стал в тот год, когда начал издавать свой самый известный журнал — «Российский магазин». Однако именно в «Трудах» этого общества он обнародовал основные результаты своего хозяйственного опыта и систему социально-экономических убеждений.

Интерес Туманского к социально-экономической проблематике проявился уже в хорошо известной программе всестороннего описания Малороссии[763], представленной П. А. Румянцеву 6 декабря 1779 года, а также в издательских делах, что, вероятно, и способствовало созданию репутации знающего, заботливого хозяина, которая была необходима для членства в ВЭО.

Федора Осиповича можно отнести к крупным землевладельцам. По данным В. Л. Модзалевского, он владел более чем пятьюстами ревизскими душами в Петербургском, Тихвинском, Глуховском, Мглинском, Новгород-Северском, Стародубском, Лубенском и Черниговском уездах[764]. Его жена, Е. В. Комаровская, дочь бунчукового товарища, богатого помещика, владела в 1784 году двумя селами, тремя хуторами и 1343 душами обоего пола[765]. Так что определенный опыт хозяйствования Туманский мог приобрести еще до отъезда в Петербург. К сожалению, об этой его деятельности ничего не известно. Все же надо полагать, он был неплохим помещиком, поскольку иначе вряд ли смог бы реализовывать свои частные интеллектуальные проекты общероссийского значения. Для этого необходимы были не только желание и готовность, но и значительные материальные возможности. Ведь только на «петровские издания» была потрачена колоссальная по тем временам сумма в 10 тысяч рублей[766], что косвенно свидетельствует об успешности Федора Осиповича. Его проекты были не прожектерством, а результатом хорошего знакомства с экономикой — знакомства человека, который думает не только о настоящем, но и о завтрашнем дне, не только о частном интересе, но и об общественном благе[767], не только о своем крае, но и о мире от Дальнего Востока до Африки[768].

Исследователи практически единодушно признают в Туманском вдохновителя проекта А. Ф. Шафонского[769]. Конечно, никто не будет отрицать творческий подход автора «Черниговского наместничества топографического описания» к своему труду, но, думаю, не в последнюю очередь то значительное внимание, которое он направил на отдельные социальные категории и хозяйственные занятия, можно объяснить и влиянием «программы» Федора Осиповича. Причем Шафонский, описывая села, слободы, «деревни», «пригородки» и обращая преимущественное внимание на «знатнейшие из них», руководствовался в том числе и экономическими критериями[770]. Более того, Туманский, склоненный к широкому обследованию государства и обобщению информации, не ограничился только созданием «программы». Он в полной мере отдал дань «великой инвентаризации XVIII века»[771], обнародовав различные ее результаты. Под его «смотрением» и «иждивением» были изданы отдельными книгами описания, включавшие и хозяйственную составляющую, в частности «Описание Архипелага и Варварийского берега, изъявляющее положение островов, городов, крепостей, пристаней, подводных камней и мелей, число жителей, веру, обряды и нравы их с присовокуплением древней истории и с тремя чертежами» (1786) и «Достоверныя известия об Алжире, о нравах и обычаях тамошнего народа, о состоянии правительства и областных доходов, о положении Варварийских берегов, о произростаниях и протчем; с верным чертежом» М. Г. Коковцева (1787). Туманский также перевел с немецкого «Путешествие» П. С. Палласа по восточным регионам империи[772].

Описания статистического, этнографического, хозяйственного характера печатались Федором Осиповичем и в «Российском магазине» — журнале, традиционно рассматриваемом почти исключительно под углом зрения историко-археографических интересов его издателя. Показательно, что отечественные исследователи не обратили на эти тексты внимания, хотя некоторые из них даже имеют точное указание авторства. Они не внесены и в библиографии Туманского, как, кстати, и ряд других его работ. Это в первую очередь касается довольно пространного «Описания Санкт-Петербурга»[773] и «Описания Кронштадта»[774], в которых представлены, помимо прочего, обширные сведения о хозяйственных занятиях жителей данных городов. Также нашлось в журнале место и для «Краткого известия о пермских чердынских вогуличах» архимандрита Донского монастыря Платона[775], и для этнографическо-хозяйственного «Описания народов около Якутска, Охотска и в Камчатке»[776] — якутов, чукчей, коряков, юкагиров, камчадалов, тунгусов и других, — автор которого не указан.

Все это весьма показательно, поскольку, декларируя издательскую идеологию «Российского магазина», Туманский продемонстрировал значительную широту собственных интересов:

На вопрос: входят ли в план сего Магазина известия о новейших происшествиях, имею честь ответить, что всякое известие о происшествиях российских древних и нынешних, общих и частных по уездам и селениям будут помещаемы, равно как сведения о произведениях естественных, домостроительных, хозяйственных, лечебных успехах, средствах врачевания, о деяниях частных человек россиян добродетельных, в каком бы то ни было отношении, и проч. Одним словом, что токмо России принадлежит или принадлежало[777].

Просветительское направление журнала проявилось даже в подборе, с целью обнародования, документов по хозяйственной истории царского двора. Вероятно, готовясь к написанию биографии Петра I[778] и собирая для этого документы, Туманский не обходил вниманием экономические сведения, которые и оформлял в виде отдельных публикаций. На страницах журнала он напечатал «Выписку из разметной 1700 года книги о расходе на кушанья, питье и прочее, что до стола при царском дворе употребляемо было», «Ведомость о ежегодном отпуске от государева двора на монастыри 1699 года»[779], а также «Известие о цене некоторых товаров, как оные в Москве 1704 года продаваемы были». В последнем он привел цены в основном на предметы роскоши, вино, золотую проволоку, французские карты, мускатный орех, изюм, индиго, перец, медь, олово, «лучшую и среднюю бумагу» и т. п., сделав замечание в надежде на продолжение: «Сие на первый случай, я постараюсь со временем о всем сем и подобном, до торговли относящемся, подробнейшее доставить сведение»[780]. Во вступительных словах и комментариях к этим работам Федор Осипович не только объяснил необходимость обнародования таких материалов, но и, не сдержавшись, фактически сделал заявление против расточительства, чрезмерного увлечения новомодными зарубежными изысками, в чем видел причину экономического кризиса: «Кто оспорит, что сведение о древнем соотчичей наших хозяйстве и умеренности их не токмо полезно для Гистории, но и нравоучительно для современников наших, чем далее, тем глубже в ядовитой тине роскоши утопающих ко вреду общаго домостроительства и к гибели частного здравия. Пример начальства — пример подведомым, и, следовательно, начав от онаго можно заключить о последнем»[781].

Здесь нужно сказать, что уже с середины XVIII века, в том числе в результате «настойчивой вестернизации»[782], значительно менялся образ жизни, в первую очередь высших слоев общества, увеличились неразумные расходы и, соответственно, достаточно ясно выявилась потребность дворянства в деньгах[783]. Как писал в мемуарной книге М. А. Дмитриев, вспоминая жизнь своего деда в екатерининскую эпоху, в то время «помещики позволяли себе барство, какого после не было и в помине»[784]. Своеобразной реакцией на это стали публичные советы отказаться от чрезмерной роскоши, соблюдать бережливость и жить в соответствии с собственными возможностями. Позиции Туманского в этом вопросе были созвучны взглядам других российских интеллектуалов того времени. Еще В. Н. Татищев, размышляя о денежных доходах дворян, писал: «Конец желаниям нашим ненасытным в свете главной пункт — деньги: не тот богат, кто их имеет много и еще желает, и не тот убог, кто их имеет мало, мало же скорбит о том и не желает, а богат, славен и честен тот, кто может по пропорции своего состояния без долгу век жить и честь свою тем хранить и быть судьбой довольным, роскоши презирать, скупость в доме не пускать»[785]. Такой же мотив неоднократно звучал и у Туманского.

Как известно, переехав в 1785 году в Петербург[786], наш герой уже вскоре стал лидером просветительского кружка, чью деятельность по масштабности сопоставляют с влиянием на тогдашнюю образованную публику Д. Фонвизина, А. Радищева, И. Крылова, Н. Новикова[787]. Мощные литературные силы того времени — И. Дмитриев, Г. Державин, Е. Костров, Я. Княжнин, А. Грибовский, П. Богданович, В. Капнист, Н. Яновский — объединились вокруг основанного Туманским журнала «Зеркало света» (1786–1787), который одним из известных исследователей литературы того времени, Г. П. Макогоненко, был назван «боевым органом русского просвещения»[788]. Однако, оценивая по достоинству «широкие энциклопедические интересы малороссийского просветителя»[789] и гражданскую позицию этого журнала, историки обращали внимание исключительно на его литературный, политический, философский и библиографический отделы, забывая о рубрике «Хозяйство». А ведь наличие ее в журнале, ориентированном на морально-этическую проблематику, само по себе весьма симптоматично и вполне естественно, поскольку такая важная сфера, как хозяйство, не должна была оставаться в стороне от просветительских идейных влияний. К тому же в контексте учения физиократов экономика, и в первую очередь земледелие, приобретала всеобщее значение, а следовательно, и общественное звучание. Не случайно ВЭО сначала задумывалось как «Патриотическое общество для поощрения в России земледельчества и экономии»[790].

Вообще, журналы Туманского будто иллюстрируют наблюдения М. В. Довнар-Запольского над особенностями оживленной литературной жизни конца XVIII — начала XIX века:

Даже общие журналы, предназначенные для широкой публики, проникнуты запахом навоза, сахарного сиропа и пота овечьей шерсти; эти статьи мирно уживались с романическим направлением беллетристики и Шеллинговой философией. На балах, по словам современников, во время кадрили или в вихре вальса самыя нежныя женские уста лепетали наставления о приготовлении сала или солонины[791].

А литераторы в это время погружались в хозяйственные дела. Отвечая Туманскому на предложение поместить в «Зеркале света» «какое-нибудь из [своих] сочинений», В. В. Капнист писал:

Скажите, как вам на мысль взошло искать любимца муз посреди Обуховки (имение Капниста. — Т. Л.)? Плугаторы, жнецы, косари, молотники — вот музы наши. Я знаю, что кладется в копну по шестьдесят снопов, и вовсе позабыл, в какую сколько строфу повелено вмещать стихов[792].

В письме к Г. Р. Державину Василий Васильевич так представлял свою жизнь:

Вот мои упражнения душевные. Руками упражняюсь то в очищении и украшении сада моего, какого прекраснее и редкие цари имеют, в обозрении хозяйства, в построении нового домика, словом, во всех сельских приятных и, можно сказать, покойных трудах. …Прямо вам сказать, живем счастливо[793].

Представляется несколько неожиданным, что в «Зеркале света» Туманский не поместил ни одной своей заметки с указанием авторства. Но очень вероятно, что в отделе «Хозяйство» целый ряд статей принадлежит именно ему. Такого мнения придерживается и Ю. С. Шемшученко, замечая, что издатель «был автором многих статей и сам определял идеологию журнала»[794]. (Это также вполне соответствовало тогдашней издательской практике, о чем свидетельствует и пример А. Т. Болотова, который, готовя «Экономический магазин» «почти один — если не считать малолетнего сына Павла, переписывавшего статьи, — в течение десяти лет непрерывно давал материал для журнала»[795].)

Такое предположение подтверждается точно атрибуированными работами Туманского. В частности, в пользу его авторства неподписанной статьи «Новый способ к посеву, прибору и приуготовлению льна»[796] говорит опубликованное им позже в «Трудах ВЭО» сообщение «О серпанке»[797]. Причем в обеих статьях, стилистически и содержательно созвучных, отмечались не только частные и сословные экономические выгоды разведения этой культуры, но и общегосударственный интерес, который страдал от увеличения импорта подобных же товаров: «Известно, что при порядочно устроенном сельском хозяйстве разведение льна приносит двойную пользу, во-первых, употребляется в домашнем обиходе и заменяет немалое издержание на покупку иностраннаго холста, а во-вторых, продажею онаго доставляет немалый помещикам и крестьянам доход…»[798]

Еще одним возможным аргументом в пользу авторства Туманского является наличие украинизмов, например: лен надо «разос[т]лать на мураве тонкими шарами (т. е. слоями. — Примеч. ред.)».

Кстати, что немаловажно, названные статьи также подтверждают добротное знакомство Федора Осиповича с хозяйственными делами. Иначе он вряд ли смог бы так подробно описать назначение серпанков (настоящая этнографическая зарисовка), которыми славился в Малороссии, Польше и Крыму Козелец, описать процесс изготовления этой ткани, динамику цен и, главное, показать вред от упадка данного промысла вследствие необоснованного, с точки зрения автора, увлечения заграничным тарлатаном[799]. Причем беспокоила Туманского не только потеря доходов «упражняющимися» в производстве серпанков — потеря из‐за спада спроса и, как следствие, увеличение цены на них в связи с дефицитом, но и лишняя трата денег покупателями, что неполезно для общества в целом. Демонстрируя аршин серпанка на заседании ВЭО и призывая пропагандировать отечественный товар, Федор Осипович задал вопрос:

Не стоит ли сие нашего общаго внимания, чтобы возбудить охоту работающих к упражнению ткания серпанок с большею прилежностию и в большем количестве, а торгующих воззвать к развозу оных в столичные и другие города? Вошедший у прекрасного пола во употребление и толикими похвалами превозносимый тарлатан (курсив автора цитаты. — Т. Л.) какие заслуживает перед серпанком преимущества?

И сам же отвечал:

Ежели же первой по доброте и цене равняется с последним, то серпанка должна иметь великое преимущество потому, что оная есть произведение отечественное и дело рук собратия нашея[800].

Он предлагал более широко использовать серпанки — на пологи для кроватей, для оконных занавесок, даже на платья, красить, вышивать различными узорами, как и тарлатан, «и наряжаться по воле» — и одновременно удивлялся нелепому увлечению модной заграничной тканью:

Жена моя делала все сие, и многие обманулись в названии, хвалили доброту, удивлялись дешевизне; но, вдруг узнав наименование, поворачивали сие в ошибку и отдавали тарлатану преимущество. Таково следствие привязанности к чужому![801]

Хозяйственную осведомленность и практичность Туманский продемонстрировал и в «известии» для ВЭО «О сохранении воды и льда в погребах», где, представив собственные чертежи ледника, довольно подробно описал технологию его сооружения, правила заготовки и укладки льда, гарантировавшие нормальную работу такого «холодильника» в течение целого года. Маленькая оговорка в начале и в конце статьи — и понятно, что хозяйственным делам уделялось много внимания, а также вновь — широта мышления, выход за пределы «экономии частной» на общегосударственную орбиту:

В холодных странах вода, налитая в бутылки с 25 декабря по 10 генваря, набратая в ясный и морозный день, сохраняется в погребу круглый год, так же чиста и здорова, как бы того дня была налита. К сему примечанию имел я случай и делал несколько лет опыты; не может ли сие примечание послужить в пользу российских кораблеплавателей, чтобы они для кораблей воду заготовляли в сие время? Причину изъяснить сему нетрудно, что в то время вода чище протчаго времени, без пыли и насекомых[802].

Как видим, все, что его интересовало, Туманский рассматривал в двух измерениях — частном (возможность применения в собственном хозяйстве) и общественном.

Познакомившись с образцами торфа, предоставленными ему владельцем имения Ивахино в Смоленском наместничестве, англичанином Маддоксом, наш герой поставил ему ряд технологических вопросов: где найдено, как добывается, как сушится, где и как хранится, где и как используется? Он сравнил полезные качества торфа и дров, провел оценку отдельных этапов производства и стоимости конечного продукта, рассмотрел возможности доставки торфа в столицы, способы утилизации и использования даже золы из-под него, представив результаты и образцы на рассмотрение ВЭО для детального ознакомления и дальнейшей популяризации этого вида топлива, более широкое применение которого должно было способствовать сохранению лесов. Все это было изложено в заметке «О торфе»[803], напечатанной в «Трудах ВЭО» за 1793 год.

В разделе «Хозяйство» в «Зеркале света» Туманскому, скорее всего, принадлежат и небольшая заметка «О худых землях»[804] и трактат «О торговле»[805]. Несомненно, что сам издатель писал и рецензии, и предисловия к работам других авторов, представляя таким образом свои позиции. В частности, рецензируя книгу известного ученого-агронома, профессора земледелия, члена ВЭО и английского Батского сельскохозяйственного общества — И. М. Комова[806], Федор Осипович высказался вполне в духе тогдашних представлений об экономических приоритетах и значении отдельных отраслей для общественного блага: «У всех народов земледелие есть и важнейшая, и полезнейшая часть упражнений: оно есть главный источник, из коего течет богатство, и основание всего благоденствия»[807]. И это не просто риторическая фраза, призванная усилить значение произведения, написанного известным ученым и теперь предлагаемого читателям, а глубокое убеждение Туманского, которое будет им неоднократно озвучиваться.

Для выяснения не столько его экономических взглядов в целом, сколько отношения к крестьянскому вопросу значительный интерес представляет опубликованное Туманским в «Зеркале света» «Правило, по которому должен поступать главной Управитель»[808]. С источниковедческой точки зрения можно сказать, что это одна из первых подобных публикаций в русскоязычном пространстве, если не считать напечатанных в 1770 году, по результатам конкурса ВЭО, «образцовых инструкций» А. Т. Болотова и П. И. Рычкова[809].

Этот документ, как отмечалось, издатель получил от правителя Пермского наместничества, И. В. Колтовского, а тот, в свою очередь, — от неназванного владельца крупной вотчины. Предисловие к тексту, безусловно, принадлежит Туманскому, а его полное сочувствие «Правилу», «которое делает честь человеческому сердцу», дает основания утверждать если не тождество, то глубокую близость высказанных мнений по поводу образа идеальной модели помещичьего управления и отношения к крестьянам. Несмотря на заметные даже при поверхностном наблюдении литературно-стилевые заимствования и кальки, вряд ли будет ошибкой утверждать, что в последней четверти XVIII века крестьянский дискурс в помещичьем сознании претерпел кардинальные изменения не только под влиянием просветительской литературы.

Пять пунктов документа, возможно, представляют собой фрагмент более обширной инструкции, поскольку здесь содержатся рекомендации лишь по поводу принципов отношения к крестьянам, причем все яркого патерналистского толка. Без внимания остались определение организации самого аппарата управления, системы хозяйствования, сумма повинностей крестьян и порядок их взимания, в конечном счете — способы ведения сельскохозяйственных работ, т. е. то, что было характерно для помещичьих инструкций того времени[810]. Во-первых, автору «Правила» не нужны были даже миллионные прибыли, если это могло «отягчить» судьбу зависимых крестьян; поэтому он позволял управляющему «предпочесть моим выгодам выгоды тех людей, коим я должен и хочу быть более отцом, нежели господином». Во-вторых, предостерегая от злоупотребления властью, он замечал, что «человеку честному и благоразумному, которому поручается судьба нескольких тысяч людей, должно быть восхитительно не то, что он власть толико обширную имеет, но что имеет случай толикому числу подобных себе вспомогать христиански». В-третьих, автор ратовал за «честную безпристрастность» вотчинного суда, поскольку «излишняя потачка превращает человеколюбие в слабость, влекущую за собой беспорядок; а излишняя строгость есть безразсудное, а иногда и злобное тиранство». При определении наказания предлагалось «прибегать к чувствованию любви родительской и представлять себе того несчастного как бы сына своего». И отдельным пунктом прописывалось заботиться о вдовах, сиротах, бедных, «почитая то себя честию, внутренним удовольствием и спасением».

Интересно, что в трех из пяти пунктов мы видим обращение к христианской морали, к «Всевидящему Судии». Таким образом, идеи «христианского хозяйствования», которые позже будут звучать, в частности, у Г. Ф. Квитки-Основьяненко, П. А. Кулиша, Н. В. Гоголя[811], были близки и автору «Правила», и его публикатору. Свою солидарность с этими идеями Туманский выразил в надежде: «Если бы каждый помещик поступал подобно оному (пермскому вотчиннику. — Т. Л.), то можно было бы надеяться, что как помещик свои доходы верно получил бы, так равно и его подданные, благословляя дни его, находились бы в благополучном состоянии»[812].

Развивал же он эту мысль в своих выступлениях на заседаниях ВЭО, ставших для Федора Осиповича завершением его публичной интеллектуальной активности.

Первая, небольшая речь была произнесена Туманским 24 января 1792 года, во время вступления в ВЭО[813]. Показателен уже выбор темы для такого важного мероприятия, засвидетельствовавший перед почтенным собранием идейные и социально-нравственные позиции оратора. Начав с «неопровергаемой истины», что сельское хозяйство, и в первую очередь земледелие, является «чистым и первоначальным источником благоденствия народов», новоизбранный член Общества фактически исполнил настоящий гимн земледельцам:

Селянин, добрый селянин, иждивающий дни свои в обделывании щедродарныя земли[814], питает себя и свое семейство ея плодами, не заимствуя плодов чужих; избытками своими обогащает дворянина; распространяет торговлю и безтягостно отделяет часть стяжаний в дань Отечеству. Вообразим, если возможно, общество отчужденное селян, не имеющее полей для возделывания, — и существование оного будет химера!

Учтем особенности момента и законы жанра. И все же, думаю, не стоит подозревать оратора в неискренности, ведь ни в одном из его собственных или им опубликованных текстов не встречается негативных характеристик или инвектив в адрес крестьян, какие мы видим и у А. Т. Болотова, и у П. И. Рычкова, и у Т. П. Текутьева[815], и у многих других.

Конечно, есть искушение исключительность Туманского в оценках крестьян отнести на счет его малороссийства. Возможно, несколько иное восприятие им крестьянства и его роли в жизни объясняется опытом социальных отношений Гетманщины, где разрыв между различными слоями населения на рубеже XVIII–XIX веков был еще не столь заметным. И все же такую позицию оратора объяснить непросто[816], тем более учитывая его включенность в «прогрессивную» «агрономическую агитацию». Ведь специалисты утверждают, что развитие экономики, которое сопровождалось глубокими культурными и организационными изменениями, повлекло за собой и обострение социальных конфликтов, связанных с определением рабочего времени. Именно в XVIII веке получили распространение нарекания по поводу порочности английского низшего класса — его пьянства, лени, отсутствия дисциплины, по поводу его склонности к разгульному образу жизни. Одним из основных инструментов воспитания дисциплины времени в дополнение к системе штрафов, которую обязательно внедряли даже самые патерналистски настроенные предприниматели, стала считаться школа[817]. Так что появление подобных нареканий в текстах российских «экономопреобразователей» (П. Б. Струве) может восприниматься как один из признаков начала приобщения к европейской модернизации. Конечно, в России она имела свою специфику[818]. Однако еще в 1770 году один из основателей и руководителей ВЭО, Т. И. Клингштет, в программной статье на страницах «Трудов» доказывал, что тяжелое положение крестьян в России связано вовсе не с крепостничеством и отсутствием у них прав собственности на землю. Причина усматривалась в лени, пьянстве, бездеятельности, отсутствии вкуса к качественному жилью, одежде, еде. Поэтому главная задача помещиков состояла в воспитании у крестьян этого вкуса и поощрении наиболее трудолюбивых[819].

Несколько позже подобные замечания появятся и в писаниях малороссийских образованных хозяев. Туманский же вину за неуспехи хозяйственных дел возлагал скорее на помещиков. Рисуя идеальный образ крестьянина, который, работая от зари до зари, и в стужу, и в жару, обеспечивает общество всем необходимым, он призывал ВЭО помогать земледельцам «своими советами, наблюдениями, опытом» и обещал для этого «употребить все [свои] слабые силы».

Развернутая программная речь была произнесена Туманским по поручению Общества на его годичном собрании 10 декабря 1793 года[820]. Она не упоминается (как, правда, и предыдущая) в отечественной историографии. Ее лишь кратко процитировал В. В. Орешкин[821], хотя и одного этого образца ораторского жанра, думаю, было бы достаточно, чтобы вписать нашего героя в ряд украинских и российских просветителей конца XVIII века[822]. Именно здесь наиболее полно была представлена социально-экономическая «программа» Федора Осиповича, заслуживающая особого внимания как с точки зрения отсутствия подобных выступлений украинского панства в конце XVIII века, так и в качестве возможности изменить доминирующие представления о круге общественных интересов «патриотов».

Малороссийский помещик, в своей речи Туманский не обратил на местные особенности никакого внимания. На обсуждение почтенного собрания им был вынесен важный вопрос — «усовершенствование хозяйства в России». Конечно, под этим понималось только сельское хозяйство, более того — земледелие, поскольку, как считал оратор, «силу и слабость царств измеряют умные по состоянию земледелия»[823]. Но одновременно красной нитью в речь вплетались проблемы, волновавшие тогдашнее общество: соотношение между своим и чужим, традицией и модернизацией, а отсюда — между городом и селом. Отдав дань усилиям членов ВЭО — которые в своей деятельности руководствовались не корыстью, не тщеславием, не заботой о близких и родных, не жаждой власти (этими четырьмя «пружинами», что «движут словесную тварь к трудолюбию»), а общественным благом и любовью к людям и отечеству, часто не жалея своих сил и собственности, — Федор Осипович довольно пространно изложил причины торможения развития хозяйства. Причем из выделенных десяти причин на первом месте оказалось «нерадение помещиков», да и все остальные фактически были так или иначе поставлены в плоскость «помещик — крестьянин». Однако, в отличие от речи 1792 года, здесь оратор обрисовал уже образ идеального помещика, возлагая на него полную ответственность за совершенствование хозяйства.

Залогом успешности любого помещичьего хозяйства, или экономии, Федор Осипович считал непосредственный надзор землевладельцев за своими поместьями. Очевидно, не имея в то время такой возможности, он хорошо понимал суть проблемы. Еще до данной речи, в первой части «Российского магазина» за 1792 год, он начал печатать «Российские нравоучительные сказочки», причем, перечислив в предисловии «добродетели», которые могут ими воспитываться, пообещав представлять публике известные ему «сказочки» и призвав всех сообщать новые, первой из всего сюжетного разнообразия привел достаточно интересную сказку-притчу под названием «Око хозяйское главной во всем успех». И, хотя с литературной стороны это произведение Туманского иногда оценивается как довольно слабое[824], в данном случае важнее всего то, что оно весьма показательно с точки зрения погружения тогдашних интеллектуалов в социально-экономические проблемы.

Здесь шла речь о двух помещиках-соседях, один из которых был владельцем семисот крестьян, а другой — только восьмидесяти. Они дружили и часто навещали друг друга. При этом богатый «В…» с удивлением говорил приятелю «П…»: «Я богатее тебя почти в десять крат… но угощаю тебя равно, как и ты меня; остатков от моих доходов нет; так где берешь ты доходы, чтобы со мною в издержках сравняться?» Чтобы помочь другу, «П…» прибег к хитрости и вручил ему мешочек с волшебными камнями и «инструкцию» для использования ее в течение полугода:

Поутру, встав очень рано, обойди с ним [с мешочком] скотские дворы, житницы, огороды, гумно, сады, нивы и что успеешь; повтори сие пополудни и ввечеру; действием сокровенныя здесь драгоценности угобзятся твои нивы, утучнеет скот, наполнятся житницы и проч. Блюди, да ни в один день не забудешь исполнить мною сказанного, и берегись открывать мешочек, ежели не хочешь, чтобы исчезла волшебная, в оном заключенная сила[825].

Через полгода, когда состояние хозяйства «В…» значительно улучшилось, «П…» раскрыл приятелю секрет успеха. Как говорится, «сказка ложь, да в ней намек» — эффективное хозяйствование возможно только при личном, непосредственном участии помещика. Это же убеждение прозвучало и в речи 1793 года. Управляющие, приказчики, отмечал Туманский, не способны обеспечить процветание — «чужим умом не скопить дом» (курсив тут и далее принадлежит выступающему. — Т. Л.), ведь «наемники» в первую очередь думают о «получении мзды»[826], а избранный из крестьян «бывает толико же незнающ, как и его собратия; итак, какой ожидать пользы, когда слепец слепца водит?». Малороссийский опыт, вероятно, также давал подсказки[827].

Федор Осипович осуждал стремление дворянства беспрерывно жить подальше от своих имений и для тех, кто был свободен от государственной службы, вовсе не находил оправдания, а служащим советовал время от времени наведываться в хозяйства и самостоятельно осуществлять контроль, руководствуясь старым правилом: «Не всюду с верою, а инде с мерою», поскольку донесения приказчиков не всегда верны[828]. К тому же, придерживаясь просветительских, а также патерналистских убеждений, Туманский считал, что «хозяин не только владетель избытков своея деревни, но и отец своих поселян» и именно он способен быть их «наставником». Главная же причина неосознания помещиками своей ответственности заключалась в отсутствии надлежащего воспитания тех, кому вверены иногда тысячи людей. К сожалению, оно преимущественно ограничивалось, по мнению оратора, изучением иностранных языков, привычек и традиций: «Научить языкам, отдать в службу, вот все попечение! Чуждые языки накормят ли? В старости или по другим случаям от службы удалясь, не к сохе ли, не к своим ли деревням возвращаются? Что же пользы в чинах, в лепетаньях чужестранных, когда простой селянин в прибывшем помещике найдет невежду».

Интересно, что, так же как и, например, В. Г. Полетика, пройдя через зарубежные университеты, пропитанный духом западноевропейской культуры, Туманский, который, вспомним, активно выступал против галломании[829], ввел в российское культурное пространство известное латинское изречение, подхваченное Г. Р. Державиным и А. С. Грибоедовым, — «и дым отечества нам сладок и приятен»[830], ратовал за «отечественную» школу и за возвращение — в воспитании рачительных хозяев — к истокам, более того, к «обильному ручью сельской науки», что даст возможность, «твердое положив основание гражданина и человека, мыслить о другом просвещении и службе»[831].

Несколько выделенных Туманским причин экономических проблем касались организации помещичьего хозяйства и труда зависимых крестьян. В частности, он обратил внимание и на вопрос о формах их зависимости. Как и большинство помещиков последней четверти XVIII века, Федор Осипович отдавал предпочтение барщинному труду, который в течение всего дореформенного периода оставался значительно более продуктивным, чем труд оброчных крестьян[832]. Несмотря на это, в царствование Екатерины II все больше распространялась оброчная система, которая исключала непосредственное участие землевладельцев в сельскохозяйственных заботах и, по мнению В. О. Ключевского, давала «помещику, при неограниченном праве возвышать оброк, возможность получить такой доход, которого он не получил бы никогда, сам хозяйничая в селе»[833].

Проблема преимуществ и недостатков оброка и барщины дебатировалась уже тогда, в том числе и в ВЭО. Но, в отличие от тех, кто в 1765 году отвечал на анкету Т. И. Клингштета в «Трудах ВЭО», или от Ф. Удолова, наиболее четко высказавшегося по этому поводу в 1770–1771 годах в «Сочинении экономических правил»[834], Туманский смотрел на проблему не столько с экономико-статистической, сколько с морально-этической стороны. Он придерживался мнения, что перевод крепостных на оброк не может принести пользы ни отдельному хозяйству, ни обществу в целом, поскольку, отправляясь в города, крестьяне развращаются на легких заработках и в них рождается «любовь ко праздности и роскоши, пренебрежение сельские жизни», отчего следует «гибель общая»[835].

Мотивы роскошествования, хозяйственной нецелесообразности, неразумного увлечения различными нововведениями звучали и при изложении других причин, мешавших совершенствовать экономию. Чрезмерно просторные здания и сады, гигантские теплицы, «заводы не у места», не только не улучшающие, а, наоборот, разоряющие имения, Туманский воспринимал как барские прихоти, требующие дополнительного времени и усилий и лишь отвлекающие внимание крестьян от основных занятий земледельцев. В тесной связи с этой третьей причиной стоит и четвертая — проблема дворовых людей, число которых заметно возрастало. Григорий Винский, вспоминая время своей ссылки и проживания в Уфе в начале 1780‐х годов — в доме зажиточного дворянина М. М. Булгакова, — писал, что, кроме помещичьей семейной пары и трех их детей, «настоящий» «русский дворянский дом» составляли также «до 60-ти обоего пола челядинцев»[836].

Наблюдатели русского быта, подчеркивал В. О. Ключевский, удивлялись, что в помещичьих усадьбах было втрое, даже впятеро больше дворовых слуг, чем у немецких владельцев того же материального уровня. О богатых дворянах не стоит даже говорить. В других странах и представить себе не могли такого количества дворни, которую позволяли себе российские вельможи. Избыток дворовых служил «прихотливым личным нуждам помещиков»[837]. Туманский, вероятно, не мог пройти мимо этого явления и его негативных последствий. Очевидно, уже тогда начал формироваться стереотип, согласно которому «дворовые почему-то считались наиболее вредным и опасным классом крепостных людей»[838]. Но, учитывая сравнения «наблюдателей», все же необходимо отметить, что «экономическое время» Германии и «экономическое время» России и Украины нетождественны. Дворовые — это не просто прихоть, но и многое другое. Это не только возможность обеспечить надлежащий дворянскому статусу быт, не только способ реализации «патерналистской программы», но и один из путей решения проблемы малоземелья крестьян, что станет чрезвычайно актуальным для Левобережья в первой половине XIX века.

Относительно дворовых Федор Осипович все же не был столь категоричен, как, скажем, немного позже У. Карпович. Этот опытный управляющий различными крупными имениями, автор весьма популярной среди дворянства книги по организации помещичьих хозяйств, изданной в 1837 году, называл дворовых хлебоедами, от которых никакой пользы, а только одни убытки, и считал, что «где в имении много дворовых, там доходы всегда скудны»[839]. Карпович предлагал целый ряд мероприятий, рекомендаций для «воспитания» дворовых, для уменьшения их количества. Очевидно, что в это время данная проблема все больше усложнялась. Не случайно в первые десятилетия XIX века ВЭО неоднократно объявляло «задачи», так или иначе ее касающиеся. Излишнее количество дворовых начало беспокоить и правительство Николая I, а по поводу их быта даже собиралось два секретных комитета под председательством самого царя[840]. В период же подготовки и проведения Крестьянской реформы очень остро проявились те риски[841], на которые одним из первых обратил внимание Туманский: «…дворовые уже составляют особую и как бы предпочтительную некую статью, иногда при размножении даже особо разселяемую на иждивении и содержании господском»[842].

Это повлекло за собой в дальнейшем необходимость наделять землей людей, которые уже не были с ней непосредственно связаны и отвыкли от земледельческого труда.

Федор Осипович выступил против увеличения «дворовых служб», особенно за счет бесполезных, ненужных, «несходственных» с сельским бытом, «служащих излишеству, роскоши, самомнению», поскольку это часто разрывало семьи, разрушало традиционный производственный способ жизни на селе, способствовало его запустению. К тому же всевозможные «волосочесы», «каретники», «золотари», «златошвеи» и прочие «одним городам, а не сельскому быту свойственные люди», на обучение которых, по мнению оратора, бездарно тратились помещичьи средства, — люди эти развращались и изнеживались, что было дурным примером для других. Они также не могли быть настоящими воинами, защитниками отечества («воин из среди (т. е. среды. — Примеч. ред.) селян преимущественнее воина всякаго другаго состояния»). Все это наносило большой вред уже обществу в целом. Вспоминая римлян и карфагенян, Туманский высказывал такое убеждение: «…народ, в земледелии упражняющийся, всегда в храбрости и силе превосходит народы, торговлей питающиеся». Что касается обучения крепостных «рукоделиям», то среди последних нужно отдавать предпочтение исключительно таким, которые должны «сообразоваться пользе сельскаго общаго хазяйства, ибо тамо хлеба не родится, где кто в поле не трудится»[843].

Проблема земледелия и торговли, села и города как олицетворений этих видов деятельности категорически прозвучала также в короткой формулировке еще одной причины экономического упадка — «торговля есть дело городов». Ошибочной и ничем не обоснованной с экономической точки зрения называл Федор Осипович привычку крестьян отвозить в город свои запасы, поскольку занятие не своим делом, неоправданные потери времени, истощение скота, затраты на прокорм в пути наносили значительный ущерб хозяйству и часто, возвращаясь домой, такие горе-торговцы вынуждены были покупать хлеб, вместо того чтобы работать над производством собственного. Оратор не слишком пространно высказался по этому поводу, поскольку, как он сам отметил, такие случаи еще не имели широкого распространения. При этом он не уставал повторять негативные оценки влияния города на быт и нравственность крестьян, особенно пригородных жителей, в других своих сочинениях[844]. Но здесь его позиция не была уникальной. Еще в 1760‐е годы большинство членов «Комиссии о коммерции» при обсуждении проблемы увидели в крестьянской торговле угрозу общественному благу из‐за возможного упадка земледелия и пристрастия крестьян-торговцев к городскому образу жизни[845]. Подобный взгляд был присущ в то время и другим просветителям, в частности А. Н. Радищеву[846].

Успешной организации экономии, по мнению Туманского, мешали также два порока — «привязанность к старине и охота к новизне». Позиционируя себя в первой половине речи сторонником патриархальности, традиции, он, разумеется, осознавал, что «не все то хорошо, что делали прадеды», и при обсуждении шестой причины одинаково поставил под сомнение и нежелание менять «образ своего хозяйства», и бездумное новаторство. Так же как и А. Т. Болотов, не все новое считавший прогрессивным и как явную нелепость воспринимавший, например, некритическое перенесение на российскую почву иностранных видов и сортов растений, чужеземную практику обработки полевых культур, Федор Осипович акцентировал внимание на необходимости не только помнить о достижениях предков, но и прибегать к опытам, обязательно учитывая особенности климата, свойства земли, которые «должно уважить и исследовать». Тот же, кто буквально, не глядя на местные особенности, выполняет рекомендации ВЭО, должен понимать: человек может только помочь «произведению естества удобрением, охранением», но «никогда правил естества не преоборет. По насту грибов не берут»[847].

Экономические успехи крестьян — не менее важный предмет заботы Туманского. Причем среди причин, которые им мешают, оратор назвал только две, да и те непосредственно относились к компетенции помещиков (долженствующих различными способами заботиться о благосостоянии индивидуального крестьянского хозяйства), — разделение многолюдных семей и обмен землей или сдача ее в аренду за часть урожая. Как и большинство вотчинников XVIII века, Туманский хорошо понимал слабость малых семей и считал, что «порядочные хозяева должны пещись, чтобы семейство селянина было всегда многолюдно». Помещик не должен обольщаться возможными призрачными прибылями от нового хозяина, а обязан всегда помнить истину: «Аще и царство разделится, вскоре разорится»[848]. Подобная мысль звучала и во многих инструкциях XVIII — первой половины XIX века. В художественной литературе этого периода также встречается одобрительное отношение к состоятельным большим семьям. Можно вспомнить хотя бы своеобразное противопоставление тургеневских Хоря и Калиныча в «Записках охотника».

Так же негативно Туманский отнесся к практике обмена крестьянских наделов, ведь отчуждение земли вообще несвойственно земледельцам и приводит к упадку хозяйства из‐за незаинтересованности тщательно обрабатывать участки, переходящие из рук в руки. Он предлагал помещикам в каждом селе закрепить «полосы к дворам своих селян», учитывая количество рабочего скота, и не менять этого, так чтобы отец мог передавать надел сыну, заботясь о качестве земли. И снова пословица: «И камень на одном месте обрастает»[849]. Передача же земли в аренду недопустима не только для мужиков, но и для помещиков, ибо откупщик думает о барышах. До недавнего времени в историографии такое вмешательство в дела крестьян оценивалось лишь как жестокий режим эксплуатации. Л. В. Милов же рассматривал, в частности, запрет разделения крестьянских семей как достаточно существенное направление борьбы с бедностью, а вообще регулирование помещиками жизни и труда земледельцев — как проявление системы крепостного права, один из двух компенсаторных механизмов выживания основной массы производителей в природно-климатических условиях Восточной Европы[850].

Девятая причина, названная в речи Туманского, непосредственно связана с выполнением помещиками обязанностей по лечению своих крепостных. Он осознавал, что «хозяйство часто страждет от больных селян, ибо сии не работают». К счастью, как считал оратор, преимущество России перед другими странами заключается в отсутствии «продолжающихся, коренных и срочных» болезней, поэтому необходимы только профилактические меры. И все же человеческая природа такова, что совсем избежать заболеваний невозможно, ведь «самое утомление работнаго народа, напрягающаго свои силы и во зной, и во мраз, под дождем и снегом, влечет за собою разслабление и некоторые — если предосторожности не взяты — необходимыя болезни».

При невозможности содержать врача нужно иметь «знающаго кровопускателя» из обученных для того крестьян, а в панском доме — простые лекарства, подобранные по указанию медика из ближайшего города или заготовленные по собственному разумению и рекомендациям специалистов. Федор Осипович уверял, что и с моральной, и с экономической точки зрения «не постыдно быть господину врачом своих подданных», поскольку здоровые работники ведут хозяйство к совершенствованию. Здесь же он коротко оговорился и о нищих, которые еще хуже, чем больные, так как был убежден, что «где нищие есть, там нет хозяйства и помещик не стоит того, чтобы ему советовать что-либо»[851].

Важный момент, на котором напоследок остановился Туманский, — необходимость сотрудничества землевладельца с крестьянами как залог успехов. Разумеется, здесь возникает вопрос: что же могло подтолкнуть работников напрягать свои силы для совершенствования помещичьего и собственного хозяйства? Хотя в то время «командно-административные, включая плетебойные, методы воздействия оказывались эффективными и считались таковыми самим населением»[852], выступающий, в противоположность авторам большинства инструкций[853], подчеркивал необходимость применения не наказаний, а разнообразных поощрений. Более того, он считал, что «приказы, назирание и самый страх, яко последнее и весьма непохвальное, постыдное и почти всегда неудачное средство», не способны превратить крестьянина в настоящего сотрудника. Для этого необходимы хотя бы маленькие награды, знаки отличия, которые избираются благоразумным помещиком в соответствии со «свойством своих крестьян и с образом хозяйства», для тех, кто отличается трудолюбием и успешностью в полевом и домашнем хозяйстве. Только таким образом в крестьянах можно найти «споспешников» своим делам и добиться успехов в экономии[854].

Итак, «программа» Туманского, с одной стороны, вполне соответствует духу «антагонистически-патрональной системы» (Л. В. Милов), а с другой — выделяется из ряда тогдашних инструкций, рекомендаций не только морально-этической насыщенностью, но и несколько отличными предложениями решения хозяйственных проблем. Безусловно, Федора Осиповича нельзя отнести к ученым-экономистам, так сказать, первого ряда — ни по количеству написанного (хотя, скорее всего, перечень его произведений такого рода значительно шире, чем мне удалось установить), ни по научному уровню. Возможно, Туманского и стоило бы, вслед за Л. В. Выскочковым, назвать «трагической фигурой», «неудавшимся литератором, историком, археографом, журналистом-издателем и публицистом»[855]. Возможно. Но с кем сравнивать? Во всяком случае, в украинской истории конца XVIII века вряд ли можно кого-то поставить рядом. Да и на общероссийском уровне в то время было не так уж много тех, кто осуществлял столь солидные творческие проекты, какие осуществлял Туманский, сочетая их с довольно успешной чиновничьей карьерой. Видимо, не случайно современные исследователи «с бóльшими основаниями», чем любое другое издание, называют «Российский магазин» «первым русским историческим журналом»[856]. Вероятно, в случае Федора Осиповича стремление служить, особенности характера, склонность к разнообразной деятельности при широте интеллектуальных интересов сделали невозможным определение приоритетов в пользу исключительно хозяйственных дел, как, скажем, у А. Т. Болотова, который, воспользовавшись манифестом «О даровании вольности и свободы дворянству» от 18 февраля 1762 года и поддержкой одного из членов Военной коллегии, мгновенно, уже в мае того же года, вышел в отставку[857], чтобы полностью отдаться «экономии частной».

Однако высказывания Туманского на социально-экономические темы интересны, учитывая хотя бы несколько моментов. Во-первых, с точки зрения персональной, как средство уточнения биографии, позволяющее пересмотреть ранжиры, иерархию (конечно, условные, где фигура Федора Осиповича воспринимается, так сказать, в ряду «украинских патриотов») и понять, что он не «один из», а выбивается из ряда, является фигурой уникальной. Среди украинских деятелей это персона исключительная, ведущий интеллектуал того периода, сравнимый разве что с Г. А. Полетикой немного более раннего времени. Именно потому здесь этим героям было уделено так много внимания.

Во-вторых, еще в Комиссии по составлению нового Уложения 1767–1774 годов, как уже говорилось выше, депутаты от шляхетства Гетманщины высказывались по поводу крестьянского вопроса, но в региональном измерении, исходя из тогдашней малороссийской специфики. Туманский же впервые так широко и концептуально манифестировал иное отношение новоиспеченных дворян к этой проблеме и новым для них социальным реалиям, свидетельствуя, что крестьянский вопрос теряет свою исключительно региональную окраску и становится не чуждым малороссам на общероссийском уровне. С точки зрения исследования процесса широкой инкорпорации Левобережной Украины «программа» Туманского является демонстрацией того, что в социально-экономических вопросах дворянство региона начало вписываться в новое, имперское культурно-хозяйственное пространство, в том числе и привыкать к крепостной системе.

Конечно, вопрос о том, насколько успешно завершилась «примерка» новой идентичности, требует дальнейшего выяснения. Но и теперь можно говорить, что среди малороссов рубежа XVIII–XIX веков оказывались такие, кто не слишком гармонировал с российскими социально-экономическими реалиями. Противопоставления прочитываются как в текстах самих малороссов, так и в воспоминаниях о них. Один из известных мемуаристов, Ф. Ф. Вигель, записки которого были высоко оценены еще современниками, описывая круг литераторов начала XIX века, так характеризовал В. В. Капниста и Н. И. Гнедича: «…они, несмотря на единоверие, единокровие, единозвание, на двухвековое соединение их родины с Россией, тайком ненавидели ее и русских, москалей, кацапов»[858]. Не стоит в связи с этим сразу говорить об автономистских устремлениях. Если наблюдения Вигеля справедливы, то дело скорее в ментальных различиях. Подобную мысль в рецензии 1830 года на труд Д. Н. Бантыш-Каменского высказал Н. А. Полевой. Отмечая, что «все следы политической самобытности Малороссии совершенно изглажены», но подчеркивая «совершенное отличие» малороссов от «чистых Руссов», т. е. от россиян, он, не персонифицируя, также утверждал: «…на нас смотрят там доныне неприязненно»[859].

В мемуарах Г. С. Винского, вписывание которого в столичную офицерскую среду закончилось для него и долговой тюрьмой, и ссылкой, противопоставление «русских» и «нравственности малороссийской» проходит красной нитью через весь текст. Именно «семена малороссийского воспитания», «семена малороссийской нравственности» помогли ему побороть приобретенные в столице «дурные склонности» и вернуться на путь нравственной жизни. Показательно, что на этой основе Винский фактически нарисовал идеальный образ и антиобраз способа жизни дворянина, первый из которых отвечал малой, а второй — большой родине. Дворянин должен «опрятнее одеваться, есть в пору, пить в меру, находиться чаще между порядочными людьми», а также быть «добрым, человеколюбивым, безкорыстным, любить, почитать, слушаться людей умных, знающих, добрых». Избавиться же необходимо от «мотовства, бражничества, беспечности, буйства, грубиянства, низких знакомств», приобретенных в Петербурге. И, разумеется, в основе всего должно лежать стремление к образованию и самосовершенствованию. Раздражало Винского и управление российских вотчинников своим «домом», поскольку здесь «непрестанно незнание сражалось с невежеством»[860].

Интересно, что Ф. Ф. Вигель, высоко оценивая поэзию В. В. Капниста, а также его «Ябеду», считал, что в этом «великом творении» малоросс намеренно «…в преувеличенном виде, на позор свету, представил преступные мерзости наших (т. е. „русских“. — Т. Л.) главных судей и их подчиненных». По мнению мемуариста, через сорок лет другой «малорослый малоросс (Вигель не назвал имени, но с очевидностью речь шла о Н. В. Гоголе. — Т. Л.) …движимый теми же побуждениями, в таком же духе написал свои комедии и повести». Точнее сказать, автор «Мертвых душ» и «Ревизора», «не выводя на сцену ни одного честного русского человека… предал нас всеобщему поруганию в лицах»[861]. Он, как и Капнист, показывал не малороссийского, а «русского», великороссийского помещика и чиновника. Сейчас не время прибегать к литературоведческому анализу (да я и не имею для этого возможностей), но такое ощущение достаточно тонкого, острого, точного мемуариста, каким считается Вигель, от творчества двух совершенно разных малороссов довольно показательно с точки зрения проблемы инкорпорации/интеграции/адаптации.

В-третьих, в творчестве Туманского четко отобразилась как социально-экономическая, так и морально-этическая составляющая крестьянского вопроса, в котором «крестьянское» и «дворянское», крестьянин и помещик неразрывно связаны. Более того, наш герой уже определил и новые задачи, новые обязанности душевладельцев и, что также важно, зафиксировал на бумаге образ идеального помещика[862] — в своих речах и опубликованной им в 1786 году анонимной инструкции «Правило, по которому должен поступать главной Управитель», полученной от правителя Пермского наместничества И. В. Колтовского, о чем уже говорилось. Вспоминаю здесь об этом не случайно.

Несколько ранее[863], со ссылкой на наблюдения исследователей литературной и историографической традиции XVIII — начала XIX века[864], учитывая сложный, многоступенчатый, нередко анонимный или полуанонимный путь источника к своему обнародованию, что может быть одним из свидетельств возможной мистификации происхождения текста, я робко предположила вероятность того, что автором «Правила» был сам издатель «Зеркала света». Тогда не могло возникнуть и подозрения, что не только снять с Туманского предположенный мной статус «мистификатора», но и сделать уточнения и увидеть живучесть созданного им образа поможет другая мистификация. Речь идет о «Карманной книжке для помещиков», опубликованной П. А. Кулишом в 1846 году под девичьей фамилией своей матери[865]. Впрочем, Пантелеймон Александрович вскоре сам квалифицировал ее как мистификацию и его авторство не было секретом[866].

Эпизод кулишовской жизни, связанный с этим произведением, сам по себе довольно интересен. Но сейчас дело не в биографии выдающегося украинского деятеля, а потому не буду выяснять истинные мотивы именно такого способа подачи им собственных мыслей. Возможно, Кулиша подтолкнула к этому «глубинная тяга профессиональных историков к вымыслу»[867], возможно — то, что в этот период он был «насквозь литературен»[868], возможно, стоит согласиться со сказанным самим автором «Карманной книжки» на допросе в III Отделении[869], а возможно, к мистификации заставили прибегнуть заимствования у П. А. Плетнева. Как бы то ни было, в данном случае важен не сам факт мистификации, а содержание текста и мотивы обращения к поднятой проблеме. А главное — что в конце своего повествования Кулиш поместил «Правило, по которому должен поступать каждый Пермский управитель», оказавшееся буквально тем самым, каковое обнародовал в свое время Туманский. Кулиш, очевидно, не подозревая такой своеобразной связи с первым издателем (как в дальнейшем и исследователи творчества Пантелеймона Александровича), раскрыл и имя автора «Правила» — граф А. С. Строганов, и имя управляющего — Сергей Сивков, и точную дату составления текста — 22 февраля 1786 года[870]. П. А. Плетнев, у которого Кулиш сделал заимствование, вероятно, располагал другим экземпляром данной помещичьей инструкции и иной легендой ее появления, чем Туманский. А возможно, издатель «Зеркала света» при жизни автора не хотел или не мог раскрывать его имени, тем более что, судя по воспоминаниям Н. И. Греча, они были лично знакомы[871].

Мотивы обращения к сюжету «Карманной книжки» Кулиш изложил в мистификации-стилизации письма к А. О. Ишимовой от 14 августа 1846 года, подписавшись «П. Гладкий»[872]. Живя в то время в Петербурге, Пантелеймон Александрович писал от имени пожилого человека, будто бы своего деда, которого «вспомнить старину» заставило «горестное современных умов и сердец, по отношению к возвышающим человеческое достоинство чувствованиям, состояние», недовольство тем, что многие ныне пишут о гуманности, а дел таких очень мало. Залогом дальнейшего преуспеяния «в усовершенствовании своих помыслов и чувствований» было, по его мнению, обращение к тому, чтó «высокого разума люди в своих сочинениях и в событиях своей жизни оставили». Так что и тут Кулиш был верен себе: его цель — «призывать и на путь правый обращать», «соединение старого с новым»[873].

Для этого он выбрал форму будто бы воспоминаний о своей давней якобы встрече с «одним почтенным старцем» во время — опять-таки якобы — пребывания в Пермской губернии[874]. Именно здесь «Гладкий», как малоросс имея «странные понятия о северной половине нашего государства», неожиданно нашел желаемый идеал устройства крепостной деревни. Прежде он представлял великорусского мужика как «грубейшее создание, на которое действует один страх»[875], и, оказавшись в имении крупного вотчинника, рассчитывал найти здесь «бедные хижины, ободранных и изнуренных крестьян, на всех лицах уныние и раболепство». Но вместо такой картины увидел «весьма удобные и чистые избы, народ здоровый, веселый и хорошо одетый; у каждого мужика полон двор лошадей и скота». А «обхождение» крестьян со штаб-лекарем показалось путешественнику «как-то облагороженным». Приятно поразившись, он увидел в них «учтивость без глупаго страху и удивления к приезжему»[876]. Как впоследствии оказалось, все это произошло благодаря «русскому барину», которого, как отметил «Гладкий», «не иначе представляет себе Малороссиянин, как человеком, который заботится только об удобствах жизни да о том, чтоб сыновья его успевали по службе, а дочери вышли выгодно замуж»[877]. Но именно один «русский барин» составил управляющему «Правило», сделавшее возможным счастливую жизнь крестьян.

В этих замечаниях Кулиша-Гладкого интересными могут быть несколько моментов. Во-первых — фиксация разрыва в представлениях, который все еще существовал в 1840‐е годы между «малороссийской» действительностью и «великороссийской» (вспомним, что в то время автор имел преимущественно малороссийский опыт социальных отношений). Во-вторых, в отличие от Ф. О. Туманского, который искал примеры «моральной экономии», морально санкционированного хозяйствования в современности, автор «Карманной книжки» обращался за такими примерами к прошлому. Входящий в число лучших современных знатоков жизни и творчества Кулиша, Евгений Нахлик причину видит в том, что в кирилломефодиевской среде, где вращался Кулиш — один из творцов новой Украины, «культивировалась не идея гуманизации крепостничества… а радикальная идея уничтожения крепостного права»[878]. Это утверждение, по-моему, демонстрирует не только поверхностность трактовки мотивации Пантелеймона Александровича, но и устойчивость историографических стереотипов относительно взглядов самих кирилломефодиевцев. Кажется, кулишовед не учел здесь также того, что морально-этическая позиция может быть и архаичной. Что касается Кулиша, то, возможно, определенное знакомство с реалиями, разрыв между ними и желаемыми представлениями, что вскоре скажется на его личных хозяйственных делах[879], подталкивали искать идеал в прошлом. Туманский же, создавая образ идеального помещика, считал возможным достижение гармонии социальных отношений в настоящем, что позволяло ему не просто возлагать всю ответственность на дворян, а и требовать от них рационального и гуманного отношения к крестьянам.

В-третьих, этот сюжет не только свидетельствует об актуальности в середине XIX века образа идеального помещика — образа, зафиксированного Ф. О. Туманским, но и наводит на ряд вопросов: насколько испортилась натура современников Пантелеймона Александровича, насколько изменился характер социального взаимодействия, насколько глубоким оказался разрыв между помещиком и его подданными и были ли окончательно утрачены принципы «моральной экономии», те просветительские образцы, по которым так горевал «Гладкий». Попытка ответить на подобные вопросы, насколько это возможно, будет сделана в следующей главе. Здесь же, подытоживая, замечу, что в поисках «лучших времен», вероятно, не случайной оказалась своеобразная перекличка Кулиша с Туманским. Однако это перекличка людей разных эпох, представителей просветительского сентиментализма и народнического романтизма. В конце XVIII века Туманский все еще стоит одинокой фигурой. А уже начало XIX века «взорвется» целым рядом социально-экономических трудов его земляков, где явно или скрыто, осознанно для авторов или неосознанно, но будет все громче и настойчивее звучать крестьянский вопрос.

ГЛАВА 4. ПОМЕЩИКИ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ В СОЦИАЛЬНЫХ ПРАКТИКАХ КРЕПОСТНИЧЕСТВА

ФОРМИРОВАНИЕ ЭТИКИ СОЦИАЛЬНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ДВОРЯНИНА-ПОМЕЩИКА

В отечественной историографии разнообразным дворянским проектам по крестьянскому вопросу, как уже говорилось, внимания уделено не много. Возможно, из‐за убеждения, что тема исчерпана В. И. Семевским. Хотя историк, разрабатывая преимущественно эмансипаторскую линию и не заботясь о региональной специфике, лишь вскользь упоминал под таким углом зрения некоторых малороссийских авторов, иногда даже не указывая фамилий.

На страницах «Великой реформы» в ряде статей также рассматривались проекты, записки, инструкции, принадлежавшие сторонникам различных подходов к решению проблемы улучшения быта крестьян, обновления отношений между ними и их владельцами. Но левобережное панство упоминалось здесь крайне редко. Кроме названной В. Н. Бочкаревым[880] записки А. П. Заблоцкого-Десятовского 1841 года «О крепостном состоянии в России», традиционно включаемой в перечень текстов по истории экономической мысли Украины, наибольший интерес представляет упоминание М. В. Довнар-Запольским о трактате «крепостника» Д. П. Трощинского «Правила, порядок и бухгалтерия в хозяйстве», составленном, правда, для его владений в Правобережной Украине. К сожалению, как выше говорилось, мне не повезло обнаружить этот документ. Историком же он представлен довольно лаконично. К тому же трудно сказать, какова доля участия самогó «украинского министра» в написании текста «Правил», т. е. был ли в действительности сам Трощинский их автором[881]. Обширная переписка (318 писем) этого вельможи с петербургским другом, Л. И. Голенищевым-Кутузовым, относящаяся к последнему периоду проживания Дмитрия Прокофьевича в Малороссии (1820–1826), дает повод в этом сомневаться. Письма не содержат ни одного серьезного намека на интерес к хозяйственным делам. Только для того, чтобы разогнать «грусть и скуку», он вынужден «разгуливать по здешним окрестностям, купаться в прекрасной реке Псёл, объезжать хутора, осматривать полевыя работы и, словом, зделаться настоящим деревенским жителем». В то же время постоянно подчеркивается собственная недостаточная осведомленность в этой сфере. «Длинные и однообразные» рассказы дворян-посетителей «о домашних делах, о хозяйственных занятиях, о неурожае хлеба, травы и проч., и проч.» вельможа выслушивал, чтобы не обидеть своих собеседников[882].

Среди сюжетов, где задействованы выходцы из Левобережья, наиболее часто упоминаемыми в исторической литературе в контексте крестьянского вопроса, вероятно, можно считать те, что касаются «проектов» А. А. Безбородко и С. М. Кочубея. Они непосредственно связываются с правительственными инициативами, что, думаю, и обеспечило им широкий историографический оборот. «Записка князя Безбородки о потребностях империи Российской, 1799 года» была в 1881 году опубликована в большом биографическом труде Н. И. Григоровича[883], коротко ее вспомнил В. И. Семевский, который, кстати, предположил, что именно под влиянием канцлера Павел I не поддержал инициативу Сената ввести в Малороссии продажу крестьян без земли[884]. В советской историографии «Записка» оценивалась как содержащая резкую критику павловского режима. Инициатором этого политического проекта, называемого также «Запиской для составления законов Российских», считали В. П. Кочубея, который будто бы обратился в 1798 году к дяде по просьбе будущего царя Александра I[885]. Правда, причастность В. П. Кочубея к политическому «завещанию» его родственника ставится под сомнение некоторыми историками[886].

Современные русисты, оценивая данную «Записку» как важнейший памятник общественно-политической мысли рубежа XVIII–XIX веков, более сдержанны в отношении ее оппозиционности режиму Павла I[887]. В «законопроекте» нашлось определенное место и крестьянскому вопросу. Князь Безбородко здесь, наверное, как когда-то Я. П. Козельский, также скорее ориентировался на малороссийские примеры, поскольку фактически повторил очень знакомые вещи: ограничение повинностей, запрет продажи крестьян без земли, наделение их правом на движимое имущество, на владение денежными капиталами, закрепление за землей, а не за лицом помещика, переселение на новые места лишь с согласия подданных. По-другому звучала только проблема дворовых: «Хотя нельзя избежать, чтоб не употреблять крестьян в дворовую службу, но и тут бы надобно, чтоб или они возвращались на пашню, или других посылали на работу, или же становились вольными и имели право при новой ревизии избирать себе службу или состояние по манифесту Екатерины II, 17-го марта 1775 года. Сим образуется прямая вольность поселян»[888].

Оценивая роль данной «Записки» в целом, А. Б. Каменский назвал ее не чем иным, как кратким конспектом последних законопроектов Екатерины II, одновременно выполнившим роль мостика между двумя эпохами[889].

Непосредственно с императорскими инициативами по крестьянскому вопросу связывались в советской историографии и писания С. М. Кочубея, чья колоритная фигура не могла не привлечь внимания современников и историков. Не останавливаясь на биографии этого героя (хотя и обрисованной в общих чертах[890], но все же требующей специального исследования), бегло отмечу, что его образ жизни, бурная и разнообразная деятельность могут рассматриваться не только в контексте масонских организаций (так называемого Малороссийского общества) или истории классовой борьбы крестьянства, но и с точки зрения тех изменений, которые засвидетельствовали постепенное усвоение малороссийским панством новых стандартов дворянского бытования.

А. И. Ханенко, опираясь на дневник своего деда, пересказы знатоков жизни известных людей края и собственные наблюдения, именно С. М. Кочубея назвал первым[891], кто, следуя примеру малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина, начал задавать тон роскошной жизни не только на Полтавщине, но и в Малороссии в целом[892]. «До того времени, — писал Ханенко, — в Полтаве жили очень просто: поваров не было, все держали кухарок, шампанского не знали, в продаже было одно только крымское вино по 1 руб. 50 коп. сер[ебром] за ведро; никто не знал иностранных языков, кроме латинского, один только Паскевич (отец фельдмаршала) говорил по-немецки»[893]. Роскошь Ханенко считал причиной того, что богатый потомок славного рода, владевший 13 тысячами душ крепостных, к концу жизни «разорился до такой степени, что не было чем его похоронить»[894]. Современные историки, как и их предшественники, опираясь преимущественно на показания кредиторов Семена Михайловича, пишут также о «непутевом хозяйствовании», следствием которого была чрезмерная эксплуатация крестьян и неоплатные долги после смерти душевладельца[895]. И здесь, безусловно, можно было бы приводить разные истории в подтверждение пагубности расточительства и неудачного хозяйствования представителей известных малороссийских фамилий, что привело в том числе и к их угасанию. Но, думаю, на примере Кочубея довольно неплохо прослеживается проблема вписывания дворянства в новые социально-экономические реалии и гармонизации собственных возможностей дворянина с его стремлением соответствовать социокультурным вызовам времени.

Как известно, Семен Михайлович наследовал генерал-губернатору не только в роскоши, но и в благотворительных делах, особенно в период уездного и губернского маршальства. И в молодые, и в зрелые годы наш герой отличился целым рядом дел, «сделал очень много для общественного блага»[896], «оказал так много услуг Полтаве»[897], чем, по мнению историков, заслужил благодарность потомков[898]. Безусловно, его масштабные проекты требовали значительных средств. В частности, именно такими были пожертвования Кочубея на благоустройство Полтавы — кирпичный завод и 200 тысяч штук обожженного кирпича, ряд имений, 18 тысяч рублей на покупку каменного дома под помещение для бедных воспитанников Приказа общественного призрения, средства на строительство трех каменных сооружений (губернаторского, вице-губернаторского и дворянского домов), поскольку больше для этого не нашлось желающих, а государственное ассигнование было крайне скудным. Кочубей также передал для публичного городского сада купленную им рощу, подарил гимназии минералогическую коллекцию, устроил при этом заведении пансион для восьми мальчиков на полном содержании, воспитывал, обучал на собственные средства детей бедных дворян, а также некоторых своих крепостных в Харьковском университете, Петербургской медико-хирургической академии, различных пансионах и институтах.

Во время войны 1812 года он выделил своих крепостных крестьян для ополчения — по одному от каждых 15 душ, в то время как другие помещики давали по одному от 25 душ. Его жена, Прасковья Васильевна, также основала за свой счет в Полтаве пансион для 12 девочек из бедных дворянских семей. Это заведение существовало еще некоторое время и после ее смерти в 1815 году[899]. Не обошел Кочубей вниманием и инициативу В. А. Репниной основать институт для дворянских девочек, для которого благотворитель предложил собственную усадьбу, купленную у него дворянством за полцены. И даже из этой суммы Семен Михайлович согласился принять только 30 тысяч рублей, отдав 20 тысяч на стипендии имени его покойной жены[900]. Он также пожертвовал деньги на дом для собраний масонской ложи «Любовь к истине»[901].

Такие широкие благотворительные акции, конечно, мог себе позволить не каждый. Но в связи с этим необходимо отметить, что в первой половине XIX века примеров готовности левобережного дворянства трудиться для общей пользы можно найти не так уж и мало, что, думаю, ставит под сомнение существующие в литературе представления о зацикленности дворянства исключительно на собственных материальных интересах. Очевидно, что в дворянском этосе установилась своеобразная взаимосвязь между достатком и работой на общественном поприще. Во всяком случае, в неопубликованных текстах А. М. Марковича, широко представленных А. М. Лазаревским, в статье «Правила к руководству», указано: «Беречь деньги, но совсем не то, чтобы только прятать их в сундук. При издержке смотреть, нет ли полезнее или нужнее предмета, на который я бы мог или должен был употребить деньги. Богатый человек не должен быть излишне бережлив. Он должен часть своих денег издержать для общества, для людей, которые живут своею работою. Моты полезнее даже скупца»[902].

К сожалению, о благотворительности дворянства того времени написано не много[903]. Среди историков Левобережной Украины, касавшихся проблемы определения места и роли дворянства в обществе, меры ответственности и участия в общественных делах, наиболее беспристрастным, пожалуй, можно считать И. Ф. Павловского. Он уделил значительное внимание различным аспектам дворянской культуры, опираясь на широкий массив архивных источников, большая часть которых утрачена. Его перу принадлежит и объемный очерк «О благотворительности в Полтавщине в конце XVIII и первой половине XIX века»[904], частично вошедший в его наиболее фундаментальный труд по истории дворянства края[905].

Павловский, думаю, не был обеспокоен проблемой апологетики или разоблачения «классовой сущности» дворянства, а стремился как можно полнее раскрыть содержание источников. Правда, именно это дало основание некоторым современным историкам считать его работы «ненаучными исследованиями в современном понимании», поскольку они будто бы «перегружены фактическим материалом, взятым непосредственно из архивных источников, цитированием или полной публикацией документов, которые не вписывались в канву сюжетов»[906]. С этим можно было бы согласиться, но только если за образец научности принять значительное количество современных текстов, вряд ли сравнимых по качеству с трудами классиков украинской историографии рубежа XIX–XX веков.

Не говоря уже о значительной источниковедческой ценности работ Павловского, отмечу, что именно этот «фактический материал», помимо прочего, дает возможность представить степень включенности дворянства в общественные дела, подойти к пониманию возникавших в связи с этим проблем (ведь значительная часть малороссийского дворянства, несмотря на утверждение историков о его богатствах и жестокой эксплуатации тысяч крепостных[907], из‐за своей бедности не могла проявить себя на ниве благотворительности), а также помогает выяснить мотивы общественной активности, среди которых не только карьерные, но и «любовь и соболезнование к ближнему»[908]. Однако, прежде чем вести об этом дальнейший разговор, необходимо сделать некоторые замечания.

Разумеется, понятия бедности и богатства являются категориями относительными. Еще в середине XIX века один из малороссийских дворян, рассуждая по поводу возможной прибыли от хозяйственного предпринимательства, отметил: «Но много и мало суть такия относительныя понятия, которыя иногда сбивали с прямаго пути и самые великие умы»[909]. С теоретической точки зрения «бедность» и «богатство» могут выражаться через соотношение между прибылью и потребностями, что позволяет исследователям понять, в каком положении живут люди, и согласно критерию «комфортного потребления» выделять, например, такие категории, как нужда, бедность, зажиточность, богатство[910].

Дворянство украинских регионов под этим углом зрения не изучалось. Согласно принятым еще в XIX веке подходам дворяне Российской империи делились на категории по числу душ мужского пола (далее — д. м. п.), которые были у них в собственности. Как уже говорилось, малороссийские губернии относились к тем, где был значительный процент мелкопоместных дворян. Например, по данным на 1849 год, по Полтавскому уезду мы имеем такую картину: из 600 душевладельцев уезда 209 имели менее 5 душ крепостных, 102 — от 5 до 10 душ, 156 — от 10 до 25, 60 — от 25 до 50, 36 — от 50 до 100 душ. Только у 37 дворян было более чем по 100 душ. Причем 17 из этих дворян имели по 100–200 крепостных, семеро — по 200–300, трое — 300–400, шестеро — по 400–500. По одному помещику были владельцами 500–600 и более 2000 крепостных. И только двое имели каждый свыше 2500 человек. Итак, собственники, владевшие каждый менее чем 100 крепостными (563 душевладельца), составляли почти 15/16 частей[911].

Подобная картина наблюдается и по другим уездам Полтавской губернии[912]. Всего в этой губернии на 1849 год из 8090 владений менее чем по 21 крепостному было у 5982 помещиков, более чем по 100 душ имели только 640 душевладельцев[913]. По IХ ревизии, завершившейся в 1850 году, из 7601 владельца по одному крепостному имели 843 помещика, по двое — 746, в целом же число имевших менее чем по 5 крепостных достигало 2671 человека. По 5–10 душ имели 1547 помещиков, от 10 до 50 — 2158, от 50 до 100 душ — 547. Более чем по 100 душ было только у 678 дворян. Получается, что около 55 % душевладельцев имели не более чем по 10 крепостных. Более чем по 100 душ было у 1/11 части душевладельцев губернии[914]. По статистическим данным, основанным на материалах Х ревизии (1857), Полтавская губерния занимала первое место в России по количеству мелкопоместных дворян, владевших каждый менее чем 21 д. м. п. Таких имений здесь было 5049, или 2/3 от общего количества дворян, владевших крепостными (около 7300), мелкопоместные (от 21 до 100 д. м. п.) имения составляли 1533, среднепоместные (от 100 до 500 д. м. п.) — 629, т. е. 8 %, а крупнопоместные (от 500 д. м. п.) — 80 имений, или не более 1 %.

Черниговская губерния по этим показателям занимала третье место в империи. Мелкопоместных имений на Черниговщине было 3200[915]. Правда, А. А. Русов привел несколько отличные цифры количества мелкопоместных «рабовладельцев» Черниговской губернии — 2880, а известный статистик А. Г. Тройницкий, на исследование которого опирались почти все авторы, определил, напротив, несколько большее количество мелкопоместных дворян: по Полтавщине — 5195, по Черниговщине — 3342. Помещики, владевшие каждый более чем 1 тысячей душ, составляли соответственно 39 и 46 человек[916]. Для сравнения: в Европейской России владельцы 1–20 душ на время Х ревизии составляли 38,9 %, средние помещики — 20,1 %, крупные — 2,2 %, крупнейшие — 1,2 %[917]. Полтавская и Черниговская губернии, как утверждал А. П. Корелин, отличались также большим количеством личных дворян. В основной своей массе это было «казачье офицерство», численность которого быстро и неуклонно росла[918].

Как известно, поддерживать достойный статуса уровень жизни можно было, владея не менее чем 100 душами мужского пола. Итак, большинство помещиков-душевладельцев Левобережья под эти критерии не подпадало. Не случайно материальное положение мелкопоместных дворян в первой половине XIX века было предметом специального внимания правительства. Поддерживать нормальный статусный уровень жизни они могли благодаря службе. Средних и крупных собственников в крае было всего лишь около 9 %. «Объявления» малороссийских дворян о своих доходах в первые десятилетия XIX века — дополнительное тому подтверждение. Помещики, чьи годовые доходы не превышали и нескольких сотен рублей, значительно преобладали[919]. К тому же, еще раз подчеркну, здесь надо учитывать, что именно в первой половине XIX века, с углублением разрыва в представлениях различных социальных групп о необходимых потребностях, с изменениями стандартов потребления, по-другому начали распределяться сферы нужды, бедности, зажиточности и богатства.

И. Ф. Павловский привел многочисленные примеры поддержки дворянством различных учебных заведений, что происходило как результат обсуждения образовательных проблем на дворянских собраниях, назвал целый ряд имен благотворителей: С. М. Кочубей, А. М. Маркович, И. Д. Стефанович, Л. П. Руденко, В. В. Капнист, супруги А. и Н. Чепа и др. — тех, кто добровольно на свои собственные средства содержал учеников, открывал школы, в том числе для крестьян, пансионы для воспитания дворянских детей, отдавал значительные капиталы в пользу учебных заведений, «обществ вспомоществования недостаточным учащимся» и т. п.[920]

Дворянство Черниговской губернии не отставало от своих товарищей. А. М. Маркович одним из первых представил картину дворянской благотворительности в этом крае. Например, по завещанию С. А. Лашкевича 1829 года проценты с 200 тысяч рублей, внесенных в Приказ общественного призрения, направлялись на содержание воспитанников из бедных дворянских семей в пансионах университетов и гимназий. Каждый из таких воспитанников по окончании обучения получал единовременную выплату в размере средств, потраченных на него в течение года. О. С. Судиенко в 1834 году 180 тысяч рублей пожертвовал на пансионы при Черниговской и Полтавской гимназиях. Капитан артиллерии А. Д. Старосельский в 1835 году завещал проценты со стотысячного капитала, внесенного в Санкт-Петербургский Попечительский совет, на воспитание в одном из ближайших кадетских корпусов детей бедных дворян Мглинского уезда. В случае же, если там не будет желающих или нуждающихся, этим могли воспользоваться дворянские дети из других уездов Черниговской губернии. Данные средства по решению министра внутренних дел направлялись в ведомство Петровского кадетского корпуса, где и учились черниговцы. А по повелению императора эти пансионеры должны были называться Старосельскими, что и обозначалось на их кроватях[921]. И такие примеры были не единичны. Думаю, отношение левобережного дворянства в то время к проблемам образования также довольно хорошо характеризуется стремлением предпринять как корпоративное дело установку памятника И. И. Халанскому, многолетнему директору училища, впоследствии гимназии, в Новгороде-Северском[922].

Очевидно, необходимость заботы о судьбе детей бедных своих собратьев осознавалась дворянским сообществом, значительную часть которого составляло мелкопоместное и чиновное панство. Без коллективных усилий, ходатайств здесь нельзя было обойтись[923]. В поддержке особенно нуждались дворянки, чьи возможности значительно ухудшались после смерти мужей[924]. Часто с потерей хозяина, кормильца, дворянская семья, едва сводя концы с концами, не могла самостоятельно предоставить детям образования и воспитания, достойных их статуса. В такой ситуации можно было рассчитывать только на корпоративную солидарность. Докладные записки, прошения и различные документы иного характера представляют, с одной стороны, достаточно драматическую картину борьбы женщин за образование своих детей, а с другой — подтверждение готовности дворянских лидеров отстаивать интересы тех, кто нуждался в помощи[925].

Иногда желание соответствовать представлениям об общественных обязанностях шло вразрез с собственными материальными интересами — как в случае с Л. П. Руденко. Этот кременчугский маршал, «движимый к усердию, к благу общему», в 1809 году сделал попытку учредить при уездном училище дворянский пансион для двенадцати учеников. На такое, преимущественно для сирот, заведение он был готов пожертвовать капитал в 40 тысяч рублей и за свой счет построить для пансиона помещение стоимостью 10 тысяч рублей. Маршал нашел горячую поддержку со стороны губернатора и генерал-губернатора. И только прошение его в целом щедрой жены к министру внутренних дел А. Б. Куракину с пояснениями о еще не погашенной полностью сумме за унаследованное с долгами имение остановило благотворительные намерения[926].

Стремление подражать крупным благотворителям в поддержке образовательных проектов приводило и к длинным, многолетним разбирательствам между различными родственниками. Так было в случае с завещанием Г. С. Тарновского, пожелавшего по примеру Демидовых передать доходы от собственного имущества на учреждение и поддержку «на вечные времена» медицинского факультета при Киевском университете, против чего возражали племянники завещателя, заявив свои права на часть наследства владельца Кибинцев[927].

Меньше внимания И. Ф. Павловский уделил дворянской опеке над «убогими», связывая это дело с инициативой местных чиновников, в частности малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина, стимулировавшего в соответствии с государственным законодательством создание в крае системы приказов общественного призрения.

Согласно «Учреждению о губерниях» 1775 года в каждой губернии открывались приказы, которым поручалось создание сиротских домов, больниц, «шпиталей» для нищих, увечных, престарелых, приютов для психически больных, нетрудоспособных. Приказы существовали до введения «Положения о Земских учреждениях», но, как отметил один из первых историков этой проблемы — В. Ильинский, результаты их деятельности были очень незначительны из‐за забюрократизированности, отстраненности от общества, недостаточного количества людей, относившихся к работе в благотворительных учреждениях ответственно и не воспринимавших ее как второстепенную и обременительную[928].

Кроме государства и организованных структур общественного управления, в России помощью нищим занимались также заведения частной благотворительности, в том числе созданное в 1797 году «Ведомство учреждений Императрицы Марии» и «Императорское Человеколюбивое Общество»[929], утвержденное рескриптом Александра I от 16 мая 1802 года под названием «Благодетельного общества»[930]. Все это, с одной стороны, свидетельствовало об изменениях в отношении к нищенствованию, которое уже воспринималось как язва общества и требовало организованной «борьбы», с другой — вероятно, становилось примером для начальников губерний, которые, в свою очередь, пытались поставить это дело во вверенных им регионах. В любом случае, именно в начале XIX века, при управлении Малороссией А. Б. Куракина, нищим было запрещено ходить и просить милостыню, сидеть на многолюдных улицах губернской Полтавы, их подбирали и отводили в обустроенный на семьдесят человек приют, открытый в 1805 году. Начальник края стимулировал также Городскую думу и персонально городского голову собирать средства, в храмах делать пожертвования на благотворительные цели, «эксплоатировал во имя общественнаго блага» способных на это дворян[931].

И, хотя на Левобережье, в отличие от других регионов[932], благотворительность в первой половине XIX века не получила устойчивых организационных форм, все же можно говорить не только об инициативе отдельных лиц, но и о своеобразном движении, опиравшемся в том числе на традиции. Например, давней формой поддержки панством и зажиточными хозяевами Малороссии нуждающихся были обеды, устраиваемые в определенный день года для «сирых и убогих», когда сама хозяйка угощала и подносила водку. Как писала на основе собственных наблюдений известный этнограф П. Я. Литвинова-Бартош, этот обычай держался до ликвидации крепостного права[933]. Один из знатоков истории и быта Малороссии, В. В. Тарновский, вообще считал характерной чертой малороссов «безвозвратную благотворительность», которая «особенно является изумительною во время бедствий неурожая», когда «толпы несчастных, не имевших никаких средств пропитания, переходя из деревни в деревню и нигде не находя работы, везде находили милосердие», поскольку «малороссиянин не может понять, как не разделить с просящим хлеб, который у него лежит на столе, хотя бы он был последний».

Тарновский, образованный хозяин, к традиционным формам благотворительности относил также «обширную систему займов», всегда поражавшую его в Малороссии. По этому поводу он писал:

Всякий богатый земледелец дает там взаймы бедному деньги, хлеб, корм для скота. Очень часто случается, что дается хлеб в самый дорогой год, а потом отдается после урожая, когда он в десять раз дешевле, и это делается не по особенной какой дружбе, а по общему взаимному доброжелательству. За деньги очень недавно стали брать проценты. По коренному народному обычаю и деньги, и хлеб даются без процентов.

А дальше Василий Васильевич задавал вопрос, на который сам же и отвечал:

Но чем же бедный платит богатому за такия пожертвования, дарственныя и заемныя? Он платит ему услугою, работою, также неопределенною и произвольною[934].

К новым добровольным формам благотворительности можно отнести, например, и представления, устраиваемые в пользу бедных. Причем к таким акциям в 40‐х — начале 50‐х годов XIX века, скажем, в Полтаве приобщалось все больше не только участников, но и желающих сделать пожертвования. Так, после четырех спектаклей, среди которых, кстати, была и любимая здесь опера-водевиль по пьесе «незабвенного» И. П. Котляревского «Наталка Полтавка», в конце января — начале февраля 1850 года было собрано, не считая расходов на постановки, 867 рублей серебром в пользу Александровского детского приюта и 350 рублей серебром для бедных[935]. А в 1852 году подобные мероприятия уже принесли солидные сборы: 750 рублей серебром для детского приюта и 750 же — для прочих богоугодных дел[936].

Одним из тех, кто с готовностью откликался на просьбы, предложения, ревностно и добросовестно занимался делами, руководствуясь при этом «любовью к отечеству», был В. Г. Полетика, которого почему-то в связи с благотворительностью не упомянул даже И. Ф. Павловский. Заботы А. Б. Куракина о «насаждении» школ нашли энергичную поддержку со стороны Василия Григорьевича. Уже в декабре 1802 года он призвал дворян Роменского уезда откликнуться на предложение генерал-губернатора и стать учредителями училища — «школы отечества», поскольку был убежден, что «невежды не бывают никогда благополучными. Они не умеют различать добра и зла — не умеют любить перваго — гнушаться последним; чистота нравов, доброта души чужды им. И когда кажется, что нам предоставлено ныне зажечь факел просвещения и разогнать в отечестве нашем последнюю тьму невежества, то почтем сие, Сограждане, долгом для нас священнейшим»[937].

В это же время Полетика начал активную переписку с Куракиным, В. И. Чарнышем и другими по учреждению училища для благородных воспитанников в Полтаве[938]. А в обустройстве начальных школ в его селах Коровинцы и Школовицы — «Bagatelle» и «небольшой сельский Trianon», по выражению В. Золотницкого[939], — заслуга почти полностью принадлежала Василию Григорьевичу.

Относительно проблемы содержания школ и училищ на средства дворянства позиция Полетики была близка к той, что высказывалась 5 октября 1805 года на уже упомянутом губернском дворянском собрании В. В. Капнистом. С убеждением в необходимости материально поддерживать образовательные учреждения, 30 октября 1811 года, вскоре после появления указа о введении для местных дворян должности почетного смотрителя училищ, Полетика в письме к директору Роменского уездного училища выразил желание быть его почетным смотрителем[940]. В первой половине XIX века эта должность не только считалась почетной, но и была связана с обязательными, как единовременными, так и ежегодными, денежными пожертвованиями со стороны того, кто ее занимал. Тем не менее такого места искали многие дворяне, надеясь получить чин[941]. Вероятно, для кого-то подобная надежда могла быть ведущим мотивом. Но вряд ли это справедливо для всех. В частности, Василий Григорьевич к тому времени уже был обременен должностями уездного маршалка и попечителя богоугодных заведений, что при определенных условиях открывало путь к чинам и наградам. Как видно из формулярных списков о службе уездных предводителей дворянства Черниговской губернии за 1838–1844 годы, такое совмещение обязанностей было довольно распространенной практикой[942].

Насколько внимательно дворянство относилось к замещению должностей попечителей учебных заведений, можно убедиться, читая переписку по поводу открывавшихся вакансий. Так, осенью 1847 года, после назначения М. О. Судиенко попечителем Белоцерковской гимназии и, соответственно, освобождения им такой же должности в Чернигове, начались его переговоры с Н. А. Ригельманом и Г. П. Галаганом, который с мая того же года уже был почетным смотрителем Пирятинского уездного училища[943]. При этом ведущим правилом, которым они руководствовались при «подборе кадров», была готовность служить ради общественного блага. «Быть полезным — вот одна цель, которую стоит преследовать», — писал Ригельман Галагану, которого общество сочло достойным «попечительства Черниговского»[944]. Освобождая эту должность в апреле 1860 года в связи с работой в Редакционных комиссиях, Григорий Павлович на время оставил за собой попечительские обязанности, в частности внесение средств для завершения гимназического курса тремя учениками, а также пожертвований на библиотеку и на жалованье надзирателю до конца текущего года[945].

Неоднократно высказываясь о необходимости образования для женщин, будущих матерей[946], В. Г. Полетика горячо поддерживал, в том числе и материально, инициативу В. А. Репниной основать Институт благородных девиц. Открытый в Полтаве в 1818 году, он стал шестым в России и первым на Левобережье заведением, дававшим дворянкам среднее образование[947].

Биографы Василия Григорьевича не прошли мимо еще одного рода его благотворительной деятельности, ограничившись, правда, лишь констатацией: был попечителем роменских богоугодных заведений, в основании которых принимал горячее участие[948]. Об отношении к этому делу в малороссийском обществе в то время косвенно свидетельствует также интерес молодого человека, сына А. С. Сулимы, Акима. Во время учебы в Москве в начале XIХ века, посещая «достойные примечания места», сильное впечатление юноша получил от только что построенной Голицынской больницы[949]. В письме к отцу он эмоционально заметил: «И ничто мне так не понравилося» — и повторил слова, с пафосом произнесенные перед бюстом создателя этого заведения: «Ты был другом природы. Ты сделал честь нашему времени! Достойное — достойному!!!»[950]

В. Г. Полетика не только вносил пожертвования, организовывал дело, но и сам непосредственно работал, «расчистил… отведенное под главную больницу место, сравнял с гладкою поверхностию землю, насадил множество плодоносных и лесных разного рода деревьев» для английского сада, запланированного при больнице, и все это — «без малейших на то… казенных издержек, которые при сем употребляемы могли бы быть здесь довольно значительны». Его начинания находили поддержку со стороны подчиненных, членов семьи. Дети помогали сажать деревья, «целительные произрастения», а также собирали их для больных[951].

В 1820 году в «Русских анекдотах военных, гражданских и исторических», издававшихся С. Н. Глинкой, был помещен очерк под названием «Человеколюбие», героем которого стал В. Г. Полетика. Неизвестный автор писал о нем: «Имя попечителя богоугодных заведений в Ромне и других, по сей части присоединенных к оному городах оправдывает он делами своими… не щадя во многих случаях ни издержек, ни трудов». В очерке, где с подробностями описаны мероприятия Василия Григорьевича по обустройству главной больницы и английского сада при ней, представлен образ человека, чей гражданский подвиг должен служить «наставлением в человеколюбии и благотворении»[952].

Заботившийся «и о душевном утешении» своих подопечных, Полетика выразил желание построить на вверенной ему территории церковь Воскресения Христова[953], что и сделали на сэкономленные средства, к которым было добавлено еще 10 тысяч рублей. Церковь также была обеспечена «сосудами священнослужения, утварью, ризницею, книгами и всем необходимым». Весь комплекс отделяла от городской улицы красивая решетчатая ограда, поставленная на каменный цоколь[954]. Словом, все было сделано так, чтобы жители этих учреждений чувствовали себя удобно и могли забыть о своей телесной и душевной скорби[955].

Подвижничество Полетики неоднократно вызывало восхищение и положительные оценки современников, отдававших должное его «просвещению, нежным чувствам… сердца и расположению к человечеству»[956]. И, хотя в 1839 году ему пришлось оправдываться перед комиссией, проверявшей Приказ общественного призрения Полтавской губернии, заслуги Василия Григорьевича неоднократно отмечало и правительство[957]. Вполне понятно, что и благосклонность начальства, и награды, и чины необходимы для ощущения значимости собственных усилий. И все же главным для Полетики была благодарность «сограждан», тех, кому он помогал. Ведущие мотивы служения людям и родине, которой каждый «обязан… всем драгоценнейшим для человека, нравственностью своих деяний и любовию к добродетели», были связаны у него с устойчивым убеждением, что все должны работать для общего блага, поскольку «богатый или бедный, сильный или слабый, но всякий праздный гражданин вреден»[958].

В этом плане особый интерес представляет понимание Полетикой проблемы взаимосвязи добродетели, богатства и благородства. Он считал, что бедный, так же как и богатый, может быть добродетельным. Обращаясь к пожилым людям в день открытия богоугодных заведений, он говорил: «В летописях мира, в преданиях просвещенных народов, в лестнейшем для меня сожитии с вами я нахожу вас людьми благонравными и человеколюбивыми». Вероятно, это можно воспринимать как риторическую фигуру, но частота упоминания нравственных категорий в связи с нищими и пожилыми дает основание предположить, что дело не только в риторике.

В своем завещании, написанном вскоре после смерти любимой жены в декабре 1821 года, а также в письме-завещании к старшему сыну Василий Григорьевич просил сделать ему «самое простое и удаленное от пышности погребение. Все же то, что могло быть издержано на такое, раздать тогда же бедным и нищим, как ближним моим». В жизни он был врагом «роскоши и пышности» и считал, что только «дела ведут… к вечному блаженству и бессмертию»[959]. Именно дела, а не имя определяют «прямое благородство человека», которое «состоит в том, чтоб, служа отечеству достоинствами, познаниями и деяниями своими, быть полезным ему и людям»[960]. Так писал в письмах к Черниговскому и Полтавскому дворянским собраниям семидесятилетний Василий Григорьевич. Идеалом же его был скорее не часто упоминаемый Б. Хмельницкий, а Говард, великий гуманист и филантроп.

Вряд ли стоит говорить, что позиция Полетики, несмотря на всю его неординарность, не была исключительной. Еще А. М. Лазаревский заметил его влияние на А. М. Марковича. Цитируя отрывки из речей последнего, произнесенных, вероятно, при вступлении на выборные должности глуховского уездного судьи (1820) и глуховского же предводителя дворянства (1826), историк подчеркнул, что подобные обращения тогда не были новостью в Малороссии: «Такие речи были произносимы гораздо раньше (в 1803, 1805, 1809 гг.) …В. Г. Полетикою. …Несомненно, что Марковичу речи Полетики были известны»[961]. К слову, отец историка, М. И. Лазаревский, который вполне мог знать Полетику, в своих воспоминаниях тоже упомянул эти «достойные внимания» речи[962].

Завещание Марковича, написанное в 1857 году, также близко по духу к завещанию Полетики. И здесь большое внимание было уделено обязанностям в отношении крестьян, звучало требование при управлении имениями основываться на «человеколюбивых правилах», сохранять введенные Александром Михайловичем «установления» — платить за крестьян налоги, не уменьшать размеров содержания «служителям», награждать за хорошее поведение и «похвальные чувства». Надеялся он и на поддержку потомками его благотворительных дел — таких, как содержание в селах Сварково и Перервинцы сельских школ, певцов церковного хора, фельдшеров, оказание всяческой помощи своим и чужим больным беднякам, выдача годового жалованья священникам и т. п. А. М. Лазаревский отмечал, что сельская школа в Сваркове содержалась на таком уровне, что туда отдавали своих детей даже местные бедные дворяне[963]. Кстати, Маркович не прекратил ее финансировать «во всем на прежних основаниях» и после реформы 1861 года, которая уже снимала с дворянства, как писал известный экономист и публицист В. П. Безобразов, «последние условия его служилого (выделено автором цитаты. — Т. Л.) характера — этого ярма, наложенного на него, вместе с другими классами общества, суровыми историческими обстоятельствами государственной необходимости»[964].

А. М. Маркович просил наследников особенно внимательно отнестись к больнице для больных сифилисом и другими острыми заболеваниями. Основанная в Сваркове еще дедом — Я. А. Марковичем, известным мемуаристом, она и в дальнейшем поддерживалась бабкой Александра Михайловича и его родителями. А тот больницу значительно расширил, увеличил количество коек, выплачивал жалованье фельдшеру и врачу, время от времени осматривавшему здесь больных. Сюда принимали бесплатно всех, независимо от того, из какой губернии они приходили. А. М. Маркович не просто осознавал необходимость продолжать семейную традицию, но и понимал важное значение таких заведений для общества, что и высказал в своем завещании: «Это простое заведение… так полезно и так немного стоит, что грешно его пренебречь или уничтожить. Всегда более ста больших страдальцев и с тяжкими язвами в продолжение года в нем приняты бывают и, как из больничных списков видно, почти всегда исцеляются». Правда, все заслуги благотворитель скромно приписывал помощи Божией и угодника Николая Мирликийского, их сельского покровителя[965].

Хотя историки и представляют Александра Михайловича как фигуру в своих благотворительных устремлениях неординарную, но, очевидно, сам он так не считал. Значительная часть благотворителей были, по его мнению, просто мало известны из‐за своей скромности. Поэтому в опубликованной в 1838 году «Исторической и статистической записке о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии» он не только привел целый ряд примеров коллективной и индивидуальной дворянской благотворительности, но и объяснил увеличение народонаселения барских имений между VII и VIII ревизиями именно теми «попечительными мерами о сохранении народного здравия и улучшении быта крестьян», к которым прибегали «многие помещики». Так, они «в особо для того устроенных помещениях доставляют все нужныя врачебныя средства, для которых содержат домашния аптеки, подлекарей, фельдшеров и оспопрививателей, или платят вольнопрактикующим врачам за приезд в положенные сроки»[966].

Привел историк дворянства и другие примеры заботы о подданных, в частности внесение дворянами капиталов в различные кредитные учреждения, с тем чтобы на проценты с этих капиталов ежегодно выплачивались за крестьян государственные налоги. Так, В. А. Лашкевич внес 43 тысячи рублей, У. М. Селиванова — 25 тысяч, С. А. Лашкевич — 100 тысяч. Последний также завещал потомкам продолжать сохранять запас в 10 тысяч пудов хлеба для «заимообразного пособия нуждающимся поселянам», при построенной им церкви основать богадельню на двенадцать человек нуждающихся и ежегодно выдавать на нее 500 рублей[967].

Правда, не все формы благодеяний одобрялись А. М. Марковичем. «Предосудительным и нехорошим делом»[968] называл он такую барскую забаву, как крепостной театр. В своих «Смесях, или Записках ежедневных» в 1809 году Александр Михайлович, тогда еще молодой человек, именно такой оценкой закончил сообщение о смерти адъютанта фельдмаршала А. М. Голицына, крупного помещика Новозыбковского уезда Д. И. Ширая и о его театральной труппе в имении Спиридонова Буда. Положительные отзывы об этом театре распространились благодаря «Путешествию в Малороссию» князя П. И. Шаликова, которое не только было напечатано в 1803 году, но и, очевидно, бытовало в списках[969]. Хотя оно и воспринимается историками как «карикатурный образчик сентиментализма»[970], но в данном случае важно, что именно здесь были с восторгом описаны оперные и балетные спектакли в имении Ширая и оценено мастерство двухсот актеров как соответствующее столичному уровню[971].

Театральные труппы и оркестры — возможно, не такие большие и высококлассные — имели и другие малороссийские помещики. Например, большой хор в это же время был у «известного хлебосола», Д. П. Селецкого[972], а у В. В. Кочубея в селе Ярославец — оркестр. В 1812–1819 годах творческую активность проявлял оркестр помещика Козелецкого уезда, полковника А. М. Будлянского. Генерал-майор Гудович в своем имении Ивайтёнки, около Почепа, долгое время содержал оркестр из шестнадцати музыкантов. Хорошо известна была труппа Г. С. Тарновского в знаменитой Качановке[973]. Согласно данным по каждому уезду Полтавской губернии, собранным по инициативе И. Ф. Тимковского и по приказу генерал-губернатора, в 1804 году в губернии было семнадцать вокальных и инструментальных капелл крепостных музыкантов, принадлежавших не только помещикам, но и помещицам: в Хорольском уезде — четыре, в Кобелякском — три, в Гадячском и Прилукском — по две, в Полтавском, Переяславском, Миргородском, Роменском, Золотоношском и Лубенском — по одной[974].

О трагедии крепостных актеров сказано и написано много, на противоречия, порождавшиеся этим явлением, выше уже обращалось внимание. Понятно, что положение талантливых, образованных зависимых людей и их близких было довольно уязвимым, особенно после смерти собственника-театрала, как произошло, например, с певцами и музыкантами А. М. Будлянского, которые «разбрелись в разные места»[975]. Судьба одного из них, Григория Кириченко, стала предметом спора между новой владелицей, графиней Е. С. Владиславичевой-Рагузинской, которая свой долг видела в том, чтобы вернуть музыкантов с семьями и «устроить, к благу их же всех, постоянное жительство на одном месте», в селе Серебряное Прилукского уезда[976], и П. Г. Галаганом. К делу подключился Прилукский нижний земский суд, обращалась графиня и к правительству. Но вступить во владение своими людьми, очевидно, было непросто. За это время Кириченко успел «определиться доброхотно» шинкарем в трактир в одном из сел Галагана и наделать долгов, которые постепенно накапливались, что и давало повод не отпускать музыканта, пока не расплатится. Как видно, расплатиться было сложно, поскольку переписка по данному вопросу продолжалась в течение 1828–1839 годов.

И все же, говоря о судьбе таких музыкантов, актеров, надо учитывать, что тогда не только у панства, но и у местного общества в целом было не много возможностей получить «культурный продукт» иначе, чем за счет талантов крепостных. В то время, когда менялись эстетические вкусы, когда народных песен, полковой музыки или церковных песнопений было уже недостаточно, когда появлялся спрос на итальянскую оперу и балет, лишь дворянство могло себе позволить тратить деньги на подготовку и содержание крепостных актеров, чей талант находил поклонников не только среди элиты. Например, при Полтавском театре был свой оркестр из двадцати трех человек, крепостных состоятельного помещика Прилукского уезда Полтавщины — Раковича. Оркестр был на жалованье у дирекции театра. Многие из музыкантов имели семьи, жившие в деревне. После смерти владельца наследники оставили их без содержания. Узнав об этом, Н. Г. Репнин «принял меры к обеспечению их положения»[977].

Оркестр и хоровую капеллу А. М. Будлянского постоянно приглашали в Киев, на так называемые контракты. Хор владельца Качановки с удовольствием слушали все, кто ее посещал, в том числе и М. И. Глинка, который, видимо, не случайно сделал это имение своеобразным «центром своих операций». Кстати, во время одной из них этот капельмейстер придворной певческой капеллы и открыл талант С. С. Гулак-Артемовского. Именно в Качановку Глинка свозил способных мальчиков, найденных им в Украине (причем никто никогда не ставил это в вину основоположнику русской классической музыки). Здесь они «упражнялись в пении» и пели вместе с хором хозяина, а также с церковным хором, что тешило и самолюбие владельца имения[978]. Лишь со временем уже обученное музыке дворянство для проведения благотворительных акций начнет «составлять» оркестры «благородных любителей»[979].

Но, пожалуй, не только это подталкивало состоятельных ценителей прекрасного к серьезным тратам. Здесь стоит снова вспомнить Г. А. Полетику, который считал необходимым учить мальчиков, несмотря на сопротивление их родителей, — учить, чтобы в каждой из его деревень были хорошо подготовленные мастера. Очевидно, последствия такого «насилия» позволили В. Г. Полетике в начале XIX века констатировать, что помещики, «обучая людей своих, имеют у себя искусных кузнецов, плотников, столяров, сапожников и портных»[980]. Так они понимали свой помещичий долг. Очевидно и то, что Д. И. Ширай, в целом не слишком богатый помещик (600 душ крепостных), проявляя заботу о своих актерах (которые, по мнению А. М. Марковича, «играли хорошо, одевались богато, были воспитаны все, особливо актрисы были ловки, знали искусства, играли, пели, говорили на иностранных языках»), строя «прекрасные дома в деревне» и завод в 30 тысяч рублей[981], также видел в этом свой долг. И не важно, что кто-то, подобно П. И. Шаликову, восхищался этим «любимцем фортуны» и считал его благодетелем, который как отец заботится о своих подданных[982], а кто-то осуждал — за то, что забрал из семей столько детей, довел до разврата более ста девушек, разорил несколько благородных семейств. Впрочем, единственным оправданием для Ширая в глазах Марковича было то, что перед смертью владелец отпустил на свободу своих актеров и актрис, подарив им всю наличность, которая была дома, на сумму 20 тысяч рублей[983].

Кстати, тратя много средств на обучение около трети своих крепостных художественным упражнениям, на театральные принадлежности, владелец Спиридоновой Буды, в отличие от С. М. Кочубея, не уменьшил своих доходов. Возможно, он был более рачительным хозяином или экономнее тратил прибыли и полковничью пенсию. Но, вероятно, объединяло этих двух полтавских помещиков не одно лишь стремление жить на широкую ногу. И на «блистательные собрания» в Буде, и на привычку С. М. Кочубея «никогда не садиться обедать иначе, как в кругу гостей не менее тридцати человек»[984], можно посмотреть не только как на стремление к пышности и роскоши, но и с точки зрения поддержки бедных дворян, что также соответствовало пониманию обязанностей, в том числе и предводителя дворянства. Ведь на такие рауты сходились, как правило, ближайшие соседи, для определенной части которых то была возможность не только статусной, но и материальной поддержки[985].

В подтверждение этой мысли и для характеристики взаимоотношений дворянства приведу, возможно, несколько длинную, но важную в данном случае выдержку из письма Д. П. Трощинского. В доверительной манере своего письменного общения с Л. И. Голенищевым-Кутузовым он, описывая большой храмовый праздник Архангела Михаила 16 ноября 1821 года, рассказывал:

…просил разделить со мною хлеб-соль всех живущих у меня в деревне дворян, не разбирая ни пола, ни возраста, ни состояния их, — надобно вам сказать, что в Кибинцах обитает несколько помещиков, кои как-то <…> меня дичились и прежде никогда у меня не бывали, теперь, однако ж, зделали мне честь, не отказались от моего приглашения и которых с их семействами собралось душ с 20. К ним присоединились несколько фамилий из соседних деревень и из ближняго города, так что стол мой вмещал в себя 60 особ. Вы можете поверить, Дражайший Друг, что, ежели бы случилось мне угощать и первых Государственных чиновников, я бы не ухаживал за ними столько, сколько за своею кибинскою братьею мелкою шляхтою. Между ними один только дом, за которым считается 50 душ крестьян, прочие имеют от 30, и <…> даже до 5 душ. Я желал им всячески показать равенство в нашем состоянии и тем, кажется, снискал их приязнь. Пито было довольно, и, к несчастью (автор был уже не слишком крепкого здоровья, и врачи запретили ему увлекаться спиртным. — Т. Л.), дóлжно было и в сем с ними равняться, дабы не могли они подумать, что ими пренебрегают.

Несмотря на ухудшение самочувствия, хозяин праздника радовался, что его «любезные <…> соседи, кажется, были довольны»[986].

Такие мероприятия устраивали и другие более или менее состоятельные помещики. А для дворянских лидеров это было практически «имиджевым» делом. Состоятельный, но, по оценке Н. В. Стороженко, «немного скаредный» К. О. Катеринич после избрания в 1850 году пирятинским уездным предводителем дворянства «хорошо поддерживал престиж его атамана, устраивая у себя в Поповке, где он построил себе из кирпича пребольшой дом, большое собрание гостей, особенно в праздники, именины свои и женины». И, хотя, как считал Стороженко, те пиры не стоили очень дорого[987], неудивительно, что они могли иногда довести благотворителей до крайности. Описывая жизнь малороссийских старосветских помещиков по рассказам самих действующих лиц и собственным наблюдениям, П. Я. Литвинова-Бартош, происходившая из небогатой дворянской семьи и рано осиротевшая, нарисовала историю не только счастливой супружеской любви своих опекунов, но и печального разорения неплохих хозяев, чьи постепенно появившиеся «недоимки» были следствием щедрости, гостеприимства, заботы о дворянах-сиротах, о женах тех офицеров, что уходили на войну, о бедных дворянах, которых опекали, обеспечивали помощью, усыновляли[988].

КРЕСТЬЯНСКО-ПОМЕЩИЧЬИ СОЦИАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

С именем С. М. Кочубея связан и один из самых известных в украинской историографии эпизодов, относящихся к истории крестьянско-помещичьего противостояния первых десятилетий XIX века. В 1811 году этот помещик получил 12 тысяч десятин земли в Херсонской губернии и в соответствии с имевшимися требованиями решил заселить только что приобретенный участок, переведя туда людей из своих полтавских имений, что и было сделано в 1812 году[989]. Это вполне вписывалось в объем помещичьих прав при условии получения согласия земского суда. И. Ф. Павловский считает, что волнения кочубеевских крестьян, начавшиеся в 1815 году, были вызваны «не притеснением, не злоупотреблением помещичьей власти, а продажею их» Михаилу Кирьякову[990]. Причем последний приобрел также и одно из полтавских имений Кочубея. Именно это и стало толчком к протестам как полтавских, так и херсонских крестьян.

Чтобы погасить конфликт, который дошел до вооруженного противостояния с «военной командой», и прекратить возмущение людей, в 1817 году Семен Михайлович предпринял выкуп обоих проданных имений, вернул полученные за них деньги и уплатил вознаграждение за убытки в размере 367 тысяч рублей. Однако невозможность и после этого успокоить своих херсонских подданных, настаивавших на переводе их в разряд казенных крестьян, заставила владельца обратиться за помощью к государству. Следствием этого и было выселение 162 мужчин и 172 женщин в Сибирь, без предоставления помещику компенсации за потерянных подданных. Вероятно, и для самого Кочубея такой поворот событий был неожиданным и не слишком желательным. Хотя помещики и имели узаконенное право высылать своих крестьян в Сибирь, но пользовались им нечасто, поскольку, не говоря уже о потере рабочих рук, для этого нужно было подать прошение в губернское правление, а также обеспечить высылаемых одеждой и деньгами на питание во время переезда. Во всяком случае, лучший знаток полтавских архивных собраний, И. Ф. Павловский, среди материалов архива дворянства и губернского правления не выявил ни одного дела о высылке крестьян, хотя предположил, что такие примеры могли быть и в Полтавской губернии[991].

В резолюции Комитета министров от 1 мая 1828 года, которой кочубеевское дело окончательно и завершилось, было отмечено, что «случай сей есть необыкновенный»[992]. Н. В. Стороженко же назвал его типичным[993], а А. С. Коциевский — наиболее ярким примером крестьянских движений, возникших в связи с насильственным переселением в Новороссийский край[994]. Но, независимо от позиций авторов, этот сюжет прочно закрепился в историографии и подавался практически без вариаций в различных проблемно-содержательных контекстах[995]. Поскольку данные события стали в литературе хрестоматийным примером крепостнического произвола, на этом стоит несколько остановиться.

В начале 1980‐х годов Б. Г. Литвак подверг сомнению устоявшиеся в историографии представления о прямой связи между положением крестьян и их протестами в первой половине XIX века. Не отрицая, что ухудшение положения могло подталкивать людей к выступлениям, историк, однако, считал, что в указанное время «наибольшую социальную активность проявляют те группы крестьян, чей юридический статус еще не определился или, если уже определился, не успел укрепиться. Там же, где он устойчив и освящен традицией, „болевые точки“ обнаруживаются, когда возникают ситуации, ухудшающие этот статус»[996].

В отличие от других ученых, утверждавших, что уже в первые годы XIX века в крестьянском движении пробивала себе дорогу широкая, общая постановка вопроса о ликвидации крепостного права[997], Литвак выступления крестьян связывал с их борьбой за сохранение своего предыдущего статуса[998], в том числе это касалось и районов нового закрепощения. Правовые мотивы, по мнению ученого, при этом превалировали даже тогда, когда могло иметь место и действительное ухудшение материального положения крестьян, что не всегда можно проследить по документам, ведь такие источники преимущественно отложились в фондах карательных учреждений и составлялись под влиянием специфических интересов фондообразователей.

Как доказывал Литвак, крестьяне тонко реагировали на любые изменения в помещичьей вотчине. Поводом и сигналом к выступлениям могла послужить смена собственника или состояние выморочности имения, а у новозакрепощенных — ощущение незаконности их закрепощения. Поднимаясь против нового хозяина или опекуна, крестьяне, как правило, скрывали истинные причины протеста, «свое нежелание подчиняться новому владельцу, считая, что вместе со старым владельцем исчезало само крепостное право на них»[999].

Именно это произошло с крестьянами С. М. Кочубея. Кроме данного примера, можно привести ряд подобных, правда, не со столь драматическими финалами. Так, дело о волнении крестьян помещика Кролевецкого уезда Черниговской губернии, Г. П. Забелы, было связано с передачей этим помещиком в 1848 году П. С. Столице в аренду, сроком на один год, парового винокуренного завода, трех мельниц, солодовни, шинков, части земли, рыболовных озер, садов и прочего. Причиной недовольства 53 крепостных села Савин и 67 — села Соболевка, как видно из донесения предводителя дворянства Остерского уезда черниговскому губернскому предводителю (1848), было вступление во владение ими (после смерти своего отца) помещиков З. К. и М. К. Солониц, существенно изменивших режим работы крестьян. При старом помещике имением управляли, «не учреждая никаких усовершенствований в оном, почему барщина отбывалась без всякого порядка и люди более занимались промыслами». До 1844 года дела велись приказчиком, «которым еще более ослабилось управление»[1000].

Такая картина до поры до времени, видимо, была распространенной. В частности, А. М. Маркович, которого А. М. Лазаревский считал не просто знатоком народной жизни края, а носителем уникального знания бытовой истории, какого не было ни у Д. Н. Бантыш-Каменского, ни у А. И. Мартоса[1001], в конце 30‐х годов XIX века заметил, что в Малороссии еще с прежних времен, т. е. с предшествующих указу 1783 года, со двора брали на барщину одного рабочего, не было ни правильного распределения труда, ни равномерного наделения крестьян землей, так что и бедный мог иметь по 10 десятин в каждом поле. Подобная ситуация сохранялась довольно долго — «имения оставались в прежнем виде»[1002]. Подтверждали это и другие историки. Так, описывая жизнь и быт малороссийского дворянства начала XIX века на примере уездного маршала П. И. Булюбаша, А. М. Лазаревский по поводу отношения к подданным отмечал, что помещик «с крестьянами жил хорошо, не притеснял их, вероятно, помня их недавнее закрепощение»[1003]. В одном из многих черновых набросков, очевидно, к какой-то большой работе по истории крепостных крестьян, В. В. Тарновский примерно в 40‐х — начале 50‐х годов XIX века также написал: «Когда посполитые и подсоседки обращены были в крепостных крестьян (речь об указе Екатерины II. — Т. Л.), то владельцы приобрели возможность увеличить свои требования. Но старинная умеренность владельцев еще сохранялась». Причины этого, по его мнению, заключались в «простоте жизни», «ограниченности нужд», «употреблении почти исключительно домашних продуктов, которые в изобилии производила богатая почва». У помещиков еще не было большой необходимости в денежных доходах, поэтому «на владельца крестьяне пахали хлеба почти втрое менее, чем теперь, накашивали сена для содержания незначительных по имению стад овец, рогатого скота и лошадей; оставшаяся затем земля вся отдавалась крестьянам, которые пахали себе, сколько могли, и косили, сколько успевали»[1004].

М. И. Лазаревский, желая передать детям все, что знал о «благословенной Малой России», указывал «на малороссийское или невнимание к извлечению доходов из своих поместий, ставившее старинных панов в невозможность иметь в запасе копейку, или прямое пренебрежение к расширению дедизных своих вотчин», объясняя это равнодушием к случайному приобретению «смежных имуществ». Исключение составляли лишь те, кто «от собственных трудов имел недвижимую собственность»[1005]. В дневниковых заметках за 1820 год, ради исторической истины описывая всех помещиков-соседей, Л. И. Дудицкий-Лишень относительно богатейшей в Мглинском уезде семьи Гудовичей, у представителей которой, конечно, был разный «хватательный рефлекс», неоднократно замечал: «приобретений к отцовому имению не делал», «приобретений к отцовскому имению мало сделал» и т. п.[1006] В. Г. Полетика, в отличие от своего отца, практически не занимался покупкой земель. За всю жизнь он приобрел только хутор Школовский в Роменском уезде — 234 десятины земли без крестьян. А у его жены вообще не было ни родовых, ни «благоприобретенных» имений[1007].

Екатерина Лазаревская, детально изучая экономии мелкого дворянства, относительно его требовательности пришла к выводу, «что хозяева не умели в нужной степени эксплуатировать своих крестьян и потому имели с них меньшую пользу, чем могли бы иметь»[1008]. Подобные характеристики встречаются и в известных воспоминаниях екатеринославского помещика Д. Т. Гнедина, где он писал о душевладельцах-запорожцах екатерининских и павловских времен, что те «ничем не стесняли своих крестьян; крестьяне занимали земли, которые могли обработать, барщины почти никакой не было».

Такие помещики жили довольно просто, в небольших деревянных домах на три-четыре комнаты, носили простую традиционную одежду, просто питались, еду готовила сама хозяйка[1009]. В «Топографическом описании Малороссийской Полтавской губернии, из 15 поветов состоящей», составленном по заданию ВЭО и завершенном 30 апреля 1806 года в Полтаве[1010], а позже напечатанном в отрывках в «Полтавских губернских ведомостях», также помещено немало подобных свидетельств о начале XIX века, например:

Богатейшие из жителей сей губернии, а особливо дворяне, очень в редких местах имеют каменные, по большей же части рубленные из бревен, деревянные, хорошей архитектуры домы, от осьми до четырех покоев, посредственные же — от четырех до двух[1011].

В. Г. Полетика в «Описании г. Ромна и его повета» 1807 года дал подобную картину:

По деревням господские дворы деревянные, из которых уже многие в нынешнее время построены во вкусе новейшей архитектуры, с красивым наружным видом, огорожены же решеткою и забором. Во внутреннем содержании их приметны не столько пышность и великолепие, сколько порядок, чистота и опрятность. Приятно бывать здесь в самых простых, но веселых домиках, содержимых так[1012].

Простота ощущалась и в отношениях с низшими по статусу: даже живущие в городе дворяне «каждому встречающемуся с приподнятием шапки наклоняются довольно низко и самыми простолюдинами, чернью здесь именующимися, не пренебрегают, но со всякою охотою с ними разговор и дела производят»[1013].

Однако все изменилось с последующим поколением[1014], которое уже «понимало, что они владельцы душ, была заведена барщина, хлебопашество, строились новые дома, появилась прислуга», а также «крестьяне стали во враждебные отношения с помещиками»[1015]. Но если констатирующий это екатеринославский мемуарист не слишком благосклонно относился к перестройке отношений, то М. И. Лазаревский с удовольствием подмечал «в новейшее время» благотворные изменения в помещичьем деле, связывая их с распространением образования: «…все идет к лучшему, прежних безпечностей и нерадений о своих пользах встречаем реже»[1016].

Между тем понимание своих выгод проявлялось не только в более жестком контроле за управляющими и приказчиками, что мы видим во многих распоряжениях и рекомендациях этим должностным лицам[1017], но и в регламентации повинностей крестьян, которую те могли воспринимать как нарушение традиции. Вот и новые хозяева братья Солоница, желая навести порядок, поставили к управлению имением иностранца, провели инвентаризацию, равномерно распределили барщину, учитывая и тех, кто ее до этого не выполнял, в том числе женщин и детей с двенадцати лет, ввели некоторые наказания. Это и повлекло отказ крестьян, «без всякого буйства и грубости», от выполнения работ — со ссылкой на то, что «по жалобе, писанной канцеляристом Компанейцем от крестьянина Калиника Лопуха, поданной Государю Императору, вышла как Лопуху, так и им вольная»[1018]. До 1849 года представителям власти пришлось и путем ареста подстрекателей, и «мерами кроткими», уговорами и объяснениями доказывать крестьянам ошибочность их чаяний, при этом не отказывая им в праве «отыскивать свободу»[1019]. Подобные мероприятия того же уездного предводителя не помогли в другом случае, когда после смерти помещика, А. Калиновского, во владение проданным им перед тем имением вступил новый хозяин, А. Домонтович. Крестьяне «решительно отказывались от повиновения», подталкивая власть к применению «воинской команды»[1020].

Сопротивление крестьян почувствовал и отставной полковник И. М. Гореславский, когда вступал в управление имением жены, унаследованным ею от первого мужа. «При прежнем помещике они с давних времен весьма мало имели работ и не были приучены к надлежащей отчетности», а новый хозяин, как писал в 1850 году лидер дворянства Борзенского уезда Г. П. Галаган в письме к черниговскому губернскому предводителю Н. П. Борозне, «старается поддержать порядок и спокойствие одними лишь мерами строгости, которым границы он определяет по своему произволу»[1021]. Что уж и говорить о внутрисемейных спорах за наследство, которые в панских семьях тянулись годами и в первые десятилетия XIX века. Положение и статус подданных в таком случае могли долго оставаться неопределенными, что давало повод и для протестов, и для «отыскания воли»[1022]. Конфликтный раздел имущества между наследниками также приводил к беспокойству крестьян, которые хотели остаться у того или иного господина, выбирая, конечно, более снисходительного, как видно, например, из дневника полтавского помещика Н. В. Райзера[1023].

К этим сюжетам можно было бы добавить и достаточно много подобных, приведенных, в частности, В. В. Дубровским[1024], в которых недовольство крестьян было преимущественно связано с изменением статуса. И упомянуты они здесь не для того, чтобы оправдывать или осуждать тех или иных действующих лиц. Просто, кажется, не лишним было еще раз подчеркнуть невозможность прямолинейного восприятия проблемы социального взаимодействия, особенно происходившего в переломные моменты, когда обе стороны привыкали к новым отношениям и, так сказать, нащупывали варианты возможного, границы дозволенного. Конфликты и двусторонние злоупотребления в такой ситуации были неизбежны. В Малороссии, где крепостное право не имело глубоких и прочных корней, что отмечалось историками[1025], крестьяне довольно легко включались в отстаивание своих прав. Это мог быть «протест путем уклонения» (Майкл Эйдас), с помощью которого возмущенные группы людей пытались облегчить тяготы своей жизни и выразить недовольство, отказываясь выполнять получаемые предписания, а могли быть и другие способы, сводившие к минимуму возможность столкновения с теми, кого люди считали своими угнетателями[1026].

Иногда крестьяне невольно поддавались на подстрекательство, на провокации, дерзкие авантюры. Между тем в монографии И. А. Гуржия, классической для советской историографии, — «Борьба крестьян и рабочих Украины против феодально-крепостнического гнета»[1027], как и в других работах ученого, сюжетов, касающихся Левобережной Украины, приведено почему-то меньше, чем по другим регионам. А некоторые из них требуют внимательного перепрочтения, как и в целом история дореформенных крестьянско-помещичьих отношений, поскольку произвольная трактовка источников[1028], стремление во что бы то ни стало увидеть сопротивление там, где оно было маловероятным, подвести материал об убийствах крестьянами помещиков, управляющих, экономов, арендаторов, опекунов помещичьих имений под организованную форму социального протеста, выдать за дело не одиночек, а масс, ставит под сомнение качество картины, «реставрация» которой представляется весьма актуальной задачей для современных украинских историков. Очевидно, что и представление о крестьянстве как об идиллическом, консолидированном, жертвенном и угнетенном сообществе, характерное для историографии второй половины XIX — XX века, требует внимательного, трезвого пересмотра.

К тому же, не понимая всего разнообразия взаимоотношений, трудно разобраться, с каким человеческим материалом приходилось иметь дело той активной части дворянства, которая, осознанно или нет, несла на своих плечах бремя ответственности за социально-экономическую «модернизацию» общества. Сложность, противоречивость, рискованность этой «миссии» определялась не только имманентными причинами и обстоятельствами, но и такими важными социально-психологическими факторами, как смена поколений, образов жизни и деятельности самогó дворянского сословия. Нужно также отметить, что в историографии Новой истории Украины даже не поставлена такая важная проблема, как внутрисословная конфликтность. Это касается не только дворянства, но и других слоев и социальных групп, которые в украинской новистике предстают слишком консолидированными сообществами — «украинское дворянство», «украинское крестьянство» и др. Разница в материальном положении, существовавшая внутри них, конечно, не отрицалась. Но это почему-то не переносилось на сознание, образ жизни, модели поведения, реакции на различные обстоятельства и т. п. Отношения внутри сословий и социальных групп обозначались исследователями только через, так сказать, внешние конфликты. В то же время надо иметь в виду, что внутрисословные противоречия, сколь бы ни были обусловлены именно «внутренними» обстоятельствами, очень редко носили гомогенный характер. Как правило, в орбиту крестьянских взаимоотношений втягивалось дворянство, а крестьянство и другие социальные группы становились действующими лицами конфликтов между господами. Не претендуя, по разным причинам, на полноту картины, приведу для иллюстрации лишь несколько примеров.

Дворяне не только помогали друг другу, о чем уже говорилось. Обычные человеческие отношения — старые обиды, «давние истории», буйный характер, хозяйственные споры, неупорядоченные поземельные отношения, связанные с чересполосицей, «наезды» своих крестьян на чужих и т. д. — могли стать причиной дворянских ссор и недоразумений[1029]. Но когда историки пишут о расширении старшинско-шляхетских владений путем захвата крестьянско-казацких земель, то от их внимания почему-то ускользает, что это часто происходило за счет мелкопоместных панов-соседей[1030].

Поскольку не только элита, но и другие категории малороссийского общества активно подключали к семейным делам различные инстанции, эти проблемы и связанные с ними иногда длительные тяжбы становились «достоянием гласности» и, к счастью историков, оседали в ведомственных архивах. Благодаря этому и можно узнать, скажем, как долго Федор Дудицкий-Лишень не мог добиться судебного решения по поводу избиения его брата Ивана их же двоюродным братом Григорием[1031]. Частная переписка, предания, воспоминания — также довольно питательный материал касательно панских распрей, участниками и жертвами которых часто становились крепостные, государственные крестьяне и казаки. А. М. Лазаревский, рисуя в своих воспоминаниях мрачные эпизоды из жизни и быта дворян-соседей, описывал внутрисемейные конфликты, следствием которых была потеря собственности одной из сторон или в конечном итоге всей семьей. Среди этих героев встречается, например, А. А. Кандыба, который «ради богатства сжег постройки своего брата», за что и получил прозвище Палий. А осуществить поджог он приказал своему крепостному, которого осудили на ссылку в Сибирь[1032].

Задействованы крестьяне были и в споре о пределах владений, разгоревшемся между А. С. Сулимой и Иваном и Федором Покорскими-Жоравко. Дело началось в 1802 году и тянулось больше двух десятилетий, что было вполне нормально для судебной практики Малороссии до 1830‐х годов. Здесь было и строительство различных сооружений на границе владений то одной, то другой стороной, и разрушение их, и «жестокие истязания, побои и увечья» людям, и судебные тяжбы, в которые включились впоследствии уже потомки Сулимы. Между тем Покорские-Жоравко продолжали рубить спорный лес, строить стекольный завод. Конечно, во всех этих «разборках» активное участие принимали зависимые крестьяне[1033].

Вообще лесные владения, при неразмежеванности земель Левобережья, — отдельная тема для разговора. Здесь проблема становилась еще более запутанной. Ведь нередко трудно было разобраться, в частном или общественном владении либо пользовании находился в тот или иной момент тот или иной лесной участок. Неслучайно в делопроизводственных бумагах различных инстанций, в фамильных собраниях так много документов, касающихся именно «лесных» дел. И почти все они тянулись годами и десятилетиями. С 1761 года и до начала XIX века (во всяком случае, в деле, на которое я здесь обращаю внимание, фигурировал 1807 год, а завершилось ли оно тогда — неизвестно) продолжалась тяжба за лес между Андреем Полетикой и Михаилом Галецким, которую разбирал земский Стародубский суд. В ней были задействованы также и староста Галецкого, и пятьдесят его крестьян, осуществлявших незаконную вырубку леса[1034].

Конфликты не исключались даже тогда, когда был точно известен владелец леса, ведь право силы действовало всегда. Крестьяне Ф. П. Лашкевича также «истребляли и разоряли» лес неизвестного просителя, который в 1806 году обращался за помощью к предводителю дворянства Роменского уезда В. Г. Полетике. Причем для этого оскорбленного драматизм ситуации заключался не только в том, что деревья вырубались в течение 1802–1806 годов, но и в реакции владельца тех крестьян — он мало того что не хотел наказать своих подданных, так еще и предлагал старому и слабому собрату по классу: «Поймай или скажи, кто именно твой лес рубит и сенокос выбивает». Дворянин-бедняга же, для которого этот лес был одним из основных источников дохода, имел в собственности лишь двух крепостных, которые никак не могли «бывающих при рубке… леса по тридцать и более душ» поймать без угрозы для своей жизни и здоровья[1035].

Когда крестьяне проявляли инициативу, защищая интересы своего владельца, — они также вполне могли рассчитывать на поддержку. Так действовала и М. И. Гоголь-Яновская, мать выдающегося писателя, когда ее люди забрали бочку с водкой у крестьянина коллежского секретаря Надержинского. В своем объяснении приставу 3-й заставы Полтавского уезда И. И. Кеслеру она подробно, со знанием законов выразила отказ отправить своих крестьян к нему, поскольку те выполняли свой долг, защищая дворянское право на монопольное шинкование в собственном имении, нарушенное чужим крестьянином по приказу его барина[1036].

Непросто было привлечь к ответственности и крестьян из числа принадлежавших Павлу и Петру Галаганам. В мае 1825 года эти крестьяне оскорбили жену дворянина — прапорщика И. П. Магеровского, напугали его малолетнего сына и «разломали насильственным образом около огорода плетень». Под предлогом, что Борзенский нижний земский суд сначала должен был решить, по гражданскому или по уголовному делу предстоит отвечать крестьянам, с указанием на необходимость составить точный перечень участников дела, со ссылками на законы и манифесты о сроке давности Галаганы не просто не спешили выполнять судебное предписание и направлять крестьян в суд, но и предлагали отказать Магеровскому в иске, «не затрудняя и себя, и крестьян напрасными от хозяйственных их работ отвлечениями». Во всяком случае, к лету 1826 года дело не было завершено[1037]. Судя по повторным требованиям Прилукского и Борзенского нижних земских судов, не спешили Галаганы отправлять туда и других правонарушителей «для спросу по уголовному делу» — например, крестьянина Касияна Литвина за кражу денег у приказчика Супруна, служившего у помещика Милорадовича[1038]. Долговременными были и дела о нападениях крестьян одного помещика на имения или на крестьян другого[1039].

Если дворянское поместье по тем или иным причинам переходило под опеку, особенно из‐за задолженности, владельцы иногда разворачивали против опекунов или тех, кому передавались «заемные письма», широкую кампанию, лейтмотивом которой становилась «тяжелая судьба крестьян под чужим управлением». Помещица Сосницкого уезда Черниговской губернии, Софья Заборжинская-Комарова, оказалась именно в такой ситуации, точнее — сама была одним из главных ее творцов, в результате чего появилось довольно объемное дело (226 листов), датированное 1847–1848 годами.

Однако история началась ранее, с того момента, когда имение путем передачи долговых расписок этой дамы перешло в 1842 году к помещикам отцу и сыну Ярошевицким. Помещица обвиняла их в злоупотреблениях в отношении ее крестьян, требуя отстранения от управления экономией. Жалобы и докладные записки подавались в разные инстанции, до министра внутренних дел включительно. Регулярные описания несчастной судьбы крестьян становились поводом для реакции властей, наблюдений, многочисленных опросов, свидетельств крестьян и крестьянок, объяснений, проверок положения крестьян не только данного имения, но и собственно Ярошевицких. В результате выяснилось, что чрезмерных повинностей они не требовали, работами не обременяли, крестьяне платили только государственные налоги, им помогали в неурожайные 1842, 1845, 1846 годы, за рубку дров и работу на стекольном заводе платили деньги, за другие работы в экономии платили от 50 до 70 копеек ассигнациями в день и т. д. Также «многие из крестьян строятся экономическими средствами избы» (т. е. строят избы за счет помещичьей экономии), в селе на средства Ярошевицких создана больница на 25 коек с бесплатным лечением и т. п. И все же губернский прокурор и губернское правление приняли решение о передаче под опеку не только имения Заборжинской-Комаровой, но и Ярошевицких[1040]. И вновь — докладные, прошения, объяснения, которые подавались еще и в 1851 году[1041].

Конфликты возникали не только между помещиками и их крепостными. Довольно часто это могло случаться и из‐за столкновения поземельных интересов в условиях неразмежевания владений дворян, казенных крестьян и казаков. В том случае, когда суд принимал решение в пользу дворянина-землевладельца, следствием могло быть сопротивление государственных крестьян, его соседей. Так произошло, например, в 1801 году в селениях Бобович и Вышков после принятия судебных решений различного уровня по спорному участку земли в пользу полковницы Новицкой с ее соистцами, среди которых были не только дворяне. Недовольные таким поворотом дела, государственные крестьяне совершили «наезд» с целью захвата земли, из‐за чего произошли грабеж и убийство двух дворян, двух мещан и одного казака, за что лидеры нападения были осуждены «в вечную работу», 57 других — к наказанию плетьми, с обязательством предоставить подписку об отказе от «ослушаний» начальства и от драк, а общины обоих селений — к денежной компенсации за убитых и избитых. С этого началось «мирное» противостояние между властью и крестьянами, проявившееся в отказе последних предоставить подписку, в побегах из-под стражи, в неоказании помощи чиновникам для розыска и задержания беглецов и, в конце концов, в скрывательстве всего населения Бобовичей в полях и лесах в течение нескольких дней. Черниговский губернатор И. В. Френсдорф и другие чиновники никак не могли довести судебные решения до исполнения, были в отчаянии и просили поддержки у управляющего гражданской частью двух малороссийских губерний — С. К. Вязмитинова[1042].

Не стоит думать, что такие поземельные дела всегда решались в пользу дворян. Так, нижний земский суд Зеньковского уезда, как видно из рапорта тому же Френсдорфу от 1801 года, удовлетворил жалобу казаков селения Шнигиреевка, М. Вецько и Ф. Симонченко, на неправомерное завладение их землями поручиком Дубягой[1043]. Также в пользу казака села Машковка Стародубского уезда, И. Дятлова, было решено дело о нападении на его дом, избиении родственников и присвоении свиней помещиком В. Тришатным[1044]. Казаки тоже прибегали к нападениям с целью «присвоения», в результате чего страдали помещичьи подданные, как это случилось в 1824 году, когда были избиты крестьяне полковника П. Бакуринского, пытавшиеся защитить собственность своего господина[1045]. В свою очередь, и казаки не были полностью ограждены от подобных действий со стороны помещичьих подданных. В частности, Е. Е. Галаган в 1822 году вынуждена была разбирать конфликт, произошедший из‐за нападения писаря ее Гнилицкой экономии, Костенко, и пьяных конюхов на казаков и ее же крестьянина Сиренко. По расследовании этого избиения и грабежа она приказала «удовлетворить в полной мере козаков и Сиренка как отдачею сена, так и волов»[1046].

Желание воспринимать крестьянско-дворянские взаимоотношения только под углом «классовой борьбы» исключало также фактор случайности в конфликтах, их криминальную составляющую[1047], когда это касалось преступлений крестьян, совершения определенных действий под влиянием алкоголя. Дело 1849 года о волнениях крепостных в имении помещика Нежинского уезда Е. И. Крушковского, думаю, относится именно к таким. Жалоба крепостных на своего господина, поданная в земский суд, — о «ежедневном употреблении их в экономическую работу» — была инспирирована одним из крестьян, который перед тем украл у помещика 80 рублей серебром и хотел избежать наказания. Правда, истцы почти сразу забрали жалобу и «без малейшего <…> возражения возвратились в свою отчину». В ходе расследования о помещичьих злоупотреблениях, которое все равно было неизбежно, выяснились не только обстоятельства появления жалобы, но и совершенно иной характер господского принуждения. Уездный предводитель дворянства, по должности обязанный следить за помещичье-крестьянскими отношениями, предупреждать и пресекать злоупотребления, обнаружил, что Крушковский «никогда не был даже взыскательным владельцем и не подавал крестьянам своим ни малейших причин к негодованию каким-либо притеснением или отягощением»[1048].

Конечно, у читателя могут возникнуть подозрения относительно объективности показаний предводителя — не защищал ли он по-свойски члена своей корпорации? Но добросовестность выполнения предводителями собственных обязанностей в определенной степени подтверждают действия других должностных лиц такого же уровня. Предводитель дворянства Борзенского уезда Г. П. Галаган, к которому земский исправник также в 1849 году направил жалобу об избиении помещицей двух дворовых, принялся детально расследовать дело, и оказалось, что крестьяне Анны Григорович, «коих до 70 душ, нисколько не угнетены излишними работами, находятся в хорошем положении и довольны своею помещицею, но что действительно она предается пьянству и в нетрезвом виде бьет без причины приближенных к ней Дворовых служителей». Вызвав помещицу к себе, предводитель «строго внушил ей, дабы она переменила образ жизни, а вместе с тем отнесся к Исправнику, дабы он тщательно наблюдал за дальнейшим поведением Анны Григоровичевой» и сообщал о возможных с ее стороны недостойных поступках[1049]. Свои наблюдения Галаган продолжил и в дальнейшем, одновременно проводя «воспитательную работу» не только с самой хозяйкой, но и с ее деверем, который, как оказалось, и подстрекал дворовых[1050]. Итак, в данном случае одной из причин конфликта была уязвимость положения женщины-дворянки, которая после смерти мужа должна была взять хозяйство в свои руки. Мать А. М. Лазаревского, Афанасья Алексеевна, в своем дневнике записала не одну пронзительную строку о том, как быстро изменилось отношение к ней дворовых людей после смерти ее мужа, Матвея Ильича[1051]. Но если она искала утешения в слезах, то А. Григорович — очевидно, в вине, что и приводило к ссорам с дворовыми, очень похожим на семейные разборки[1052]. Попутно здесь еще раз следует отметить, что, несмотря на довольно расхожее в литературе утверждение о невозможности жаловаться на своих помещиков — ведь Уложением 1845 года определялось наказание за это в пятьдесят розог, — крепостные не слишком считались с данным предписанием.

Страсть крестьян к спиртному[1053] также была одной из причин конфликтов, порой завершавшихся трагически. Так произошло, например, в сентябре 1836 года в селе Кневич Новозыбковского уезда Черниговской губернии. Крестьянин Моисей Бруневич, после двух рюмок горячего вина, традиционно поднесенных по завершении молотьбы, добавил еще в шинке, а на следующее утро, «не проспавшись от хмеля», вынужден был везти помещицу Марфу Немирович-Данченко в поле для наблюдения за сельскохозяйственными работами. По дороге между ними возникла ссора из‐за плохой езды, следствием чего стало убийство помещицы, которого Бруневич, конечно, не задумывал и не хотел. Как показывал его дядя, племянник «под хмелем» бывал «неспокоен и вспыльчив», что в конечном счете и привело к трагическому случаю[1054].

Кстати, судя по рапортам земских судов, смерть самих крепостных из‐за пьянства также не была исключительной вещью. Причем раздражающим фактором здесь не обязательно выступал помещик. Внезапная смерть подданного могла стать поводом подозревать его владельца в злоупотреблениях. В таком случае обязательным было расследование, с непременным осмотром мертвого тела штаб-лекарем, выяснением всех обстоятельств трагедии, показаниями свидетелей и помещика. Случаи, когда человек действительно погибал по вине крепостника, не прошли мимо внимания историков. А вот гибель по вине самогó крепостного обычно в расчет не бралась. Между тем именно злоупотребление спиртным, страсть к «горячему питью» часто становилась причиной и неожиданной преждевременной смерти, и самоубийств. Только за июль — сентябрь 1836 года земские суды Черниговской губернии зафиксировали более десятка таких случаев[1055]. Упоминаются они и в газетных «мемориалах произшествий» с пометкой: погиб «в припадке белой горячки», «от неумеренного потребления горячих напитков» и т. п.[1056]

Иногда причину самоубийства крепостного выяснить не удавалось, несмотря на тщательное расследование. Но, даже при отсутствии явной причастности владельца к делу, объяснений ему было не избежать. Именно это имело место, например, в 1847 году, после самоубийства двадцатишестилетней Елены Зубовой, крестьянки М. И. Гоголь-Яновской, которое произошло во время ее «услужения» (к тому моменту — в течение трех лет) на постоялом дворе, арендованном в селе майора С. Милорадовича российским крепостным князя Черкасского, Т. М. Жеберлеевым. Ни осмотр земским уездным врачом и становым приставом, ни свидетельства, при «священническом увещевании», всех опрошенных, в том числе арендатора, его жены, крестьян Милорадовича, ни судебные слушания не позволили выяснить причину такого поступка крепостной. Служила она хорошо, со всеми поддерживала добрые отношения, ссор и драк с ней за все время ее работы никогда ни у кого не было[1057]. Во всяком случае, объяснять эту ситуацию можно по-разному — несчастной любовью, другими женскими обстоятельствами, генетической предрасположенностью Елены к суициду, — но вряд ли противоречиями с ее помещицей, М. И. Гоголь-Яновской. Кстати, как заметил составитель «криминальной хроники» в «Полтавских губернских ведомостях» (вероятно, Павел Бодянский — многолетний редактор газеты, прекрасный знаток края), о самоубийцах в народе с «негодованием и отвращением отзываются»[1058].

Крестьяне гибли также по неосторожности — например, это произошло с подданным помещика Галагана во время рубки деревьев[1059]. Такие «производственные» трагедии были нередки, причем случались не только с крепостными, но и с «простолюдинами» других категорий. Так, из восемнадцати «скоропостижно умерших» в Полтавской губернии в феврале 1849 года было пятнадцать мужчин и три женщины, из них казачьего звания — семь, помещичьих крестьян — трое, казенных крестьян — один, один же мещанин, жена священника и один человек неизвестного звания[1060]. Предводитель дворянства Мглинского уезда А. И. Покорский-Жоравко в секретном донесении от 4 марта 1852 года черниговскому губернскому предводителю, подавая подробные статистические сведения о самоубийствах в его уезде за 1842–1852 годы, каковых в целом за указанный период было 42, пришел к такому выводу о соотношении числа самоубийств к общему количеству государственных крестьян и частновладельческих:

…можно совершенно убедиться, что перевес самоубийств в том или другом классе безпрерывно переходит от крестьян помещичьих к крестьянам казенным и наоборот, не следуя, по-видимому, никакой правильности или порядку, — могущим подать повод к каким-либо печальным заключениям, — а последние же два года: 1850 и 1851 — перевес самоубийств решительно находится на стороне казенных крестьян и козаков[1061].

Случайная смерть крепостного могла стать поводом для глубокой скорби помещика. К сильным переживаниям и размышлениям подтолкнуло Г. П. Галагана известие о смерти его кучера. Слезы и упреки совести при воспоминании о пощечине подданному, когда тот был пьян, раскаяние за невнимание к нему раздирали сердце молодого помещика, подводя к мысли: «Я не достоин быть его господином»[1062]. Возможно, не столь пафосно, но переживали по такому поводу и другие душевладельцы. Не иначе как «прискорбным произшествием» называл полтавский дворянин А. С. Райзер гибель своего управляющего, Степана, из‐за неосторожного обращения с ружьем. Помещик, как он писал в письме к двоюродному брату Н. В. Райзеру, был расстроен до крайности, поскольку потерял честного и порядочного человека, который хорошо вел хозяйство и оставил финансовые дела в полном порядке[1063].

Избирательный подход историков к источникам оставлял «за кадром» и эпизоды дружеских, солидарных крестьянско-помещичьих отношений, факты расторжения отношений по обоюдному согласию, случаи отказа крепостных от увольнения. Совсем неисследованными остаются примеры взаимопомощи, добрые отношения между дворянством с одной стороны и государственными крестьянами и казаками — с другой. Хотя, как писал В. В. Тарновский, «добрые помещики, которые мирно живут с козаками, ласково с ними обходятся, очень часто пользуются их дарственными услугами: часто, если хочешь нанять, трудно найти охотников, а попросишь с чести (выделено автором цитаты. — Т. Л.), тотчас послушают»[1064].

В завещаниях, бумагах экономического характера можно найти немало свидетельств о предоставлении дворянами «вольных» своим крестьянам и их семьям или детям «в вознаграждение за усердное… служение и добропорядочное поведение», «за долгое и усердное… служение», «за усердную и верную службу». При этом им также могли выделяться деньги на образование детей, земля из панских владений, например, на условиях продажи только потомкам помещика и т. п. [1065]

Иногда отпущенные по завещанию крестьяне отказывались от свободы, выражая желание продолжать службу наследникам. Так было, например, с крепостными Е. Е. Галаган, которые, получив после смерти помещицы в 1825 году от городничего «отпускные письма» с вложенными в них деньгами, подали в Козелецкий земский суд на имя императора прошение, выражая желание остаться в подданстве Петра и Павла Григорьевичей Галаганов с обещанием никогда не претендовать на право освобождения. Причем отпускная крестьянину Я. К. Щепеникову была дана владелицей уже в 1796 году, когда тот еще был холостым, но он, как видно, не захотел разорвать подданнических отношений — ни тогда, ни позже[1066]. Итак, еще раз подчеркну: учет широкого спектра социальных взаимоотношений, обстоятельств, которыми они определялись, может помочь, что важно в данном случае, пониманию дворянских инициатив, предложений, проектов, записок, трактатов по крестьянскому вопросу.

АПЕЛЛЯЦИЯ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА К ВЛАСТИ В ПОПЫТКАХ РЕШЕНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ

И снова возвращаясь к личности С. М. Кочубея, напомню, что именно в разгар дела с крестьянскими волнениями, происходившими в его имениях, им были составлены наиболее известные в литературе «учреждения», фигурирующие под названиями «Правила для управления имением», «Правила для свободного состояния помещичьих крестьян». Как уже говорилось, в историографии они рассматривались в контексте политики Александра I по крестьянскому вопросу. Именно на Кочубея и генерал-губернатора Н. Г. Репнина (с назначением которого современники связывали начало обширных реформ в крае) и возлагались, как считал С. В. Мироненко, надежды императора, касающиеся Малороссии[1067], воплощения здесь в жизнь плана «погубернского освобождения» крестьян, существование которого со второй половины 1810‐х годов подтвердил своим исследованием А. Н. Долгих[1068].

Относительно мотивов написания кочубеевских проектов историки высказывались по-разному, в основном оценивая звучавшие там предложения как крепостнические, пропитанные демагогическим духом, даже реакционные[1069]. Те или иные предположения и выводы строились большинством историков на основе материалов к истории крестьянского вопроса в России, опубликованных в 1895 году Н. Ф. Дубровиным и включающих в том числе «Примечания» сенатора Н. Н. Новосильцева на «Учреждение, или Правила для управления имением», письмо Н. Г. Репнина к Александру I от 16 июля 1818 года и «Записку действительного статского советника Кочубея, приложенную при всеподданнейшем письме князя Репнина»[1070]. Что касается самого «Учреждения, или Правила», то текст его был известен лишь по примечаниям сенатора. Еще А. В. Предтеченский обратил внимание на отсутствие этого документа в архивном деле, фрагменты которого и были опубликованы Дубровиным[1071]. С. Я. Боровой и А. С. Коциевский обнаружили в Государственном архиве Одесской области проект С. М. Кочубея, датированный 1811 годом, и фактически установили его тождество «Учреждению» 1817–1818 годов[1072].

Учитывая эти две даты, а также введенные в оборот Б. Н. Равдиным и А. Б. Рогинским показания Кочубея по делу декабристов в феврале 1826 года[1073], на которые в дальнейшем опирались историки, можно говорить об устойчивости взглядов и одновременно о различных мотивациях и, соответственно, разных задачах, поставленных автором перед собой. Очевидно, что проект 1811 года имел целью более четко определить основные ориентиры в управлении не только полтавскими, но и новоприобретенными имениями на Херсонщине. Соответственно, здесь речь может идти как о началах регламентации крестьянско-помещичьих отношений в новых условиях крепостнической действительности в Малороссии, так и о трансляции малороссийских традиций хозяйствования, о попытке вписать знакомое и апробированное в новую ситуацию Новороссии. Что же касается кочубеевских писаний 1817–1818 годов, то, кажется, следует принимать во внимание все «собранные» в историографии мотивации: меркантильное стремление «отклонить на неопределенное время уплату долгов» (Новосильцев), желание доказать необходимость законодательного установления новых правил выдачи кредитов из казны — не по количеству крепостных душ, а по количеству и качеству земли (Предтеченский), ответить на эмансипаторские устремления Александра I (Равдин, Рогинский, Мироненко).

Можно довериться и сказанному самим Кочубеем. На следствии 1826 года он говорил: «В 1817 году по высочайшему повелению, объявленному мне секретно генерал-губернатором, имел я препоручение составить правила для свободного состояния помещичьих крестьян. Сим занимался я более году, после чего правила сии были представлены покойному государю»[1074]. Итак, если такое поручение действительно давалось, то не во время посещения императором дома Кочубея 14 сентября 1817 года. Очевидно, взяться за перо в данном случае заставили и долговые обязательства (а также попытки обезопасить сына от проблем с кредиторами), и стремление, чтобы «зачатое добро не было подвержено кратковременности жизни человеческой и не кончилось бы со мной», т. е. с автором цитируемых строк, и желание «показать явственный пример моим сочленам»[1075].

Прежде чем обратиться к содержанию проектов Кочубея, остановлюсь на одном важном обстоятельстве — на задолженности их автора, ставшей притчей во языцех[1076]. Именно с этим историки связывают «беспощадную эксплуатацию труда крестьян» в кочубеевских владениях. Неуплату Семеном Михайловичем якобы даже процентов по кредитам и пользование-де притом доходами от имений исследователи легко объясняют родственными и дружескими связями с высокопоставленными чиновниками[1077].

По этому поводу замечу, что, во-первых, основанием для подобных утверждений является исключительно свидетельство одного из кредиторов, который, разумеется, имел личные резоны. Вероятно, зная позицию генерал-губернатора по помещичье-крестьянским отношениям, по злоупотреблениям дворян своей властью, кредитор М. В. Могилянский положение крепостных Кочубея, якобы нищенское, относил именно к таким сильным аргументам, должным оказать решающее влияние. Доверие историков только к одному источнику — ведущим мотивом создания которого было вполне понятное стремление отдельного кредитора, несмотря ни на что, через аукцион, вернуть свои деньги — исключало возможность услышать контраргументы и объяснения самого должника. К тому же, как известно, до передачи имений под опеку дела у Кочубея не доходили.

Во-вторых, залог имений осложнял жизнь помещика, но выжимание соков из крестьян с этим прямо не связано — скорее наоборот. Именно такой жесткий подход к управлению, возможно, позволил бы быстрее рассчитываться с долгами. В-третьих, довольно часто наследник получал уже обремененные долгами имения и вместе с собственностью приходили и дополнительные хлопоты. Выше уже приводился случай с кременчугским маршалом Л. П. Руденко. Н. Г. Репнин в письме к Николаю I от 31 июля 1831 года также вспоминал, что его жена получила от родителей наследство с долгом в 2 миллиона 800 тысяч рублей[1078]. И это были не единичные примеры. Писал об имении, заложенном отцом в Черниговском приказе общественного призрения и у частного кредитора, и владелец села Нивное Л. И. Дудицкий-Лишень[1079]. Д. П. Трощинский, распоряжаясь в завещании своими огромными владениями, не только четко определял долю каждого из наследников, но и приказывал племянникам «принять и исправно и неукоснительно уплачивать» его не такие уж и малые долги — 300 тысяч рублей[1080].

Кредитование к тому же было характерно не только для первой половины XIX века, что подтверждается многочисленными разнообразными источниками XVIII столетия — от заемных расписок, частной корреспонденции, дневников до судебных дел. Например, в личной переписке Г. А. Полетики неоднократно встречаются записи о заимствовании денег, а в дневнике С. И. Лашкевича — о предоставлении «по дружбе» займов в 100, 500, 1000 рублей разным лицам, в том числе и тому же Полетике[1081]. В научной литературе также отмечалось, что в XVIII веке «из всех форм „внеземледельческих“ занятий дворян ростовщичество стояло на первом месте, опережая подряды, винокурение, торговлю и промышленное предпринимательство». Н. И. Павленко считал, что во внутрисословные кредитные операции было втянуто довольно значительное количество дворян[1082]. Правда, во всяком случае относительно малороссийского дворянства, вряд ли можно признать справедливыми выводы о предназначении ростовщических капиталов исключительно для удовлетворения жизненных потребностей. Подтолкнуть к заимствованиям могли и различные внешние обстоятельства, в том числе стихийные бедствия, неурожаи. Тем более оборотный капитал был необходим предприимчивым людям.

Историки также не раз обращали внимание на хроническую нехватку капиталов в Украине, мешавшую рационализации хозяйства[1083]. Жалобы на нехватку средств звучали и в первой половине XIX века. Например, когда в 1822 году Л. И. Голенищев-Кутузов обратился к Д. П. Трощинскому за дружеской финансовой помощью, кибенецкий вельможа — владелец более 6 тысяч душ крепостных, который к тому же получал в год 10 тысяч рублей пенсиона, — был вынужден, также не имея достаточных оборотных средств, прибегнуть к непростым ходам. Он готов был с помощью того же друга сделать заем в Попечительском совете, чтобы иметь возможность частью средств удовлетворить просьбу, а остальными — рассчитаться со своим кредитором, графом Шереметевым, «которому крайне не хотелось бы… более одолжаться, а еще менее просить его об отсрочке». Расстроенный тем, что не может предоставить сразу эту «неважную помощь» (речь шла, кажется, о 10 тысячах рублей), Трощинский по поводу финансовых возможностей своей малой родины писал: «В наших местах нет вовсе таких капиталистов, у коих можно бы было позаимствоваться денежною ссудою, и многие, при изобильном, впрочем, состоянии нуждаются в деньгах даже до того, что и в тысячи рублях не находят кредиту. И это один из существеннейших недостатков здешняго края, в котором скоро будут показывать деньги за деньги, как редкую вещь»[1084].

Особенно остро потребность в деньгах, подчеркивал П. Г. Клепацкий, начала ощущаться после наполеоновских войн, неурожая 1821 года (в Новороссии — 1824 года) и дальнейшего обесценивания сельскохозяйственной продукции, что привело к глубокому кризису[1085]. У дворянства, обремененного собственными и крестьянскими недоимками, часто не было другой возможности вести хозяйство, кроме как путем заимствований. При растущих потребностях и обязательствах помещиков жить в кредит, очевидно, становилось нормой. Необходимость поддерживать статусный уровень, учить детей, что в то время стоило недешево[1086], помогать им начинать служебную карьеру, выполнять неоплачиваемые обязанности на выборных должностях, заниматься благотворительностью, опекать крестьян, а также прибегать к усовершенствованию хозяйства для повышения его прибыльности подталкивала к заимствованиям средств, к залогу и перезалогу имений. Не случайно В. А. Голобуцкий начало роста числа залогов относил в основном к 30‐м годам XIX века, связывая это с царскими манифестами 1830 и 1839 годов об увеличении размеров займов, выдававшихся помещикам государственными кредитными учреждениями, с одновременным уменьшением банковских процентов. Но ученый считал — согласно историографической традиции рассматривать кредитование под залог крепостных как проявление глубокого кризиса системы, — что это приводило не к улучшению хозяйственных дел, а к упадку[1087]. В украинской историографии данное положение остается устойчивым до сегодняшнего дня[1088].

Заимствование в государственном кредитном учреждении предусматривало представление прошения с обоснованием потребностей и залоговых возможностей претендента на финансовую помощь государства. Дела, связанные с крупными кредитами, решались с участием не только руководства определенной организации, но и императора и министра финансов. Например, прошение М. П. Позена 1836 года, поданное в Государственный заемный банк, содержало купчую, план поместья и ссылку на соответствующий указ императора на имя министра финансов, Е. Ф. Канкрина, о выдаче 100 тысяч рублей сроком на 37 лет под залог имения, купленного за год до того. На всех этапах прохождения дела нужно было подробно обосновывать необходимость кредитования, раскрывать свои финансовые возможности, источники и пути возврата денег, выплаты процентов[1089].

В случае перезалога имений надо было прибегать к подобным же действиям. Так, наследники полтавского помещика, подполковника В. В. Райзера, обращались в 1832–1833 годах с челобитными в Полтавскую палату гражданского суда с просьбой признать их имения благонадежными и к императору — за разрешением перезаложить их, поскольку отец в 1822 году взял в кредит на 20 лет 9750 рублей в Московском попечительском совете и в 1825 году, на 24 года, — 13 тысяч рублей в Государственном заемном банке, с ежегодной выплатой процентов. Райзеры намеревались перезаложить имения на 37 лет только в Московском попечительском совете, «с уплатой от этого следующей Заемному Банку суммы». Чтобы получить разрешение, Райзеры свидетельствовали и об обязательствах отца перед частными кредиторами: у штабс-капитана Пилипко в 1829 году заимствовано 3 тысячи рублей, у генерал-майора Левенталя — 800 рублей, у титулярного советника А. Науменко в 1822 году — 500. Наследники все эти обязательства готовы были выполнить согласно существующим правилам и в обозначенные сроки[1090].

Очевидно, что и С. М. Кочубей, желая получить какую-то финансовую помощь от государства, особенно с учетом специфики ситуации в период волнений его крестьян и возврата денег М. Кирьякову, должен был предоставить различные документы, в том числе и «учреждение», с помощью которого велось управление и могла поступать прибыль. Это и было основанием для получения кредита или перезалога собственности. Прозрачный намек на то, что высшая власть должна принять решение относительно поданных Кочубеем проектов, содержат упомянутые «Примечания» Н. Н. Новосильцева и письмо Н. Г. Репнина к Александру I от 16 июля 1818 года, где генерал-губернатор сообщал о своей рекомендации полтавскому помещику «не стесняться ожиданием решения, а действовать, как по своим делам, так и в удовлетворении кредиторов своих, согласно с существующими узаконениями»[1091].

Итак, дворянство нуждалось в капиталах. А предпринимательская деятельность требовала дополнительных финансовых ресурсов, ведь это было делом затратным, рискованным и непредсказуемым. М. И. Ханенко в деталях описал, как сложно воплощалось в жизнь стремление черниговского помещика А. И. Покорского-Жоравко построить сахарный завод по последнему слову техники в начале 1850‐х годов. Барон Ф. Унгерн-Штернберг, посетивший строительство, оценил его в 1851 году как образцовое для России по дешевизне, красоте и другим показателям. Но выяснилось, что известный экономический писатель поспешил. Из-за самоуверенности шведского инженера, руководившего процессом и не рассчитавшего все соответствующим образом, завод обошелся владельцу не в 11 тысяч рублей серебром, как обещал этот специалист, и даже не в 24 тысячи, как предварительно предусматривал помещик-предприниматель, а в 40 776 рублей серебром. К тому же еще 5 тысяч было потрачено на перестройку и доработку. Завод не был сдан в эксплуатацию вовремя, и свекла, заготовленная для производства сахара, сгнила. Лишь незначительная часть сырья была несколько позже распродана — по очень низкой цене. Итак, опытный хозяин, Покорский-Жоравко вынужден был «питаться надеждою будущих успехов» и из собственного кармана рассчитываться за чужие ошибки[1092]. В таких ситуациях без кредитования трудно было обойтись. Строительство помещичьих предприятий обходилось недешево. Видимо, поэтому помещица Лубенского уезда А. В. Коренева в письмах к брату, Н. В. Райзеру (во время военной службы которого она совместно с мужем вела хозяйственные дела), подробно описывая, кому, сколько и за что надо заплатить при постройке новой мельницы, подытоживала: «Страшно, строиться надо много иметь денег в запасе»[1093].

Как уже говорилось, стихия, капризы природы и связанные с ними неурожаи также осложняли жизнь помещикам, особенно в небольших хозяйствах, чьи владельцы практически не могли рассчитывать на государственное кредитование и отыскивали внутренние резервы, заимствовали у родственников, соседей, знакомых и у ростовщиков под немалые проценты. В письмах к тому же Райзеру в 1839 году товарищ по военной службе рассказывал о своем возвращении в поместье и о бедах, которые его сразу же постигли:

…по прошествии не более двух недель я сгорел кругом: не осталось и признака, где был мой дом, где была деревня и где запасы, которые матушка скопила в течение 30-летняго своего хозяйства! Не тут еще конец бедствию: повсеместный неурожай не позволил продавать хлеба, его дóлжно было беречь для прокормления крестьян. Мало того: страшный зной при продолжительной засухе выжег все луга и огороды, сена не было и пятой доли против прежних лет, а овощей не собрано было ни на грош, — это для меня не безделица, потому что у нас одних дворовых около 30 человек, что им надобно в год![1094]

Но долго грустить не приходилось — необходимо было восстанавливать «деревеньку». К тому же за время материнского управления имением все пришло в упадок: «…люди плохо одеты, лошади старыя, сбруя дрянная, экипажи в жалком состоянии», а наличности осталось только 400 рублей. Молодой хозяин

немедленно… продал часть… лесу за 5,600 [т. е. 5600] рублей, продал еще кой-какого излишняго хлеба на 1,000 [1000] рубл[ей] и сверх того занял 1,300 [1300] р[ублей]. На эти деньги… построил опять всю деревеньку (16 дворов) и для себя флигель со всеми нужными надворными строениями; все расположил просторно, симметрически, чисто, мило; купил дрожки, трое саней, поправил старый экипаж, купил хороших пару лошадей, хомуты, одел людей и проч. и проч. Всякой приехавший ко мне невольно скажет: здесь живет хотя небогатый, но весьма порядочный человек. И не забудь, на все это употреблено мною не более 4 месяцев; ты знаешь, что я бываю спешу и в мелочах, можешь же себе вообразить с какою неутомимостию я старался излечить раны, нанесенныя мне пожаром![1095]

Поэтому, если говорить о массовом росте задолженности помещиков в первой половине XIX века, следует рассматривать это скорее не как показатель разорения и неумелого хозяйствования, а как проявление все более активного втягивания в новую экономическую ситуацию, повышения экономической активности, стремления к рационализации. Таких помещиков, как считал В. А. Голобуцкий, было немало[1096]. Более того, находились и те, кто, понимая сущность хозяйственных проблем Малороссии, составляли проекты создания акционерного «общественного капитала» для развития этого щедро наделенного природой края. В 1930 году П. Г. Клепацкий опубликовал найденную им среди бумаг В. П. Кочубея в Диканьском архиве записку об учреждении «Торгового Малороссийского Общества или Компании», где неизвестный автор около 1820 года доказывал необходимость «иметь свой собственный капитал, обратить оный на торговлю главнейшими продуктами», таким образом преодолеть зависимость от «внешних» капиталов и монополии и «возродить в Малороссии деятельность и промышленность»[1097].

Интересно, что в том же номере «Украинского археографического сборника», рядом с известной в литературе «запиской» Г. Колокольцова по крестьянскому вопросу (1841), М. Бужинский опубликовал фрагмент из тетради 1851–1856 годов, озаглавленной «Хозяйственные машины и заметки». Неизвестный полтавский помещик среди прочего поместил в нем заметку «О сельском заемном банке», где подробно описал, каким образом можно создать общественный капитал, проценты с которого предназначались бы на покупку лошадей, коров для бедных крестьян, «притом не пьяниц», чтобы сделать их хозяевами. Более состоятельные могли бы получать для развития хозяйства беспроцентный заем. А конечное назначение такого капитала виделось в стимулировании торговли, что позволит помочь «бедным и неимущим, но рачительным крестьянам» и сверх того — впоследствии «сделать всех если не богатыми, то достаточными»[1098].

Подобные сюжеты в писаниях дворян-рационализаторов возникали не случайно. Ведь традиционно, а тем более в условиях динамичной экономической ситуации, ни крестьянские, ни казацкие хозяйства не могли обойтись без кредитования. Как писал В. В. Тарновский, основываясь преимущественно на наблюдениях за «сословием козаков», заем денег и всяких продуктов малороссийскими крестьянами друг у друга не случайное явление, а общая принадлежность их жизни, важная поддержка благосостояния. Почти каждый крестьянин, богатый и бедный, очень часто занимает. Этот кредит совершенно личный, не обезпеченный никаким имуществом, а единственно способностью занимающего к труду и честностью в расплате.

Тарновский также неоднократно подчеркивал честность крестьян в выплате долгов между собой. Управляя длительное время чужими и своими имениями, он «часто разбирал споры за межи огородов, за постройки, за испорченный скотом хлеб, за побои и воровство». Но ему никогда не приходилось разбирать жалобы «по займу денег или продуктов».

Этот помещик-практик считал, что кредит прежде всего производил «благодетельное влияние» на крестьянское хозяйство:

Семена и корм для скота занимаются часто с тем, чтобы отдать натурою после новаго урожая. Богатый делает эти ссуды бедному как услугу, за которую бедный отплачивает другою услугою, неопределенною работою, доставляющей богатому доход с отданного капитала. Перестроивая хату или какое-нибудь другое хозяйственное строение, покупая для приплода корову, бычка, овцу, свинью, крестьянин занимает.

Причем к этому прибегают не только маломощные хозяева:

Часто тяглый берет в заем деньги для покупки другой пары волов, если одна недостаточна для поддержания хозяйства или она состарилась, а ему дешево дают за нее, он же не хочет пропустить удобнаго времени для покупки новых, способных для работы волов. Еще чаще занимается для продовольствия хлеб у соседей, соль берется в долг у чумаков, деготь — у торговцев и т. п. Отдача податей, смерть кого-нибудь в семействе, рождение, свадьба также нередко требуют займов.

И далее, перечисляя случаи, когда кредитование оставалось единственной возможностью поддержать хозяйство, Василий Васильевич замечал, что такая форма взаимоотношений была обоюдовыгодной[1099], особенно с учетом недостаточной «склонности к накоплению денежных капиталов и к торговым оборотам» у малороссов. Поэтому заимодавец мог легко отсрочить долг в случае невозможности его уплаты. «Малороссиянин, — отмечал Тарновский, — говорит обыкновенно: „Старый долг як находка“, хотя этот долг пропадет, только если должник совершенно обнищает». Должника почти никогда не преследовали и легко мирились с потерей, которая, как правило, была незначительной, ведь «занимают многим, но немного; никто не имеет в готовности в одно время значительной суммы, и никто не привык к лихоимству; заем делается как услуга, которая оплачивается другою услугою» — той, что и была своеобразным возвращением капиталов, важным для земледельческого хозяйства[1100]. Но со временем, по мере роста денежных потребностей как казацких, так и крестьянских хозяйств, традиционных форм заимствований становилось уже недостаточно. Не случайно в имениях «реальных помещиков», пытавшихся наладить самостоятельную уплату государственных налогов подданными и стимулировавших развитие их экономий, начинают создаваться своеобразные крестьянские банки и кассы взаимопомощи.

Кроме частного кредитования, дворянство использовало различные государственные финансовые учреждения, закладывая и перезакладывая свои имения. Конечно, не будем сбрасывать со счетов и возможное барское расточительство, неумение рационально распорядиться доходами. Иногда такое поведение даже могло вызвать нарекания со стороны детей-наследников. Например, Л. И. Дудицкий-Лишень удивлялся расточительности отца, у которого «расход в двадцать крат превышает доход»[1101]. А. М. Лазаревский, вспоминая о конотопцах, также привел не один пример разбазаривания помещичьего добра. И все же, думаю, это было скорее исключение, чем правило.

В отношении же долгов С. М. Кочубея отмечу, что дело с кредитными обязательствами, на основе которого прежде всего и сложился его историографический образ, относится к 1831–1832 годам, не лучшим для помещичьих экономий и края в целом. Н. Г. Репнин, в 1831 году второй раз обращаясь с представлением к Николаю I «по делу сложения недоимок с помещичьих крестьян», писал о «крайнем положении» малороссийских губерний, которое было следствием неурожаев и эпидемий. Конечно, генерал-губернатор вынужден был искать сильные аргументы, чтобы добиться разрешения дела. Но и С. фон Нос, публикуя данное письмо к монарху, также вспоминал «действительно тяжкия времена едва оконченных двух войн, последовавших затем чумы, холеры и голода и начавшегося польского восстания»[1102]. На это же указывал и Кочубей в письме от 18 января 1832 года к Репнину, объясняя основную причину нарушения баланса его долгов «противу стоимости собственности»: «Но сему препятствовало мне общественное бедствие, болезнь, остановившие всеобщее действие до того, что и самыя казенныя кредитныя места отсрочили потому свои требования»[1103]. Итак, делая поправку на стремление разжалобить генерал-губернатора (так же как и на желание последнего оправдаться перед императором за неспособность обеспечить исправные поступления в государственную казну), все же стоит обратиться непосредственно к некоторым положениям «Учреждения» полтавского помещика, которые следовали из его собственного понимания ситуации в крае, где дворянин-помещик был «явлением наносным»[1104].

* * *

Проект С. М. Кочубея Н. Н. Новосильцев рассматривал под углом зрения трех положений, необходимых для благосостояния крестьян: личная свобода, их собственность и обоюдные обязательства крестьян и дворян-помещиков. В общем, «рецензент» скорее исходил из собственных идеальных представлений о крестьянском вопросе, далеких от реальной ситуации в украинских регионах. Причем автору вменялось в вину отсутствие прямых высказываний о предоставлении крестьянам личной свободы. Но если учитывать, что основой для проекта 1817–1818 годов были «правила» по управлению имениями, датированные 1811 годом (о чем уже говорилось), то важнее в данном случае, как осознавались на заре новых отношений пределы дворянских прав на крестьян, чем эти права мотивировались, как определялись крестьянские права и обязанности.

Следуя традиции и «узаконениям» конца XVIII века, Кочубей считал, что крестьяне не должны подлежать продаже или залогу, «уступным и передаточным актам». Владелец крестьян может сменяться только с продажей всего имения. Семен Михайлович фактически признавал приобретенные крестьянами до 1783 года земли как такие, которые могут принадлежать им «частно»[1105]. Крепостных крестьян-землевладельцев на Левобережье было довольно много[1106]. Но поскольку права на эту «собственность их… весьма многие подвержены сомнению», т. е. признаны лишь традицией, а не в законодательном порядке, то, чтобы избежать споров и недовольства, Кочубей предлагал предоставить подданным право «личного и по наследству владения оными», запретив при этом продавать, отдавать в залог, дарить и т. п. Таким способом можно было бы предотвратить переход земель в «чужую» собственность. При переселении крестьяне-собственники должны были получать вместо своих участков такие же на новом месте, а оставленные ими переходили бы к помещику. Видимо, недостаточно знакомый с переселенческим движением и местной спецификой, Новосильцев возражал против права помещика отбирать у крестьян пусть и меньший по размерам, но «хорошо и изстари удобренный участок, дав вместо онаго пустопорожнюю землю (курсив автора цитаты. — Т. Л.)»[1107]. Здесь необходимо сделать некоторые пояснения.

Примеры переселения крестьян душевладельцами с места на место, из поместья в поместье обычно трактовались историками как проявление барского произвола, усиление крепостнического гнета. Рассуждения П. Г. Клепацкого, одного из наиболее ярких и перспективных украинских историков первых лет советской власти, по поводу этого явления практически не принимались во внимание. Между тем ученый представил довольно убедительную картину отношения к переселениям со стороны тех малороссийских помещиков, которые способны были решать трудную задачу перевода крепостных из одного региона в другой. Хотя в центре исследования Клепацкого, базирующегося на уже утраченных источниках, находится крупная фигура В. П. Кочубея, в данном случае оно интересно и тем, что в определенной степени проливает свет на личность его родственника, С. М. Кочубея. Рассматривая на основе архивных материалов, каковы были отношения с крепостными у управляющих Диканьского поместья Кочубеев на Полтавщине, историк поставил переселенческое дело в контекст дворянских мер по улучшению материального благосостояния крестьян.

Необходимость переселения историк объяснял не только «алчностью помещиков», но и объективным развитием хозяйств, превращавшихся в «центры большого сельскохозяйственного производства». При увеличении площадей экономической пашни и одновременном приросте населения уже невозможно было за счет территорий имения удовлетворить наделами всех крестьян. Это и подталкивало помещиков «или прикупать земли где-то поблизости, или, когда их здесь не хватало или были дорогими, искать их в Новороссии, где их раздавали от правительства для заселения даром»[1108].

На каких условиях происходило переселение на новые земли, какие обязанности принимал на себя при этом землевладелец, каким образом обустраивались крестьяне, Клепацкий показал, анализируя и широко цитируя «Записку о переселении крестьян» 1808 года и «Положение для вотчин Берестовки, Семионовки и Камлички» 1819 года, составленные В. П. Кочубеем[1109]. Как можно видеть, инициатива переселения исходила от самих общин, ведь из‐за нехватки земель в Диканьском имении крестьянам приходилось преодолевать большие расстояния для обработки собственного поля и выполнения барщины. Малоземелье приводило также к отходам значительного количества людей на сезонные работы в Екатеринославскую и Херсонскую губернии, что, как объясняли господину крестьянские делегаты, порождало «бродяжество, вредное для мирских обществ». Такие мотивы к переселению Клепацкий считал вполне оправданными[1110].

Переводились на Херсонщину безземельные люди, бобыли, не имевшие тягла и неспособные платить налоги, а также те, кто добровольно захотел переехать. Историк отметил также, что, кроме добровольцев, как экономическими урядниками, так и крестьянскими общинами в «колонии» высылались в значительном количестве «худые люди», от которых хотели избавиться: «Здесь были: старые, хромые, слепые, уроды, глухонемые, вообще — „калечь“, пьяницы, бродяги, цыгане и др.»[1111]. Переселенцы получали плату за землю, которую оставляли, имели право продать все свои строения. За засеянные участки крестьянам платили деньги или собирали зерно в их пользу. Для переезда предоставлялись подводы и все необходимое. На новых местах для них заранее строилось жилье, копались колодцы, что было сложным и недешевым делом в этом степном крае (каждый колодец стоил 500 рублей), на каждую семью пахалось плугами, принадлежавшими экономии, поле для осеннего посева или же осуществлялся посев за счет помещика, предоставлялось «заимообразно» зерно для посева, при необходимости — бесплатно мука для «прокормления», овощи (свекла, капуста, лук) и другие продукты из барских амбаров. Крестьяне также на год и более освобождались от барщины, им раздавался скот или деньги на его приобретение и выделялся земельный надел в 15 десятин на душу. Анализируя все документы по южным имениям, Клепацкий пришел к выводам: во-первых, что барский приказ об условиях переселения и обустройства крестьян «действительно проводился в жизнь», во-вторых, что «интересы экономии более или менее совпадали с интересами крестьян», а в-третьих, что, несмотря на трудности степного хозяйствования в «колониях», положение населения в них было более удовлетворительным, чем в «метрополии»[1112].

Такие меры новоявленных новороссийских помещиков, пожалуй, не стоит рассматривать как проявление широты души или гуманизма. Они были вызваны самой жизнью в южном крае, условиями, в которых приходилось начинать хозяйствование. А. А. Скальковский, в осведомленности которого вряд ли можно сомневаться, не просто нарисовал образ «степного помещика», но и убедительно, на примерах создания целого ряда имений в Новороссии показал, «сколько трудов, сколько терпения и мужества, сколько издержек надобно было употребить, чтобы основать все эти усадьбы, завести хозяйство, приучить людей к работе и послушанию, чтобы построить столько жилищ, столько мельниц и даже столько прекрасных храмов Божих»[1113].

Как уже отмечалось, С. М. Кочубей был одним из представителей так называемого малороссийского потока[1114] в колонизации Новороссии. Его попытка там закрепиться, как видим, оказалась не очень успешной. Пример же удачного сочетания интересов степных и малороссийских помещиков, думаю, представляет собой М. П. Миклашевский, которого Н. Г. Репнин в письме от 17 февраля 1828 года назвал «просвещенным опытным технологом», чьими советами и замечаниями генерал-губернатор с удовольствием воспользовался бы[1115]. Фигура этого «технолога» интересна уже тем, что позволяет в определенной степени посмотреть, как происходила трансляция аграрного опыта, насколько в Новороссии реализовывались стандарты малороссийских отношений и наоборот, а также как проходило «примирение» интересов помещиков разных регионов. Причем внимание именно к этому направлению неслучайно, учитывая, во-первых, мощность «малороссийского потока», а во-вторых, уже упоминавшийся длительный «конфликт интересов» у помещиков этих регионов.

Михаил Павлович Миклашевский — выходец из известного казацко-старшинского рода, блестящий военный, талантливый администратор, общественный деятель, рачительный хозяин, который имел поместья на Черниговщине и Екатеринославщине и был вписан в родословные книги обеих губерний. Он не обойден вниманием историков[1116]. И все же эта яркая фигура заслуживает глубокого монографического исследования. К тому же его хозяйственная активность почти не была предметом пристального внимания специалистов.

Наиболее плодотворный и активный период жизни Миклашевского, на мой взгляд, связан с Южной Украиной. Он участвовал в русско-турецких войнах, за что неоднократно получал награды, в 1801 году был назначен новороссийским губернатором, а после административной реформы являлся с 1802 по 1804 год екатеринославским гражданским губернатором. На этих должностях Михаил Павлович приложил много усилий для преобразования малоупорядоченной жизни края, оказывал помощь колонистам в трудные времена. Массовые миграции населения, во многих случаях не контролируемые правительством, приводили к обострению криминальной и социальной ситуации, в связи с чем гражданский губернатор имел «…много хлопот в истреблении бродяг, которые всегда нарушали покой жителей преступлениями своими». Учитывая его неплохое знание края, Миклашевского приглашали на заседания «Комитета об устроении Новороссийской губернии». По мнению Е. И. Дружининой, то, что в работе Комитета сочетались усилия таких государственных деятелей, как В. П. Кочубей, Н. П. Румянцев, Г. Р. Державин, и таких опытных представителей мест, как Миклашевский и И. И. Михельсон, имело плодотворные последствия[1117].

Можно предположить, что Михаил Павлович произвел приятное впечатление на местное дворянское общество. Екатеринославское дворянство неоднократно выражало ему доверие, обращалось с просьбами быть благодетелем и ходатайствовать перед центральными органами власти даже после того, как он в 1818 году окончательно вышел в отставку и поселился в своем имении, селе Понуровка Стародубского уезда Черниговской губернии[1118].

По-государственному, с «рвением… на пользу общую»[1119], относился Миклашевский и к своим помещичьим обязанностям. Если имения на Черниговщине он получил по наследству, то накопление земель на Екатеринославщине было проявлением его собственной чиновничьей и хозяйственной активности. Во время своего губернаторства Миклашевский выгодно купил земли в Екатеринославском и Павлоградском уездах у фельдмаршала М. Ф. Каменского, К. Г. Разумовского и графини Е. В. Литто и стал владельцем 35 834 десятин и одним из самых состоятельных помещиков Южной Украины.

Приобретя имение на Екатеринославщине, Миклашевский, как и большинство помещиков региона, должен был позаботиться о заселении земель, что было значительной проблемой для новоприбывших землевладельцев — из‐за чрезвычайной мобильности населения края. Степные помещики постоянно жаловались на бегство крестьян, которых, разумеется, не останавливал и указ от 12 декабря 1796 года о прикреплении[1120]. Ни один помещик не мог быть уверен, что не останется вдруг без подданных. Но для тех, кто имел владения в других регионах, особенно на густонаселенном Левобережье, возможным выходом из сложной ситуации было или использование на юге сезонной оплачиваемой работы своих малороссийских крестьян[1121], или переселение их на новые территории. Иными словами, помещики юга и их малороссийские коллеги имели в определенной степени схожие проблемы.

Миклашевский колонизировал территории Екатеринославщины своими черниговскими крестьянами. В частности, в селе Беленькое «с деревнями» проживало «814 душ перевезенных Малороссийских крестьян»[1122]. К тому же он пытался максимально использовать миграционный потенциал южного края — привлекал бродяг, которые часто не имели четкого представления о конечной цели своего путешествия[1123], обещал более существенные льготы[1124], укрывал беглых, в чем обвинялся екатеринославским начальством[1125].

Проблема с подданными также подтолкнула Михаила Павловича отправить министру внутренних дел «Проект закона о беглых людях». В своих предложениях он, конечно, исходил из местных реалий и потребностей развития помещичьих хозяйств, страдавших от дефицита рабочих рук, считая необходимым разрешить принимать беглецов, поскольку существуют помещики, которые «свой интерес предпочтут потребному вспомоществованию крестьянам»[1126]. Попутно отмечу, что часто это можно было объяснить отсутствием у помещиков необходимых средств для развития хозяйств. Значительная же доля людей, селившихся на помещичьих землях, не была отягощена имуществом, а потому землевладельцам приходилось обустраивать поселенцев, что качественно могли сделать лишь состоятельные и предприимчивые.

Еще А. П. Оглоблин обратил внимание на то, что Миклашевский достаточно хорошо и внимательно относился к крестьянам и их интересам, и не только в своих имениях[1127]. Об этом свидетельствуют различные проекты, сохранившиеся в рукописях. Он заботился о том, чтобы его крестьяне были «обустроены очень хорошо и выгодно»[1128]. Поэтому количество жителей в его имениях постоянно увеличивалось, а хозяйство превратилось в образцовое. Как докладывал в 1808 году в Министерство внутренних дел екатеринославский губернатор Петр фон Берг, Михаил Павлович

…к благоденствию (крестьян. — Т. Л.), завел приходскую школу для обучения детей по правилам установленным народного просвещения. Кроме сего устроен лазарет, или больница, в особом хорошем доме на 40 человек обоего пола, при оном содержится лекарь и имеется достаточная аптека и прислуга, пища для всех больных отпускается из экономии (т. е. из собственно помещичьего хозяйства. — Примеч. ред.) приличная и достаточная. Полезное прививание оспы также здесь в действии[1129].

Ощущая недовольство состоянием медицинской помощи крестьянам[1130], Миклашевский считал ее очень важным делом и пытался поставить на государственный уровень. По его мнению, это был эффективный способ увеличения народонаселения и, как следствие, развития экономики. Он был убежден, что при соответствующей политике целенаправленной подготовки врачей и фельдшеров эти «хранители здоровья человеческого во многих провинциях укоренелые вредные обычаи истребят», будут систематически проводить прививание, благодаря которому «эпидемические болезни и в отечестве нашем не будут, свирепствуя, похищать во множестве безвременно людей, подобно как в других странах, где на всяком шагу лекаря есть». Михаил Павлович был убежден, что благодаря медикам не то что не пострадает простой народ, а, «надеяться надобно… народонаселение у нас ощутительно прибывать будет больше, нежели до сего времени»[1131].

В своем «Проекте по открытию фельдшерских школ» (около 1840 года) Миклашевский на примере собственных черниговских и екатеринославских имений иллюстрировал необходимость именно государственного подхода:

В двух имениях моих <…> почти по равному количеству числящихся крестьян (страшась ответа перед Престолом всевышняго за невнимательность к человечеству, судьбами в удел доставшагося мне народа) с молодых лет моих, содержал по условиям двух медиков <…> платил из них каждому кроме всего содержания по три тысячи рублей в год. И таковых издержек моих не жалко, потому что: на 2002 души ревизских мужеска пола крестьян, от прошедших ревизии до ревизии прибыло у меня 590 душ мужеска пола. — Следовательно, более 4-й части народонаселения прибыло, почему когда бы по Всему отечеству нашему такова прибыль народа была, то через восемьдесят лет, воместо числящихся миллионов народа, платящаго подати и ставящаго рекрут, было бы при благоденствии божием более нежели в двое, а притом смело могу сказать, что если бы в имениях моих были фельдшера, то, я полагаю, в имениях моих народонаселение возросло бы еще больше[1132].

Проект Миклашевского касался в первую очередь «простого народа, в казенных селениях числящагося и между помещиками разделенного». Поэтому относительно первых расходы должно было взять на себя государство, а относительно вторых — помещики. При этом он выразил готовность «всеохотно» принять «четырех фельдшеров, двух в здешнее, Черниговское, а двух — в Екатеринославское мое имение», считая необходимым также этим «народным врачам» предоставить достойное материальное содержание:

Из них каждому дам с обзаведением приличное помещение, прислугу из людей моих, лошадь для его разъездов, корову для молока, освечение, отопление и дам провиант, покуда не женат — на одного человека, а когда женится и будет иметь детей, то на все семейство. А сверх всего сего производить буду в год деньгами от 200 до 300 рублей ассигнациями[1133].

В своих имениях Миклашевскому удалось создать предпринимательское, ориентированное на рынок многоотраслевое хозяйство. Во многом это было достигнуто за счет рациональной организации труда и быта крестьян. Кстати, еще П. Г. Клепацкий отметил два важных в данном случае момента: во-первых, что в крупных помещичьих имениях, по крайней мере Левобережья, еще до войны 1812 года, которую историк также считал переломным моментом в экономическом отношении, хозяйство уже было «более промышленное, чем аграрно-патриархальное»; во-вторых, что «промышленная прибыль к земельно-доминиальной», т. е. такой, которая вытекала из права господина на территорию и людей в его имениях, соотносилась как 84,3 к 15,7[1134].

Реагируя на государственные нужды, с 1810 года Миклашевский, «сообразуясь с намерениями правительства и собственными», начал создавать в своих имениях фабрики по производству сукна. Для этого им были заведены на Екатеринославщине «гишпанские овцы», построены и там, и на Черниговщине суконные мануфактуры. Но если на Екатеринославщине предприятие имело небольшие размеры и было рассчитано на удовлетворение внутренних хозяйственных нужд, то знаменитая Понуровская фабрика на Черниговщине вскоре превратилась в достаточно мощное производство. С 1815 года она производила тонкие сукна, до 22 тысяч аршин, преимущественно средних сортов, а также высокого качества твин, фланель, байку, белые и цветные одеяла на общую сумму свыше 50 тысяч рублей серебром ежегодно[1135]. Здесь работало около 220 рабочих — крепостных Миклашевского, получавших «здельную» плату деньгами, продуктами, а также верхнюю одежду[1136].

В то же время, когда государственные интересы задевали собственно помещичьи и интересы его подданных, Михаил Павлович активно заявлял об этом. В частности, необходимость направить крестьян осенью 1842 года на строительство дорог для прогона скота побудила Миклашевского довести свое «мнение» до ведома высших руководителей государства. Обращаясь к А. Х. Бенкендорфу, он не только признавался, что не может выполнить такое решение местной власти, но и попытался показать, насколько неуместным было расходование человеческих ресурсов для реализации неэффективного, по его мнению, проекта, тем более в такое время года. Это, однако, не означает, что он был против улучшения путей сообщения в государстве, но не любым способом. Земляные работы в плохую, дождливую погоду с ночными заморозками Миклашевский считал «слишком вредными для человечества, наипаче в отдаленности от их жилищ, от чего могут зародиться эпидемические болезни и в селения могут быть внесены». К тому же крестьяне из‐за погодных условий не успели выкопать картофель, посаженный в большом количестве в соответствии с помещичьими и правительственными «наставлениями», не убрали гречневые копны, в целом не завершили все сельскохозяйственные работы. Возражения вызвало и то, что часть крестьянских земель, засеянных рожью, должна была отводиться для выпаса скота, который будет прогоняться на продажу в столицы по новым, расширенным путям. Все это могло бы привести к «разстройству в хозяйствах наших», т. е. и в помещичьих, и в крестьянских. А потому Миклашевский просил отсрочить исполнение этой обязанности до весны и рекомендовал проводить строительство в более благоприятное время года[1137].

Вероятно, все же вынужденный подчиниться, Михаил Павлович, вскоре призванный губернатором высказаться по поводу проблемы путей сообщения в откровенном «отношении» к правительству, заявил свое несогласие с существующим подходом к делу. Его недовольство вызвала, во-первых, необходимость создания таких широких дорог, которых «до сего времени не имели… во всех четырех частях Света». Во-вторых, он считал нецелесообразным отрезать крестьянские земли под дороги (это касалось и государственных крестьян) в перенаселенном крае, страдающем от малоземелья, ведь из Черниговщины и так уже «казенного народа выведено на пустопорожние земли многие тысячи». В-третьих, Миклашевский возмущался тем, как велось строительство, когда несколько тысяч человек вынуждены были работать в «самое ненастное время, дожди и холод нестерпимые», вдали от своих домов. Поэтому было сделано мало и плохо. И напоследок этот черниговский хозяин, способный мыслить и по-государственному, выступал против строительства специальных дорог для скота, поскольку таким образом улучшались условия продажи скота в крупных городах, уменьшались цены на мясо в столицах, но — за счет сельского населения. Однако это было не просто брюзжание человека солидного возраста и не просто отстаивание своего имущества. Миклашевский также вносил вполне реалистичные предложения в интересах всех сторон — от оптовиков, крестьян, живших вдоль дорог, до потребителей мяса[1138].

Проживая постоянно в Понуровке после выхода в отставку, Михаил Павлович не обходил вниманием свою екатеринославскую собственность, ища новые возможности хозяйствования согласно местным природно-климатическим условиям. Задолго до того, как Общество сельского хозяйства Южной России начало активную популяризацию целого ряда отраслей хозяйства — шелководства, садоводства, лесонасаждений и т. п.[1139], — Миклашевский удачно внедрял их в жизнь. П. фон Берг в уже цитированной докладной записке в Министерство внутренних дел вспоминал показательные для губернии «заводы конской и рогатого скота лучших пород… сад различных фруктовых пород, а более тутовых, сих последних по линиям сочтено много более полуторы тысячи деревьев таких, которые удобны уже питать червей, и, по словам управляющего имением, с будущей весны (с 1809 года. — Т. Л.) производство шелка начнется». Кроме того, Миклашевский выращивал виноград и пытался производить вино, что было в то время новым делом в Екатеринославском уезде. Осенью 1806 года было изготовлено вина «наподобие Донского Цымлянского» до 60 ведер[1140].

Очевидно, Новороссия предоставляла больше возможностей для хозяйственных экспериментов, располагая лучшими условиями сбыта продукции. Однако, как видно, несмотря на разницу в затратах сил и средств на обустройство новоприобретенных земель, и екатеринославские, и черниговские имения Миклашевского управлялись по одним правилам, как это пытался делать и С. М. Кочубей. Но черниговский помещик, вероятно, был более рациональным. Он не отличился широкими благотворительными проектами. Во всяком случае, нам о них не известно, а среди многочисленных бумаг Миклашевского подтверждений таким проектам пока обнаружить не удалось. Его филантропические устремления распространялись в первую очередь на собственных подданных. Возможно, поэтому он, в отличие от своего полтавского коллеги, в историографии занял место как крупный военный и государственный деятель, искусный, предприимчивый хозяин, составлявший проекты общегосударственного масштаба для улучшения положения народа.

С. М. Кочубей не относился к тем степным помещикам, кто сами, не только для своей пользы, но и «для хорошего примера», пилили камень для клумб, разводили и сажали деревья, подыскивали места для колодцев, ремонтировали и украшали церковь, испытали себя в поле, чтобы на собственном опыте «удостовериться в правильности назначенных поселянам уроков»[1141]. Но он не мог не знать принципов, на основе которых переселялись и обустраивались крепостные его высокосановного родственника, поскольку бывал куратором над полтавскими имениями В. П. Кочубея во время отъездов того за границу[1142]. Очевидно, подобные подходы использовал и сам Семен Михайлович. Во всяком случае, его замечания и рекомендации по обращению с крестьянами и выполнению управляющими разного уровня своих обязанностей не только свидетельствуют о хорошем знакомстве с делами кочубеевских вотчин, но и кое-что добавляют к образу самого куратора.

П. Г. Клепацкий на основе писем С. М. Кочубея, затрагивающих хозяйственные вопросы, охарактеризовал его как человечного, «мягкого» помещика, который был не в восторге от злоупотреблений, когда в имениях дяди управляющие из бывших офицеров, жесткие, по мнению Семена Михайловича, с крестьянами, «по-военному судили о делах хозяйственных, полагая управлять оными строгостью или лозунгами»[1143]. Он советовал диканьскому хозяину «полагать границы власти сих наемников на личность их подвластных, собственных людей владельца», требуя от управляющих «отнюдь не наказывать телесно без разрешения самого владельца или… кому бы местожительствующему сие от владельца было поручено»[1144].

Такие положения проводились и в «учреждении» С. М. Кочубея по управлению собственными поместьями. В частности, от притеснений помещика, а равно и управляющих, крестьян должны были защищать сельские суды. Судьи, так же как и сборщики налогов или другие управленцы, избирались из крестьян общиной, которая занималась и рекрутскими наборами, и раскладкой налогов. Решение такого суда, если оно согласовывалось с помещиком, оставалось без апелляции. Наказания, в том числе телесные[1145], за разные проступки и правонарушения также определялись в судебном порядке. Н. Н. Новосильцев, пожалуй, справедливо высказывал упреки относительно зависимости таких судов от власти помещика. Ведь, действительно, ряд положений могли сделать этот орган в первую очередь инструментом барской воли. К таковым сенатор относил, например, дополнительное наделение судей землей, обрабатываемой крестьянами совместно, пожизненное пребывание в должности судьи, заменить которого можно было только по представлению помещика. Поэтому для автора «примечаний» не подлежало сомнению — «будут они все то делать, что помещику угодно»[1146].

Однако недостаточная осведомленность с реалиями Левобережной Украины и в этом вопросе подвела рецензента. Хотя он отмечал, что «между малороссийскими крестьянами находится еще много таких, которые помнят времена прежней своей свободы»[1147], но почему-то отказывал в памяти дворянству. Кроме того, сенатор, вероятно, исключал возможность организованного сопротивления, представляя малороссийских крепостных слишком покорными для этого. Что кочубеевские крестьяне не были такими, подтверждает отмеченное Клепацким отношение В. П. Кочубея к возможности приобрести имения в Малороссии. Когда Семен Михайлович предложил дяде купить кое-что из его деревень, тот ответил, что предпочитает недвижимость в России и никогда никаких земель в Украине покупать не собирается. Клепацкий объяснял это «скверной репутацией» Диканьки, которая — по словам одного из кураторов, Самойлова, — представляла собой «гнездилище лености, пьянства и непокорства». Делая поправку на заинтересованность со стороны куратора, историк все же отмечал, что «не бывает дыма без огня»[1148]. Очевидно, такого же мнения придерживались и другие. Во всяком случае, в 1840 году в своем дневнике Г. П. Галаган относительно разговора матери и дяди о различиях между «руськими и малороссийскими мужиками» записал следующее: «Они оба обвиняли, как обыкновенно, малороссиян за их нелюбовь к своим помещикам и хвалили русских за то, что они любят своих помещиков, как дети отца». Интересно, что сам автор дневниковых записей отношение малороссийских крестьян к помещикам объяснял присущим им, крестьянам, «чувством собственного достоинства»[1149].

Что касается способа поддержания порядка в имениях С. М. Кочубея и применения наказаний по определению общественных судов, то замечу — такой подход не был исключительным (не буду упоминать здесь классический пример В. Н. Каразина). Известный в свое время писатель и педагог, помещик П. П. Белецкий-Носенко, управлявший собственностью через приказчиков, также организовал в родовом имении, селе Луговец Мглинского уезда, специальный суд. Сельская община была обязана ежегодно выбирать из своей среды двух судей, которых утверждал помещик. Как отмечалось в инструкциях приказчикам за 1822–1847 годы, широко процитированных И. В. Лучицким, судьи «совместно с громадою должны в свободное от работы время все спорные дела и тебя (прикащика) судить и считать за все поборы и воровские дела из господского леса. Ты обязан им повиноваться и давать им отчеты». Без решения суда приказчикам было также запрещено наказывать крепостных. Компетенция этого органа ограничивалась в одном отношении: после расследования дела судьями и сельским обществом, допроса свидетелей, решение представлялось пану, который и определял меру наказания или передавал это на усмотрение суда[1150].

Не совсем принял Н. Н. Новосильцев и отношение С. М. Кочубея к движимому имуществу крестьян, а именно предложение «иногда воспретить», для их же пользы, продавать или сбывать необходимые вещи. Рецензент отмечал, что даже в России, где крепостное право «освящено существующими с древних времен обычаями», никто из помещиков не решается «столь самопроизвольно распоряжаться движимой собственностью крестьян» — потому, что это может не только вызвать «ропот», но и угрожать жизни дворянина[1151] (насколько это соответствовало действительности, сказать трудно. Однако вспомним долгие дебаты по поводу права на владение движимым имуществом, шедшие в екатерининской Уложенной комиссии). Впрочем, важно также обратить внимание на уточнения, сделанные в «Записке» С. М. Кочубея, приложенной к письму Н. Г. Репнина императору. Здесь автор еще раз подтвердил необходимость признания права крестьян на движимую собственность, одновременно сделав оговорку о невозможности реализовать его в полной мере «при теперешнем необразовании крестьян наших и по наклонности их к пьянству» — сначала нужно совместными усилиями правительства и помещиков искоренить это зло.

Указал Кочубей и на одно противоречие, без устранения которого проблематично говорить о крестьянской собственности, а именно: помещики не могут выживать без винокурения, которое, к сожалению, увеличивает пьянство крестьян. В дальнейшем такая ситуация может грозить уменьшением помещичьих доходов, ведь деградация людей из‐за пьянства непременно приведет к падению производства. Но помещики должны еще дозреть до осознания необходимости сокращать винокурение. А до той поры следует запретить крестьянам продавать некоторую движимость, необходимую для земледелия и домашнего обихода[1152]. Как мы видим, в этих Кочубеевых объяснениях появились первые черты рисуемого им образа крестьянина, в частности необразованность и пьянство. Но если с первым злом Семен Михайлович боролся, обучая своих крестьян[1153], то второе, вероятно, было ему не под силу — кочубеевские винокурни работали на полную мощность.

Надо отметить, что подобные рассуждения и намеки встречаются и в упомянутом выше неатрибуированном предложении об учреждении «Торгового Малороссийского Общества или Компании»[1154]. И, хотя П. Г. Клепацкий считал, что в то время такой проект мог составить только В. Н. Каразин[1155], думаю, все же авторство принадлежит кому-то из Кочубеев. Здесь, как и в проекте Семена Михайловича, речь шла о невозможности для помещиков Левобережья отказаться от винокурения: «Малороссияне сами сознают, что одна только промышленность свободной винной продажи есть верный их доход, без нея же они лишились бы средств к приобретению товаров иноземных и удовлетворению денежных общественных повинностей». Из-за отсутствия средств для удобного сбыта выращиваемого в крае зерна, «…сия одна только промышленность делает… обороты, способствующие удовлетворению денежных повинностей, и доставляет единственный доход помещикам». Итак, винокурение — это не путь к обогащению, «но крайность по неимению другаго, выгоднейшаго к их занятию и оборотам»[1156]. Именно поэтому левобережное дворянство столь активно, а иногда и изобретательно предпринимало различные шаги для сохранения возможности заниматься данным промыслом[1157]. В то же время в предложениях анонима звучало подобное Кочубееву четкое осознание того, что как раз винокурение «неминуемо содействует оскудению» Малороссии, поскольку, помимо прочего, из‐за этого промысла появляется «умерших от опилости людей значущее число, вдавшихся в разврат и повреждаемых производителей — еще больше»[1158]. Очевидно, что и в первой половине 1850‐х годов проблема не была решена. Малороссийские помещики, почти как и С. М. Кочубей, продолжали ставить вопрос о необходимости тщательного учета крестьянского скота и строгого контроля за его продажей. Только тогда мужики «не будут размытаривать своего богатства на пьянство»[1159].

Не совсем доволен был Новосильцев и предложениями Кочубея о правах и обязанностях крестьян и помещиков. Однако данный раздел «Правил» интересен как один из первых образцов регламентации повинностей малороссийских крестьян, а если учесть проект 1811 года и для южных владений, то и херсонских. Показательна также сама постановка вопроса об обоюдных обязательствах. Подданные должны были выполнять трехдневную барщину, если получали полный рабочий надел, кроме «заводских, требующих безпрерывных днем и ночью работ». Такой надел предоставлялся всем мужчинам от 17 до 50 лет. Из этого числа исключались калеки и немощные. На работу надо было выходить всем, кроме больных — те направлялись в больницу. На заводе рабочие должны были сменяться так, чтобы ни один не работал «день и ночь безпрерывно». За весь трудовой процесс, как и за выполнение норм подводной, или гужевой, повинности, отвечала громада[1160]. В проекте 1811 года определялись и нормы надельной земли: 8 десятин на душу и по полдесятины на двор и огород. Крестьяне также должны были совместно обрабатывать земли для выращивания хлеба на общественные нужды[1161]. В обязанности же помещика в первую очередь входила оплата подушного налога за своих крестьян. Как отмечали С. Я. Боровой и А. С. Коциевский, это практиковалось в большинстве южноукраинских имений. Если же учесть замечания П. Г. Клепацкого относительно твердого выполнения в Диканьском имении так называемого закона о трехдневной барщине[1162], а также В. С. Шандры об уважительном отношении Семена Михайловича к крестьянам[1163], то можно предположить, что в его владениях придерживались и других положений «Правил».

Даже по фрагментам историки оценивали проект Кочубея как тщательно разработанный[1164]. Действительно, большое количество структурных частей, пунктов свидетельствует о хорошо продуманной системе. Это, однако, не означает, что на самом деле данный механизм мог так четко работать. Жизнь всегда вносит коррективы в любые правила, те или иные предписания которых могут не выполняться или выполняться не так, как предполагалось и хотелось. Многочисленные распоряжения приказчикам, а также их отчеты показывают, что управлять имениями было не так-то просто. В частности, П. П. Белецкий-Носенко неоднократно повторял одни и те же рекомендации приказчикам, тем не менее из года в год нарушавшиеся. Такое количество постановлений и наставлений может свидетельствовать, с одной стороны, что у некоторых это превращалось в своеобразное литературное творчество, пробу педагогических приемов, а с другой — что подданные на самом деле не выполняли или плохо выполняли свои обязанности. Особенно когда в отсутствие господина хозяйство управлялось небрежным приказчиком, крестьяне тихо бойкотировали работу, занимаясь своими делами. Многочисленные указания Белецкого-Носенко на необходимость присылать к нему в Прилуки, где он заведовал училищем, на работу трезвых, а не ленивых и не штрафованных крестьян, говорят не только о требовательности, но и о том, что бывало и по-другому, т. е. что к нему приезжал «вор, негодяй, пьяница, который за безчисленные проказы отослан был»[1165].

Наличие в проекте Кочубея четких указаний на обязанности крестьян, да еще и со ссылкой в короткой «Записке» на внедрение такой системы с 1811 года, думаю, несколько подрывает сложившуюся в историографии точку зрения относительно связи этих документов с эмансипаторскими намерениями Александра I. В 1817 году полтавский помещик писал все же скорее для того, чтобы показать, как могут управляться имения и, соответственно, можно ли при этом получать от них прибыль, в том числе и для удовлетворения интересов кредиторов. Более четкая регламентация взаимоотношений и взаимных обязанностей, как, вероятно, думал автор проектов, позволила бы поддерживать благосостояние и помещичьего, и крестьянского хозяйств, гарантировала бы выполнение государственных повинностей, к чему малороссийские крестьяне привыкали не просто.

Итак, дворянство принимало на себя выплату государственных налогов своих подданных не от хорошей жизни, а в том числе и из‐за нежелания тех платить. Что же касается стремления Кочубея «показать явственный пример» его «сочленам» и оставить потомкам созданную им систему[1166], то эти утверждения, видимо, также не стоит слишком жестко связывать с императорским заданием составить проект освобождения крестьян не только для имений полтавского помещика. Кстати, А. Н. Долгих утверждает, что «тезис в историографии об одновременном поручении императором Александром в 1817–1818 гг. целой группе сановников составить проекты освобождения крепостных не подтвержден источниками»[1167].

Возможно, Кочубей и советские историки по-разному понимали и то, что означают «правила для свободного (курсив мой. — Т. Л.) состояния помещичьих крестьян». Очевидно, Семен Михайлович под «свободным состоянием» имел в виду не столько освобождение крестьян, сколько установление более четких, понятных и приемлемых для обеих сторон «правил игры», позволяющих в пределах, определенных высшей властью, всем чувствовать себя комфортнее, свободнее. Вместе с тем полтавский дворянин не был против личной свободы крестьян. Отвечая на замечание Н. Н. Новосильцева, он отметил, что для его родины «легчайший способ» этого добиться — возобновить переход «по прежним Малороссийским правам и на правилах, в статуте (курсив мой. — Т. Л.) изложенных». Но помещик не может сам «возвратить сие древнее преимущество (курсив мой. — Т. Л.) нашего народа», поскольку это дело высшего правительства. Кочубей также добавлял, что для его имений «переход не страшен». Он был убежден, что крестьяне не оставят своих мест, залогом чего является «привязанность» их к земле предков и «образ управления», введенный им, Кочубеем, несколько лет назад.

В короткой «Записке» полтавский помещик признал также, что мог ошибаться по вопросу о поземельной собственности подданных, но своими предложениями никак не стремился ущемить чьи-то интересы, а только — опять же, в существующих законодательных рамках — хотел приблизить то время, когда его крестьяне смогут стать «независимыми владельцами некоторой поземельной собственности». Описанный в «Учреждении» порядок Кочубей не считал совершенным, «положительным законом» на долгое время, а полагал лишь шагом к лучшему. Он понимал, что вопрос о земле сложен и, так же как и со свободой крестьян, выходит за пределы компетенции «частного человека», являясь исключительной прерогативой монарха[1168]. Такое замечание, думаю, также подтверждает частный характер кочубеевского проекта.

* * *

В тесной связи с писаниями С. М. Кочубея находятся и соображения по крестьянскому вопросу, представленные Н. Г. Репниным в письме к Александру I. В одном потоке с этими материалами историки рассматривали и известную речь генерал-губернатора перед Полтавским и Черниговским дворянством в январе 1818 года, во время открытия дворянских собраний. Этот сюжет бегло затрагивался в литературе, поэтому нет смысла вновь описывать и обстоятельства публикации речи генерал-губернатора в том же году в петербургском журнале «Дух законов», и реакцию на нее Н. Г. Вяземского и Александра I[1169]. Однако считаю необходимым высказать свои соображения по этому поводу, поскольку в связи с данным сюжетом исследователями делались упреки и малороссийскому дворянству. Оно, вместе с главными действующими лицами этой «истории», как считается, разочаровало императора, а позднее — историков.

Малороссийское дворянство нелегко, о чем уже говорилось, привыкало к своим новым обязанностям, в том числе и к широкой опеке над крепостными, включавшей, помимо прочего, контроль за хозяйством крестьян для обеспечения выполнения ими государственных повинностей. Разумеется, для этого необходимо было устанавливать определенные правила, чему помещики сначала также не уделяли должного внимания. Чиновникам непросто было прививать дворянству новые стандарты, тем более что те постепенно менялись. К тихому бойкоту прибегало не только крестьянство. Поэтому, видимо, не случайно замечания высших правителей края о ленивых малороссах относились сначала именно к дворянству, которое не спешило расставаться с традициями и переходить на общероссийские стандарты сословного бытования и общения, как с местными властями, так и со своими подданными. Это довольно четко прослеживается в письмах А. Б. Куракина к брату[1170]. Жаловались высшей власти на своих привилегированных подчиненных и другие малороссийские генерал-губернаторы, в частности Н. Г. Репнин[1171].

Дворянство не только тихо сопротивлялось, но и использовало свои возможности обращаться к властям. Особенно обострялись отношения с местными администраторами, когда во главе корпорации оказывались такие крупные фигуры, как полтавский губернский предводитель Д. П. Трощинский, имевший и опыт государственной деятельности и кулуарных интриг, и широкие связи. Тогда писались жалобы, «представления» министрам, сенаторам, председателю Комитета министров об «отягощении несчастной сей губернии», о «своевольных и беззаконных действиях» Я. И. Лобанова-Ростовского[1172]. Не случайно, по наблюдению специалиста по истории Кабинета министров, С. М. Середонина, наибольшее число конфликтов генерал-губернаторов с дворянством было именно в Малороссии[1173]. В отстаивании своих экономических прав, базировавшихся на древних гарантиях российских монархов, малороссийское дворянство неоднократно демонстрировало довольно консолидированную позицию, подталкивая генерал-губернатора обращаться за поддержкой к центральной власти[1174]. Иногда, реагируя на представление, поступавшее от руководителя Малороссии, сам монарх вынужден был вмешиваться, строго напоминая дворянству о необходимости служить примером государственного порядка[1175].

Известно, что Н. Г. Репнин, как главный начальник края, уделял много внимания взаимоотношениям между помещиками и крестьянами, ведь от этого зависела успешность выполнения государственных повинностей и решение такой сложной проблемы, как недоимки. Еще А. С. Лашкевич, в предисловии к опубликованной им «Речи» Репнина 1818 года, характеризовал генерал-губернатора как «высокогуманного и благонамеренного администратора», охраняющего интересы крепостного люда[1176]. Не ставя этого под сомнение, все же отмечу, что как контроль за дворянско-крестьянскими отношениями, так и обеспечение исправных поступлений в государственную казну входили в круг обязанностей высших начальников в регионах.

Предписания малороссийского генерал-губернатора уездным лидерам дворянства в разные годы содержали рекомендации «иметь неусыпное наблюдение… за обхождением помещиков с их крестьянами» и, в случае выявления нарушений, действовать «без всякаго послабления»[1177]. И. Ф. Павловский показал, как генерал-губернатор боролся против злоупотреблений, вызываемых крепостным правом, как он использовал любой удобный момент для защиты крепостных. Историк подчеркивал, что Репнин, в случае притеснений крестьян, приказывал проводить тщательные, суровые расследования. Почти классическим стал приведенный Павловским пример с убийством крепостными управляющего в имении дворянина Гриневича, которого взял под защиту предводитель дворянства Лукашевич. Но генерал-губернатор отказался освободить помещика от ответственности, поскольку тот, учитывая «изнуренный вид и состояние крестьян», должен был прибегнуть к необходимым мерам против злоупотреблений управляющего. Самоубийство двенадцатилетнего мальчика в имении генерала Сталя заставило Репнина конфиденциально собирать сведения о положении его крестьян. Павловский, опираясь на архивные материалы, утверждал, что «в таком роде можно указать немало примеров»[1178].

Видимо, определенные успехи на этом поприще дали основание главному начальнику края писать 16 июля 1818 года императору, что «участь поселян улучшивается» и что, как наивно полагал автор письма, от «первобытного состояния», т. е. от особенностей социального взаимодействия времен Гетманщины, удалось избавиться и отношения крепостных и душевладельцев стали более цивилизованными. Но парадокс, думаю, просматривается в том, что, рапортуя о своей цивилизаторской миссии, генерал-губернатор в конечном итоге предлагал, по сути, восстановить «доуказный» статус крестьян Малороссии. Пока же для закрепления своего успеха он считал необходимым, и просил согласия на то высшей власти, нормировать не только количество дней барщины, но и сделанную работу, более четко определить «уроки», поскольку именно произвольное их назначение помещиками и приводит к злоупотреблениям. Для решения этой проблемы Репнин предлагал созвать собрание дворян малороссийских губерний с представительством по два помещика от каждого уезда[1179]. (Фактически прообраз губернских дворянских комитетов, которые будут в конце 1850‐х годов обсуждать условия эмансипации крестьян.) Именно это, писал он Александру I, приблизит к «возстановлению со временем прав Малороссийских крестьян, статутом (курсив мой. — Т. Л.) и манифестом предков Вашего Императорского Величества утвержденных, но указами 1783 и 1796 годов уничтоженных»[1180].

Это противоречие еще раз подтверждает сложность ситуации, а также, что немаловажно, устойчивость тогдашних представлений малороссийского общества о роли указов Екатерины II и Павла I, с которыми и связывалось в первой половине XIX века нарушение гармонии помещичье-крестьянских отношений. И в 1861 году организаторы «Основы» все еще писали (в редакционной статье третьего номера журнала) об «искусственно созданном, при Екатерине II, сословном преобладании в нашем народе»[1181].

Дворянство, так сказать, стойко придерживалось «указной» теории появления крепостного права, которое и принесло проблемы Малороссии. Не случайно и С. М. Кочубей в короткой «Записке», и военный губернатор, обращаясь в 1818 году к монарху, подчеркивали готовность многих малороссийских дворян к «человеколюбивым пожертвованиям», т. е. речь шла о возвращении к «доуказной» ситуации. Дворянство, вероятно, уже поняло, что само появление указов о прикреплении крестьян не только не решило для помещиков проблему рабочих рук, но и добавило новых забот. Если, по Н. А. Некрасову, реформа 1861 года ударила «одним концом по барину, другим по мужику», то указы 1783 и 1796 годов — одним концом по мужику, другим по барину. Поэтому Кочубей, говоря о «древнем преимуществе» своей родины, думал, может быть, не только о свободе крестьян, но и о собственной свободе — от обязанностей контроля и опеки (в формах, предложенных государством) над подданными, а также от контроля власти над действиями его самого как помещика-душевладельца. Необходимость платить налоги за своих крестьян или следить за их уплатой, выполнять рекрутскую повинность[1182], заботиться о богоугодных заведениях, образовании, хлебных магазинах, почтовых домах, поддерживать правопорядок, участвовать в дворянских «складках»[1183], выполнять за счет собственных экономий и крестьян различные государственные проекты[1184] — все это усваивалось неспешно, казалось обременительным и по возможности осторожно корректировалось в «мнениях» — ответах на предложения генерал-губернаторов[1185]. Даже благотворительность теперь уже становилась долгом, а опекунство, которое еще в конце XVIII века было «самой выгодной промышленностью в Малороссии»[1186], превратилось в тяжелую ответственность перед государством за имение, взятое под опеку.

Итак, в речи 1818 года Н. Г. Репнин вынужден был призвать полтавских и черниговских дворян к исполнению своих обязанностей: «По местным познаниям вашим изыщите способы, коими, не нарушая спасительной связи (курсив мой. — Т. Л.) между вами и крестьянами вашими, можно бы было обезпечить их благосостояние и на грядущие времена определить обязанности их»[1187].

Исследователи же, уверенные, что этот спич был инспирирован Александром I для «прощупывания» дворянских настроений[1188], считали, что и проекты С. М. Кочубея, и речь Репнина призваны были решать проблему личной свободы крестьян[1189]. Намек на возможные изменения, социальные реформы усматривается историками в следующем обращении начальника края: «Теперь предлежит вам еще величественное поприще, содействовать отцу отечества и в попечении его о устроении внутреннего благоденствия»[1190]. Но, думаю, если говорить об эмансипации крестьян, намек этот очень туманный. Видимо, не случайно «консервативное малороссийское дворянство, опасавшееся радикальных изменений в своих поместьях»[1191], его не поняло. Правда, трудно сказать, на основе каких свидетельств историки делали подобные выводы. Ссылаясь друг на друга, они также последовательно убеждали читателей, что «в основном дворянство заявило о своем несогласии вносить любые изменения в положение крестьянства, не говоря уже о собственной инициативе освобождения на любых условиях»[1192]. Вероятно, отсутствие какой-либо коллективной петиции к монарху на эту тему, подобной обращению прибалтийских дворян, подтолкнуло к таким выводам.

Мне же кажется, что дело не в «консерватизме» и малороссийское дворянство вполне адекватно восприняло то, что хотел сказать им генерал-губернатор. Кстати, его речь была оценена некоторыми из современников как «слишком умеренная». Известный своими эмансипаторскими устремлениями Н. И. Тургенев отметил, что «читать это и горько, и смешно». Очевидно, он более точно уловил тональность выступления Репнина, которое, во-первых, было обязательным элементом ритуала открытия дворянских собраний, а во-вторых, имело целью призвать вверенных генерал-губернатору дворян добросовестно отнестись к своим обязанностям. В частности, речь шла о широком контроле за подданными. К этому необходимо было подталкивать, в том числе ораторскими средствами. А призыв Репнина «пожертвовать спокойствием и личными выгодами для пользы общей» касался не только благоустройства крестьян, но и уплаты ими налогов и погашения недоимок, за что отвечал непосредственно перед государством генерал-губернатор.

Дворянство, как уже говорилось, часто решало эту проблему путем выплаты налогов за своих крепостных. Другое дело, что не всегда и не у каждого была возможность делать это. Особенно мелкие помещичьи хозяйства, так называемое «захудалое дворянство»[1193], легко выбивались из колеи какими угодно неприятностями. Например, военная кампания 1812–1814 годов, последствия которой для населения России еще дореволюционными историками оценивались в терминах «катастрофа 1812 года», частые рекрутские наборы, уменьшавшие количество рабочих рук или денег, падение курса рубля, пожертвования на войну с Наполеоном, и в то же время несколько неурожайных лет подряд, падеж скота в Малороссии, которым дважды в год поражались и барские, и крестьянские хозяйства, надолго вывели сельские экономии из равновесия.

В украинской историографии последствия войны 1812 года и заграничных походов для экономики практически не исследованы, хотя именно эти события можно считать переломными[1194], ведь накопление недоимок в то время становилось такой проблемой, которая потребовала от дворянства четкой организации хозяйства. Это дало бы возможность крестьянам самостоятельно нести обязанности перед государством[1195]. Потому-то Репнин, объясняя центральной власти, что «дворянство, после общих усилий в отечественную войну, принуждено было [не только] истощить… свои капиталы, но и приступить к тяжким и обременительным займам для прокормления принадлежащих ему крестьян»[1196], одновременно раз за разом напоминал помещикам о необходимости выполнять свои обязанности и заботиться о крестьянах. Это, кажется, и дает возможность говорить об определенной связи речей и писаний главного начальника Малороссии с эмансипаторской программой-стратегией: подготовка к освобождению, состоящая в воспитании крестьян воспитателями-помещиками, а также подготовка помещиков к будущему. Другое дело, что «настоящее» было актуальнее «завтрашнего». Вот почему, когда генерал-губернатор призывал обеспечить благосостояние подданных «и на грядущие времена определить обязанности их», за этим стояла задача более плотного контроля за крестьянами и их хозяйственной деятельностью. По сути, речь шла о смене форм попечения.

До закрепощения посполитых оно держалось на традиционных представлениях о земле и людях, живущих на ней, которые доверились землевладельцу, — богатство, о котором нужно заботиться, которым нужно заниматься. Тем более что право помещика на поселенца, на часть его труда определялось не юридическими актами, а фактом заботы. После 1783 года к этому добавилась ответственность перед государством. Считается, что именно на рубеже веков вырабатывалась новая схема взаимоотношений крестьянина и помещика и, соответственно, государственная концепция «опеки», возводимая в ранг официальной политики. Согласно этому, понятие государственной службы дворянства дополнялось понятием долга[1197]. П. П. Белецкий-Носенко писал, что помещику «высочайше вверена власть над крестьянами»[1198], что звание «дворянин» обязывает заботиться о «братьях своих меньших». Здесь нужны были уже и другие примеры, образцы для подражания, которые появлялись в том числе под влиянием просветительского дискурса. Не случайно В. Г. Полетика часто вспоминал Говарда. А. М. Маркович 31 октября 1819 года сделал следующую запись: «Сегодня я читал № ХL „Сына Отечества“, в коем помещена весьма важная статья: Описание Гофвильского института для бедных (выделено автором цитаты. — Т. Л.). Я считаю, что сие заведение лучше и дешевле всех других. Я должен стараться сделать в своих деревнях что-нибудь подобное. Имя основателя — Феленберг, а учитель сего института — Верди. Имена почтенные, которые дóлжно помнить более имен многих министров и профессоров»[1199]. Но усвоение новых ролей и форм патернализма произошло не в одночасье и часто бывало достаточно обременительным.

Н. Г. Репнин еще неоднократно будет напоминать дворянству о его обязанностях. Тем не менее в 1831 году, уже в письме к другому императору, он также напишет о «слабой связи здешних владельцов с их крестьянами» и — с указанием на 1783 год, когда «малороссийские земледельцы (поспольство)» были «порабощены… происками тогдашних царедворцев, клевретов их и некоторых малороссийских старшин, пожертвовавших щастием родины для собственных выгод», — определит «главнейшия причины ропота крестьян»: «память рассказов», т. е. память о свободных временах до 1783 года, и «зависть к козакам»[1200]. Судя по тому, что это представление, несмотря на недовольство монарха, подавалось Николаю I дважды, высказанное в нем было не просто литературным упражнением, а скорее результатом хорошего знакомства автора с ситуацией во вверенном ему крае.

Итак, можно полностью согласиться с историками, которые целью речи 1818 года считали желание «подвигнуть дворянство на улучшение участи крестьян». А вот что касается проверки готовности элиты к реформам в Малороссии, то это, по-моему, только недостаточно аргументированное предположение исследователей, пытавшихся перенести на здешний край ситуацию с эмансипацией в прибалтийских губерниях. Но здесь-то ситуация была несколько иной. Малороссийское дворянство, думаю, не могло быть готовым к реформе, поскольку еще не адаптировалось к общегосударственной системе, не почувствовало в полной мере новизны ситуации, не привыкло к ней, в том числе и к благотворительности по указанию сверху. Слишком короткой была дистанция от екатерининского указа. Как говорилось в предыдущей главе, он своеобразно воспринимался малороссийским дворянством и в момент появления. К тому же надо учитывать и социальную инерционность: от любого постановления до усвоения его положений расстояние может быть значительным. С точки зрения малороссийского дворянства, именно высшее правительство в 1783 году изменило существующую систему помещичье-крестьянских отношений на неестественную для них. Оно должно и исправить сделанное, о чем, хотя и непрямо, писал С. М. Кочубей.

Вероятно, кому-то из читателей столь частое упоминание личности этого полтавского помещика покажется чрезмерным. Но роль своеобразной «главной темы рондо» выпала Семену Михайловичу в данном случае не только потому, что это довольно известная фигура отечественной истории первой трети XIX века. Его активность в разных сферах, а также «присутствие» в различных историографических контекстах дают удобный повод и возможность коснуться важных, на мой взгляд, проблем и истории дворянства, и, главное, социальных взаимоотношений, крестьянского вопроса в широком смысле, причем не только в рамках региона, основного для данной темы. Интересно, что даже деятельность Кочубея в масонском движении связана с крестьянской проблемой. Историки, наиболее подробно на данный момент рассмотревшие обстоятельства создания его проекта 1817–1818 годов, в том числе и в контексте идейной ситуации начала века в Полтаве, утверждали, что главное предназначение ложи «Любовь к истине» ее организатор, М. Н. Новиков, видел в попытке «добиться возможного единства во взглядах малороссийского дворянства на крестьянский вопрос»[1201].

* * *

С. М. Кочубей заслуживает внимания в связи с еще одним, пожалуй, последним проявлением его активности, которое историками рассматривается в контексте «постепенной интеграции украинской политической элиты в имперские властные структуры»[1202]. Речь идет о трех текстах 1832 года о Малороссии. Их появление, вероятно, было связано с очередной попыткой Н. Г. Репнина провести административно-судебную реорганизацию, к чему генерал-губернатор подступался еще в 1821 году[1203]. Оригинальный взгляд Кочубея на историю своей родины, на причины проблем и возможные пути их преодоления, безусловно, требует детального анализа для вписывания его концепции в картину развития исторической и общественной мысли Украины первой трети XIX века. Но в данном случае важно обратить внимание только на те сюжеты позднего кочубеевского проекта, которые касаются именно крестьянского вопроса.

Составленные 11 и 18 февраля 1832 года записки с одинаковым названием «Еще о Малороссии», думаю, представляют интерес как одна из первых своеобразных программ экономических «реформ» и как один из пока что первых зафиксированных образцов критического отношения к малороссийскому крестьянству со стороны малороссийского же помещика. Для «возбуждения… края к промышленности и торговле» Кочубей предложил целый ряд мер: создать в Чернигове и Полтаве губернские экономические общества «из разных свободного состояния членов», в городах учредить ремесленные заведения или мастерские, где бы обучались различным ремеслам мальчики, в губернских городах создать «коммерческие курсы наук» для «распространения коммерческого разума». Такие курсы должны преподаваться также в гимназиях и Харьковском университете. Фабрики в значительном количестве, как полагал Кочубей, появятся в Малороссии, если «нынешние козаки останутся невоенными» и получат льготы не на винокурение, от которого они спиваются, а на основание заводов, фабрик, лавок, на торговлю согласно правам гильдийных купцов.

Поскольку «за промышленностью вслед потребуется и национальная, малороссийская, торговля», нужно всеми средствами сделать Днепр судоходным[1204]. Вероятно, знакомый с тем, какую роль в английской промышленной революции сыграло строительство каналов, наш герой считал необходимым повторить это на родине и проложить каналы по левому берегу магистральной водной артерии Украины, «не разрывая порогов», ведь иначе река обмелела бы[1205]. Ощутимую нехватку капиталов Семен Михайлович предлагал восполнить предоставлением льгот купцам первой гильдии, которые захотели бы поселиться в Кременчуге, Полтаве, Ромнах, Нежине, Чернигове и других городах, с обязательством «устроения местных контор, фабрик, заводов и вообще украинского торгового кредита». Именно эти капиталисты и смогли бы по примеру иностранцев «давно прорыть компаниею своею канал мимо порогов и сделать Днепр судоходным»[1206].

Однако процветание «самого счастливого пространства», Малороссии, невозможно без преодоления «первобытности» ее коренных жителей, особенно проживавших на плодороднейших землях. Речь шла в первую очередь о Полтавщине, населенной «истинными первоначальными малороссиянами», которым, к сожалению, был присущ такой недуг, как лень[1207]. Но Кочубей не просто упомянул этот недостаток, порожденный природными богатствами края. Именно лень, по его мнению, была причиной «первородной простоты», беззаботности и, как следствие, бедности людей. Поскольку корень зла виделся в «пастушеско-военном происхождении» малороссов, полтавский помещик подверг довольно жесткому разбору весь образ жизни народа, для которого «работа и лучшее настоящее (выделено автором цитаты. — Т. Л.) …были чужды». Причем, что важно, это не просто констатации почти беспристрастного путешественника или одного из авторов различных описаний и текстов этнографического характера конца XVIII — первых десятилетий XIX века. Нет, С. М. Кочубей, вероятно, с осознанием необходимости найти причины проблем и предложить пути их преодоления нарисовал малоросса-крестьянина, не наделив его ни одной положительной чертой.

Напомню, что Ф. О. Туманский воспевал крестьян вообще. Созданный им вполне позитивный образ земледельца-труженика не имел конкретной этнической или территориальной привязки. По крайней мере, на это не указывалось. В других произведениях, вышедших из-под пера малороссов в конце XVIII — начале XIX века и не опубликованных в свое время, преобладают или положительные, или же более-менее сбалансированные характеристики не столько крестьян, сколько народа в целом, с редкими уточнениями относительно «сословности». Причем иногда, как, например, у Г. С. Винского, не сразу можно понять, к позитиву или негативу относится так называемое худое. С явной ностальгией вспоминая родину и называя какой-то из недостатков ее жителей, он сразу же делал оговорки. К злодеяниям этот образованный малоросс относил убийства, разбой и грабежи, но замечал, что они были редким явлением. Скупость, «родственница бережливости», была свойственна хозяевам, но «скаредничества и лихоимства» малороссы сторонились. «Ссоры и драки у простолюдинов» бывали, но непродолжительные и без увечья, «ибо наиболее разделывались чубами». «Забиячество» случалось редко, разврат строго наказывался, ухаживания почти никогда не доходили до порочного и подразумевали дальнейший брак. А «весьма употребительные» «тяжбы и ябедничество» были присущи в основном шляхетству. К порокам соотечественников Винского принадлежало пьянство, которое «можно бы почесть всеобщим, поелику не только мужчины, даже женщины в лучших домах пили водку, наливку и пр[оч].». Но и тут отмечалось, что напиваться до забытья считалось неприличным «и истинные пьяницы весьма были презираемы».

Среди достоинств на первое место поставлено «общее (т. е. общественное. — Т. Л.) мнение», которым осуждались воры, порочные люди, своевольники, бывшие «у всех и каждого в омерзении». Среди тех черт малороссов, которые Винский «по выезде <…> из отчизны нигде не приметил», назывались уважительное отношение к родителям, к старшим вообще, «странноприимство и гостеприимство», открытость и дружелюбие, образцовая супружеская жизнь, умение наряжаться, веселиться, повсеместная чистота и опрятность. Как и все, кто описывал малороссов, он вспоминал их любовь и чувствительность к музыке и пению, «душевное прилепление» к вере. Но при этом отмечал приверженность к такому «адскому детищу», как предрассудки[1208].

А. Ф. Шафонский также представлял «малороссийский народ вообще, от самого знатнаго до последняго человека». Выполняя вполне конкретную задачу, в «Черниговского наместничества топографическом описании» он нарисовал и такой образ:

…нрав тихий, робкий, застенчивый и ненахальный, на немецкий похожий, так что Малороссиянина и Малороссиянку можно, кроме его наречия, между великим числом Великороссиян по его обращению узнать. Он в обхождении ласков, благосклонен, учтив, более невесел, нежели весел, [он] набожен и суеверен, ленив, неподвижен, к тяжбам и ябедам склонен, мстителен и нетрезв, телом сановит, бел, здоров. Женщины многия лицем пригожия, но вообще не столь, сколь великороссийския женщины.

Что касается трудолюбия, усердия и неповоротливости, то у Шафонского эти качества имели, так сказать, субрегиональное измерение. По его мнению, ленивыми были именно жители южной части Малороссии, а причина сего — «более изобильныя степныя места»[1209].

Обо всех сразу малороссиянах говорил и учитель гимназии из Полтавы Федор Каруновский. В описании, отправленном в 1809 году в Петербургскую академию наук, он отмечал черты своего народа (у которого «распутство и другие противные чести пороки мерзостью <…> почитаются») — простота в быту и взаимоотношениях, гостеприимство, патриотизм, набожность, хорошие способности, простодушие, учтивость, почтительность, гордость. В то же время упоминались и лень, пьянство, беззаботность относительно будущего, суеверие[1210].

Характеристики, указанные В. Г. Полетикой, имели уже вполне конкретную социальную привязку. Выполняя в 1807 году по заданию ВЭО описание города Ромны и Роменского уезда, он, хотя и несколько отступая от программы, не мог обойти вниманием крестьянство и дал довольно развернутую картину хозяйственной деятельности, сопроводив ее замечаниями относительно характера населения. Причем следует отметить, что хорошее знакомство этого вполне успешного хозяина с экономикой края, продемонстрированная в тексте солидная эрудиция, осведомленность в широком круге различных источников, внимательное отношение к информации вполне мирно сосуществовали тут с буколическими картинками, что было в духе тогдашней «прозы сельского хозяйства»[1211]. Например, окрестности Ромен

…представляют собой пленительную для глаз, неподражаемую для рук человеческих картину, животворной кистью природы изображенную. Серебрятся в излучинах своих ручьи, пасутся стада, пашут или засевают поля земледельцы, дымятся кровы хижин их — убежищ скромности, покоя и добродетели, и глаз восхищающегося зрителя объемлет все сие одним, на немалом пространстве взглядом[1212].

В разделе «Сельское хозяйство и полевые промыслы», наряду с довольно рационально представленными сугубо экономическими сведениями, автор привел сентиментальную идиллическую зарисовку:

Все деревенские жители досужи и охотны к трудам, особенно земледельческим, в чем удостовериться можно во время жатвы и других полевых работ, когда они, отдыхая только, покоятся и, трудясь, между собой шутят и веселятся; часто видишь земледельческое орудие, которым работает, в одной, и свирель, на которой играет, в другой руке молодого человека, — тоны которой, смешиваясь с приятным голосом женщин, сотрудниц оного, составляют полевую музыку и утешают трудящихся.

Здесь же Василий Григорьевич «останавливается» и «замечает» характер местных жителей:

Ласковость, благопристойность и скромность в обращении, послушность, трудолюбивая и совсем не роскошная жизнь отличают их от других и делают известными в свете. Нежность их такова, что слова действуют над ними больше, нежели самое наказание[1213].

Итак, ни одной негативной черты. Очевидно, такое восприятие народной натуры Полетикой можно отнести, помимо прочего, на счет его «человеколюбия», состояния души или же желания представить крестьянство своей родины в самом выгодном свете. Однако почти такими же представляются жители села Нивное в писаниях 1820 года их помещика, Л. И. Дудицкого-Лишеня.

Назначение его «журнальных упражнений» трудно определить, хотя на какого-то потенциального «благосклонного» читателя и указывалось. Но главное, что автор этих этнографического рода набросков «не старался скрывать пороков и предразсудков» крестьян, а о добродетелях сказал «мало, и то мимоходом упомянул», чтобы не считали его «пристрастным»[1214]. Все же выяснилось, что люди в его селе проживают тихие и скромные от природы, гостеприимные, вежливые, добродушные, не тщеславные, любящие и уважительные родители и дети, мужья и жены, опрятные, преданные государю, послушные и благосклонные к правительству, очень патриотичные, т. е. готовые на жертвы ради «Белого Царя, Александра Павловича», в чем автор убедился, будучи тысяцким начальником по Мглинскому уезду во время формирования ополчения для борьбы с Наполеоном. Что же касается «пороков», то, согласно тексту, их практически нет. «Смертоубийства здесь, во все 43 года моей жизни, ни одного не было», — писал Дудицкий-Лишень. «Случается, один у одного что-нибудь воруют или крадут», но виновны в этом только евреи-перекупщики краденого. Если бы их не было, то крестьяне и не воровали бы. Ссорятся часто, но дерутся изредка, когда выпьют во время большого праздника. Предрассудки и связанные с ними ритуалы, как и церковные праздники, были попросту подробно и мило описаны[1215]. Наконец, заочно отвечая на упреки иностранцев по поводу варварства его родины, помещик села Нивное касательно безопасности и комфорта в своем поместье отмечал: «Здесь я в безопасности от частных и общественных преследований, спокойно жизнь мою проживаю»[1216].

Попутно напомню, что этот «Журнал ежедневных занятий» не был обнародован при жизни его автора. В то же время с обобщенным образом малороссийского села читающая публика смогла познакомиться уже в 1827 году — благодаря довольно большому произведению выходца с Черниговщины, И. Кулжинского, которое вполне можно отнести к началу «этнографического поворота». Ключевое слово этого образа — Эдем. Вероятно, сам автор сомневался в его убедительности, так как заметил: «Может быть, мне люди не поверят, но я чувствую, что говорю истину; так почему же не согласиться со мной?» Но малороссийскому «сокращенному эдему (выделено автором цитаты. — Т. Л.)», с его традициями, обрядами, песнями и хороводами на все случаи календарного цикла, все же не хватало «добродетели и чувствительности сердца, чтобы людям быть совершенно блаженными»[1217]. Отмечу, что, хотя Кулжинский и назвал свою работу «Малороссийская деревня», он пошел по пути русских путешественников первых десятилетий XIX века, стараясь описать народный характер в целом, «черты национальные», тоскуя при этом по старым «благословенным временам, когда еще в Малороссии зло и пороки были известны только по отдаленному слуху». Таким образом, под пером Кулжинского народ уже начал превращаться, по выражению П. Кулиша, в «памятник своей прошедшей жизни»[1218].

У С. М. Кочубея крестьянин — не объект для этнографических упражнений, не литературный персонаж. Семен Михайлович имел дело не с «памятником», а с конкретными крестьянами разного статуса и был далек от идиллического восхищения. Необходимость же высказаться по поводу путей развития края заставляла быть категоричным и без каких-либо оговорок акцентировать то, что этому мешало. Более того, акценты в записках полтавского помещика только на недостатках характера простонародья могли быть, на мой взгляд, не столько проявлением, скажем, дурного характера автора, сколько свидетельством, с одной стороны, повышения хозяйственной активности левобережного дворянства, становившегося более требовательным и к своим подданным, и к соседям по селу, а с другой — желания избавиться от груза ответственности за своих «белых рабов», которые в помещичьем воображении делались все более ленивыми. Поэтому все, чем кто-то мог бы наслаждаться, — обычаи, одежда, еда, традиция расселения малороссов — вызывало у Кочубея раздражение, будучи в его глазах проявлением их ленивой натуры. Одежда без пуговиц и крючков, с одними веревочками, — тому подтверждение. Еда пять раз в день (завтрак, обед, пополудник, полдник, ужин), плохо пропеченный хлеб, каша, галушки, вареники со сметаной, кислый квас плохо перевариваются и «сильно поддерживают лень». Хутора — это не «убежища скромности, покоя и добродетели», как у В. Г. Полетики, а «дикие убежища», «приюты беспечности, праздности, невежества, уклонения от общественных обязанностей, от самого сообщества». Езда на волах также «служит отпечатком… лени». Следовательно, чтобы исправить это, «стереть с малороссийской земли лень», направить малороссиян «к их счастью», «вылечить их от лени, истребить… ее и тем возбудить в них любовь к деятельности», «охоту к лучшему», необходимо «стереть все, оную (лень. — Т. Л.) там удерживающее», и заменить «другим, неленивого основания»[1219]. Полтавский автор стремился к изменениям и для этого вносил свои предложения. А бывший «мужик», в представлениях Кочубея, уже переставал, очевидно, быть просто человеком и превращался в первую очередь в деятельного рабочего.

ГЛАВА 5. ВЫХОД НА ПУБЛИЧНЫЙ УРОВЕНЬ: СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРОЕКТЫ ДВОРЯНСТВА

МАЛОРОССИЙСКОЕ ДВОРЯНСТВО В ОБЩЕРОССИЙСКОМ «АГРОНОМИЧЕСКОМ ДВИЖЕНИИ»

В начале XX века В. И. Пичетой была выставлена оценка достижениям первой половины XIX века в крестьянском вопросе. Единственным реальным достижением ученый счел осознание в конце дореформенного периода высшей российской бюрократией невозможности решить проблему без привлечения общества[1220]. Вместе с тем историки не уставали повторять, что власть «решительным образом пресекала обсуждение в обществе животрепещущих вопросов действительности», в первую очередь именно крестьянского вопроса, в 1818 году официально запретив его дебатирование в периодике, в связи с речью Н. Г. Репнина перед малороссийским дворянством. Поэтому публицистика, касаясь таких тем, развивалась преимущественно в форме литературных произведений[1221]. Подобным же образом дореформенная ситуация оценивается и современными украинскими историками[1222].

Если под крестьянским вопросом понимать только ликвидацию крепостного права, так называемую эмансипаторскую тенденцию, то с такими историографическими приговорами и констатациями можно было бы частично и согласиться. Но, если учитывать патерналистское течение, оказывается, что общество с 1760‐х годов никогда не прекращало такого обсуждения, поскольку даже рассуждения о путях совершенствования существующей системы хозяйствования не обходились без обращения к проблеме положения крестьян, условий их труда, повышения его эффективности и т. п. И здесь любые запреты мало к чему могли привести. М. Т. Белявский обратил внимание на то, что роспуск в 1769 году Большого собрания Законодательной комиссии не мог поставить в этом точку. Менялась только арена обсуждения, которой в конце 60‐х — начале 70‐х годов XVIII века стали сатирические журналы[1223]. Да и сам Пичета, по сути, продемонстрировал, как общество подталкивало власть. Историк считал, что «крестьянский вопрос в первой четверти XIX века был предметом усиленного внимания со стороны образованного русского общества, пришедшего к сознанию необходимости той или иной развязки крепостных отношений»[1224].

Как бы в подтверждение этого на рубеже XIX–XX веков исследователи ввели в обращение целый ряд свидетельств общественной активности в крестьянском вопросе, показали, как в условиях «экономической горячки»[1225] первой четверти XIX века происходило освоение опыта других государств в решении крестьянской проблемы, усвоение учения зарубежных экономистов, идей Адама Смита, с которыми россиян еще в 1804 году познакомил «Санкт-Петербургский журнал». Историки раскрыли содержание и специфику той журнальной полемики, что в условиях смягчения цензуры велась на страницах «Северного Вестника», «Сына Отечества», «Вестника Европы», «Духа журналов» и других изданий, показали, как эмансипаторская идея публично пробивала себе дорогу, как русское звучание крестьянского вопроса включалось в более широкий, европейский контекст обсуждения этой проблемы[1226], подробно рассмотрели поставленные ВЭО задачи, направленные на решение проблемы крепостного права и крепостного труда, проанализировав не только обнародованные конкурсные ответы. В частности, еще до ликвидации крепостного права на страницах «Трудов ВЭО» были объявлены 243 конкурсные задачи, в том числе на темы: что выгоднее для общества — чтобы крестьянин имел в собственности землю или только движимое имущество; что выгоднее для помещичьего хозяйства — барщина или оброк, крепостной или вольнонаемный труд; как экономно и рационально управлять имением и т. п.[1227]

М. В. Довнар-Запольский, выделяя в дискуссиях первой четверти XIX века по крестьянскому вопросу три направления: аболиционизм, следовавший из морально-идейных побуждений, аболиционизм экономического характера, изученный, как считал историк, В. И. Семевским, и собственно крепостническое направление — и подробнее остановившись на последнем, подчеркивал, что именно это течение было довольно мощным и проявилось «как практически, так и теоретически»[1228]. В поздней советской историографии анализ ситуации начала XIX века также подводил к умозаключению о невозможности, несмотря на страх открытого разговора о насущных российских проблемах, скрыть от общества их обсуждение в «верхах». Как отмечал С. В. Мироненко, реформаторские намерения Александра I приобретали все бóльшую огласку не только в столицах, но и в провинции. Слухи о том или ином высказывании императора жадно ловились и быстро распространялись по всей стране — от великосветских салонов и гостиных до самых глухих уголков[1229]. Не могли пройти незамеченными и конкретные правительственные мероприятия 1816–1819 годов по освобождению крестьян Остзейского края, получивших личную свободу в ответ на инициативу местного дворянства. Эти акты трактуются как те, что впервые за долгое время не углубляли и не расширяли крепостное право, а, наоборот, уничтожали его действие хотя бы на части территории империи[1230]. По мнению А. Н. Долгих, в эти годы деятельность власти на данном направлении привела к активизации дворянской общественной мысли, результатом чего стало появление многих проектов по улучшению положения крестьян[1231].

Да и дело с уже упомянутой речью генерал-губернатора Малороссии, Н. Г. Репнина, произнесенной в январе 1818 года, приобрело довольно широкую огласку. Опубликованная в том же году в «Духе законов», она вызвала резко негативную реакцию калужского предводителя дворянства, сенатора, князя Н. Г. Вяземского[1232]. Против него выступил А. Н. Муравьев[1233], один из основателей «Союза спасения» и «Союза благоденствия», который отправил свою записку к Александру I, вызвавшую, в свою очередь, раздражение императора. Дворянство Малороссии, очевидно, также было неплохо знакомо с этой полемикой. Во всяком случае, среди архивных материалов В. Г. Полетики, активно обменивавшегося рукописями с другими, сохраняются с его собственноручными правками и записка Вяземского, и ответ на нее Муравьева, правда, без указания авторства[1234]. Списки речи Репнина историки обнаруживали и среди бумаг других представителей дворянства[1235].

Была известна дворянской общественности, как утверждают историки, и первая неудачная попытка создать в 1820 году общество (комитет) помещиков для выработки условий ликвидации крепостного права и постепенного освобождения крестьян, идея которого еще в 1817 году возникла у «добровольного „обсерватора“ либерального брожения умов» — В. Н. Каразина[1236]. К реализации проекта подключился ряд крупных землевладельцев: А. И. и Н. И. Тургеневы, П. А. Вяземский, М. С. Воронцов, А. С. Меншиков. По мнению современных исследователей, Каразин, хотя и имел по этому поводу тесные контакты с заинтересованными в крестьянском деле сановниками, старался не столько присоединиться к кружку с эмансипаторским направлением, сколько создать другой — «общество добрых помещиков», главной задачей которого виделось лишь «совершенствование» крепостного права[1237]. Как бы там ни было, но оба проекта не нашли поддержки у императора. И все же слухи об этом деле широко разнеслись сначала по Петербургу, а потом в какой-то степени и по всей России[1238]. И каждый из секретных комитетов времен императорства Николая I хранил свою секретность недолго. По показаниям М. А. Корфа относительно ситуации вокруг Комитета 1839–1841 годов,

…какой-нибудь месяц секрет действительно сохранялся, как следовало; потом в городе заговорили втихомолку, что приготовляется какое-то важное преобразование в отношениях между помещиками и крестьянами; наконец, разнеслась — гласно уже во всех сословиях — молва, тотчас долетевшая и до провинции, что готовятся дать крепостным людям вольность[1239].

Итак, в историографии крестьянского вопроса, несмотря на утверждения о запрете его публичного обсуждения, представлено не так уж и мало плодов интеллектуальных усилий образованной публики. Вообще говоря, по-другому и не могло быть. Выделенные М. В. Довнар-Запольским как важнейшие, особенно для «крепостнического течения», вопросы технического совершенствования экономии, многопольной системы, севооборота, «наилучшей утилизации крепостного труда» и другие[1240], не могли не волновать дворянство. Ведь, как писал П. Б. Струве, «…вполне явственно с первой четверти XIX века стала обозначаться крупная перемена в социально-экономическом положении русского поместного класса: последний начал оседать на землю и постепенно преобразовываться из служилого в земельное дворянство, стал приучаться к сельскохозяйственному предпринимательству»[1241]. Правда, М. Н. Покровский такие изменения относил ко второй четверти XIX века, когда «барин стал сельским хозяином»[1242].

Конечно, этот процесс не был слишком стремительным. Не случайно Струве заметил, что движение за экономическую рациональность усилилось только с появлением сельскохозяйственных обществ[1243]. Первая же попытка создания подобного общества оказалась неудачной, поскольку рационализаторское течение было еще слабым. Основанное в 1803 году, «Общество земледелия и механических художеств» не нашло активного отклика и было ликвидировано уже в 1805‐м[1244].

И все же остановить агрономическое движение было уже невозможно. В «морально-политическом отчете» III Отделения за 1843 год его шеф, граф А. Х. Бенкендорф, обращая внимание на апатию, которая поразила общество, одновременно вынужден был констатировать: «Но с другой стороны, дух Европейской положительности (le posіtіf) проникнул и в Россию. Наши юноши, которые еще недавно думали только о блестящем мундире, обратились теперь к хозяйству и к добыче денег»[1245]. Нарушение равновесия между доходами и потребностями стимулировало экономическую активность. Думаю, этот момент наиболее интересен для интерпретаций в том числе и потому, что порождал и неэкономический продукт — в виде общественной мысли.

В то время, как считают исследователи, в России сформировался новый социальный тип помещика. По мнению Беллы Григорян, этот «реальный» помещик к 1840‐м годам имел вполне сложившуюся социальную идентичность, стержнем которой был образ успешного помещика-домовода, что живет в своем имении, посещает сельские работы и пишет статьи на сельскохозяйственные темы[1246]. Усадьба становится местом энергичной деятельности, важной не только для владельца, но и для государства. Такие помещики-экспериментаторы, «кабинетные» агрономы, просвещенные хозяева, джентльмены-фермеры, как их называют современные специалисты, и составили наиболее гибкую по нормам поведения прослойку общества («общество среднего круга»), которая не только нуждалась в литературных советах, но и творила «литературу наставлений»[1247] — научно-дидактическую продукцию по домоводству, управлению хозяйством, рассматриваемую сейчас в одном ряду с «изящной словесностью». Литературные занятия для этого рода дворян-помещиков становятся одной из норм образа жизни[1248].

«Литература наставлений» не только удовлетворяла спрос на необходимую полезную информацию, предоставляла возможность делиться опытом, но и задавала новые стандарты хозяйствования и поведения. Видимо, не случайно к этому жанру приобщились и записные литераторы. Григорян обратила внимание на такие образцы творчества тех, кто задавал тогда литературную моду. В частности, в 1830‐х годах Н. В. Гоголь написал для «Современника» рецензии (они не были опубликованы при его жизни) на пособия для учащихся земледельческого училища, на «Полную ручную кухмистерскую книгу»[1249]. В «Отечественных записках» В. Н. Майков, В. Г. Белинский, А. Д. Галахов, В. Ф. Одоевский помещали рецензии на книги по управлению домашним хозяйством, по гастрономии и т. п. Что уж говорить о тех, кто хозяйничал непосредственно, постоянно общался с крестьянством, с народом, постепенно превращавшимся в литературный персонаж в разного рода текстах[1250], в том числе этнографического характера. «Фольклорный поворот», как по аналогии с многочисленными «поворотами» в современной гуманитаристике определяют 1830–1840‐е годы[1251], также втягивал в свой водоворот непосредственных наблюдателей над сельской жизнью. Тем более что часто такого рода интеллектуальный труд стимулировался теми или иными учреждениями, приобщавшими дворянство к собиранию и обработке различных материалов.

В то же время хозяйственными делами могли отодвигаться на второй план художественные увлечения, о чем (как в свое время и В. В. Капнист) написал, например, Н. А. Маркевич. В 1831 году, вскоре после того как уже женатым поселился в большом унаследованном имении, он сообщал в письме к неустановленному лицу: «Занятия хозяйственные, как нового помещика, меня столь много отвлекали от всего другого, что прежде мне было дорого, что я не мог уделить времени ни для музыки, ни для поэзии; хлопоты не поэтические, а в точности земныя отнимали у меня возможность даже и думать о стихах»[1252].

И, хотя в дальнейшем, как отметил А. С. Грушевский, «несмотря на обширные хозяйственные работы, Маркевич усердно занимался этнографиею и историею»[1253], пожалуй, именно его интерес к социально-экономической проблематике[1254] дал основания О. М. Бодянскому в письме 1848 года к Г. П. Галагану написать, что Маркевич «слишком огречкосеился»[1255].

Интерес к крестьянскому вопросу не только возникал в связи с необходимостью повышать рентабельность хозяйства, но и подталкивался реформаторской деятельностью правительства в том или ином крае, на том или ином уровне. В современной историографии уже развеяны сомнения в присутствии у российского правительства ориентации на решение крестьянского вопроса. Историки подробно показали, что, начиная с Екатерины II и до Николая I включительно, в той или иной степени разными способами предпринимались шаги для решения болезненной проблемы общественной жизни[1256]. Мероприятия правительства были направлены и на разработку проектов ликвидации крепостной системы, и на ограничение широких полномочий помещиков, расширение социальных прав и возможностей разных категорий крестьянства, на улучшение экономической и финансовой ситуации в стране в целом. Все это не могло быть строго секретным и происходить без привлечения все более широких кругов общества, в первую очередь дворянства, которое, таким образом, было вынуждено подключаться к крестьянскому делу, задумываясь над его социально-экономической сутью, что неизбежно выдвигало и морально-этические, морально-идейные проблемы.

Например, известный деятель реформы 1861 года Ю. Ф. Самарин, как утверждают историки, вплотную задумался над крестьянским делом во время службы в Риге, в связи с правительственными проектами относительно положения лифляндских крестьян и под влиянием февральской революции 1848 года во Франции, а затем после назначения в конце 1849 года в канцелярию киевского генерал-губернатора, Д. Г. Бибикова. Именно здесь, во время проведения Инвентарной реформы в крае, оценка которой у Самарина будет меняться[1257], у него окончательно созрело отношение к крепостнической системе, внутренняя пружина которой тогда виделась в историческом праве крестьян на землю и незыблемости основанных на справедливости взаимоотношений крестьянина и помещика[1258]. Но только после выхода в 1853 году в отставку и погружения в хозяйственные дела родового имения возникла необходимость «ближе себя поставить к крестьянскому вопросу», результатом чего и стала известная впоследствии «Записка о крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе», переработанная после Крымской войны[1259]. Как считал Б. Э. Нольде, для автора это было не одним лишь «простым удовлетворением теоретической любопытности». Эта работа, с которой Самарин вскоре начал знакомить друзей-единомышленников, должна была стать «определенным практическим действием»[1260].

Необходимость выполнять служебные обязанности, в том числе и на выборных должностях, также ставила дворянство лицом к лицу с крестьянским делом, что требовало не только соответствующих действий, но и воплощения их результатов на бумаге — в виде различных отчетов, предложений, записок, описаний, обзоров, статей, таблиц и т. п. В полной мере это касается и поместного дворянства Левобережной Украины, которое активно вживалось в новые социальные роли — российского чиновника, члена дворянской корпорации, иногда призванного за собственный счет служить на ее благо, помещика-душевладельца, управляющего своим имением, предпринимателя и т. п. Все они были связаны с необходимостью решать множество проблем, так или иначе замыкавшихся на крестьянском вопросе.

Как уже говорилось, в конце XVIII века из малороссов наиболее ангажированным в интеллектуальную и социально-экономическую проблематику в общероссийском ее измерении оказался Ф. О. Туманский. Но нужно еще раз подчеркнуть, что издатель «Российского магазина», выступая публично, фактически не говорил от имени Малороссии, малороссийского помещика, малороссийское у него присутствует в латентном виде. Итак, в конце XVIII века от Малороссии индивидуально не выступал никто. Правда, Г. А. Полетика активно дискутировал в Законодательной комиссии. Но говорил он от имени корпорации, согласившись представлять лубенское шляхетство. И тем не менее уже в первые десятилетия XIX века начинает звучать индивидуальный голос малороссийского помещика, отныне рассчитывавшего не только на столичных сановных соотечественников. Общество выдвигает своих оракулов. Точнее, они сами себя выдвигают, задают тон в обществе, публично демонстрируют хозяйственные успехи и интересы, включаются в общероссийское «агрономическое движение».

С этого момента можно говорить об индивидуализации малороссийской общественной мысли по крестьянскому вопросу. Конечно, я имею в виду индивидуализацию условную. Ведь по многим болезненным проблемам левобережное дворянство и в то время неоднократно объединялось для отстаивания своих интересов. Но в основном это происходило в форме «прошений» или того своеобразного ритуализированного диалога между властью и населением, каким были «адреса»[1261]. Более разнообразно в сюжетно-тематическом и жанровом отношении представители левобережного дворянства все же будут высказываться от собственного имени. Обычно, даже не прячась за псевдонимами и криптонимами, в условиях новой для них социокультурной действительности они будут пытаться ответить на вопрос «что делать».

Записки С. М. Кочубея не имели в свое время широкой огласки, к чему и стремился автор. Как видно из его письма к Н. Г. Репнину от 10 февраля 1832 года, именно для генерал-губернатора эти писания и предназначались и именно с высшей властью связывались надежды на серьезные преобразования. Но в это же время другие дворяне-землевладельцы, примеряя на себя одежды помещиков-экспериментаторов, не стеснялись публиковать результаты своего жизненно-хозяйственного опыта.

Перечисляя имения — очаги нового, рационального хозяйствования последней четверти XVIII века, известный историк-аграрий К. В. Сивков не назвал ни одного в черноземной полосе России, поскольку тогда их там не было[1262]. Это утверждение исследователя можно было бы распространить и на украинские регионы. Но с началом XIX века ситуация менялась, количество «реальных» помещиков, включенных в «агрономическое движение», здесь постепенно росло. Дворянство не только ощутило экономическую потребность в рационализации, но и оказалось уже более подготовленным к такой работе — университетскими, лицейскими, гимназическими курсами политической экономии, финансов, статистики, активной деятельностью школы практического земледелия, появившейся при Павле I[1263], обществ естественного и экономического направления (в том числе и Общества сельского хозяйства Южной России), которые своими изданиями стимулировали формирование общественного мнения в хозяйственной сфере. Не случайно историки, исследуя состояние общественного мнения в эпоху Николая I, специально останавливаются на таких организациях, как сельскохозяйственные общества, влиявших также и на правительственную экономическую политику[1264].

Американский русист Элан Кимбэлл, представив дореформенное четырехлетие в виде грандиозного оперного представления, определил в этом действе пять главных «исполнителей» — «хоры», появлявшиеся на «сцене» подготовки Крестьянской реформы последовательно: государство, крестьянство, поместное дворянство, группы национальных меньшинств и зарождавшееся гражданское общество. Причем «партия» последнего «исполнителя» тесно связывалась историком с различными видами групповой деятельности предыдущего времени, в частности и с сельскохозяйственными, научными обществами, профессиональными школами, издательствами, журналами и газетами, книжными магазинами, публичными библиотеками, благотворительными фондами и организациями, дворянскими собраниями, предпринимательскими союзами и т. д.[1265]

Левобережное дворянство также исполнило свою «партию», а Малороссия стала объектом интересов не только российских путешественников и отечественных составителей топографо-статистических описаний. Дворянство края тоже проявило интерес к экономическим новациям и начало активно писать в различные издания, сотрудничать с различными обществами, откликаться на инициативы и программы различных институций, пытаясь, помимо прочего, постепенно, путем «малых дел» «возбудить любовь к деятельности» как у товарищей по корпорации, так и у крестьянства, т. е., скажу словами М. И. Ханенко, «на своей земле, в своем селении, дать труду полезное направление»[1266].

Актуальность этой проблемы осознавало и ВЭО, сформулировавшее ее в качестве конкурсной задачи еще на 1803 год: «Какия надлежит принять меры, чтоб дух деятельности, ревности и прилежания к трудам, для вящей пользы, в нижних состояниях людей, а особливо жен и детей крестьянских, так возбудить можно было, чтобы оной соделался напоследок необходимою для них привычкою?» Интересно, что большую золотую медаль в этом конкурсе получил член Общества Степан Семенович Джунковский, вероятно, не случайно рассматривавший проблему на примере южного края России, поскольку был владельцем имений в украинских регионах. «Пастушеская жизнь», отсутствие стимулов для работы при «изобилии пропитания», неприхотливость и низкие жизненные стандарты крестьян — эта тема прозвучала уже в его ответе. Причем, опять же, то был взгляд не постороннего путешественника. «Экономопреобразователь» не просто констатировал — он вносил конкретные предложения, которые помогли бы исправить ситуацию и превратить крестьянина в эффективного рабочего. По силам же такое, считал Джунковский, только помещикам. Именно они должны, живя среди крестьян, заботами об их пользе, собственным примером трудолюбия разбудить «дух деятельности», поскольку народ «не столько зрел, чтобы умел трудиться для собственного благосостояния (выделено автором цитаты. — Т. Л.)»[1267].

Попутно замечу, что в тогдашней хозяйственно-дидактической литературе стал все активнее разрабатываться образ такого деятельного помещика, понимающего, что сельское хозяйство — это не земля лишь и скот, а прежде всего крестьяне, такие же люди, как и другие. Итак, подумать и позаботиться о выгодах подданных, хорошо к ним относиться должно заставить дворян «не одно человеколюбие, но и собственная польза»[1268]. Подданные воспринимались уже не просто в духе просветительского дискурса — как дикари или дети, нуждающиеся в опеке и руководстве. Отношения «помещик — крестьянин» начали представляться как содружество равных тружеников, которое может принести им взаимную пользу.

Насколько заразительным могло быть помещичье трудолюбие, пока что трудно сказать. Однако можно предположить, что противоречия между «правдой» «прогрессивного» помещика и крестьянской «правдой», т. е. между модернизацией и традицией, где помещик олицетворял первое, а крестьянин — второе, должны были возникать. Пример хозяйствования В. Я. Ломиковского — тому подтверждение.

Этот герой не нуждается в развернутом представлении. В историографии прочно закрепились два его образа: известного садовода, лесовода и, с другой стороны, историка, стоявшего у истоков современной украинской историографии. Первый образ формировался преимущественно в специальной литературе по истории лесоводства и до сих пор остается незыблемым. Хотя Василий Яковлевич не удостоился памятника и даже чествования в виде прижизненной биографии или одобрительного описания его действий, как, например, В. П. Скаржинский[1269], этого «эрудита и земледельца» считают одним из «отцов» духовных основ украинского земледелия, с ним тесно связывают начало создания так называемой древопольной системы, положившей конец неурожаям XVIII века, считают прототипом прогрессивного агрария, помещика Костанжогло из «Мертвых душ» Н. В. Гоголя[1270].

Второй образ сотворен украинскими историографами, начиная с А. М. Лазаревского, познакомившего публику еще с одним «прежним изыскателем малороссийской старины». Однако эти образы практически не пересекались, если не считать попутных замечаний со стороны историков агрономии о том, что Василий Яковлевич занимался не только лесоводством, но и историей. Устойчивость характеристик второго образа впервые поставил под сомнение О. И. Журба, который сделал вывод, что Ломиковский представлял тип скорее помещика-прогрессиста, чем исследователя украинской истории[1271].

Плодотворно завершить эту историографическую дискуссию, я убеждена, возможно лишь путем дальнейших фундаментальных исследований, чего вполне заслуживает наш герой. Предварительно же, для соединения различных образов, думаю, стоит обратиться к такому понятию, как «трудолюбие». Не случайно хутор, обустроенный им у дедовского села Шафоростовка, Ломиковский назвал «Парк Трудолюб»[1272]. И не случайно одна из его работ, удостоенная золотой медали ВЭО, имела своим девизом утверждение: «Труд есть естественный долг человека»[1273]. Примерно так же этот миргородский помещик завершил и свой главный, самый большой труд — словами: «Тратить жизнь в бесконечной праздности отнюдь не должно потому, что труд есть естественный долг человека и Божие повеление»[1274]. Активная натура Ломиковского нуждалась в постоянной работе. Причем ему недостаточно было только интеллектуальных занятий. Не мог он довольствоваться исключительно «собиранием исторического наследия» или литературно-переводческим творчеством — ему необходимо было курсировать между полем и кабинетом.

Зимой, когда замирала природа, Василий Яковлевич начинал болеть, его охватывали «меланхолия и уныние». Так, 14 декабря 1812 года в письме к своему приятелю, В. А. Гоголю-Яновскому, он жаловался:

…нега и расслабление наводят на меня тоску… мне необходимо нужно большое движение, свежий воздух и дальной проезд. Завтра погружусь в барду, а по окончании лекарств пущусь в дорогу. Теперь сижу один в малой хижине, безмолвие вокруг меня, захочу ли посмотреть на солнце? А нет его, небеса покрыты мраком; захочу ли насладиться свежим воздухом? Иль усладить взор свой? Пойду по скользкой тропинке или по топкому снегу и вижу оцепеневшую природу; взор мой притупляется внезапно; спешу обратно в хижину, и ветер свистит вослед мне. Начну читать — не читается, начну писать — не пишется, дремать — не дремлется. Сяду у камина, закурю трубку и предамся размышлениям, и хладныя стены с безмолвием взирают на меня. Наступит ночь, безсонница присядет в изголовье моем; сомкну очи, и сон не приближется ко мне. Лишь слышу вой псов иль скучный крик гусей. Пред разсветом засну! Внезапно пробужусь, ожидав с нетерпением разсвета; настает утро, и не видать благотворного солнца. Из сего заключить можете, что я окружен скукой[1275].

«Скука» — зимний недуг многих «реальных» помещиков, особенно женщин, дворянок, — требует отдельного разговора. Замечу: в то время лекарство от нее Ломиковский искал не только в работе — найти его он надеялся и в женитьбе, поскольку был убежден, что «худо вести холостую жизнь, худо, и безполезно, и несносно».

Активность Ломиковского на ниве агрономической пропаганды была хорошо известна современникам. Его хозяйственные успехи по-разному поражали соседей и поднимали его авторитет. А. С. Данилевский в письме к Н. В. Гоголю в 1842 году назвал Василия Яковлевича «оракулом этого класса господ»[1276] (речь шла о миргородском дворянстве). Но в данном случае важно, во-первых, отношение самого героя к своей помещичьей деятельности и, во-вторых, как это могло отражаться на его подданных, ведь, напомню замечания Ю. Ф. Самарина, «…всякая перемена к лучшему или худшему в системе помещичьего хозяйства должна, естественно, отзываться более или менее крутым переломом не только в хозяйстве, но и в целом быту поселян»[1277].

В 2009 году специалисты-аграрии отмечали 200-летие с начала создания Ломиковским первой лесозащитной полосы — первой в отечественной, а возможно, и в мировой практике земледелия. Итак, как видим, выйдя в начале XIX века в отставку, штабс-капитан сразу же занялся обустройством поместья. Впоследствии, по заказу Общества для поощрения лесного хозяйства, Василий Яковлевич подробно описал свой опыт в большом сочинении — «Разведение леса в сельце Трудолюбе». Поэтому желающих непосредственно ознакомиться с его многолетней работой, с технологическим процессом, с породами деревьев Полтавщины и тому подобным отсылаю к текстам миргородского экспериментатора. А здесь замечу лишь, что этот титанический труд Общество наградило золотой медалью. Оно же инициировало обращение Е. Ф. Канкрина к императору, который, в свою очередь, «повелел объявить» Ломиковскому «за труды… Высочайшее благоволение»[1278]. В 1837 году Общество также сочло необходимым напечатать это практическое руководство отдельной книгой[1279].

Впрочем, и до этого, решая задачи, поставленные ВЭО, миргородский трудолюб делился опытом и подводил, так сказать, предварительные итоги. В 1820 году дважды его участие в конкурсах данного Общества было отмечено. В одной из статей-ответов предлагалось решение вопроса осушения болотистых угодий и их дальнейшего хозяйственного использования[1280], в другой — автор делился наблюдениями и собственным опытом применения перегноя в выращивании озимых[1281]. Труд Ломиковского об осушении земель получил, как отмечалось, золотую медаль ВЭО, а второй — удостоился «положеннаго награждения». Обнародуя результаты своей деятельности, штабс-капитан радовался тому, что его опыты «не исчезнут безполезно». Хорошо знакомый с зарубежными теорией и практикой (Англия для него была «земледельческим садом», поскольку там сельское хозяйство являлось, по сути, древопольным, сочетанием практики и науки), он надеялся, как и ведущие российские помещики-агрономы XVIII века, что «местные наблюдения растительной природы в отечественном климате не могут вовлекать некоторых в убыточные ошибки, как то случается иногда от заграничных теорий»[1282].

Предварительно обследовав свое имение, Василий Яковлевич пришел к выводу, что его «удел» может «весьма удобно производить деревья, если к нему приложен будет основательно обдуманный труд руки человеческой»[1283]. А дальше год за годом он прикладывал усилия, чтобы убрать и украсить свою «планету», оберегая ее лесонасаждения от «вредного прогона скота и бродяжнических злоупотреблений», расширяя и выравнивая проселки, окапывая их рвами, осушая обширные болота и лишние пастбища, строя плотины, рекультивируя почвы. Можно только удивляться, какие колоссальные земляные работы были проведены. Но главное — это насаждение десятков тысяч деревьев, в результате чего уже через три года болота и пустоши превратились в густые рощи. Читая страницы с подробным описанием довольно сложной, по-моему, техники посева, высадки деревьев, пересадки «крупномеров», я снова вспомнила свой скромный «сельскохозяйственно-дачный» опыт и три-четыре собственноручно посаженных деревца. Какие титанические усилия пришлось приложить помещику-лесоводу, чтобы добиться представленных им широкой публике результатов!

Кроме того, уже с 1814 года Ломиковский проводил опыты по удобрению земель, поскольку был убежден, что, «несмотря на плодородие почвы и естественное удобрение» (толокой[1284], дождями, туманами, росой, травами, в некоторые годы — «истлевшей саранчою»), необходимо улучшать качество почвы. «Унавоживание полей есть благоразумное содействие природе» — таков был его девиз. С этой же целью в начале июля и в конце августа он проводил двойную вспашку под посев пшеницы, применял сложный севооборот[1285]. И в результате получал хорошие урожаи даже в неурожайные 1834 и 1835 годы[1286].

Ломиковский был убежден, что лесонасаждения, удобрение почвы и другие его хозяйственные новации и занятия, во-первых, важны для государственной экономики в целом, во-вторых, «довольно скоро и очень прочно награждаются» (речь шла не о правительственных наградах, а о доходах) и, в-третьих, что «все полезное любит сочетаваться с приятным»[1287]. Интересно, а что думали по этому поводу его крестьяне? И вообще, какое место в этом процессе им отводилось? Ведь в напечатанных произведениях штабс-капитана, как и в других тогдашних публикациях помещиков-рационализаторов, вводивших в широкий оборот малороссийский опыт[1288], они практически не упоминались. Более того, представляя хозяйственные упражнения и успехи, Василий Яковлевич писал: «я посадил», «я сделал» и т. п. Только раз он отметил, что древонасаждение в течение многих лет проводилось «в свободные промежутки [времени] от полевых работ» и лишь в крайнем случае — с привлечением наемных работников. Итак, можно догадаться, что вся тяжесть «рационализаторства» ложилась на плечи крепостных. Но и здесь отмечалось, что помещик много работал сам, поскольку «случалось выполнять весьма приличную Малороссийскому хозяйству пословицу: прикажи, а сделай сам»[1289]. Вот и возникает вполне закономерный вопрос об отношении помещика к крестьянам и их труду, а также о восприятии последними барского прогрессивного хозяйствования.

Точно неизвестно, каким образом строились отношения между господином и его подданными в Трудолюбе, насколько определенными были объемы крестьянских повинностей, форма ренты, способ управления и т. п. Однако из записей дневникового характера за 1822 год, представленных в письме к И. Р. Мартосу, известно, что Ломиковский сам платил государственные налоги за своих людей — за 91 ревизскую душу, при случае беспокоился о потребностях не только собственных крестьян, но и местного народа в целом и много думал о тяжелом сельском труде и трудностях сельского бытования. Причем интересно, что здесь у этого «прогрессиста» можно почувствовать нотки обеспокоенности теми изменениями, что принесло новое время. Описывая свое «деревенское житье-бытье» в течение октября 1822 года, он объяснял, что сельское счастье, «…искуемое в мире, существует только в воображении стихотворцев, ибо ныне сельская жизнь нашего дворянства, так отделена от непорочной патриархальной жизни, как и летоисчисление от первых периодов бытия до нынешних времен, самых мятежных»[1290].

Но смущала этого любителя сельских занятий, умеренности, уединения, вероятно, необходимость отрываться от «мирных упражнений» и выходить в «большой мир» — контакты по разным поводам с чиновниками, посещение семейных праздников у родных и соседей, почти обязательное общение и участие в домашних развлечениях такого вельможного соседа, как Д. П. Трощинский, после окончательного выхода в отставку поселившегося в своих Кибинцах, за восемь верст от Трудолюба. Все это у Василия Яковлевича называлось «убивать время», «тунеядничать». «На что такая жизнь похожа?» — задавался он вопросом и сравнивал ее с насыщенной настоящими занятиями жизнью его крестьян, которые в то время, пока он невольно развлекался,

…по очереди занимались моими и своими собственными делами… орали (т. е. пахали. — Примеч. ред.), починяли разныя строения для домашняго скота; ушивали (соломяныя) кровли; молотили хлеб, веяли, сушили и мололи; квасили капусту и свеклу; продолжали кирпичные строения; подковывали лошадей; резали сечку для скота; приготовляли к зиме санныя экипажи и рабочия сани; жали камыш; пилили строевой лес; ловили рыбу, резали тучных валахов (т. е. холощеных баранов. — Примеч. ред.) и овец… кровию поливали с успехом, в подражание китайцам, плодоносныя деревья.

Назвав еще много разных дел и завершив этот перечень словами «и проч., и проч. полезные и приятные занятия», Ломиковский задавал другу и себе вопрос: «Можно ли такие упражнения, столь близкия к природе человека, столь безгрешныя дела, променять на жизнь тунеядную?»[1291] Итак, драма этого деятельного помещика заключалась в том, что душой он был будто бы с крестьянами, с их природными занятиями, а телом вынужден был поддерживать «деннонощное бдение чувственности», т. е. тот образ жизни, который начал определяться новыми канонами дворянской культуры. Причем это у него также выходило, вероятно, вполне естественно. Во всяком случае, на дворянское общество он не производил впечатления анахорета. Вспомним, что его воспринимали как местного оракула. А тот же Трощинский, видимо, не случайно постоянно нуждался в обществе нашего трудолюба. В письме к Л. И. Голенищеву-Кутузову знатный сосед так характеризовал Ломиковского: «…человек умный, острый и весельчак (курсив мой. — Т. Л.)»[1292].

В своих текстах Василий Яковлевич не сказал ни одного неприятного слова в адрес крестьян, если к таковым не относить намек: «…прикажи, а сделай сам». Очевидно, что этот человек, «безусловно одаренный недюжинными способностями… отличавшийся мягким сердцем»[1293], как характеризовал его один из первых биографов, делал все от него зависящее, чтобы выполнить свой долг перед подданными. Но, думаю, на примере Ломиковского наглядно проявляется, как имманентная оппозиция-единство «помещик — крестьянин» приобретает новое качество конфликтной среды в отношениях помещика с подданным, среды, связанной со взрывной «модернизацией» пока еще одного, отдельно взятого хозяйства чудаковатого миргородского штабс-капитана. Чудаковатого настолько, что «замодернизированные» крестьяне его имения обращались за подтверждением факта своего непомерного труда к родственникам Василия Яковлевича.

В 1819 году Миргородский уездный земский суд рассматривал дело о покушении Гавриила и Романа Верченко с товарищами, крестьян Ломиковского, на его жизнь[1294]. В качестве свидетелей подсудимые указали на казаков села Кибинцы, которые были «спрошены за присягою». «Истребованы объяснения» были также «со всех чиновников и дворян, на коих подсудимые сослались в доказательство отягощения их неумеренными работами, как то: на господ маршала Ломиковского, подкомораго и кавалера Бровкова, полковника и кавалера Ивана, корнета Петра и дворянина Михайла Ломиковских, коллежского асессора Гоголя-Яновского, коллежского регистратора Осипова и благочинного протоиерея Величка». Земский комиссар, ссылаясь на начертанное «Воинского Процесса части 2-й главы 3-й в пункте 7-м», требовал через заседателей суда получить присягу и на показания дворян, «понеже свидетелю, которой присяги не учинит, верить не можно, хотя бы оной и архиепископ был». Трудно сказать, все ли благородные господа подтвердили свои показания присягой, но в данном случае важно именно то, что подсудимые крестьяне апеллировали не только к казакам, но и к дворянам, в том числе и к родственникам Василия Яковлевича, как к возможным свидетелям и защитникам. Очевидно, что активность трудолюба не только вызвала недовольство крепостных, но и раздражала в то время соседей-землевладельцев.

* * *

В 1830‐х годах количество таких предприимчивых чудаков, как В. Я. Ломиковский, явственно увеличивается. Малороссийские помещики все активнее включались в публичное обсуждение различных экономических тем, которое все чаще сопровождалось рассуждениями о том, что делать со своими экономиями и с крестьянами, как повысить прибыльность их труда. Толчком к этому в определенной степени стали тяжелые, голодные 1833 и 1834 годы, когда вопрос продовольственного обеспечения и повышения производительности земледельческого труда начал решаться на государственном уровне. Как писал известный русский историк, экономист В. И. Вешняков,

Тысяча восемьсот тридцать третий год, памятный в наших хозяйственных летописях как один из самых бедственных неурожайных годов нынешняго столетия, памятен также и тем, что это самое бедствие впервые внушило правительству сериозную мысль не о временных только мерах для устранения затруднений в продовольствии населения, но и о более прочных и постоянных способах к усилению производительности русской земли[1295].

Инициатива вывести сельское хозяйство на научный уровень принадлежала президенту ВЭО, адмиралу Н. С. Мордвинову. Именно к 1833 году относится его известная записка-обращение к императору с предложением целого ряда мероприятий. Следствием активности государственного деятеля стало создание в том же году и под его председательством Комитета по совершенствованию земледелия[1296], который разработал план издания «Земледельческой газеты», пригласил к сотрудничеству земледельческие общества, в том числе и основанное в 1828 году Общество сельского хозяйства Южной России, принял решение об открытии земледельческих школ в Москве, Нижнем Новгороде, Киеве и Тамбове и т. д. В русле правительственной «продовольственной программы» и политики по крестьянскому вопросу рассматриваются и выделение значительных средств для поощрения сельского хозяйства[1297], и организация в 1835 году очередного Секретного комитета, и привлечение к делу П. Д. Киселева, ставшего, по словам Николая I, его «начальником штаба по крестьянскому делу»[1298], и создание в 1837 году Министерства государственных имуществ с Третьим департаментом при нем, переименованным в 1845 году в Департамент сельского хозяйства. В отличие от Министерства финансов, которое перед этим ведало государственными крестьянами и обеспечивало в первую очередь сбор налогов, новое ведомство должно было заботиться также о развитии крестьянского самоуправления, рациональном ведении хозяйства, повышении благосостояния населения и религиозно-нравственном воспитании[1299].

Создание нового министерства способствовало и расширению трибуны для обмена опытом, ведь, помимо прочего, оно фактически повело работу, подобную той, которую вело ВЭО. В 1841 году к существующим историко-литературным журналам и другим ведомственным изданиям добавляется «Журнал Министерства государственных имуществ» (далее — «ЖМГИ»), чьим редактором был назначен в 1840 году А. П. Заблоцкий-Десятовский, выходец из небогатой семьи новгород-северских дворян, известный в то время не только по статистическим исследованиям, редактированию «Журнала Министерства внутренних дел», но и как один из ближайших сотрудников П. Д. Киселева[1300].

Уже по своему определению «ЖМГИ» не мог не поднимать крестьянскую тему. Не обошло ее вниманием и Русское географическое общество, которое в 1847 году выступило с программой, поощрявшей всех желающих «трудиться на пользу Этнографии» и присылать местные описания. Это значительно усилило этнографическое движение и, соответственно, заинтересованность народной жизнью. Более 7 тысяч экземпляров программы было разослано по всем губерниям через различные ведомства. За первые пять лет Общество получило до 2 тысяч различных описаний и в 1850 году решило приступить к их публикации. Уже в первом выпуске было обнародовано одиннадцать описаний, в том числе и различных украинских территорий. Два из них касались Левобережья[1301].

Но самой большой трибуной для публичного обсуждения экономических проблем становились различные периодические издания, среди которых выделяется «Земледельческая газета» (или, как уже говорилось, «ЗГ»). Все больше внимания этому стали уделять и «Губернские ведомости», в «Неофициальной части» которых также помещались разнообразные хозяйственно-описательные материалы местных помещиков, перепечатывались важные, с точки зрения интересов края и главных редакторов, статьи из центральной периодики. Газеты предоставляли больше возможностей для оперативного общения всех заинтересованных. Именно на страницах «ЗГ» уже в 30‐е годы XIX века впервые так широко были представлены корреспонденты из украинских регионов, да и сами эти регионы.

Перед «ЗГ», регулярно выходившей несколько раз в месяц[1302], стояла задача совместить многовековой опыт народной агрокультуры с передовыми достижениями науки и техники. А почва для активного «взаимного сообщения» между ее читателями была к тому времени уже достаточно подготовлена. Поэтому во вступительной статье к дебютному номеру «ЗГ» первый и многолетний ее редактор, профессор Петербургского университета С. М. Усов, обращаясь к потенциальным читателям и авторам и объясняя цель и программу издания, не сомневался, что «всякой благомыслящий сельский хозяин, всякой доброжелатель России, пожелает содействовать в сем общеполезном деле»[1303]. Само название газеты подчеркивало ее тематическую направленность. Да и в редакционном вступлении специально обращалось внимание на особое значение земледелия не только для экономики: «Земледелие есть основание и источник образованности, благородства и богатства народов»[1304]. И, разумеется, центральное место на страницах газеты отдавалось именно этой, ведущей для России того времени, отрасли хозяйства. Но даже в пяти пунктах редакционной «программы» ставился значительно более широкий круг вопросов. И помещенные на страницах «ЗГ» материалы наглядно демонстрируют постепенное увеличение тематического разнообразия, хотя это по-разному оценивалось в историографии[1305].

«ЗГ» распространялась во всех уездах всех губерний и областей России. Предводители дворянства, волостные правления получали ее по специальным распоряжениям. Газета направлялась также за границу, в частности в Германию, Англию, и в тамошних изданиях перепечатывались ее статьи. Как отмечал Ю. Ф. Самарин, подчеркивая значение «ЗГ» для широкого народного образования, она «…имела, как известно, огромный круг читателей и заслуженный авторитет»[1306]. Насколько популярна была «ЗГ» в украинских губерниях, можно представить из ежегодных редакционных сообщений о количестве подписчиков и наиболее активных авторов. Следует сказать, что некоторые украинские губернии лидировали по количеству подписчиков. Причем Полтавская и Черниговская губернии, а также Екатеринославская и Харьковская относились к числу передовых. Часто центральным экономическим изданиям отдавалось предпочтение по сравнению с местной прессой[1307].

Правда, значительные цифры подписки в украинских губерниях не должны вводить в заблуждение относительно массовости увлечения «ЗГ». Так, мелкопоместный черниговский дворянин Н. И. Гамалея[1308], один из самых активных авторов «ЗГ», с сожалением отмечал, что в его, Мглинском уезде, несмотря на большое количество помещиков и сельских хозяев, выписывалось всего лишь три экземпляра этого издания[1309]. Но, как уже и отмечалось, Черниговская губерния стояла на одном из первых мест в империи по количеству мелкопоместных дворян, часто неспособных не то что выписывать газету, а просто сводить концы с концами. В то же время, судя по переписке дворянства, тогда довольно распространенной была практика обмена различными изданиями, информацией между родственниками, соседями-помещиками. Во всяком случае, не только читателями, но и подписчиками «ЗГ» были и малоимущие помещики, которым предоставлялась возможность содействовать благополучию хозяйства простыми мерами. Именно на такую аудиторию рассчитывал черниговский помещик подполковник Кирьенко, чья заметка была перепечатана из «Черниговских губернских ведомостей». Он был убежден, что «каждое небольшое сельское хозяйство в частности, не представляющее возможности усвоить многое из указаний науки, имеет довольно еще таких простых видов, для которых недоступен кабинет ученых, но которыми не должен пренебрегать каждый небогатый хозяин для благосостояния своего хозяйства». О них автор и напоминал «хозяевам с ограниченными способами»[1310].

Как воспринималась «ЗГ» и насколько была нужна для дворян-помещиков украинских регионов во времена экономических изменений 1830–1850‐х годов, можно понять из замечаний, встречающихся в статьях и письмах в редакцию. Газету называли «благодетельницей нашей»[1311], «благодетельнейшей посредницей между сельскими хозяевами»[1312], «благодетельной нашей посредницей»[1313], «нашей общей приемницей всех опытов по земледелию и лесоводству»[1314]. Для начинающих хозяев «ЗГ» часто была настоящей «доброй наставницей». Такие «признания» со стороны помещиков встречаются нередко. Например, А. Я. Барсуков, владелец поместий в Полтавской и Екатеринославской губерниях, сочетая военную службу с «домостроительством» и пытаясь быть успешным, «много полезного… узнал из наставлений, помещенных в „Земледельческой газете“»[1315]. Даже опытные хозяева нуждались в обмене мнениями, информацией, различными новшествами и поэтому не могли не относиться к газете с определенным пиететом. Н. И. Гамалея неоднократно отмечал, что «„Земледельческая газета“ приносит… несомненную пользу каждому», поскольку распространяет «наблюдения, опыты, действия, сделанные в одном месте, повсеместно». И далее добавлял: «Как часто мы видим весьма много полезных применений в сельском хозяйстве в одном месте, но которых, к сожалению, не замечаем в другом. Тут может помочь горю решительно одна „Земледельческая газета“. Она немедленно и повсеместно разнесет полезный опыт, полезное применение в деле сельского хозяйства. Как должны мы быть благодарны этому полезному изданию»[1316].

Впрочем, дворянство Левобережной и Южной Украины, как уже отмечалось, не только читало «ЗГ», но и направляло в нее свои разнообразные материалы, иногда находившие широкий отклик. Тем более что поданные статьи, как правило, достаточно оперативно публиковались, что предоставляло возможности для быстрого обсуждения различных проблем, для дискуссий. Например, В. Г. Полетика 8 октября 1836 года направил в «ЗГ» письмо, которое просил обнародовать, что и было сделано в номере за 27 ноября, учитывая важность проблемы размежевания чересполосных имений[1317]. К. Попенченко свою статью подписал 8 апреля 1843 года, а опубликована она была 25 мая того же года[1318]. Особенно быстро печатались статьи-ответы. Так, 15 июня 1843 года была опубликована критическая статья С. Пироцкого в адрес Д. И. Кандыбы, а уже 6 августа «ЗГ» поместила пространные объяснения, представленные последним[1319].

Замечу, что редакции газет и журналов, согласно традиции того времени, прибегали к перепечатке интересных и актуальных материалов из других, как центральных, так и местных, изданий, не только насыщая содержание собственного детища, но и поддерживая таким образом своеобразную связь с регионами. Среди изданий-доноров «ЗГ» часто фигурировали «ЖМГИ», «Записки Императорского общества сельского хозяйства Южной России» (далее — «Записки ОСХЮР»), «Губернские Ведомости», «Одесский вестник», которые, в свою очередь, перепечатывали статьи из «ЗГ». Иногда это происходило почти сразу после первого появления статьи. Так было, например, с замечаниями Н. Б. Герсеванова относительно торговли хлебом в Одессе, которые довольно быстро со страниц 4-го номера «Записок ОСХЮР» за 1847 год попали в 6-й номер «ЖМГИ»[1320]. Обширная статья П. П. Лялина почти вслед за публикацией в «ЗГ» практически в неизмененном виде появилась в «ЖМГИ»[1321]. Подобных примеров можно приводить много (очевидно, таким образом издатели экономической литературы пытались привлечь к полезной информации как можно больший круг читателей). Но так бывало не всегда. Почти год прошел после публикации в «Полтавских губернских ведомостях» работы Н. А. Маркевича о шелководстве на Полтавщине, прежде чем она была помещена в «ЖМГИ»[1322]. Исследование-описание губерний Киевского учебного округа, проведенное Ф. И. Базинером по инициативе и на средства В. В. Тарновского в Полтавской и Черниговской губерниях, вышло в 1855 году, а в «ЗГ» — только в августовских номерах 1858 года[1323]. Часто такие перепечатки сопровождались одобрительными или поощрительными замечаниями редакторов[1324].

По замыслу первого редактора «ЗГ», потенциальные авторы должны были обратить внимание на ряд главных «предметов» для содействия «усовершенствованию земледелия», и в первую очередь — на особенности местных условий хозяйствования, на причины, затрудняющие успехи, на результаты успешных и неуспешных опытов, на смежные с земледелием виды деятельности, в том числе и в зимнее время, и на любые практические сведения, касающиеся сельского быта в целом. Итак, этой «программой» определялся довольно широкий тематический спектр, который корреспонденты из Левобережной и Южной Украины заполняли в значительной степени. Причем особенно активно сотрудничали с газетой помещики Полтавской и Черниговской губерний, несколько меньше — Херсонской, Екатеринославской, иногда — помещики из Таврии. Достаточно часто встречались на страницах «ЗГ» и уже хорошо знакомые по литературе — А. М. Маркович, В. Г. Полетика, Г. С. Тарновский, М. М. Кирьяков, К. П. Шабельский, Н. Б. Герсеванов, — и малоизвестные или же совсем не известные имена. Вместе с тем замечу, что не все подписывали свои статьи, обозначали место жительства. Иногда наоборот — прячась за криптонимом, автор идентифицировал себя как помещика определенной губернии или региона. Это, разумеется, затрудняет обнаружение и атрибуцию материалов, представленных корреспондентами с указанных территорий.

Среди черниговцев наибольшим числом публикаций (больше одной) отметились П. Прокопович, С. Великдан, Н. Гамалея, Д. Кандыба, К. Попенченко, А. Чернявский, А. Покорский-Жоравко. Писали в «ЗГ» и Н. Карпеко, А. Кандыба, Кирьенко. Корреспондентов из Полтавщины также было немало: П. Сушков, А. Полетика, В. Полетика, С. Кувшинский, Г. Тарновский, А. Барсуков, В. Байбаков, К. Свирский, М. Белуха-Кохановский, П. Коневцов, Ф. Золотницкий, С. Пироцкий. Малороссию в целом представляли С. Политковский, Г. Ракович, Ф. Сулима, Ф. Базинер, Ф. Чижов.

Степное дворянство, несмотря на то что имело возможность высказаться на страницах «Одесского вестника», много внимания уделявшего экономическим темам, и «Записок ОСХЮР», не обходило своим вниманием и другие издания. Среди активных авторов «ЗГ», «ЖМГИ» часто встречаются имена Н. Герсеванова, А. Гангеблова, М. Кирьякова, М. Мартиновского, В. Кореневского, М. Колачевского, И. Гулака, Ф. Грудзино, И. Рачинского, Д. Струкова, К. Буницкого.

Судя по публикациям, многие авторы имели большой хозяйственный опыт, самостоятельно управляли своими имениями. Постоянные корреспонденты со знанием дела писали на экономические темы в различные издания, входили в различные общества. Например, членами Московского общества сельского хозяйства были А. И. Покорский-Жоравко, Н. А. Маркевич, П. И. Прокопович, Д. И. Кандыба, К. К. Попенченко, П. Е. Комаровский, Вольного экономического общества — А. И. Покорский-Жоравко, П. И. Прокопович, Д. И. Кандыба, Г. С. Тарновский, членами-корреспондентами Ученого комитета Министерства государственных имуществ — А. И. Покорский-Жоравко, П. И. Прокопович, П. П. Лялин, М. М. Кирьяков, членами Общества сельского хозяйства Южной России — Н. Б. Герсеванов, М. М. Кирьяков, И. И. Гулак, Д. И. Струков, А. С. Гангеблов, Комитета шелководства в Москве — Н. А. Маркевич, К. К. Попенченко, П. Е. Комаровский и т. д.

Кроме того, например, А. И. Покорский-Жоравко был членом-корреспондентом Парижского политехнического общества, действительным членом Московского общества испытателей природы, почетным «соревнователем» Русского географического общества, членом-сотрудником Комиссии для описания губерний Киевского учебного округа при Киевском университете, действительным членом Комитета акклиматизации животных и растений[1325]. Известный теоретик и практик пчеловодства, пионер этой отрасли в России, основатель достаточно популярной специальной школы, П. И. Прокопович неоднократно получал награды за «полезные труды» на этой ниве: орден Св. Владимира 4-й степени, золотую медаль ВЭО, серебряную, затем золотую медаль и фраунгоферский микроскоп от Московского общества сельского хозяйства, бриллиантовый перстень от императора[1326]. М. М. Кирьяков награждался серебряной медалью Общества поощрения лесоводства, был членом обществ: парижского Азиатского, Молдаванского физико-математического, Московского любителей садоводства, Московского испытателей природы[1327].

За участие в решении конкурсных задач Ученого комитета Министерства госимуществ неоднократно награждались его члены-корреспонденты: малой золотой медалью — А. М. Маркович, К. З. Буницкий, серебряной — И. И. Гулак и др.[1328] В 1850 году, 20 декабря, на торжественном собрании, посвященном тридцатилетию Московского общества сельского хозяйства, первой серебряной медалью была награждена почетный член Комитета шелководства, прилукская помещица Софья Александровна Галаган — за достижения в этой области и поощрение к ней дворян-соседей и казаков. Вторую серебряную медаль получил Н. А. Маркевич — за статистические работы о климате, шелководстве и овцеводстве Полтавской губернии. Тогда же была «изъявлена признательность» Общества за успехи в шелководстве почетным членам Комитета шелководства Екатерине Васильевне Галаган, Екатерине Петровне Скоропадской, Марии Николаевне Комаровской, Александре Дмитриевне Тарновской, а также действительным членам — Н. А. Маркевичу, М. П. Милорадовичу, Г. П. Галагану, П. Е. Комаровскому, И. М. Скоропадскому[1329]. Это только некоторое, так сказать, внешнее подтверждение признания хозяйственного опыта упомянутых дворян-помещиков. Их же тексты позволяют убедиться, что оно было вполне заслуженным. Однако, прежде чем обратиться к их содержанию, сделаю небольшое замечание относительно мотивов их написания. Думаю, большинство авторов, скорее всего, солидаризировалось бы с черниговским помещиком А. Е. Чернявским, который, представляя результаты своих изобретений в области сахароварения, писал так: «Не желая ни привилегий, ни других каких-либо вознаграждений, буду очень доволен, если открытием моим кто-либо [с]может воспользоваться с таким успехом, как я»[1330].

Среди опубликованных «украинских» материалов были различные по содержанию, объему, характеру сообщения, статьи-исследования экономического состояния отдельных хозяйств, губерний, регионов, статьи-вопросы с просьбой дать советы, статьи-отзывы на прочитанное, статьи-отчеты по имениям, другим предприятиям, статьи-наблюдения, статистические и хозяйственные заметки и т. п. По объему это могли быть как небольшие сообщения, иногда без названия, — о погоде, урожае зерновых, короткие вопросы[1331], так и объемные статьи, настоящие монографии, как, например, работа хорошего знатока экономики края, П. П. Лялина, — «Описание разного рода мельниц, находящихся в Малороссии»[1332]. Информативно насыщенными обычно оказывались также экономические описания отдельных хозяйств и украинских губерний, в частности: «Крымское сельское хозяйство» В. Кореневского, «Хозяйственные замечания о Херсонской губернии» М. Кирьякова, «Опытный отчет по сельскому имению» А. Барсукова, «Замечания, относящиеся до Новороссийского края» барона фон Штейгера, «О хозяйстве в Новороссийском крае» анонимного автора и др.[1333]

В поле зрения наших дворян попали практически все отрасли, интересовавшие в то время хозяев. Некоторые корреспонденты из Левобережной и Южной Украины «специализировались» на отдельных экономических направлениях, другие же отличились жанровым и сюжетным разнообразием. Например, Н. И. Гамалея посылал многочисленные хозяйственные заметки, рассказы о выращивании конопли, способах отопления помещений для скота, о погоде, качестве выписанных им семян и т. п.[1334]

Разносторонность интересов помещиков достаточно хорошо иллюстрирует пример Николая Борисовича Герсеванова, наиболее значительного, хотя бы по количеству написанного, екатеринославского деятеля XIX века. Его социально-экономическим произведениям уделили, к сожалению, мало внимания даже краеведы, в общем равнодушные к историографическим стереотипам. Российский боевой офицер, награжденный высшими правительственными наградами[1335], участник войны на Кавказе, Венгерской кампании, Крымской войны, защитник Севастополя, за что получил звание генерал-майора, литератор, яркий публицист, которому нашлось место в дореволюционных библиографических справочниках, член Общества сельского хозяйства Южной России, действительный член Одесского общества истории и древностей, он тоже оказался среди «антигероев», или «героев недостатков», «крепостников», «реакционеров», поэтому в историографии занял слишком скромное место.

Он учился в Ришельевском лицее, поступил на военную службу, а затем завершил образование в Военной академии (1836), что способствовало успешной карьере. В 1841 году, уже в чине капитана, был переведен на службу в 5-й пехотный корпус, квартировавший в Одессе. Молодой офицер был неохоч до развлечений большого города, до бражничества в компании. Свободное время, как писал тогдашний директор Одесской публичной библиотеки Н. Н. Мурзакевич, он посвящал «назидательному чтению», находил возможность заниматься историей, статистикой, экономикой, изучал социальную ситуацию в новороссийских губерниях и начал писать и публиковаться в различных изданиях.

Уже в 1830‐е годы в «Одесском вестнике», «Сыне Отечества» появились герсевановские статьи, продемонстрировавшие широту интересов автора, — «Петербург и Москва», «О водяных и сухопутных сообщениях в России». Тема путей сообщения еще неоднократно будет в поле зрения Николая Борисовича. В 1845 году в «Одесском вестнике» и «Отечественных записках» публиковались его «статейки» о впечатлениях от Кавказа после похода 5-го корпуса и от заграничного путешествия в Италию, те, в которых уже проявилась, по оценке современников, «оригинальная наблюдательность писавшего». Публикации Герсеванова 1840‐х годов в «Земледельческой газете», «Записках ОСХЮР», «ЖМГИ» дали основания М. Бачинскому назвать его заметной фигурой среди «экономистов Степной Украины» того времени[1336]. Историк особенно отмечал статьи 1846 года, посвященные борьбе с пьянством среди крестьян, в распространении которого Герсеванов, что интересно, в значительной степени обвинял помещиков, соблазнявшихся выгодами от винокурен. Рожь он предлагал заменить другими ценными культурами.

Николай Борисович был также автором «Военно-статистического обозрения Таврической губернии»[1337], напечатанного в Петербурге в 1849 году при Генеральном штабе в качестве секретного, сообщений о ценах на хлеб или видах на урожай[1338], составителем хозяйственно-статистических описаний[1339]. Свободно ориентируясь в социальной и экономической проблематике не только на местном, региональном, но и на общегосударственном уровне, активно публикуясь, кроме уже названных изданий, в «Северной пчеле», «Русском инвалиде», Герсеванов пользовался заслуженным авторитетом в тех кругах, где эти вопросы рассматривались не как политические, а как проблемы социально-экономического развития страны. Видимо, не случайно его материалы, опубликованные сначала в «Записках ОСХЮР»[1340], перепечатывались издателями «ЖМГИ» с оценками, на которые в данном случае необходимо обратить особое внимание: «Почтенный автор известен многими статьями своими, относящимися к народной экономии, которые всегда отличались добросовестностию исследования и светлым взглядом на предмет»[1341]. Важны такие характеристики и в контексте дальнейшего разговора — об отношении этого героя к крестьянско-дворянской проблеме накануне Великой реформы.

Кроме выступлений на страницах различных изданий, дворянство втягивалось и в другие новые формы широкого общения по экономическим вопросам. Признаком обновления хозяйственной жизни в первой половине XIX века стала насущная потребность в обмене опытом во время выставок «сельских призведений». Устраиваемые, по инициативе правительства, в различных губерниях и собирающие не только дворянство, но и исправных хозяев иных сословий, такие выставки проводились и в городах Малороссии. Подробные отчеты о мероприятии, выставлявшихся товарах, их качестве, победителях и наградах корреспонденты с мест направляли в периодические издания[1342]. В целом идея объединения усилий все больше захватывала левобережное панство. Не чуждалось оно и идеи создать собственное объединение — во всяком случае, приняло участие в обсуждении проекта сельскохозяйственного общества при Университете св. Владимира. Составленный в конце 1840‐х годов В. В. Тарновским[1343], этот проект, поддержанный Д. Г. Бибиковым, был взят за основу при создании комиссии для статистического описания губерний, входивших в Киевский учебный округ. С этой комиссией, работавшей в 1850–1861 годах, активно сотрудничали именно помещики Левобережья. И ничего удивительного в том, что центром такой работы стал именно Киев. Ведь, помня времена Гетманщины, малороссийская элита этот город воспринимала как важный центр своей малой родины, выступая против его полонизации, что довольно четко просматривается в проекте административной реформы Г. П. Галагана[1344].

Не только на помещиков, а, так сказать, на широкие круги хозяев были рассчитаны предложения Г. Раковича по развитию в Малороссии табачной промышленности, которая «со времени введения табака в число торговых растений, производимых в России», играла в экономике страны пионерскую роль. Проанализировав состояние выращивания культуры и продажи готовой продукции, с целью вывести отрасль в число «экспортных» за пределы края автор предложил создать «торговое общество для сбыта Малороссийских табаков» или «Общество табачной промышленности Малороссии». Вместе с тем для конкурентоспособности необходимо было бы значительно улучшить сортность, составить «руководства» по выращиванию, сбору и приготовлению табака, завести при конторе нового Общества образцовый участок, где ученики «всякого звания» учились бы делу. К тому же нужно убрать препятствия для торговли, облегчить сбыт по выгодным ценам, чему должна способствовать торговая контора Общества, «составленная из самих производителей края» на основе долевого капитала. На эти средства и предполагалось приобрести землю для «образцового заведения», где проходили бы выучку ученики от пайщиков. Выборный директор, два советника, причем один «из коммерческого класса», т. е. с соответствующим опытом и знаниями, разветвленная система контор, общее собрание членов Общества, принимающее решения большинством голосов, — все это должно было сделать табачную отрасль выгодной и для помещиков, и для крестьян[1345].

С целью положить начало съездам помещиков Малороссии Кирилл Попенченко в 1843 году опубликовал в «ЗГ» своеобразный призыв, осознавая, что «важные совещания по предметам сельского хозяйства в нынешнее время необходимы столько же, как и самое улучшение хозяйства». Он надеялся, что его слова не станут семенами, брошенными в бесплодную почву. Ссылаясь на опыт Германии и размышляя, каким образом сдвинуть с места это дело, он предлагал «благомыслящим» малороссийским помещикам объединиться для «какой-нибудь пользы общей и частной» и заложить основы для улучшения земледелия, поскольку «без этого, всякий согласится, мы лишь будем нуждаться, мыкать горе, читать журналы, ездить в гости. Это недостойно звания помещика»[1346]. Очевидно, что тогда это не удалось[1347]. Но левобережное дворянство все же принимало участие в работе разнообразных столичных обществ, комитетов, собраний и получало награды за хозяйственные успехи[1348].

РЕАЛЬНАЯ АГРОЭКОНОМИКА В СОЦИАЛЬНОЙ МЫСЛИ И ПРАКТИКЕ ДВОРЯНСТВА

Как ни странно, земледелию и скотоводству авторы «ЗГ» из украинских регионов уделили не так много специального внимания, хотя сведения об этих ведущих направлениях экономики включались в материалы различного характера[1349]. То же можно сказать и относительно торговли. Более основательные исследования на эти темы корреспонденты из Левобережья помещали в «ЖМГИ» и других изданиях[1350]. Но почти каждый обзор, отчет, сообщение о положении в имении, губернии или крае, размышления о причинах хозяйственного упадка, особенно в Малороссии, не просто содержали данные о коммерции, а настойчиво провозглашали необходимость развития торговой инфраструктуры как важнейшего средства спасения от обнищания для всех слоев общества. «Труд не оживлен торговлей», — писал П. П. Лялин, считая это основной причиной отсутствия стимулов к улучшению хозяйственных результатов и, как следствие, источником бедности населения[1351]. Подобные замечания делали и другие, в том числе и главные администраторы края. Например, в рапорте 1836 года на имя Николая I генерал-губернатор В. В. Левашов относительно Полтавщины сообщал: «Губерния… находится в бедности, не имея никаких источников к сбыту естественных произведений своих»[1352].

Среди «отраслевых» сюжетов, к которым чаще всего обращались малороссийские хозяева, безусловно, лидировало пчеловодство. Сведения о его состоянии в Полтавской губернии целенаправленно собирались уездными маршалами еще в начале XIX века, что подтверждают многочисленные архивные дела за разные годы[1353]. Позже полтавские помещики начали публично высказывать убеждение, что «пчеловодство есть одна из доходнейших отраслей нашего хозяйства, и грех тому, кто в нашей удобнейшей для сего насекомаго местности не заводится им»[1354]. Черниговцы, и в первую очередь П. И. Прокопович, учитель основанной им школы С. Великдан и А. И. Покорский-Жоравко, по общему признанию специалистов, подняли эту отрасль в России на высокий теоретический и практический уровень[1355]. Они активно популяризировали ее в различных изданиях, где представлялись результаты многолетней исследовательской работы, описания изобретенной Прокоповичем новой модели улья, различные практические советы, отчеты о деятельности специальной школы пчеловодства[1356], основанной в 1828 году Прокоповичем в собственном имении, селе Митченки Конотопского уезда, с целью дать простым людям теоретические знания для рационального ведения дела, в то же время «не упуская из вида доброй нравственности»[1357]. Уже в одном из первых исторических обзоров развития этой отрасли, написанном по поручению Департамента Министерства госимуществ Покорским-Жоравко[1358], подчеркивалось, что именно данному заведению «назначено было положить основание в России этой промышленности как искусства»[1359]. Замечания этого историка отрасли в 1841 году о преобладании устного обучения в школе Прокоповича[1360], очевидно, стали толчком к введению чтения, письма, а также письменной фиксации уроков в обучение слушателей, о чем сам мэтр пчеловодства сообщал, отвечая в 1846 году на упреки секретаря ВЭО, А. С. Джунковского[1361].

Помещики различных губерний России проявляли заинтересованность методом П. И. Прокоповича. При этом часто звучали довольно лестные отзывы и выражения искренней благодарности изобретателю. Новичок из Курской губернии, скромно назвавшийся просто «любителем пчеловодства», еще один курский помещик, черниговский губернатор К. П. Шабельский, елецкий помещик А. Беклемишев, тираспольский Д. Требинский, ярославский дворянин И. Сабанеев и другие искали поддержки у Прокоповича в случае возникновения трудностей, писали о достижениях, направляли учащихся в его школу, вступали в обсуждение проблем отрасли[1362]. Вообще же следует сказать, что в 1840‐е годы в экономических журналах размещали достаточно много материалов о пчеловодстве, причем практически во всех из них Прокопович и его школа упоминались в качестве эталона. После смерти ее основателя 22 марта 1850 года, на которую откликнулся целый ряд изданий[1363], дело было продолжено учителем школы и соратником покойного, С. Великданом. Заведение работало и готовило специалистов не только по пчеловодству, но и по шелководству, садоводству, огородничеству, виноградарству. Отчеты о его работе обнародовались для ознакомления публики[1364], а последователи обменивались информацией, ориентируясь в том числе и на новации, вводимые за рубежом[1365].

Пропаганде пчеловодства отдал дань и Н. А. Маркевич, чьи материалы из «Журнала сельского хозяйства» перепечатывали «Полтавские губернские ведомости». Причем уже в то время известный историк, сообщая, помимо прочего, и об агрономических успехах Н. Г. Репнина, особое внимание обращал на щедрость сановного полтавского помещика, выписывавшего из Италии много грунтовых, а не оранжерейных растений, мечтавшего развести их и поделиться со всеми желающими выращивать сады, что также поспособствует пчеловодству. Ведь оранжереи этому не помогают и создание их недоступно простому народу. Николай Андреевич особенно настаивал на исключительной роли помещиков в развитии отрасли: только благодаря их знаниям и достатку можно поднять ее на высокий уровень и показать пример, передать опыт простонародью[1366].

Среди популяризаторов пчеловодства в Российской империи почетное место еще при жизни занял А. И. Покорский-Жоравко. Это имя мало что говорит даже специалистам по социально-экономической истории Украины XIX века. Такая ситуация совсем не удивительна. Один из первых его биографов отметил, что «кипучая разносторонняя деятельность» Александра Ивановича начала забываться вскоре после его смерти и уже в начале XX века «о нем почти что никто ничего не знает»[1367]. В 1923 году дом Покорского-Жоравко на хуторе Аннинский был разрушен. По инициативе председателя сельсовета, Терехова, с целью поиска золотых вещей была разрушена и могила-склеп Александра Ивановича. Погибла его уникальная библиотека, насчитывавшая более 17 тысяч томов, среди которых были ценные издания по всем отраслям естественных наук. По свидетельству потомка семьи — А. А. Покорского, ныне живущего в Петрозаводске, — в библиотеке хранилось также более двадцати томов тщательно составленного гербария «Флора Аннинского хутора, Мглинского уезда Черниговской губернии» и коллекция бабочек этой местности[1368].

Дед моего героя, Иван Данилович Покорский, сделал довольно типичную для козацкой старшины карьеру: стал военным канцеляристом, в период нобилитации получил чин надворного советника, был предводителем дворянства Стародубского уезда. Потомки добавили к родительской фамилии еще и фамилию матери, Натальи Ивановны Жоравко[1369]. Отец Александра Ивановича, Иван Иванович, начав военную службу, завершил ее также на ниве выборной дворянской — был маршалом дворянства Мглинского уезда, где владел родовыми имениями. В 1800 году он женился на дочери надворного советника и откупщика Омельяна Чеблокова Анне[1370], в петербургском доме которого 20 июня 1813 года и родился А. И. Покорский-Жоравко. Там же прошли и первые годы его жизни[1371].

По завершении курса Новгород-Северской гимназии, где он учился в 1824–1830 годах, Александр Иванович по желанию отца поступил на юридический факультет Харьковского университета, в котором одновременно активно посещал лекции профессоров естественного факультета. Окончив университет в 1834 году со званием действительного студента, он отправился в Петербург[1372]. Во время службы в Третьем департаменте Министерства госимуществ на должности помощника редактора, а затем редактора Статистического отделения он начал печатать свои работы на страницах разных изданий — «ЗГ», «Посредник, газета промышленности, хозяйства и реальных наук», был помощником редактора последней. Уже по роду своей службы наш герой должен был иметь дело с проблемами, которые впоследствии станут предметом обсуждения в обществе в целом. По заданию Третьего департамента в 1841 году он составил исторический обзор пчеловодства, дал описание его метода в некоторых уездах Черниговской губернии. В целом он написал около тридцати работ на эту тему, которые переводились на немецкий и французский языки и были известны во Франции, Англии, Бельгии[1373], и вскоре стал хорошо известным теоретиком и практиком пчеловодства. Не случайно в 1901 году редактор журнала «Пчеловодный музей» Г. В. Парадиев отнес Покорского-Жоравко к пионерам рационального российского пчеловодства[1374].

В 1842–1843 годах совместно с В. М. Михайловым Александр Иванович был редактором «Трудов ВЭО»[1375], а в 1841 году в собственной редакции издал «Атлас Музеума Императорского Вольного Экономического общества», с описанием и чертежами сельскохозяйственных и ремесленных орудий и машин, находившихся в музее Общества, а также тех, чья характеристика заимствовалась из разных журналов, других работ. Всего было издано тринадцать тетрадей «Атласа», одобрительно принятых публикой[1376]. С отъездом Александра Ивановича на родину, в свое родовое имение, и отказом от редактирования «Атласа» это издание прекратилось, и все попытки его восстановить оказались неудачными[1377].

В 1843 году Покорский-Жоравко, выйдя в отставку, окончательно поселился на хуторе Аннинский, названном его отцом в честь жены, и полностью отдался хозяйственным делам и общественной деятельности. Кроме хутора, он имел земли в селе Шулаковка, владел 208 крестьянами мужского пола, дворовых не имел, из 73 принадлежавших ему крестьянских дворов все были тягловыми, все хозяйства были наделены землей по 8 десятин на тягловую душу. Крестьяне также обеспечивались из барского леса топливом и древесиной для строительства[1378].

Человек энергичный, деятельный, Покорский-Жоравко всегда искал возможность приложить к чему-нибудь свои разнообразные дарования. Он был не только теоретиком, но и практиком пчеловодства. Все биографы отмечали, что он имел в своем хуторе большую и хорошо обустроенную пасеку. К тому же, вероятно, от отца получил винокурню, имел, как уже говорилось выше, сахарный завод, лаковую и переплетную фабрики, а в 1872 году открыл еще и сургучную, просуществовавшую, правда, недолго[1379]. Кроме хозяйских дел, Александр Иванович активно занимался общественной деятельностью, с 1849 по 1860 год являлся предводителем дворянства Мглинского уезда, сотрудничал с различными научными обществами и периодическими изданиями, публиковался в «Трудах ВЭО», «ЖМГИ», «Журнале сельского хазяйства и овцеводства», «Журнале общеполезных сведений», «Сельском хозяйстве», «Русском вестнике». Преимущественно это были работы по пчеловодству. Но намеревался Покорский-Жоравко написать и историю земледелия в России[1380]. Однако в научный оборот в современной украинской историографии фактически включены только «Хозяйственные замечания о Черниговской губернии»[1381] — видимо, потому, что данная публикация четко атрибуируется по авторской подписи. Впрочем, еще будучи министерским чиновником, Александр Иванович, так же как и М. И. Ханенко, А. М. Маркович, одновременно взял на себя роль корреспондента «ЖМГИ» по Черниговской губернии, так что на страницах этого журнала и «ЗГ» неоднократно помещались его хозяйственные заметки и сообщения[1382].

Однако этот хозяин-знаток, проводивший жизнь между пасекой и кабинетом, весь свой писательский талант сориентировал не просто на практические цели. Его публикации, выходившие отдельными брошюрами, были призваны, с одной стороны, закрепить на бумаге длительный народный опыт, а с другой — внести более рациональную струю, поставить такую важную отрасль народного хозяйства, как пчеловодство, «на правильный путь», в том числе и через унификацию терминологии[1383]. Благодаря написанию Покорским-Жоравко (по поручению председателя четвертого отделения ВЭО, генерала А. А. Саблукова) «Опыта исторического обзора развития пчеловодства в России» метод и ульи уже знакомого нам черниговского помещика-пчеловода, П. И. Прокоповича, стали популяризироваться различными хозяйственными журналами Европы. А Французское политехническое общество открыло специальную мастерскую для изготовления таких ульев. Убежденный, что в подобном деле не может быть мелочей, что из них-то и состоит хозяйство, а «именно сумма этих мелочей составляет только ощутительныя выгоды»[1384], Александр Иванович давал различные советы, ориентируясь в том числе и на возможности крестьян. Они были непременными героями всех его статей, будь то популяризация медоносного растения «гребенчатая шандра», замечания о хозяйстве Черниговской губернии или соображения по поводу традиции выращивать коноплю на скудных почвах севера Малороссии[1385]. Очевидно, что крестьяне, независимо от их статуса, для Покорского-Жоравко — прежде всего сотрудники в хозяйственных делах. Поэтому нужно лишь направить их деятельность в правильное, более рациональное русло, дать понять, в чем заключаются выгоды, помочь осознать, что иногда «близкие выгоды заслоняют собой отдаленные невыгоды», показать ценность крестьянского труда. Причем он был убежден, что подталкивать разными способами к «хозяйственным улучшениям» помещики должны не только своих подданных, но и государственных крестьян. И периодическим изданиям в этом процессе тоже отводилась определенная роль.

Большое внимание малороссийские экономические писатели уделяли новым отраслям, только набиравшим промышленные обороты, — шелководству, сахароварению, табаководству, садоводству и переработке его продукции, а также новым формам экономической жизни, например страхованию скота. Здесь авторы-помещики тоже считали необходимым привлекать к новаторству крестьян[1386]. И то была не просто барская прихоть, а жизненная необходимость в условиях постоянных неурожаев и, как следствие, голода, а также эпизоотий, которые с 1828 года стали в Малороссии хроническим явлением[1387]. Это и приводило к уменьшению количества рабочего скота у крестьян, к колебанию цен на зерно[1388] и ограничению возможностей вывоза «естественных призведений» края.

О необходимости «приохотить крестьян к важнейшим нововведениям» говорилось и в официальных записках, и в распоряжениях управляющим имениями[1389], речь об этом шла и на страницах периодики. В частности, полтавские и черниговские помещики, у которых шелководство уже превратилось в любимое занятие (П. Е. Комаровский, Н. А. Маркевич, К. К. Попенченко, И. М. Скоропадский, его жена, дочь, С. А. Галаган), были готовы не только «безденежно отсылать желающим лоты семян шелковицы»[1390], но и активно доказывать преимущества этой отрасли перед другими. Они считали ее менее уязвимой перед капризами погоды, эпизоотиями, независимой от рыночной конъюнктуры на продукты земледелия, поскольку, в отличие даже от пчеловодства, шелководство может приносить прибыль ежегодно, ведь этой культуре не страшны ни неурожаи, ни градобитие, ни саранча и т. п. К тому же выращивание тутовых деревьев и разведение червей не требовало, что очень важно для края, значительных капиталовложений и было доступно и выгодно для всех, в том числе и для крестьян.

П. Е. Комаровский вообще свою «программу» рассчитывал в первую очередь на повышение благосостояния крестьянства. Так, он предлагал, во-первых, покупать листья выращенных в крестьянских усадьбах тутовых деревьев; во-вторых, покупать коконы у тех, кто занимался выведением червей; в-третьих, разматывать шелк в одном месте, с платой за коконы. Это, по его мнению, было «вернейшим способом сделать шелководство народной промышленностью в Малороссии, подсобною сельскому хозяйству, с выгодами для крестьян, без чего они ея чуждались и будут чуждаться»[1391]. С этой же целью редакция «Полтавских губернских ведомостей» помещала «для простого народа» перепечатанные из «Записок ОСХЮР» «руководства» выдающихся новороссийских специалистов — К. Я. Дессмета и Н. А. Райко.

Подталкивали дополнять традиционное для Левобережья зерновое хозяйство новыми отраслями и культурами как демографические изменения, так и правительственная экономическая политика, в частности введение акциза на водку, что делало винокурение менее выгодным для помещиков. Увеличение численности населения в крае в течение первой половины XIX века неизбежно влекло за собой проблему малоземелья и недостаточной занятости крестьян, вынужденных искать работу за пределами родины. Именно на эти проблемы обратил внимание М. И. Ханенко, который, представив детальные расчеты, ратовал за распространение небольших сахарных предприятий, что позволило бы при низких ценах на зерно и невозможности его экспорта не только черниговским помещикам, но и крестьянам повышать свое благосостояние. Причем, убеждая читателей, что «вопрос о разведении свекловицы чрезвычайно важен для наших помещиков и крестьян», Ханенко писал о пользе для края в целом, заключавшейся в развитии не столько зернового хозяйства, сколько предпринимательства и торговли[1392].

Еще более основательную агитацию за распространение сахарной промышленности развернул П. П. Лялин, помещик Сумского уезда Харьковской губернии, много усилий потративший на исследование экономики Малороссии и популяризацию рационального хозяйства[1393]. Учитывая негативное отношение некоторых авторов к таким предприятиям и думая о сохранении нравственности народа, Лялин рассчитывал в первую очередь на людей, имевших капиталы, но все же доказывал выгодность «фабричных заведений» в целом и сахарных в частности именно для народа. Прежде чем говорить о неудачах, он представил — для скептиков, которых нужно было убедить при помощи значительного круга зарубежной экономической литературы, французских сельскохозяйственных журналов, — широкую панораму развития сахарной отрасли во Франции и новинок, появившихся в этой стране, известной своими успехами на данном направлении еще со времен Наполеона[1394]. Строительство рафинадных заводов в Малороссии, как считал автор, «открывает средства для трудов и возвышает ценность многих материалов». Однако еще более важные выгоды от основания именно таких предприятий заключались в поддержке сахарной промышленности в целом. Поскольку она охватывала различные направления экономической деятельности, ее процветание было бы «полезно не только для ремесленного народа, но в высокой степени благодетельно для земледельцев, самаго многочисленного класса жителей»[1395]. Ведь благосостояние каждой крестьянской семьи могло улучшиться за счет дополнительной работы как на свекловичных полях, так и на перерабатывающих предприятиях[1396]. На этом настаивал и М. И. Ханенко.

Конечно, здесь есть все основания поговорить об интенсификации труда, об увеличении эксплуатации крестьян. Но, надо признать, рационализации без этого не бывает. И рост любой экономики, изменения в стандартах потребления, безусловно, влекут за собой дополнительную нагрузку на работников. Поэтому и у Ханенко, и у Лялина, и у других малороссийских авторов шла речь о включении в производственный процесс ранее не задействованных в нем женщин и детей, что может быть темой специального, отдельного разговора. Сейчас же считаю необходимым, не обобщая, взглянуть под этим углом зрения на организацию работы на одном из таких предприятий — Марьинском сахарном заводе помещика Хорольского уезда Полтавской губернии М. П. Позена.

Отвечая на вопросы Комитета сахароваров, он подробно описал становление заведения с 1847 года, технологию изготовления сахара, начиная от выбора семян, введения свеклы в полевой севооборот, выгод для хозяйства от выращивания этой культуры и заканчивая экономической частью завода и представленными в виде таблиц данными оплаты труда, численности рабочей силы. Для историков экономики все это может представлять значительный интерес. Однако в данном случае в первую очередь важно крестьянское измерение этого дела. Отмечу, что владелец предприятия — подробнее о его личности я расскажу позже — был крупным помещиком, владевшим на Полтавщине крепостными в количестве около 4 тысяч душ. Вполне вероятно предположить, что на его сахарном заводе можно было бы задействовать этот потенциал, не прибегая к значительным затратам. Тем не менее его предприятие работало не только за счет барщины, а и на основе вольного найма его же, позеновских, крестьян — мужчин, женщин, детей старше двенадцати лет, которые в так называемые свои дни хотели поработать за деньги. По заведенному в хозяйстве порядку обязательно в свои дни работали только крестьяне, имевшие долг по государственным налогам, или перед экономией, или перед организованным в имении крестьянским банком. По субботам каждый получал «полный платеж за безочередныя работы, сделанныя им в свои дни», согласно установленной таксе, которая была «несколько выше обыкновенно платимой в здешних местах». Перевозка свеклы также осуществлялась крестьянами в свои дни за плату. Как отмечал Позен, «работу эту они считают для себя чрезвычайно выгодною и спешат наперерыв (т. е. наперебой. — Примеч. ред.) ею пользоваться».

Непосредственно на заводе трудилось до 275 рабочих обоего пола и самого разного возраста. Одни из них работали за барщину, другие — «за поденную плату по таксе». При этом все получали питание («кроме хлеба и приварка, получают в скоромные дни по ½ фута говядины на человека»), а мужчины — ежедневно и по рюмке водки. Работы проводились круглосуточно, в две смены, каждый трудился по шесть часов и столько же отдыхал. Важно также отметить, что, описывая неудачи и успехи своего предприятия, Позен лучшим из сделанного за восемь лет существования завода считал «приготовление людей по всем частям производства», т. е. подготовку квалифицированных работников, мастеров, которые, кроме вольнонаемных директора, заведующего «полицейской» и экономической частями, были из его же крестьян. Особенно владелец отметил одного из ведущих специалистов — сахаровара: «Крестьянин 22 лет, умный, смышленый, трезвый, с теплою любовию к своему искусству, ведет дело как нельзя лучше. Он, его помощник и все подмастерья остаются на крестьянском положении, получают плату за свои дни и особыя наградныя деньги, соразмерно с успехом производства. Крестьянин этот управляет заводом два года»[1397].

Итак, обеспечить крестьян работой, возможностью дополнительно заработать, чтобы они могли самостоятельно платить государственные налоги и повышать благосостояние своих семей, подготовить специалистов, умеющих и желающих хорошо трудиться, — в этом рациональные помещики также видели свою прямую обязанность.

Свидетельством значительного интереса к агротехническим вопросам, к сельскохозяйственной технике стало растущее количество материалов на эту тему. Интерес помещиков России к новинкам такого рода техники, по сведениям З. Д. Ясман[1398], возник еще в конце XVIII — начале XIX века. На основе источников историком было категорически опровергнуто существующее в литературе утверждение о полном застое в использовании сельскохозяйственной техники в то время. Ее применение, по мнению автора, было не экспериментом или «баловством», а насущной потребностью, связанной с необходимостью повышения урожайности.

Не чуждыми уже тогда были эти потребности и малороссийским хозяевам. В 1805 году, 16 мая, упоминавшийся выше «студент» А. А. Сулима писал из Москвы к отцу о впечатлениях от посещения «технической» выставки: осмотрел две молотилки, выяснил, как работают, подсчитал, «что 5 человек, работая на ней 12 часов без отдохновения, не больше могут обмолотить 30 копен». И, хотя цена такого чуда была 300 рублей, молодой человек видел преимущества этого устройства в возможности облегчения труда: «Правда, работа на ней весьма легка». Смотрел он и веялки. Они оказались такими же, как и у них, только немного больше, поэтому не имело смысла платить 100 рублей «за простую сию машину»[1399].

Попытки применения техники предпринимались в то время и в имениях В. П. Кочубея. В 1804 году управляющий его Диканьской экономией начал переговоры о приобретении очень нужной в хозяйстве молотилки, что неоднократно повторялось и позже. Это дало основания П. Г. Клепацкому предположить, что устройство не было введено в действие. Историк считал, что «дело с молотилкой надо представлять себе так, как это было с четырехволовыми плугами: крепостные их скоро поломали, а чинить было некому». В 1827 году в Диканьке была сделана веяльная машина, но и это устройство оказалось неудачным. За помощью пришлось обращаться к московскому изобретателю, чьи веялки были апробированы ВЭО (подобная уже использовалась в Яготинском имении Репниных). Однако, как выяснилось, и эта техника была не полностью приспособлена к местным условиям[1400]. Итак, поиски и эксперименты продолжались.

Прибегнуть к достижениям технического прогресса — если на рубеже веков это было под силу главным образом лишь крупным хозяйствам[1401], то в 1830–1840‐е годы ситуация, без сомнения, существенно изменилась. На страницах периодики стали все чаще появляться описания различных приборов, машин, механических заводов, давался их перечень, прейскуранты цен, начинались дискуссии относительно эффективности того или иного приспособления для выполнения определенных работ. Основывались такие предприятия и левобережными помещиками, хотя дело было и не из легких, особенно когда в силу разных обстоятельств приходилось нести убытки. Довольно мощная фабрика агрономических машин помещика Николая Александровича Потемкина в Кременчуге производила молотилки, веялки, соломорезки и другие сельскохозяйственные «орудия», пожарные трубы, котлы для паровых машин, различные чугунные и железные изделия, — в целом в 1848 году на 13 610,49 рубля серебром. Трудилось здесь 282 чернорабочих, из них 46 — крестьяне самого Потемкина, а также управляющий, письмоводитель, механик, три писца, мастера, подмастерья, ученики.

Интересно, что к мысли о серьезном предприятии Николай Александрович пришел под влиянием соседей-помещиков. Еще в молодости «имея страсть к механике и ремеслам», он постоянно и настойчиво приобретал опыт в точных науках, а также навыки владения разными инструментами. А после выхода в 1824 году в отставку поселился в своем имении и все свободное время посвящал изготовлению механических игрушек, электрических и других орудий для собственного удовольствия, все больше убеждаясь, что его игрушки — не без пользы. Когда весной 1839 года участились жалобы помещиков на несовершенство существующих дробилок, Потемкин поддался на их просьбу и согласился «приложить свои знания к делу». Покинув свою мастерскую, он начал, откликаясь на увеличивающийся спрос, постепенно наращивать мощности, расширять производство, которое в 1841 году перенес в Кременчуг[1402]. Но пожар в декабре 1847 года нанес ущерб предприятию не менее чем на 40 тысяч рублей серебром. Николай Александрович вынужден был восстанавливать фабрику и за собственный счет содержать более 300 работников. Однако это стало стимулом для строительства новых, многоэтажных корпусов, кузницы, чугунолитейного завода, столовой, что позволило уже в 1849 году частично возобновить выпуск продукции.

Имя еще одного активного малороссийского «механизатора» и популяризатора знаний о машинах, Д. И. Кандыбы, не часто встречается в исследованиях отечественных историков. Краткие сведения о механическом заводе, оборудованном в имении на хуторе Дмитровка Конотопского уезда Черниговской губернии[1403], повторяющиеся с незначительными изменениями в ряде работ[1404], не дают представления ни о масштабе предпринимательской деятельности этого левобережного помещика, ни, главное, о ее мотивах. Кстати, П. Б. Струве из пяти ведущих «механических заведений», продукция которых изготавливалась не только для соседей, на второе место поставил именно предприятие Кандыбы[1405]. Взятое под особое покровительство ВЭО и Московского общества сельского хозяйства, это заведение в то время было достаточно известно и широко «разрекламировано» на страницах периодических изданий, где помещались описания различных механических устройств, машин его производства, годовые отчеты завода, прейскуранты цен, статьи-ответы оппонентам, написанные как самим Кандыбой, так и управляющим его предприятием, воспитанником Технологического института Зевакиным[1406].

Подобно Н. А. Потемкину, Д. И. Кандыба, также «из страсти к механическим занятиям», изготавливал различные модели, с помощью нескольких слесарей изобретал машины, те или иные орудия. А соседи-хозяева, «видя их, изъявляли ему желание иметь у себя таковыя». Поскольку просьб было довольно много, Кандыба решился на создание собственного заведения[1407], которое «на полном ходу» было уже в 1841 году и представляло собой достаточно мощное предприятие. Вначале там трудилось 112, а в 1844 году — 116 работников: управляющий, мастера, главные подмастерья, конторщик, «расходчик материалов», комиссионер, подрядчик материалов, «блюститель порядка», ученики, учителя, врач, фельдшер, многочисленные служители на кухне, в лазарете и т. п. Среди них были воспитанники Технологического института, ученики других известных в то время специалистов, в частности А. Я. Вильсона, помещика Я. И. Костенецкого, работавшие на «именитых заводах Берда, Гонценбаха и других». Согласно отчету, в 1842 году завод выпустил 197 единиц сельскохозяйственной техники десятков наименований. Различные механизмы изготавливались также на заказ, в том числе по индивидуально присланным чертежам и такие, каких не было в «ассортименте» завода. Для установки конных машин от предприятия на один месяц бесплатно направлялся мастер[1408]. В 1846 году оно уже состояло из нескольких отделений и производило машины для сельского хозяйства, фабрик и заводов, кареты и экипажи, часы и т. п. А количество рабочих увеличилось до 175. Здесь воплощались в жизнь и изобретения других специалистов. В частности, в 1845 году был построен изобретенный бароном Фитингофом конный пресс для сахарных заводов[1409].

Изделия заведения Д. И. Кандыбы пользовались спросом и имелись у многих помещиков. Удачное сочетание качества и цены, что отмечал, например, малороссийский помещик С. Политковский, делало изделия этого завода более предпочтительными[1410]. Для местных хозяев данное сочетание было очень важно, ведь их материальные возможности чаще оставались не столь уж радужными. Являясь, очевидно, предприимчивым хозяином, Кандыба был не чужд и таким понятиям, как «общественная польза». В газеты и журналы он писал не только для рекламы собственного производства, но и движимый стремлением к популяризации сельскохозяйственной техники. Отвечая на упреки помещика из Гадяча, С. Пироцкого, относительно качества товара, Кандыба, последовательно и обоснованно отражая удар, одновременно объяснял свое предпринимательское кредо: «…как Русский дворянин, не добиваюсь больших барышей, а дорожу тем, чтобы быть полезным моим соотечественникам доставлением им, по возможно умеренным ценам, необходимых для улучшения их хозяйств хороших сельских орудий»[1411].

Ежегодно, во время довольно известной ярмарки в Ромнах, Д. И. Кандыба, в том числе и с популяризаторской целью, участвовал в выставках, «где хозяева могут видеть нужныя им машины, объясняется их устройство и действие, и многие хозяева вследствие сего обращаются с требованиями»[1412]. Неоднократно этот конотопский помещик-предприниматель получал на выставках награды, причем не только за свои заводские изделия, но и за другие достижения. В частности, в июле 1846 года на Роменской выставке «сельских произведений» он удостоился большой серебряной медали за отличное дубление и выделку кож, а также за распространение других полезных «учреждений, относящихся к сельской промышленности»[1413]. В своих писаниях Кандыба не ограничивался вопросами механических устройств. Например, в 1842 году он включился в начатое Л. Раковичем и А. Покорским-Жоравко (и продолженное в 1843 году Н. Карпеко) обсуждение проблемы выгодности картофельного винокурения в Малороссии[1414].

Техническое обеспечение хозяйств интересовало, разумеется, не только Д. И. Кандыбу. На ту же тему высказался еще один представитель этой, достаточно разветвленной на Конотопщине фамилии — А. Кандыба[1415], представивший «во всеобщее ведение» работу гамбургского уроженца, механика И. А. Рихтера, постоянно проживавшего в Ромнах Полтавской губернии. Судя по сообщению А. Кандыбы, а также объявлению самого мастера в 1845 году[1416], его «механическое заведение» было широко известно, поскольку Рихтер «давно» устанавливал свои машины в Малороссии, Бессарабии, Новороссии, Киевской губернии, получал благосклонные отзывы и пользовался доверием заказчиков. Основанное в 1835 году, его предприятие производило молотилки, веялки, крупорушки, терки, соломорезки, мельницы, конные приводы для сахарных заводов и т. п. Так же как и М. П. Позен, Иван Андреевич заботился о подготовке мастеров, принимая на обучение ребят не моложе шестнадцати лет. По состоянию на 1846 год здесь было тридцать учеников, которые к тому же полностью обеспечивались продовольствием[1417].

Как видно, выучка собственных специалистов становилась насущной потребностью. Иностранные мастера были не только редкостью, но и дорогим удовольствием, которое мог позволить себе не каждый помещик, так или иначе стремившийся к рационализации. Даже наладив в хозяйстве определенный механизм с помощью иностранца, любой помещик мог оказаться в ситуации, когда с отъездом этого мастера устройство портилось или же начинало неожиданно хуже работать. П. П. Лялин, описывая состояние мельниц в Малороссии, где их было больше, чем в любом регионе России, привел целый ряд таких примеров, правда, в основном по уездам, соседствующим с этим краем. В частности, в имении Хрущева «паровая мельница… прежде была под руководством англичанина, она молола; теперь же она испортилась и стоит в бездействии». Привел экономический писатель и другой пример обустройства мельницы — у князя Б., выписанными из Голландии механиком и работниками. Три года голландцы жили в имении князя и,

устроивши, управляли этой мельницею. Тогда она была в превосходном виде: при благоприятном и ровном ветре она перерабатывала в сутки более 800 пудов ржи. Устройство этой мельницы стоило 40 000 р[ублей] асс[игнациями]. По отъезде голландцев мельница поступила под управление русских мельников, и с тех пор она стала приходить в упадок. Теперь едва ли она может смолоть и четвертую часть против того, что молола прежде.

Лялин, отыскивая причину этих проблем, отмечал:

Главный их [современных мельниц] недостаток тот, что по сложности механизма они требуют знающих, смышленых и деятельных людей, а как таких людей не может иметь и огромная экономия князя Б., то и нигде их теперь и не строют[1418].

Видимо, поэтому Д. И. Кандыба подумал о повышении квалификации работников, поставив дело с размахом. Пятый отдел его заведения представлял собой теоретическую и практическую механическо-ремесленную школу, утвержденную правительством в 1845 году. Туда принимались юноши не моложе четырнадцати лет. Бесплатное обучение по различным специальностям продолжалось пять лет. Все ученики, также за счет предпринимателя, обеспечивались продовольствием. А через два года он принимал на себя и расходы на одежду, что на начальном этапе было заботой собственников этих ребят. В 1843 году при заведении была открыта, пожалуй, первая в украинских землях воскресная школа, основанная Кандыбой с прагматической целью — для присмотра за учащимися в выходные и праздничные дни. Но помещик-механик к тому же был убежден, что образование быстрее развивает способности крестьянских детей. А это, в свою очередь, не только содействует усвоению ремесленных навыков, что выгодно для предприятия, но и улучшает нравственность. С 1841 года в школе Кандыбы в разное время прошли выучку 117 человек, 35 из этого числа были выпущены в качестве мастеров, 12 — возвращены владельцам «за неспособностию», 70 — остались еще на один срок обучения.

Мотивом для основания школы стало среди прочего и стремление позаботиться, так сказать, об имидже рабочих, поскольку на Левобережье — по мнению Кандыбы, не без причины — «привыкли считать ремесленников самым безнравственным классом людей». Сначала конотопский помещик следовал примеру известных московских фабрикантов, братьев Прохоровых, которые первыми «постигли необходимость морального образования и учредили на свой счет школу при своей фабрике». Впоследствии же он радовался результатам собственных образовательных усилий и, также «постигший потребность века», писал: «Радуюсь душевно, что мысль моя об образовании практических ремесленников, осуществленная на деле, породила теперь подражание: многие владельцы, отдавая своих крестьян для обучения какому-либо мастерству, требуют от хозяев тех заведений, чтобы их мальчики учились по праздничным дням грамоте и письму, представляя в пример мое заведение»[1419].

К сожалению, после смерти Д. И. Кандыбы в 1850 году[1420] его дело, кажется, не было продолжено. Во всяком случае, сведения о его механическом заводе и школе при нем в тогдашней периодике больше не встречаются.

Проблемы организации хозяйства, обустройства имений и технического оснащения, повышение их эффективности, стремление к агрономическим и предпринимательским успехам в последние предреформенные десятилетия были для помещиков украинских регионов настолько актуальны, что эта тема звучала не только в специально посвященных ей статьях, но и во многих публикациях иного характера. Например, статьи-отчеты о хозяйственной деятельности в имениях часто напоминали настоящие исповеди, истории судеб: дворяне-помещики рассказывали, «как они дошли до жизни такой», как удалось экономии, заброшенные за время государственной службы или вследствие коварства и халатности управляющих, сделать прибыльными. И не последнюю роль здесь играло применение новых приемов хозяйствования, в том числе сельскохозяйственной техники, и даже более эффективное использование традиционных орудий и устройств[1421], таких, например, как соха и плуг, серп и коса. По поводу этих последних на страницах различных изданий развернулась настоящая дискуссия: что лучше — серп или коса, соха с лошадью или плуг с волами?

Замечу, что все эти «технические» сюжеты были тесно связаны с крестьянским вопросом. При этом внимание также уделялось помещичьей ответственности перед государством, перед крестьянами, отношению к своим обязанностям. Экономические писатели начинали понимать всю актуальность проблемы. Возможно, не случайно аноним А. Ж., реагируя на статью Рудольфа из «ЖМГИ» за 1851 год «Об условиях между помещиками и управляющими», отметил: «Этот вопрос гораздо важнее для помещичьего хозяйства, чем… вопросы о перерождении овса в рожь, о происхождении зерен египетской пшеницы, о преимуществах серпа над косою, о заведении многопольного полеводства и многие другие»[1422].

Поэтому, вероятно, даже дискуссии «серп или коса», «оброк или барщина», как и о тех или иных технических новациях, были вызваны не только помещичьим интересом, который, разумеется, необходимо было «блюсти», но и стремлением показать своим крестьянам пример более удачного хозяйствования, помочь им, уменьшить нагрузку на подданных, улучшить их быт, обеспечить не одну лишь уплату налогов, а и благосостояние, прокормить их в голодные годы, не допустив к нищенствованию. Следовательно, именно во время экономического перелома 1830–1840‐х годов, с началом модернизации, понемногу изменявшей не только традиционное хозяйство, но и весь образ жизни, особенно актуальной становилась сложная проблема: как найти золотую середину между стремлением к интенсификации экономии и необходимостью быть осторожным в выборе методов принуждения, поскольку истощение крестьян и их материальных ресурсов, средств производства в виде быка или лошади, могло лишить помещика его работника. Безусловно, вряд ли можно делать генерализирующие, обобщающие умозаключения об отношении помещиков к крестьянам, к тому же идеалы могли не совпадать с действительностью. Тем не менее почти во всех текстах помещиков — героев этой книги так или иначе звучала забота о крестьянах, ориентация на их мнение. Достаточно часто у дворян, в целом склонных к новациям, встречаются также свидетельства уважительного отношения к народным хозяйственным обычаям, традициям, приметам и более того — свидетельства следования им[1423].

Некоторые, как, например, полтавский помещик, штабс-капитан В. Ростенберг, опирались на знания и опыт крестьянина-управляющего[1424]. Полтавский же помещик А. Я. Барсуков во время военной службы «не упускал, однако, вникать, замечать и по возможности научаться хлебопашеству и необходимым сведениям по сельскому хозяйству». Много полезного он узнавал из «наставлений», помещенных в «ЗГ». Отчитываясь на ее страницах о собственных хозяйственных успехах, Барсуков сообщал и о положении своих крестьян: «Все люди достаточны и при деньгах; некоторые имеют у себя голов по 12 рогатого скота, по 12 овец и по нескольку другаго скота. Работа на барщине положена 12 дней в месяц; та же семья, которая не представляет круглый год оклада и подвергается годовому объему пени, исполняет повинности по 16 дней в месяц». В имении на средства помещика содержался фельдшер, которого контролировал достаточно образованный управляющий, были разные мастера из дворовых людей. Этот отчет, помимо прочего, подрывает доверие к стереотипным обобщениям относительно первоочередности выполнения работ в барских имениях. У Барсукова озимые посевы личной и общественной пашни крестьян завершались ранее помещичьих[1425]. Так происходило и в других имениях.

Екатеринославский помещик, спрятавшийся за криптонимом «Г. М. М.», начиная реорганизацию имения, пришедшего в упадок за время его военной службы, обращал внимание не только на реакции соседей, но и на мнение собственных крестьян. Достигнув успехов введением улучшенной системы земледелия, усложнением севооборота, внесением удобрений, применением сельскохозяйственной техники, повысив свое и крестьянское благосостояние, он вспоминал, что вначале больше всего боялся «неудачи, которая лишила бы [его] …доверенности крестьян и дала бы справедливую пищу врагам нововведения»[1426]. Одним из важных преобразований в хозяйстве Г. М. М. считал введение уборки зерновых косой вместо традиционного для крестьян серпа.

Актуальность замены орудий труда, их совершенствования возникала вследствие необходимости более рационального использования рабочих рук, уменьшения трудозатрат. Это было важно, учитывая сравнительно короткий сезон полевых работ и капризы погоды в зоне рискованного земледелия[1427], когда нужно было быстро обработать и помещичьи, и крестьянские угодья. К обсуждению этой проблемы, особенно в 1849 году, присоединилось немало землевладельцев — Г. С. Тарновский, аноним Б. А., екатеринославский помещик Р. К., Г. Ракович и др.[1428]

Крупный малороссийский помещик, владелец известной Качановки, Г. С. Тарновский, читавший во многих журналах и видевший собственными глазами, как во время сбора хлеба серпом «страждут при этой работе… не только женщины, но и все полнокровные люди, у которых от безпрестаннаго наклонения делается прилив крови к голове, тем более что жатва бывает в самую жаркую пору», в 1847 году провел «самое точное испытание», в результате которого выяснил, что выигрыш при использовании косы по сравнению с серпом во время обработки 3 десятин поля не только составлял в денежном измерении 7 рублей 72½ копейки, но и сохранял 30 душ рабочих. Изложив свои наблюдения, в том числе и в виде детальной таблицы, автор также обмолвился о сложности задачи и необходимости совместного ее решения. Вероятно, именно этот призыв подтолкнул Б. А. возразить Тарновскому и выдвинуть контраргументы в пользу серпа (среди которых ведущий — невозможность убедить крестьян), а екатеринославца Р. К. (который также спорил с качановским «герцогом», настаивая на существенной разнице между хозяйствами разных регионов) — выступить в защиту косы.

В контексте этого спора, а также дискуссии, развернувшейся вокруг малороссийского плуга, значительный интерес представляют статьи помещика Раковича (или Раковичей). Следует заметить, что в настоящее время разобраться, «кто есть кто» из Раковичей, пока не удается, поскольку под статьями подписывались — «Ракович», «Г. Ракович» («Г.» может также означать «господин») из Нежина, «Георгий Ракович» из Прилук. Не проясняют дело ни «Малороссийский родословник», в котором фигурируют два Георгия Раковича, ни «Приложения к трудам редакционных комиссий. Сведения о помещичьих имениях»[1429], где назван целый ряд представителей этой разветвленной фамилии, в традициях которой было иметь больше десяти детей. Вероятнее, что это был подпоручик в отставке Георгий (Егор) Федорович Ракович (1798–1868), владелец села Татаровка Нежинского уезда Черниговской губернии, уездный предводитель дворянства, на что есть указание в одном из его текстов и в «Малороссийском родословнике». Но окончательное выяснение оставим биографам. В данном же случае это не имеет существенного значения. Главное, что Раковичи, публично выявляя собственные позиции, идентифицировали себя как малороссийские дворяне и активно высказывались на различные социально-экономические, да и не только, темы в различных центральных и местных изданиях — в «Полтавских губернских ведомостях», «Черниговских губернских ведомостях», «ЖМГИ», «ЗГ», «Сельском благоустройстве».

Относительно косы и серпа Г. Ракович, пытаясь примирить оппонентов, подробно показал преимущества и недостатки каждого орудия, учитывая особенности тех или иных условий хозяйствования, цели, которые могли ставиться при сборе урожая, пропел, так сказать, мировую и предложил способ использования и серпа, и косы, который увидел у российских опытных хозяев: сначала серпом рожь срезается высоко, «под колос», затем косари снимают остатки на солому, а женщины сгребают в копны. Таким образом работа могла идти успешно и легко, к тому же без необходимости менять у малороссийских крестьян «привычку вековую» к серпу. Одновременно можно было значительно «облегчить тяжелую работу человека, жнущаго целый день в наклонном положении к земле, и притом сохранить выгоды от жнивья (выделено автором цитаты. — Т. Л.)».

Такую же цель — повысить эффективность труда и облегчить положение крестьян — Г. Ракович преследовал, изобретя собственную модель легкого плуга, в который, в отличие от тяжелого малороссийского, можно было запрягать не шесть — восемь волов, а пару лошадей[1430]. Он начал популяризировать его на страницах «ЗГ» еще в 1839 году, в достаточно большой работе под названием «Изследование причин бедности и неустроенности состояния жителей Малороссийского края», и продолжил в 1844‐м — в «Замечаниях о хозяйстве Полтавской губернии», опубликованных в «ЖМГИ»[1431]. В связи с этим замечу, что значительная часть наиболее активных малороссийских авторов, каких бы тем они ни касались, непременно выходили на поиск причин упадка края, неэффективности крестьянского труда и, соответственно, бедности народа, его нравственности, на размышления о назначении помещиков. И, что важно, именно в социально-экономических писаниях довольно четко проявлялись нескрываемая забота о своей родине и противопоставление ее интересов интересам других, даже украинских регионов.

Пожалуй, ничего удивительного в этом нет. Как раз социально-экономические особенности, в том числе и закрепленные за Малороссией законодательно, длительное (до 1843 года) действие Литовского статута и дальнейшее сохранение ряда его именно социально-правовых положений, существенно тормозили то, что в литературе называется ассимиляцией. Один из активных малороссийских корреспондентов различных изданий времен гласного обсуждения крестьянского вопроса, с очевидностью хорошо знавший малороссийские реалии, — А. Бутовский, полемизируя о крестьянской общине, в том числе и с Ю. Ф. Самариным, и объясняя региональную специфику общественной жизни, форм землевладения и их отличие от русской общины, на этот счет отметил: «В Малороссии, со времени ея присоединения к империи, не успели вполне обрусеть или вновь ославяниться». А о попытках некоторых левобережных помещиков перенять опыт северных братьев он написал: «В некоторых малороссийских имениях, правда не без затруднений, ввели русское хозяйство, и оно там существует, но это исключения»[1432]. Итак, социально-экономическая интеграция была не таким уж легким и успешным делом.

МОРАЛЬНО-ЭТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА В ТЕКСТАХ ПОМЕЩИКОВ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ

И все же малороссийские помещики все чаще прибегали к сравнениям и, еще раз подчеркну, именно в период серьезных экономических сдвигов несколько по-другому начали представлять и бедность народа, края в целом, и богатство[1433]. Имело ли это что-то общее с восприятием действительности «молчаливым большинством», трудно сказать. Например, К. Трутовский, путешествуя по Малороссии в 50–60‐е годы XIX века с «художественной целью», ощутил, что «…в этом чудесном крае существовало довольство, простота и радушие… Все было так красиво и чувствовалось, что народу, строго хранившему свои обычаи и вековые заветы, несмотря ни на что, жилось все-таки хорошо и привольно»[1434]. Однако в данном случае важно, какие ответы давало образованное левобережное панство на вопрос: почему в крае с богатой природой «жители бедны и делаются еще беднее в сравнении с прежним их состоянием»[1435] и что с этим делать?

Дворянство отвечало на него по-разному — в значительной степени в зависимости от выявления причин упадка края. Г. Ракович, долгое время занимавшийся «устроением» своего имения, смотрел на Малороссию не как путешественник с «романтическим взглядом», который называет его родину «прелестным садом природы», любуется «пастушеской жизнью его жителей, их безпечностью, гостеприимством… веселыми играми и прочее». Для Раковича этот край был отдельной частью, но такой, которая должна быть обустроена не хуже целого. Итак, сравнивая, он считал малороссиян бедными на фоне других народов империи, а причины этого видел в особенностях народного хозяйства и образа жизни. Важнейшая же из причин малых успехов земледелия, основного занятия населения края, заключалась в «недостатке времени для тяглой работы», проистекающем из нежелания отказаться от традиционного ведения дела, и в частности от использования такого дорогого и трудоемкого орудия, как большой малороссийский плуг. И только затем следовали недостатки народного характера[1436].

Однако необходимо отметить, что нарисованный Раковичем образ малороссийского крестьянина — с такими негативными чертами, как беспечность, любовь к бедности, «медленность», «лень», «неосновательность», привычка перекладывать собственные хозяйственные неудачи на «тяжелую землю», погоду, на другие обстоятельства, — был пущен в широкий оборот[1437] именно благодаря большому читательскому кругу периодики, не сравнимому с травелогами начала XIX века, в которых встречаются примерно такие же характеристики[1438], или записками С. М. Кочубея. В первую очередь это касается тезиса относительно влияния на характер крестьян их любимого животного — вола: «Медленность воловой работы производит и самаго работника в некоторый род усыпительнаго равнодушия и безпечности»[1439].

Справедливости ради следует сказать, что сравнение малороссиянина с волом не было личной выдумкой Г. Раковича. Можно предположить, что оно стало не только результатом его собственных наблюдений. В литературе начала XIX века к нему прибегали русские путешественники по югу империи, в частности П. И. Сумароков и И. М. Долгорукий — соответствующие цитаты из их записок приводят разные авторы, независимо от задач своих исследований[1440]. Сумароков, далеко не все малороссийские заметки которого, по мнению Л. Д. Синицкого, отличаются особенно высокой ценностью, считал, что крестьян «…к медленности <…> приучают волы». В двух травелогах князя Долгорукого можно встретить достаточно сравнений «хохла» с волом — и того-де, и другого к деятельности необходимо подталкивать плетьми[1441]. Правда, как отметил А. П. Толочко, Долгорукий писал о правобережных украинцах, которых князь, похоже, отличал от «малороссов» левого берега. И, хотя путешественники преимущественно видели то, что вычитали из книг[1442], образ малоросса (или «хохла») — вола в других произведениях конца XVIII — начала XIX века мне найти не удалось. Нет его ни у Я. М. Марковича, ни у Отто фон Гуна, ни у А. И. Левшина[1443].

Трудно сказать также, был ли знаком с «путешествиями» Сумарокова и Долгорукого Г. Ракович. Однако, вероятно, такой образ все же бытовал в определенных кругах образованной, в том числе и малороссийской, публики. Н. В. Стороженко в своей классической монографии привел письмо Н. Г. Репнина к В. П. Кочубею от 27 января 1833 года, где делалась попытка развеять обеспокоенность высокого сановника возможными негативными реакциями на указы 1832 года об обязанностях казаков по военной службе. Здесь, между прочим, прозвучало и следующее: «Ради бога, будьте совершенно спокойны относительно наших козаков, — это прекрасный народ, у них много общаго с их приятелями — волами: им скажут цоб — и они пойдут налево, цабе — пойдут направо, и Вы знаете, что волы только тогда становятся упрямы, когда их заставляют тащить свыше их сил»[1444].

Вспоминал вола в своих записках 1832 года и С. М. Кочубей. В этнографических описаниях середины XIX века можно встретить замечания о влиянии этих животных на характер малороссов, но с несколько иными акцентами[1445].

Поскольку Г. Ракович в своих размышлениях о характере крестьян чуть вышел за пределы Малороссии и задел южный край, это вызвало возражения, высказанные в 1841 году на страницах «Записок ОСХЮР» Иваном Плещеевым, который имел поместья в разных уездах Екатеринославской губернии и часто объезжал край, «всматриваясь в земледельческий быт поселян». Он считал недопустимыми такие обобщения, а оценки социально-экономического состояния Екатеринославской и Херсонской губерний — поверхностными, неверными. Высказался екатеринославец и по поводу характера малороссийских крестьян, значительное количество которых отправлялось на юг на летние заработки. Утверждение же, что волы передали им свою «медленность и ленивость», назвал «парадоксом XIX века», предложив заменить поставленный Раковичем эпиграф из произведения Монтескье «О политической экономии»: «Человек не беден еще, когда он ничего не имеет, а беден тогда, если он не работает» — на другой: «Если не поп, не суйся в ризы», напомнив одновременно мысль Бюффона: «…не человек живет под влиянием животного, а животное под влиянием человека». Плещеев не только малороссийский плуг оценивал совсем по-другому («…не приводит к разстройству и бедности, но, напротив, обогащает земледельца») — он «защитил» и самих крестьян, следующим образом определив причины бедности: «Правда, Малороссияне наклонны несколько к безпечной жизни, но эту наклонность они получили не от бедности, а от изобилия, которое действует таким образом на всякого»[1446].

Между тем и после этой полемики в литературе неоднократно высказывались мысли, близкие именно к Раковичевым. В частности, Август фон Гакстгаузен, знакомясь в 1840‐е годы с «сельскими учреждениями» России, писал:

Здешние крестьяне вообще несколько ленивы. Малороссияне отправляются в поле со своими волами и задумчиво ходят за ними таким же медленным шагом. Великоросс, пашущий на своей лошаденке, ловок и поворотлив; впрочем, он так же мало употребляет усилий в работе, как и его веселая лошадка[1447].

Останавливаюсь на этом, учитывая влияние, оказанное прусским экономическим писателем на общественную мысль и историографическую традицию[1448]. Правда, малороссийские читатели середины XIX века относились к его труду довольно критически, считая, что «книга создает превратное мнение о России»[1449]. Современные русисты также довольно сдержанно оценивают осведомленность Гакстгаузена в социально-экономических реалиях империи и утверждают, что он больше интересовался политикой, чем обычаями общества[1450].

А. С. Афанасьев-Чужбинский, не исключая влияния природно-климатических особенностей на характер крестьянина, тоже видел определенную связь между ним и волами:

Приняв же во внимание благодатную почву и способ обработки земли быками, которых шаг так медлен и ленив, что малорус с малолетства общается с этими животными, нет ничего удивительного, что на нем самом отражается лень, но не леность (курсив мой. — Т. Л.), в которой напрасно упрекают его некоторые близорукие наблюдатели нравов[1451].

Отмечу, что и другие авторы, не вдаваясь в такие терминологические нюансы, все же не просто возмущались несправедливостью того образа ленивого малоросса, что вошел в пословицу, и не просто прибегали к эмоциональному отрицанию связи между «волом и ленивым малороссом», а приглашали «вопиющих против лени» проехаться по дорогам Малороссии во время сенокоса, жатвы, сбора хлеба с полей. Тогда

эти наблюдатели увидели бы действительность и движение не только днем, но целую ночь, в продолжение которой возы, накладенные снопами, медленно двигаются по всем направлениям, — медленно, потому что вол… идет своим медленным однообразным шагом. Если же, разметавшись на этом возу, крепко спит Малоросс, уверенный, что волы довезут его к порогу хаты, то начавшему работать с разсветом можно и уснуть во время пути[1452].

Для большего убеждения недоверчивых давалось детальное описание различных мужских и женских сезонных работ, завершаемое выводом: «И таким образом проходит деятельная жизнь трудолюбиваго Малоросса, котораго обыкновенно называют ленивым»[1453].

Правда, уже, очевидно, задетый модернизационными процессами, автор описания был не вполне доволен положением вещей и вынужденно делал оговорки: «Хотя лень эта не так ужасна, как о ней отзываются, однако при некоторых улучшениях она действительно могла бы быть меньше»[1454]. Но, пожалуй, трудно было предвидеть, что такое желанное повышение грамотности (чему активно способствовали и Министерство госимуществ, и «многие разумные помещики»), строительство путей сообщения, улучшение земледелия, развитие промыслов, ремесел, торговли, которое решит проблему занятости, т. е. вся эта «модернизационная программа», вряд ли будет согласовываться с такими присущими малороссу и поощряемыми качествами, как «добрая, строгая нравственность» и «тихая семейная жизнь»[1455].

Интересно, что, в отличие от «этнографов», экономические писатели, размышляя о причинах бедности народа, не столь однозначно положительно оценивали традиционный образ жизни и хозяйствования. Именно в некоторых его особенностях и виделся корень зла. Г. Есимонтовский, один из образованных черниговских помещиков, прошедший университетскую выучку, занимавшийся переводами и написавший обстоятельное исследование сельского хозяйства своей страны, не мог одобрительно относиться к простодушной привычке малороссийских крестьян «бродить» в поисках лучшей доли. Неоправданными считал он и «опыты заработков в степных губерниях», не слишком обогащавшие любителей таких экономических приключений. Причем попытки некоторых помещиков запретить «дальние заработки» также квалифицировались как неудачные и нерезультативные. Помочь делу могло только «устройство образцовых усадеб», что стало бы эффективным «средством к улучшению крестьянского хозяйства; здесь всякий наглядно может научиться тому, что для него полезно»[1456].

А. М. Маркович также возлагал ответственность за народное благосостояние на помещиков, которые для обеспечения крестьян продовольствием, особенно в голодные годы, должны были правильно наделять их землей, там, где ее было мало, — устраивать фабрики, переселять людей, отпускать на работу, проводить точные расчеты и распределение сельскохозяйственных работ, продумывать и принимать меры для усовершенствования земледелия, строить помещения для хранения урожая, а также воспитывать бережное отношение к хлебу, ведь «хлеб есть священная вещь» и грех его разбазаривать. Питал надежды Маркович и в отношении строительства железных дорог. А до той поры предлагал создать общество «для отвращения народной нужды в голодные годы». Инициативу в этом благородном деле должно было взять на себя именно дворянство[1457].

Чересполосное землепользование, как уже говорилось, также считалось недостатком традиционного способа хозяйствования. Причем это относилось ко всем, так сказать, хозяйствующим субъектам. Кстати, экономические писатели не уставали подчеркивать незначительные различия между крестьянскими и помещичьими хозяйствами во многих местностях Малороссии[1458]. П. П. Лялин причины неуспехов и крестьянских, и дворянских хозяйств рассматривал в комплексе. Определяя чересполосность как экономическую неуместность, он видел в ней одну из причин беспечного отношения к земле и, как следствие, бедности края. «Малороссийские пахотные земли, — писал Лялин, — так изрезаны клочками и полосками различных владельцев, что многие хозяева и не знают, чем они владеют; у многих нет ни планов, ни крепостей [т. е. ни планов земельных участков, ни документов на них]. Владелец пользуется землею тогда только, когда он на ней что-нибудь посеет; но если земля в толоке, то она не принадлежит ему»[1459].

Огромный вред благосостоянию крестьян наносила, по мнению многих авторов, привычка разделения семей, их малочисленность. На это обратил внимание автор этнографического очерка Г. Базилевич, барон Ф. Унгерн-Штернберг, много места уделивший характеристике малороссийского народа, его характеру, образу жизни, традициям, описывая их в сравнении с «великорусским племенем», и др.[1460] Но наиболее пространно по этому поводу высказался В. В. Тарновский, который значительную часть неблагоприятных экономических явлений объяснял особенностями семейного устройства, а именно нежеланием малороссов жить большими семьями, — ведь «чем малочисленнее общество или семейство, тем сильнее действуют на него все случайности, нарушающия равновесие между числом рабочих и нерабочих лиц»[1461].

Выделяя категории крестьянских семей по количеству трудоспособных и соотношению трудоспособных и нетрудоспособных членов семьи, негативными последствиями указанной традиции владелец Качановки считал: не только распыление трудовых ресурсов и неуважение к старшим, но и невозможность построить прочное, удобное и комфортное жилье; чрезмерные расходы строительных материалов, топлива; большие суммарные трудозатраты на приготовление пищи, уход за детьми, охрану домов; отсутствие у многих рабочего скота из‐за распределения его между потомками; неспособность малой семьи выделить кого-то для обучения и занятия ремеслами; недостаток денег, хлеба, посевного материала, кормов для скота и, соответственно, невозможность осуществлять оптовые закупки необходимого; беспомощное ведение хозяйства женщинами при отсутствии взрослого мужчины (смерть или отъезд главы семейства), ведь «привычки и нравы народные строго отделяют работы мужския от женских, где для женщины вообще не в обычае косить и молотить»; отсутствие ресурса для найма помещиками рабочих из своих же крестьян для «экономических работ».

К своеобразным компенсаторным механизмам, ослабляющим «вредное влияние семейной делимости», Тарновский относил в первую очередь чрезвычайную готовность людей к различным «вспоможениям», «земледельческим товариществам», личный кредит во взаимоотношениях между тяглыми и пешими крестьянами. По великороссийскому примеру малороссийские помещики пытались «советами и распорядительными мерами поддержать большия семейства». Но, как писал Василий Васильевич, «советы не действовали, распоряжения и даже принуждения не приносили пользы». Поэтому на данном этапе выход виделся в создании системы «сельского общественного призрения», организуемого или сельскими товариществами, или же с участием помещиков и государственных институтов, — для помощи тем, «которых некому пропитать или которыя, при всем трудолюбии, не в состоянии пропитать своих многочисленных семейств»[1462].

Кажется, в поисках причин крестьянских проблем очень легко было бы педалировать традиционную склонность малороссийских крестьян к спиртному. Уже во время следствия над кирилломефодиевцами «славянисты», в частности А. В. Маркович, мотивировали издание книжек для народа необходимостью отвлечь его от чрезмерного пьянства, распространенного именно среди крестьян Малороссии[1463]. Возможно, таким образом оправдывалась перед следствием активность на этом направлении деятельности. Но в то же время, думаю, была продемонстрирована и определенная умозрительность, собственная оторванность от народа. На эту тему можно было бы долго говорить, и, безусловно, она заслуживает специального внимания, учитывая недостаточную разработанность ее в отечественной историографии и значительный круг текстов, вышедших из-под пера «реальных» левобережных помещиков. Но, не имея возможности сейчас останавливаться на этом подробно, отмечу лишь, что, часто вспоминая о пьянстве, дворянство признавало его не первопричиной, а только следствием. Даже Г. Ракович, во многих грехах обвинявший крестьян, и тот писал, что «побудительная причина к пьянству есть, по большей части, тягость работы и происходящая отсюда бедность, нищета, и желание забыться несколько от тягости жизни»[1464]. Ряд авторов распространенный упрек о страсти малороссов к водке считали справедливым лишь отчасти. При этом обвинения звучали прежде всего в адрес евреев, которые «чарочной торговлей» «нарочно напаивали народ, чтобы у пьяного крестьянина легче выманивать курицу, мешок муки или что-нибудь из хозяйства»[1465].

«Хлебное вино» считалось необходимостью каждого семейного события. Однако, как писал Г. Есимонтовский, «нельзя пожаловаться на общее и сильное пьянство». Он был убежден, что страсть «пить до самой отчаянной крайности» появлялась не от «истинного внутреннего побуждения», а от «убеждения с детства, что вино есть лакомство». Причем «пороку пьянства» были более привержены не земледельцы, а мастеровые люди, у которых скорее случается копейка. Писатель быта малороссийского крестьянина также придерживался подобного взгляда. Более того, он утверждал, что многие в праздники могли находиться «под хмельком», но «очень редко пьяные». Пьяницы вообще заслуживали «всеобщего презрения»[1466].

Убеждение, что «по количеству выкуриваемого вина нельзя еще судить о потреблении его на месте»[1467], было общим положением в писаниях левобережного дворянства, ведь край продавал эту продукцию на российском рынке. Отвечая на вопрос киевского генерал-губернатора Д. Г. Бибикова, интересовавшегося «питейной» ситуацией в Полтавской губернии после введения акциза, М. П. Позен с расчетами, на многочисленных примерах подтвердил такую точку зрения. По его мнению, не было оснований говорить, что в Малороссии пьют больше, чем в других регионах России, поскольку «народ везде пьет по деньгам». Что касается влияния правительственной фискальной политики на экономику и нравственность народа, то полтавский помещик показал неблагоприятные последствия введения акциза, как для крестьянского, так и для помещичьего хозяйства. Крестьянин продал меньше хлеба и, соответственно, получил гораздо меньше денег. К тому же он заплатил больше за меньшее количество водки, необходимой ему для семейных нужд, уменьшил закупку кормов для скота, продуктов для своей семьи. Помещик же потерял более 50 % по основной доходной статье, за счет которой губерния «живет и дышит», что заставило пускаться в рискованные предпринимательские сделки для покрытия дефицита собственного бюджета. Все это в совокупности, как считал Позен, «не могло не потрясти хозяйства помещичьего и крестьянского». В отношении же влияния акциза на нравственность народа он писал: «Кто прежде был пьяница, тот таким и остался, уменьшили же потребление разсудительные и благоразумные, иные даже со вредом для своего здоровья. Никто не назовет пьяницею того, кто пьет в день две чарки водки»[1468].

Как и в прочих делах, помочь делу с пьянством крестьян должны были своим примером помещики. По наблюдениям А. М. Марковича, за последние двадцать лет именно «в хорошо устроенных имениях, меньше прежняго видно было пьянства и пьяниц, из коих иногда самые горькие не употребляют ничего хмельного во весь пост»[1469]. Называя склонность народа к пьянству важной причиной «медленности успехов» экономики и не обходя вниманием также отсутствие у крестьян других, необходимых для улучшения ситуации, качеств — «сметливости, быстроты», приятия нововведений, — В. В. Тарновский в набросках «О состоянии сельского хозяйства в Малороссии» ответственность и надежды также возлагал в первую очередь на помещиков. Но, к сожалению, и они зачастую не имели необходимых хозяйственных знаний, капиталов и не могли избавиться от такой черты «национального характера», как безмятежность[1470].

Итак, обращая первоочередное внимание на социально-экономическую сторону помещичьего дела, пытаясь эффективнее его организовать в период активизации хозяйственных преобразований, дворянство не могло избежать размышлений над морально-идейной составляющей крестьянского вопроса. Подталкивали к этому и несколько завуалированные дебаты на страницах периодики, которые стимулировались также различными институциями. В частности, в одной из задач, поставленных в 1842 году Ученым комитетом Министерства госимуществ, предлагалось написать «разсуждения» на тему: «О настоящем состоянии хозяйства у крестьян-земледельцев, с объяснением причин, экономических и нравственных, препятствующих развитию его, и с указанием средств к отвращению оных», с добавлением коротких, но ясных, четких и выполнимых предложений и правил. Интересно, что награжденный по результатам конкурса малой золотой медалью А. М. Маркович, которого, по сторонним наблюдениям, отличало «теплое сочувствие к положению крестьян», в своем произведении под девизом: «Не возненавиди труднаго дела и земледелия, от Всевышняго создана» — среди причин экономических проблем малороссиян назвал «малое распространение сельскохозяйственных сведений среди поселян, леность и безпечность, соединенные с нерасчетливым домоводством»[1471].

Говоря о повышении внимания к нравственной составляющей крестьянского вопроса, пожалуй, не стоит сбрасывать со счетов и литературную полемику. Дело в том, что концепция христианского хозяйствования, идея экономики, опирающейся на христианскую нравственность, «богословие хозяйствования» были достаточно распространены в литературе и общественной мысли первой половины XIX века. Повторюсь, что с 1847 года значительный резонанс получило одно из самых критикуемых (и в либеральной публицистике, и в литературоведении) произведений Н. В. Гоголя, «Выбранные места из переписки с друзьями», в котором эти идеи проходили красной нитью, особенно в разделах «Русской помещик», «Сельский суд и расправа». И, хотя Д. И. Чижевский, а вслед за ним — известный гоголевед Ю. Я. Барабаш считали, что писатель «самостоятельно додумался до своих взглядов в этом вопросе»[1472], они же показали, что Гоголь был здесь не одиночкой. Чижевский, рассматривая его книгу в широком контексте литературы, посвященной религиозно-этической проблематике, нашел основания для интересных параллелей с целым рядом сочинений европейских, американских, а также украинских и российских современников писателя, в частности с «Письмами к любезным землякам» («Лысты до любезных землякив», 1839) Г. Ф. Квитки-Основьяненко и уже упоминавшейся «Справочной книжкой для помещиков Черниговской губернии» П. А. Кулиша, «которая была проникнута сходным пафосом религиозно освященного и морально санкционированного хозяйствования»[1473].

И все же «Выбранные места» широко обсуждались и, безусловно, имели как идейных противников, так и сторонников. Важно, что Гоголь, по наблюдению Барабаша, сделал попытку «выявить глубинную связь между сферами экономической и духовной, хозяйственной и религиозно-нравственной. Причем не просто выявить, но возвести в принцип, осознать как важнейшее условие гармонизации человеческих отношений, всей общественной жизни»[1474]. Влияние этого произведения на образованную публику и дворянство несомненно. Тот же Кулиш после ознакомления с «Выбранными местами» писал 4 февраля 1847 года из Мотроновки П. А. Плетневу:

Не нахожу слов, как благодарить Вас, мой добрый Папенька, за книгу Гоголя. Я должен Вам признаться, что в Петербурге она не совсем меня удовлетворяла, но теперь, когда я прочел ее всю, по Вашему завету, своему другу, она поразила меня какою-то неотразимою силою. В некоторых местах я был принужден прерывать чтение — так чувства мои были потрясены. Многое стало мне теперь ясно, что до сих пор было в тумане; душа моя посвежела и как бы обновилась. Ожидаю великих последствий от этой книги[1475].

В своих размышлениях над производственными возможностями крестьянских и казачьих хозяйств, от чего зависело экономическое положение края, малороссийские помещики также не могли не выйти на морально-идеологическую составляющую проблемы. Касались этого, как видно, разные авторы. Но в наиболее концентрированном, концептуальном виде это отразилось во многих набросках Г. П. Галагана, который к тому же не просто восхищался талантом Николая Васильевича, а выразил приверженность к его «Выбранным местам» в так называемом «Письме к другу „Об отношениях помещика к крестьянам и крестьян к помещику“» (1852), автобиографичность которого для меня несомненна.

Обычно причисляемый историками к либеральному лагерю, Галаган, как будто давая советы своему другу, начинающему помещику, одобрительно отнесся к его знакомству с «Выбранными местами» и с пиететом написал: «Ты знаешь, как глубоко благоговею я перед безсмертным Гоголем, как священны для меня все слова и советы этаго художника там, где он делается философом и по праву наставником». Пытаясь развеять сомнения друга относительно необходимости исполнения «всех советов Гоголя на практике», которые для либерально мыслящего человека были неприемлемы, Григорий Павлович убеждал, что «в основе этих советов есть великая истина — это нравственное значение человека, который хочет быть помещиком в этом смысле», и как бы сакрализировал книгу:

Мало ли ты найдешь в св. Писании и даже в Евангелии мудрейших истин, которыя, однако, практическая обстановка такова, что их буквально исполнять или нельзя по окружающим нас обстоятельствам, или они не в силе человеку. Точно такое и тут; надобно Бог знает как испытать свои силы и сколько их иметь, чтобы быть в состоянии исполнять советы Гоголя в буквальном смысле. Тут хоть раз при этом не достанет в тебе сил, и ты тотчас же впадаешь в смешное [положение] или еще хуже того и разом роняешь и себя, и идею помещика уже на долгое время или на всю жизнь[1476].

Довольно важным здесь, на мой взгляд, является осознание необходимости высоко держать «идею помещика», т. е. служения, выполнения своих обязанностей перед зависимыми крестьянами и государством, а также ориентация на нравственный императив, которому не только стремились следовать — о котором начали и громко заявлять.

Этот текст, как и другие писания Г. П. Галагана, довольно четко демонстрирует, что малороссийские помещики, только что почувствовав возможность получения экономической выгоды от крестьян, должны были задуматься над вопросом: как сделать из подданного не раба, а гражданина? Для Галагана и таких, как он, стало очевидным, что «мужик» потерял «настоящее значение человека», т. е. за довольно короткое историческое время произошла эволюция от мужика к крепостному крестьянину. Идея же помещика, на которой настаивал этот образованный аристократ-хозяин, заключалась в том, чтобы вернуться снова к «мужику», но уже как к «человеку-гражданину», не опекая его, а только готовя к самостоятельной жизни. Итак, Галаган, по сути, призывал себя и своего, возможно, воображаемого адресата отказаться от традиционной роли помещика.

Однако, кроме различных «программ» воспитания нравственности крестьянства, любви в нем к труду и лучшей жизни, малороссийские помещики вынашивали и аболиционистские проекты. Благодаря А. М. Лазаревскому хорошо известны эмансипационные намерения А. М. Марковича. Публично высказывая Ученому комитету Министерства госимуществ собственные детальные предложения по улучшению положения в крестьянских хозяйствах своей родины, вытекавшие из неисчерпанных возможностей крепостнической системы, Маркович одновременно подчеркивал необходимость «коренных изменений в хозяйстве крестьян», имея в виду ликвидацию крепостной зависимости[1477]. На допросе в Киеве в апреле 1847 года по делу кирилломефодиевцев А. В. Маркович, очерчивая довольно широкий круг знакомых, среди которых были и помещики, отмечал, что в ходе разговоров «рассуждали также о необходимости эмансипации крестьян»[1478]. Во второй половине XIX — XX веке были обнародованы записки ряда других авторов на эту же тему. Определенная часть подобных материалов все еще пребывает в различных архивохранилищах, например среди бумаг В. В. Тарновского[1479].

Г. П. Галаган еще в «Обозрении 1849 года по крестьянскому вопросу», восстанавливая начатые им в 1846 году записи на эту тему, назвал своего друга, В. В. Тарновского, «заклятым врагом крепостничества», который пытался «всеми силами доказать фактами весь ужасный вред, наносимый им народу»[1480]. Как видно, проблема «распространения добра и поражения зла (выделено Галаганом. — Т. Л.)» обсуждалась в приятельском обществе, к которому принадлежали также Ф. В. Чижов, Н. А. Ригельман, Ю. Ф. Самарин. Но, очевидно, знакомы с этим были и другие. Во всяком случае, не только Галаган сообщал об «опыте описания настоящего положения крестьян в Малороссии», предпринятом Тарновским. А. В. Маркович на следствии в 1847 году, ссылаясь на Н. И. Гулака, говорил об этом «прекрасном сочинении, или, лучше сказать, статистике», где показано «нравственное унижение» крестьян, связанное с установлением крепостного права в крае[1481]. Показательно, что, определяя причины экономических проблем, Тарновский главной причиной счел «несвободный переход» крестьян, «нынешния отношения крестьян к помещикам»[1482]. И упоминавшееся выше сельскохозяйственное общество, которое предполагалось создать по его проекту при Университете св. Владимира, было необходимо не только для «узнания страны нашей по всем ветвям хозяйства и промышленности (речь шла о „малой родине“. — Т. Л.)», но и для того, чтобы с помощью собранных фактов и цифр можно было «представить на вид всего мира… все несообразности в настоящем нашем положении, все горе, все бедствие крестьянского класса». Именно в этом тот же Галаган видел выход для ответственных и небеспристрастных людей в условиях, когда «у нас нельзя писать книг, нельзя говорить речей и обращать посредством их людей к истине»[1483] ради «распространения добра и поражения зла».

Насколько сложной была такая задача даже для тех, кто стремился к ее решению в пользу подданных, свидетельствует эпизод, приведенный М. В. Юзефовичем в брошюре «Несколько слов об исторической задаче России», опубликованной в 1895 году, уже после его смерти. В конце 1840‐х или в начале 1850‐х годов по просьбе Д. Г. Бибикова порекомендовать кого-то, кто мог бы дать советы по вопросу о ликвидации крепостного права (поскольку сановник «не был вовсе знаком практически с этим делом»), Юзефович обратился к своему старинному приятелю, И. В. Капнисту, в то время предводителю дворянства Полтавской губернии, «всю жизнь мечтавшему и думавшему об освобождении крестьян», и предложил дать письменные ответы на вопросы, поставленные генерал-губернатору Бибикову Государственным советом. Капнист, как писал Юзефович, «принял поручение не только с готовностью, но и с радостью, так как ему представился неожиданный случай провести свои любимые идеи через такое авторитетное лицо». Но в конце концов Иван Васильевич не смог выполнить поручение, поскольку, при необходимости формулировать на бумаге, «его идеализм встретился на практической почве с такими затруднениями, которые поставили его в тупик: оказалось, необходимы разныя подготовительныя меры — и школы, и новые формы суда, и предварительное развитие у народа понятия о правах и налагаемых ими обязанностях, и еще многое такое, без чего опасна была бы воля». Итак, Капнист пришел к выводу, что «освобождение должно быть концом, а не началом этого великаго дела», в связи с чем Юзефович заметил, что «так думали у нас в то время все положительные практические умы»[1484].

И тем не менее в конце 1850‐х годов дворянство вынуждено было решать столь непростую задачу. При этом все составляющие дворянско-крестьянской проблемы здесь слились воедино, что прослеживается даже по публикаторским приоритетам. Количество материалов от украинских авторов «ЗГ» явно уменьшается. Причем злободневных на ту пору статей, прямо касающихся крестьянского дела, за 1858–1860 годы удалось обнаружить немного. Очевидно, расширение возможностей «старых» изданий общественно-литературного направления и появление в них «политических» и «крестьянских» отделов, создание специального приложения к «Русскому вестнику» — «Современная летопись» (1858), детища «Русской беседы» — «Сельское благоустройство» (1858), а также появление новых, ориентированных в первую очередь на актуальные социально-экономические проблемы, — «Экономического указателя» (1857), «Журнала землевладельцев» (1858) — «переключили» на них поток материалов от наших героев. Во всяком случае, среди авторов названных журналов часто встречаются как уже знакомые, так и совершенно новые персоны, только входившие в обсуждение важнейшего тогда вопроса. В это время малороссийское дворянство, не разобравшись до конца с тем, что же делать в условиях еще новой для него крепостнической системы, уже вынуждено было задуматься над тем, как лучше ее демонтировать. С наступлением эпохи официальной гласности в обсуждении проблемы эмансипации крепостных крестьян, снова начнется корпоратизация общественного мнения, когда дворянству Левобережья, в очередной раз оказавшемуся перед вопросом «Быть или не быть?», придется в рамках губернских комитетов, прощаясь с крепостничеством, вырабатывать солидарную позицию.

ГЛАВА 6. ПОМЕЩИКИ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ ПЕРЕД ПРОБЛЕМОЙ «ГОСПОДСТВОВАТЬ ИЛИ ВЫЖИВАТЬ»

С середины 1850‐х годов дворянство Левобережной Украины, как и Российской империи в целом, оказалось на очередном повороте, грандиозность которого чувствовали современники, а затем в большом количестве книг и статей описали историки[1485], правда, так и не поставив точку в вопросе, почему же было ликвидировано крепостное право[1486]. Однако историография Крестьянской реформы 1861 года на украинских землях не может похвалиться большим количеством исследований. Особенно невнимательно историки отнеслись к изучению процесса подготовки реформы. К тому же в историографии он оказался крайне обезлюженным. Конечно, никто не отрицал участия отдельных персон и даже целых дворянских корпораций в обсуждении крестьянского вопроса, условий проведения реформы. Но анализ позиций, взглядов, а тем более выявление мотивов сводились обычно к обобщающему схематическому делению действующих лиц на революционных демократов, либералов и крепостников. Причем не только последним было отказано в беспристрастном изучении. Круг же героев — украинских деятелей Крестьянской реформы — до сих пор остается почти неизменным. Персоналистический ряд ограничивался, как правило, несколькими именами, обладатели которых чаще не более чем упоминались, поскольку их цели и классовые мотивы определялись исследователями заранее. Среди «крепостников» в литературе фигурирует одинокий М. П. Позен, «либералов» представляют М. О. Судиенко, И. А. Миклашевский, иногда — В. В. Тарновский — старший, Г. П. Галаган. Показательны в этом плане соответствующие разделы четвертого тома «Истории Украинской ССР»[1487].

Не слишком отличается в отношении данного сюжета и двухтомный «Очерк истории украинского крестьянства»[1488]. Хотя здесь и сказано, что «Крестьянская реформа 1861 года занимает одно из центральных мест в истории Российской империи XIX века», обсуждение реформы кратко представлено главным образом на основе уже традиционного историографического материала. Авторы обобщающего труда, да и историки, бегло касающиеся реформы 1861 года в контексте задач своих сочинений, вынуждены ссылаться преимущественно на монографии 1950–1960‐х годов — И. А. Гуржия, Н. Н. Лещенко, В. П. Теплицкого, Д. П. Пойды и некоторых других советских ученых[1489]. Поэтому необходимость дальнейших исследований на данном направлении очевидна. И дело не в механическом накоплении сведений, хотя — при отсутствии детальной разработки многих аспектов истории предреформенной эпохи — необходимость эмпирических наработок остро ощущается. Речь должна идти об ином взгляде, ином ракурсе, больше соответствующем стремлению современной гуманитарной науки изучать человека и то, как он переживает столь крупные социальные потрясения, каким была и Великая реформа.

Настроения, ожидания, надежды дворян, ситуативное изменение их позиций, мотивации дворянства, сословия, которое наиболее активно и фактически впервые так широко и открыто высказалось по поводу центральной общественной проблемы, — все это пока остается без внимания украинистов. Разнообразные записки, проекты, статьи, заметки, написанные дворянством России по поводу крестьянского вопроса, насчитывают тысячи позиций. Кроме известных по указателю В. И. Межова, еще советскими исследователями были обнаружены сотни таких текстов[1490]. Среди архивных, а также опубликованных материалов немало вышло из-под пера дворянства различных украинских регионов. Но, повторюсь, эти материалы до сих пор не только не проанализированы, но даже не учтены.

Кажется, наиболее приблизились к решению такой задачи историки начала XX века. А. А. Корнилов, исследуя Крестьянскую реформу, и в частности деятельность губернских комитетов по обустройству быта крепостных крестьян, много внимания уделил позициям поместного дворянства, пытаясь выявить причины, лежавшие в основе деления на различные общественно-политические группировки. Однако, с учетом широты охвата материала в рамках Российской империи, историк не мог в полной мере представить не только взгляды всех депутатов, но и позиции дворянских корпораций по отдельным вопросам. Сам хорошо это понимая, он настаивал на необходимости отдельного исследования и детального отображения стремлений и интересов, господствовавших в то время в обществе[1491]. К тому же Корнилов абсолютизировал фактор обусловленности требований дворянства конкретными материальными интересами, что не позволило объяснить всего разнообразия мнений даже в пределах одного хозяйственного региона[1492].

Используя в первую очередь возможности провинциальных архивов «украинских» губерний, историки, так сказать, по горячим следам, или в связи с юбилеями Великой реформы, или в обобщающих очерках по истории дворянских корпораций, в сжатых обзорах наметили общую канву хода обсуждения крестьянского дела, подчеркивая в определенной степени местную специфику и одновременно — препятствия, мешавшие изучению дворянских проектов[1493]. В частности, А. В. Флоровский, обобщая труды своих предшественников — А. З. Попельницкого, А. И. Маркевича — об участии херсонского и таврического дворянства в деле освобождения крестьян, в кратком обзоре содержания проектов губернских комитетов Новороссийского края представил сведения о настроениях дворянства в канун реформы 1861 года, обратив также внимание и на некоторые источниковые препятствия. Среди наиболее существенных историк подчеркнул почти полное отсутствие печатных текстов, в которых были бы запечатлены проекты, и недостаточность обращения только к «Материалам Редакционных комиссий»[1494].

Больше повезло дворянству Черниговской губернии. Во второй половине XIX — начале XX века, к счастью для будущих исследователей, были изданы материалы, которые сейчас, к сожалению, уже утрачены. В частности, А. Ковалевский опубликовал ряд правительственных постановлений, документов Черниговского губернского комитета по обустройству быта помещичьих крестьян, ряд торжественных речей, а П. Я. Дорошенко и В. Л. Модзалевский, по поручению Черниговской архивной комиссии, — объемный том «Извлечений» из комитетских журналов[1495], с предшествующей статьей одного из составителей. Особенно важно, что здесь содержались краткие характеристики наиболее деятельных членов Черниговского губернского комитета. Не вдаваясь сейчас в детальный анализ упомянутых работ и публикаций источников, обращу внимание только на два момента. Во-первых, эти работы пока остаются «классическими» в исследовании обсуждения крестьянской проблемы накануне реформы[1496], а во-вторых, их авторы хорошо понимали необходимость — для решения «серьезных научных задач» — привлекать более широкие источниковые комплексы, а также уточнять вынесенные оценки.

В дальнейшем на этом направлении в историографии, как уже говорилось, существенных сдвигов не произошло. Коротко, в общеукраинском масштабе, упомянул дворянские проекты М. Е. Слабченко. Почти не выделяя региональных особенностей, он схематично указал на позиции некоторых действующих лиц и губернских комитетов. Не стоит и говорить, что классовый подход в этой работе был ведущим, здесь крестьяне и помещики уже прочно «стояли друг против друга, один у другого вырывая землю»[1497]. А в будущем дворянство украинских регионов, за небольшим исключением[1498], практически исчезло из исследований по истории Крестьянской реформы, подготовка и проведение которой рассматривались исключительно под крестьяноцентрическим углом зрения. Работ, специально посвященных позициям украинского дворянства, подобных, например, исследованиям Н. М. Дружинина, Л. А. Лооне, Н. Г. Сладкевича, написано не было, если не считать штудий А. В. Флоровского[1499].

В недавних исследованиях, предпринятых украинскими специалистами, участие дворянства в реформе 1861 года почти незаметно — даже там, где декларируется нетрадиционный подход к анализу этого явления, как, например, в монографии В. М. Шевченко. Показательно, что в историографической ее части не упомянуто ни одного текста современных украинских историков, посвященного не только работе дворянства над крестьянским вопросом, но и подготовке Великой реформы. В целом же нетрадиционность авторских подходов оказалась какой-то слишком уж традиционной. В частности, вполне бесспорным, несмотря на иные утверждения целого ряда современных русистов[1500], представляется для Шевченко тот факт, «что на середину XIX века самой реальной общественно-политической силой, которая выступала против крепостничества, было крестьянство»[1501]. К «передовому дворянству», которое протестовало против крепостного права, отнесены декабристы. Много внимания уделено В. Г. Белинскому, М. В. Буташевичу-Петрашевскому. Среди тех, кто «резко осуждал феодально-крепостнический строй», видим опять же традиционный перечень имен: кирилломефодиевцы, Т. Г. Шевченко, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов[1502]. Особенно интересно было обнаружить в этом ряду Григория Квитку-Основьяненко, поскольку его «Лысты до любезных землякив» (1839) отнюдь не отличаются антикрепостнической направленностью, на что обращали внимание исследователи, в том числе и такие авторитетные для украинской научной мысли, как Д. И. Чижевский.

В работе В. М. Шевченко нет ни губернских комитетов, ни даже тех имен дворянских лидеров преддверия реформы 1861 года, которые уже стали классикой и упоминаются в современных школьных учебниках, — В. В. Тарновский, Г. П. Галаган. Итак, еще раз подчеркну, что, с одной стороны, хотя бы на уровне деклараций в украинской историографии засвидетельствовано стремление к концептуальным новациям, а с другой — проявляется или верность народнической парадигме, или историографическая инерция, которую отечественным историкам почему-то трудно преодолеть. Потому и повторяются со ссылкой на работы советских ученых 1950–1960‐х годов до боли знакомые утверждения о разложении «феодально-крепостнической системы», упадке помещичьего хозяйства, рутинных способах хозяйствования, увеличении эксплуатации крестьян, сообщения, без дополнительных объяснений, о четырех-, пяти-, даже шестидневной барщине, утверждения об обнищании крестьян и о дворянстве как о сословии, в самой природе которого заложена «социальная паразитарность»[1503]. Интересно, что все это вступает в противоречие с выводами советских историков о росте, несмотря на отток в районы колонизации, численности населения в украинских регионах в конце XVIII — первой половине XIX века, об увеличении объемов внутренней и внешней торговли, успешном развитии промышленности и т. п.

Еще П. Г. Рындзюнский, опираясь на работы Б. Г. Литвака, И. Д. Ковальченко, Л. В. Милова, показал необоснованность утверждений историков о широком обезземеливании и обнищании крестьян в дореформенное десятилетие. Даже в земледельческих губерниях увеличение оброка не отставало от трудовых доходов крестьян, у которых, по сравнению с концом XVIII века, после расчетов с помещиками оставалось примерно на 13 рублей больше. О росте производственных сил деревни, по мнению историка, свидетельствовало развертывание трудовых ресурсов крестьянской семьи (увеличение рабочего периода из‐за сочетания земледелия с другими занятиями, более активная деятельность женщин и детей, что сдерживалось в условиях натурально-патриархального быта). Подчеркивая, что историко-демографические исследования, начиная с работ Н. Х. Бунге, П. И. Кеппена, В. М. Кабузана, Н. М. Шепуковой, грешат отсутствием необходимого источниковедческого анализа, упрощенным использованием данных, приводимых источниками, Рындзюнский призвал советских историков отказаться от «мрачной теории» обнищания и вымирания крестьян, «отрешиться» от «народнического понимания отношений помещиков к крестьянам как основанных только на грабеже и насилии, умеряемых лишь гуманными чувствами дворян или боязнью крестьянских выступлений»[1504]. Но этот призыв тогда, вероятно, не был воспринят. Во всяком случае, Б. Н. Миронов пишет, что в то время «П. Рындзюнский в одиночку, настойчиво и смело, вызывая гнев научного сообщества, пытался противостоять утвердившейся парадигме»[1505].

Однако, прямо не отказываясь от господствующего дискурса, конкретными исследованиями историки его все же расшатывали. Например, В. А. Голобуцкий, И. А. Гуржий и другие украинские советские историки большим количеством примеров, цифрами и фактами проиллюстрировали рост деловой активности левобережного дворянства в конце XVIII — начале XIX века, продемонстрировали, как увеличивался спрос на более совершенное оборудование для предприятий, становилась разнообразнее продукция промышленных помещичьих заведений, ориентировавшихся на рынок, как росли численность ярмарок, торгов, базаров и обращение товаров и средств[1506], что невозможно при экономическом упадке.

И дореволюционные, и советские историки обращали внимание на активизацию в предреформенные десятилетия и хозяйственной деятельности крестьян, на невозможность определения их действительного материального положения на основе данных о размерах наделов, ведь, во-первых, проблема обеспечения семей решалась с помощью разнообразного предпринимательства, в том числе и не связанного с землей. Стоит вспомнить хотя бы такой традиционный промысел, как чумакование, который, хотя и носил на себе, по словам В. В. Тарновского, «отпечаток козацких походов»[1507], в первой половине XIX века был специфическим способом накопления первоначального капитала. В него втягивались различные категории сельского люда. На Левобережье существовали «…целые деревни, населенные исключительно одними чумаками». Это была «особая каста», «народ достаточный, хотя и не занимаются земледелием»[1508].

Во-вторых, нехватка земли в крестьянском хозяйстве компенсировалась за счет мобилизации так называемой вненадельной земли, когда участки обрабатывались больше тягловой нормы, арендовались у своего помещика, других землевладельцев. Размеры арендной платы обычно уступали размерам тягла, и, как считал А. Л. Шапиро, «крестьянину было выгоднее арендовать оброчную землю потому, что выплата фиксированной арендной суммы была не так обременительна и не так стесняла хозяйственную самостоятельность двора, как отбывание множества разнообразных оброчных и барщинных повинностей, падавших на надельную землю»[1509]. Прибегали крепостные и к покупке земель на чужое имя, причем украинские губернии по количеству таких землевладельцев занимали первые места в России[1510].

В этой связи стоит обратить внимание на еще одну особенность именно Левобережной Украины, подчеркнутую М. Шульгиным. Историк считал, что этот регион в первой половине XIX века знал много таких крестьян, которые в результате собственной экономической активности (промыслы, торговля) начали богатеть, накапливая в своих руках «достаточно большие средства». Оставаясь крепостными, они «вместе с тем получили фактическую возможность приобретать не только фабрики, магазины, торгово-строительные промышленные предприятия, но и землю и крестьян». «Итак, наш крепостной строй, — писал Шульгин, — знает и целые имения крепостных, принадлежавших фактически не дворянам-помещикам, а обогатившимся крепостным. Были крепостные как бы второй степени (курсив мой. — Т. Л.)». Юридически их приобретения принадлежали дворянам-помещикам. Но те считали, что просто «невыгодно экспроприировать имущество своих крепостных, и фактически отношения между обогатившимся крепостным и его крепостниками складывались вне типичной формы крепостных отношений вообще». Как об исключении говорил историк и о том, что крепостные «второй степени», имея торгово-промышленные успехи, тоже приобретали в собственность таких же крепостных крестьян. В результате в крае «возникала целая иерархия крепостных отношений»[1511].

Что касается увеличения повинностей как важного показателя эксплуатации крестьянства, то и тут необходимо учитывать ряд наблюдений историков. Во-первых, В. Н. Орлик фактически показал незначительность изменений крестьянских выплат государству в серебряных деньгах в течение конца XVIII — первой половины XIX века, отсутствие в украинских губерниях единой системы раскладки подушных налоговых обязательств членов сельских и городских общин, тесное увязывание их с материальными возможностями хозяйств, что и давало основания современникам отрицать существование подушного обложения как такового[1512]. Учтем также и традицию выплаты малороссийским дворянством государственных налогов за своих крестьян. Во-вторых, еще В. И. Пичета выявил те причины преимущества барщины над оброком в земледельческих регионах, которые вполне можно отнести и к Левобережью. Ученый отметил, что обычно «помещики не имели возможности перевести крестьянина на оброк за отдаленностью торгово-промышленного района и вследствие небольшой плотности населения, и таким образом, приходилось иметь дело с несвободным трудом. Оставалось помещику только одно средство — увеличить барскую запашку, что было возможно путем перевода крестьянина с барщины во двор»[1513]. Именно таким способом часто решалась проблема занятости крестьян и в малоземельных поместьях.

Выше уже говорилось об относительности категорий «бедность» и «богатство». Но, в связи с педалированием современными украинскими историками проблемы обнищания крестьян во времена кризиса крепостнической системы, следует также обратиться к наблюдениям позднесоветской историографии относительно динамичности крестьянских хозяйств. Как показали специальные исследования, «крестьянское хозяйство не являлось устойчивым: даже в руках одного хозяина, не говоря уже о поколениях, ранг хозяйства и, соответственно, социальный статус самого хозяина — крестьянина неоднократно изменялись. Вследствие этого крестьянин в течение своей жизни бывал нередко и богатым, и средним, и бедным, другими словами, обладал высокой социальной мобильностью»[1514]. Все эти замечания и наработки наших предшественников, думаю, не позволяют упрощать социально-экономическую ситуацию предреформенной эпохи и ограничиваться схематичными иллюстрациями концепта «кризиса феодально-крепостнической системы».

Кажется, к 150-летнему юбилею реформы 1861 года ситуация должна была бы сдвинуться с места. Но, повторюсь, этого, к сожалению, не произошло. Правда, отрадно видеть понимание необходимости «глубокого переосмысления этого события с позиций… достижений исторической науки начала XXI века», включая и процесс обсуждения Великой реформы[1515].

Осознавая, что решить все нерешенные задачи одиночкам не под силу, в русле проблем книги определю свою задачу скромнее. Я убеждена, что детальный анализ позиций левобережного дворянства по конкретным условиям ликвидации крепостного права, с учетом всех региональных, групповых, индивидуальных, политических, экономических, социокультурных обстоятельств, является чрезвычайно сложным делом и должен стать предметом специального исследования. В контексте поиска «помещичьей правды» на этапе очередного перелома, смены «идентификационных кодов», кажется, в первую очередь важно понять, насколько дворянство Левобережья было к этому готово, насколько активно и в каких формах оно включилось в обсуждение крестьянско-дворянского вопроса, крепко ли держалось за свои сословные привилегии, а если так, то почему, какими были общественные настроения, ожидания, тревоги и надежды в наиважнейший момент существования дворянского сообщества, кто и каким образом проявил себя. Считаю необходимым именно под таким углом взглянуть на этот последний момент господства дворян-помещиков, вскользь — через презентацию героев и источников — закрывая некоторые информационные пробелы и закладывая, как я надеюсь, определенные основания под будущее разрушение крестьяноцентричности в рассмотрении комплекса проблем, связанных с определением роли дворянства в системе социального взаимодействия накануне Великих реформ.

РЕАКЦИИ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА НА ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ КУРС ЭМАНСИПАЦИИ КРЕСТЬЯНСТВА

В историографии общепринятым стало мнение, что легализация крестьянской реформы, гласное подтверждение ее начала произошло вследствие рескриптов Александра II от 20 ноября и 5 декабря 1857 года соответственно виленскому генерал-губернатору В. И. Назимову и петербургскому генерал-губернатору П. Н. Игнатьеву с разрешением дворянству открыть губернские комитеты и начать обсуждение способов «улучшения быта крестьян». Но только 15 декабря было разрешено перепечатать рескрипты из «Журнала Министерства внутренних дел» во все периодические издания, не допуская при этом «никаких рассуждений и толкований по сему предмету». Поэтому переписка (как, разумеется, и беседы, которые нам неизвестны) еще некоторое время оставалась фактически единственной формой обмена информацией. Но неформальная кампания «по внушению дворянам их ответственности» за ликвидацию крепостного права стартовала уже летом 1856 года[1516]. Итак, еще задолго до того, как, по выражению Б. Г. Литвака, выпустили джина из бутылки[1517], началось эпистолярное и кулуарное обсуждение проблемы, обмен мнениями, знакомство с первыми проектами будущей реформы, которые не только были представлены правительству, но и распространялись в обществе.

Как говорилось выше, среди «украинских» деятелей Крестьянской реформы имя Михаила Павловича Позена (1798–1871) звучит чаще всего. Сын врача, в 1836 году он получил диплом на дворянство, герб[1518], сделал стремительную карьеру, начав службу в Департаменте народного образования. Затем работал в Департаменте госимуществ, Департаменте налогов и сборов, был чиновником для особых поручений при управляющем Военным министерством, руководил 1-м отделением Канцелярии Генерального штаба, 1-м отделением Канцелярии Военного министерства, был старшим чиновником Военно-походной канцелярии императора, управлял делами Комитета по устройству Закавказского края, VI Временным отделением Императорской канцелярии, в котором были сосредоточены дела по Закавказью[1519]. В отставку Позен вышел в 1845 году — тайным советником, сенатором, кавалером многих орденов, в том числе прусского ордена Красного орла 3-й степени, австрийского ордена Леопольда, ордена Станислава 1-й степени.

В контексте участия в подготовке реформы 1861 года важно, что Михаил Павлович имел большой опыт финансово-хозяйственной и законотворческой работы, поскольку служил в многочисленных комитетах и комиссиях по управлению и проверке различных, как бы сейчас сказали, субъектов хозяйственной деятельности — в комиссиях по устройству дома Военного министерства, по Сестрорецкому оружейному заводу, в комитетах для выявления злоупотреблений при заготовке и доставке лесоматериалов для кораблестроения, по устройству Черноморского казачьего войска, участвовал в составлении продолжения «Свода военных законов», проекта нового «Учреждения» по управлению Закавказским краем[1520].

Интересно, что И. С. Аксаков, находясь летом 1856 года в имении Позена — по дороге в Крым, куда направлялся для работы в Комиссии по расследованию беспорядков по заготовке продовольствия для войск и по содержанию военных госпиталей Южного края во время Крымской войны, — именно от хозяина получил «бездну матерьялов для предстоящего… дела». Принятый самым гостеприимным образом, известный славянофил писал по этому поводу в письме к отцу:

Позен, который после Турецкой кампании 1828 года исследовал злоупотребления продовольствия, ревизовал в жизнь свою не раз провиантские комиссии, написал устав продовольствования, ныне действующий, не для армии во время войны, а в мирное время, сочинил теперь целый проект продовольствования армии во время войны, такой человек, конечно, очень полезен своей опытностью. Он дал мне прочесть все свои записки и труды по этому предмету, также и печатные узаконения (ибо я решительно не знаком с этой частью, да и вообще с сводом военных законов), сообщил целый план действий, целую систему следствия, даже написал мне программу вопросов, которые надо предложить интендантству, и сведений, которые надо от него требовать. Я очень ему благодарен, и теперь эта дикая чаща начинает меня пугать менее; я теперь уже вооружен компасом и не боюсь заблудиться[1521].

М. П. Позен был крупным помещиком и владел в Полтавской губернии большим имением Оболонь с двумя селами, более 4 тысяч душ крепостных обоего пола[1522]. Из 348 крестьянских хозяйств 69 были переведены на оброк, другие преимущественно отбывали барщину[1523]. Кроме полтавского, Позен также имел поместье с более чем 5 тысячами десятин земли и 1505 крепостных мужского пола в Богородицком уезде Московской губернии. Описание устройства московского имения, опубликованное в 1858 году в «Журнале сельского хозяйства»[1524], дает возможность представить стиль управления и отношение помещика к крестьянскому делу, что важно для ревизии историографического образа.

В этом имении Михаил Павлович ввел оброчную систему, по которой крестьяне платили оброк частями по мере возможности, с условием выплаты до установленного срока. Сумма платежей определялась ценой трехдневной барщины. Однако, согласно подсчетам, проведенным в соответствии с количеством рабочих рук и трудовых дней в году, размер оброка здесь был почти в два раза меньше, чем допускалось. Это было обусловлено рядом обстоятельств. Во-первых, в течение года по разным причинам количество рабочих дней никогда не достигало полного их числа; во-вторых, учитывалась разница при получении натурального дохода и денежного — в случае реализации крестьянами продуктов их труда.

В Богородицком имении на случай неурожаев, пожаров и других стихийных бедствий был оборудован специальный амбар, а из капитала самого помещика — основан крестьянский банк. Крестьянство активно включалось в предпринимательскую деятельность, особенно в выгодные для этой местности выращивание и обработку хмеля, выработку простых хлопчатобумажных тканей и роговых гребней. Уровень достатка крепостных был удовлетворительным, бедняков и особенно состоятельных не было. Однако многие из крестьян смогли выкупиться на волю, продолжая проживать на старом месте и платить определенный процент оброка.

Итак, судя по этому описанию и уже упомянутым ответам на вопросы Комитета сахароваров[1525], а также по свидетельствам современников (утверждавших, что после выхода в отставку и переезда в полтавское имение Позен довел его до самого цветущего состояния, вызвав в крае всеобщее уважение[1526]), этот помещик зарекомендовал себя как ответственный и практический хозяин, который заботился о благосостоянии своих подданных, не допуская их разорения. Однако в историографии Крестьянской реформы за Позеном прочно закрепилась репутация крепостника, реакционера, «адепта старорежимных порядков»[1527]. В данном случае не буду вдаваться в детальное рассмотрение причин формирования именно такого образа, поскольку это требует специального внимания, ведь данный сюжет слишком важен не только с учетом необходимости исследования конкретной биографии достаточно яркой, противоречивой персоналии, но и для изучения проблем крестьянского вопроса, процесса обсуждения и попыток внедрения в жизнь его результатов. Хочу остановиться лишь на нескольких важных моментах.

Михаил Павлович и современниками, и историками признавался как одна из важных фигур в процессе подготовки Крестьянской реформы. Его влияние на правительственную политику 1857–1858 годов является для историков бесспорным. Уже в 1855–1856 годах он одним из первых подал Александру II несколько записок, касавшихся организации процесса подготовки реформ в России. По распоряжению императора записка «О мерах освобождения крепостных крестьян» рассматривалась в Министерстве внутренних дел и Секретном комитете, которые еще не имели четкой программы реформирования. Как считает Л. Г. Захарова, эта записка «вынудила Министерство хотя бы отчасти уточнить свою ориентацию в крестьянском вопросе»[1528]. А записка «О системе улучшения по основным предметам государственного управления» сыграла, по мнению В. Г. Чернухи, свою роль в создании в 1857 году Совета министров[1529].

Влияние же Позена на Я. И. Ростовцева, члена Государственного совета, члена Секретного (Главного) комитета по крестьянскому вопросу, председателя Редакционных комиссий, ключевой фигуры Крестьянской реформы до 1860 года, подчеркивали (в отличие от одного из первых биографов Якова Ивановича[1530]) почти все, кто так или иначе касался отношений между этими деятелями[1531]. Н. А. Милютин в письме к брату даже назвал Позена нимфой Эгерией[1532]. Свои первые представления о крестьянской проблеме и возможных путях ее разрешения Ростовцев, который совсем не был готов к законодательной деятельности[1533], в значительной степени формировал на основе записок Позена[1534]. По поручению Ростовцева последний составил так называемую Программу 21 апреля 1858 года для работы губернских комитетов по улучшению быта помещичьих крестьян[1535]. Хотя участие Михаила Павловича в официальных документах не фиксировалось[1536], он сам не только публично давал определенные объяснения относительно этого документа, но и направил в редакцию «Сельского благоустройства» формуляры для общего уездного и губернского описания помещичьих имений[1537], тем самым подтверждая свою причастность к данному делу.

В течение 1858-го — начала 1859 года в европейской части России открылось 46 таких комитетов и две комиссии, выборы в которые проходили достаточно свободно — без какого-либо вмешательства власти[1538]. Это был новый, нетрадиционный механизм проведения реформы. В комитетах встретились представители разных поколений и разных общественно-политических предпочтений. Они «учились обсуждать и решать государственные вопросы, учились приемам политической борьбы, учились начаткам конституционности»[1539]. Правительство посчитало необходимым направить деятельность этих органов специальным документом. Программа, составленная по плану Позена, была утверждена Главным комитетом в присутствии императора. Принятие именно этой программы было, вероятно, одной из причин резко негативного отношения к Позену со стороны либеральных чиновников Министерства внутренних дел, которые еще в марте 1858 года предложили свой вариант программы для работы губернских комитетов. Автором министерского проекта, по мнению А. А. Корнилова[1540], был А. И. Левшин, по утверждению Л. Г. Захаровой — Я. А. Соловьев, а исправлял его Н. А. Милютин[1541]. Во всяком случае, хорошо знакомый с ситуацией П. П. Семенов-Тян-Шанский конфликт весны 1858 года называл «распрей» между Ростовцевым с одной стороны и Милютиным и К. Д. Кавелиным — с другой. В основе же конфликта лежала позеновская программа, которая «окончательно восстановила против Я. И. Ростовцева не только Н. А. Милютина и всю его партию, но и все министерство внутренних дел»[1542].

Правда, к тому моменту еврей-выкрест, протестант, за которым ввиду его стремительной карьеры (за двадцать пять лет, не имея военного чина, прошел путь от копииста до директора Канцелярии Военного министерства, статс-секретаря императора[1543]) в определенных кругах закрепилась репутация «выскочки»[1544], один из возможных номинантов на пост министра финансов, М. П. Позен у молодых бюрократов не мог не вызывать раздражения[1545]. Его широкая осведомленность в государственных делах, подкрепленная практичностью успешного крупного хозяина, владевшего имениями не только в земледельческом, но и в промышленном регионе, собственное независимое мнение, возможно, иногда безапелляционный тон старшего по возрасту и более опытного члена Редакционных комиссий, о чем писал после «размолвки» с ним Ростовцев[1546], «выход» непосредственно на императора — все это тоже не импонировало министерским реформаторам. К тому же в столичных кругах вряд ли был забыт конфликт Позена с М. С. Воронцовым, назначенным наместником Закавказья, как писали мемуаристы — с подачи Позена. Именно благодаря проекту управляющего VI Отделением Императорской канцелярии — проекту по реорганизации этого региона — новый наместник Кавказа получил широчайшие полномочия. Но законник Позен не захотел уступать Воронцову, который «действовал и держал себя по отношению к подчиненным как высокомерный и независимый феодал»[1547], и решил дело не как-нибудь, а попросив 31 января 1845 года у императора об отставке[1548], о чем в феврале сообщили газеты.

В письмах 1845 года из Парижа (т. е. слухи о позеновско-воронцовском конфликте быстро долетели и туда) Н. И. Греч писал Ф. В. Булгарину: «Я очень тебе обязан за письмо с подробностями о Позене, Михайлове и т. п. Я здесь ничего об этом не знаю. М. П. Позену скажи, что и здесь все, кто его знает, принимают искреннее в его судьбе участие и все уверены, что он в скором времени будет на высшем месте. Царь справедлив, а Позенов у нас мало»[1549]. Кстати, по слухам знакомые с этим конфликтом современники считали, что в данной истории Позен «по существу был совершенно прав»[1550].

Кажется, в период работы такого уникального для России учреждения, как Редакционные комиссии, борьба между наиболее активными игроками, стоявшими на разных позициях, за влияние на Я. И. Ростовцева, близкого к императору, также была одной из причин создания еще у современников того образа Позена, который прочно вошел и в историографическую традицию, поскольку резко негативные оценки исходили именно из либерального лагеря. Н. А. Милютин, а также В. А. Черкасский и Д. П. Хрущев стали составителями[1551] «Материалов для истории упразднения крепостнаго состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра II», опубликованных уже в 1860–1862 годах в Берлине[1552]. Именно здесь была дана фактически убийственная, очень эмоциональная и предвзятая характеристика Михаила Павловича, повторенная Я. А. Соловьевым в его «Записках»[1553]. Эти оценки закрепились и в историографии, несмотря на многочисленные положительные отзывы, прозвучавшие в мемуарной литературе[1554]. Правда, в последние годы в российской историографии уже начал разрушаться простой и схематический образ «крепостника». Вместе с К. Д. Кавелиным, Ю. Ф. Самариным, А. М. Унковским М. П. Позена причисляют к кругу авторов первых либеральных записок, которые начали появляться в 1856 году[1555], к «симпатизантам» аристократов-конституционалистов (курсив мой. — Т. Л.) — М. А. и Н. А. Безобразовых, В. П. Орлова-Давыдова, П. Б. и Г. Б. Бланков, В. В. Апраксина, Д. П. Шидловского и других[1556], традиционно маркируемых не иначе, как «реакционеры», «крепостники» и т. п.[1557] Это только еще раз подтверждает необходимость внимательного взгляда на Позена со стороны украинских историков.

Я. И. Ростовцев, возглавив Редакционные комиссии и самостоятельно формируя их состав, пригласил к работе в качестве члена-эксперта и Михаила Павловича. Интересно, что, по воспоминаниям П. П. Семенова-Тян-Шанского, также члена-эксперта, Ростовцев, собирая свою, как сейчас модно говорить, команду, так определил параметры необходимых ему людей из Министерства юстиции: «…безукоризненная этика, основательные юридические познания, сочувствие делу земельного освобождения крестьян и довольно почетное положение в Министерстве»[1558]. Б. Г. Литвак считал, что такие эталонные требования могут служить историкам для характеристики качеств всех членов Редакционных комиссий, отобранных Яковом Ивановичем. Кроме того, Позен вошел и в состав Финансовой комиссии. Причем не только мемуаристы, но и историки, вообще не слишком благосклонные к нашему герою, относили его к числу «лучших представителей финансов» России того времени. Позен был общепризнанным «знатоком финансовой практики», «негласным консультантом ряда высших сановников по вопросам аграрной и финансовой политики»[1559].

Для характеристики человеческих и деловых качеств Михаила Петровича, думаю, важно обратиться к источникам, хотя и опубликованным, но практически не учтенным исследователями его биографии и Крестьянской реформы. Речь идет о письмах Е. И. Милорадович к племяннику, известному историку и археографу, графу Г. А. Милорадовичу, из которых наибольший интерес в контексте нашей темы представляют одиннадцать эпистол за 1860–1861 годы. Написанные из‐за границы и из Полтавы, они интересны не только откровенными высказываниями о важных общественных проблемах, о местных деятелях. Кроме остроумных наблюдений над полтавским дворянским сообществом, здесь также даны искренние оценки личности Позена, что особенно ценно, ведь таких отзывов, исходящих от коллег по корпорации, удалось выявить не слишком много. Украинский общественный деятель, Е. И. Милорадович называла Позена «гениальным евреем», гордилась дружбой с ним, не сомневалась в его глубокой честности и была благодарна за «сердечное и разумное участие». Именно Позен убедил отца Елизаветы Ивановны, И. М. Скоропадского, крупного помещика, создателя дендропарка в Тростянце, передать ей имение, что не только обеспечило финансовую самостоятельность новой владелице, но и сделало возможной ее широкую благотворительность, в том числе и создание Литературного общества им. Т. Шевченко во Львове[1560].

Исследователи биографии Е. И. Милорадович предполагают, что именно под влиянием Позена она горячо поддержала эмансипацию крестьян[1561]. Касательно же отношения к нему общества Елизавета Ивановна в письме от 14 июня 1861 года, не воспринимая инвективы Г. А. Милорадовича и высказываясь также по поводу «аристократичности» рода своего мужа, писала:

Позен же жид, составивший себе имя из ничтожества, его все бранят, но нет ни одного вопроса до сей поры в России, где бы не советовались с ним. Все его бранят, потому что он со всеми на ножах, но везде оказывают ему уважение. Не успел он приехать в Одессу, на другое же утро Строганов (Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор. — Т. Л.) явился к нему; в Вене Балабин (российский посланник в Вене. — Т. Л.) тотчас посетил его, и Борятинский (князь, генерал-фельдмаршал, член Государственного совета. — Т. Л.) приехал нарочно в Вену к нему за советами; все это я сама видела. Все банкирские дома знают его в Европе, и сама эта ожесточенная брань доказывает ли[шь], что Позен гениален, а иначе я не признаю его[1562].

Замечу, что ценность таких характеристик существенно возрастает, если учесть, что в то время Михаил Павлович не был обременен никакими должностями.

Весьма заметную роль Позен сыграл и в работе Полтавского губернского комитета, в котором представлял дворянство Хорольского уезда. Также он стал по выбору заместителем председателя, предводителя губернской корпорации, Л. В. Кочубея[1563]. Вместе с А. В. Богдановичем[1564] Позен был избран полтавским дворянством представлять местные интересы в Редакционных комиссиях, где оба, как оказалось, принялись довольно активно обсуждать проект реформы[1565], предложенный этой институцией, отстаивая по поручению корпорации малороссийскую специфику, присущую краю до 1783 года[1566].

В то же время, несмотря на частые — как в мемуарной, так и в научной литературе — упоминания этого влиятельного на Полтавщине и «известного в России человека»[1567], и по сей день не существует более полного биографического очерка, чем тот, что был помещен в «Русском биографическом словаре». Потребность же в этом, очевидно, ощущалась и довольно критически настроенными к Позену современниками, которые все же не могли не отдавать ему должного. По крайней мере, П. П. Семенов-Тян-Шанский уже после появления словарной статьи И. Давидовича писал: «Замечательно, что, хотя он был похоронен с честию в своем имении, которое поставлено было им в положение богатого родового поместья, но „струны громкие боянов не стали говорить о нем“. …И до сих пор его, во всяком случае, крупная и не лишенная достоинств личность еще не нашла себе биографа»[1568]. Все, здесь сказанное, остается актуальным и сейчас.

Не предпринималось также попыток комплексно проанализировать взгляды Позена. Напомню, что в ходе обсуждения важных социальных проблем значительная часть наиболее активных деятелей переживала сложную идейную эволюцию, даже свои хозяйственные интересы дворянство могло понимать по-разному, в зависимости от возможных результатов реформы. Под таким углом зрения личность Позена вообще не рассматривалась. Включение Михаила Павловича в число реакционеров, крепостников, преследовавших только свои узкокорыстные интересы, делало излишним тщательный анализ его идей и деятельности.

Надеясь на справедливость потомков, Позен решил опубликовать свои «Бумаги», где поместил значительный по объему массив материалов, касающихся как общероссийского уровня его деятельности (от первой записки, поданной 7 апреля 1856 года Александру II, различных замечаний по крестьянскому вопросу, деловой и частной переписки до документов Финансовой и Редакционных комиссий), так и губернского (протоколы заседаний дворянства Хорольского уезда, статьи, «мнения» из журналов Губернского комитета, записки, «особые соображения» членов Полтавского комитета, примечания к общим правилам проекта Редакционных комиссий, где говорилось о «местных обстоятельствах», и т. п.). Но, разумеется, публике было представлено не все. Можно лишь предполагать, какое количество бумаг отложилось в личном архиве Михаила Павловича при его жизни и каким значительным в идеальной источниковой базе мог быть эпистолярный блок. Ведь Позен не только имел достаточно обширные связи в различных кругах, начиная с местного дворянства и завершая высшими правительственными чиновниками, но и активно представлял свою позицию по реформированию государственного устройства. Он сам, опровергая возведенную на него клевету и при этом не стремясь «никакими объяснениями» «умиротворить» своих врагов, обращал внимание на открытость всех своих дел и на наличие у него письменных положительных отзывов «многих из лучших людей того времени»[1569]. В начале XX века И. Ф. Павловский указывал на материалы, хранившиеся у внука нашего героя, Л. В. Позена, и подчеркивал необходимость обнародования всех бумаг Михаила Павловича, которые «рассеют установившийся взгляд на Позена как [на] противника крестьянской реформы»[1570]. Судьба этих источников неизвестна, и следов их обнаружить пока не удалось. Вместе с тем допускаю, что архивная эвристика все же может принести еще немало неожиданных находок.

Имя М. П. Позена историками непременно упоминается и среди авторов первых реформаторских проектов. Но если говорить о его известных письмах, то только одно из них относится к началу гласного периода подготовки реформы. Написанное 14 октября 1857 года к Я. И. Ростовцеву, оно показывает, что его автор был уже довольно глубоко погружен в проблему ликвидации крепостного права и, по просьбе императора, в разработку программы ее финансового обеспечения. Кроме персонального проекта самого Позена, в переписке и литературе мемуарного характера упоминается также его записка, составленная вместе с полтавским губернским предводителем дворянства Л. В. Кочубеем. Первый документ одним из известных деятелей Крестьянской реформы, товарищем министра внутренних дел А. И. Левшиным, назван «более других замечательным», а второй — «более удобоисполнимым»[1571].

Из украинских деятелей, стоявших у истоков Крестьянской реформы, историки иногда упоминают В. В. Тарновского, связывая его имя с так называемым карловским проектом — планом освобождения крестьян в полтавских имениях великой княгини Елены Павловны. Правда, один из первых историков этого сюжета, А. Ф. Кони, Василия Васильевича вообще не вспомнил. П. А. Зайончковский, анализируя проекты, бытовавшие в обществе накануне реформы, просто обошел этот эпизод и, кроме программы Позена, никого из украинских реформаторов не назвал. Тарновский, в отличие от Г. П. Галагана, здесь не фигурирует даже в кругу активных членов-экспертов Редакционных комиссий[1572]. В наиболее основательном исследовании истории подготовки реформы, а именно в работе Л. Г. Захаровой, Василий Васильевич только указан в ряду других разработчиков «карловского проекта». Б. Г. Литвак также лишь предположил, что свою записку Тарновский мог направить к сановной особе как «сосед по имению»[1573].

Его участие в этом деле стали особенно подчеркивать только недавно. Е. Е. Резникова, опираясь преимущественно на материалы архива великой княгини, показала влияние нашего полтавского помещика на оформление концепции освобождения крестьян Карловского имения[1574]. Н. М. Товстоляк на основе переписки сделала существенные уточнения, проследив детали, начиная от первого конфиденциального сообщения П. Г. Редкина 10 декабря 1856 года — о желании Елены Павловны воспользоваться опытом соседа — до завершения дела летом 1857 года в Вильдбаде, где А. фон Гакстгаузен, П. Д. Киселев, К. Д. Кавелин и Тарновский в качестве консультантов создавали окончательную редакцию этого документа[1575]. Таким образом, внешняя канва участия Василия Васильевича в подготовке «карловского проекта» практически выяснена. Остается только понять, в какой степени были учтены его опыт, теоретические наработки, расчеты и что именно попало в конечный вариант проекта.

Можно предположить, что Тарновскому было непросто проводить свои мысли, если учесть влияние барона Гакстгаузена на великую княгиню и карловских реформаторов, что отмечает и Е. Е. Резникова. Во всяком случае, в письме к Кавелину, скорее всего написанном в этот период, Василий Васильевич высказал довольно сдержанное отношение к плану известного заграничного экономиста: «О немецкой записке я ничего не скажу в поданном письме моем, но имел счастье на словах выразить Ея Высочеству, что меры, предложенные в ней столько чужды быту, нравам и исторической жизни народа, сколько не соответственны настоящему положению вопроса и степени его возбуждения»[1576]. Однако, разумеется, более точно определить роль Тарновского можно будет уже не на основе переписки, а сравнив его письма и утвержденный в начале 1859 года Александром II документ, который изменил положение полтавских крестьян Елены Павловны.

Иногда в литературе без ссылки на источники среди фигурантов «карловского дела» называют Г. П. Галагана и полтавского помещика Капниста[1577]. Однако участие первого перепиской пока не подтверждается. А если принять в расчет замечание из письма Григория Павловича к жене, что с Д. П. Хрущевым, входившим в ядро «карловского кружка», он познакомился в феврале 1858 года[1578], то вышеуказанный историографический факт вообще можно было бы поставить под большое сомнение. Правда, А. М. Лазаревский, опубликовав в 1898 году материалы к биографии этого малороссийского деятеля, в примечании отметил, что в Сокиринском имении и после смерти Г. П. Галагана сохранялась картина П. П. Соколова «Рекруты» или «Парни», подаренная великой княгиней Еленой Павловной в память близкого участия Григория Павловича в предварительных совещаниях по крестьянскому вопросу[1579]. Как уже говорилось, Галаган был хорошо подготовлен к размышлениям над назревшей общественной проблемой. И все же очевидно, что формы его участия в разработке «карловского проекта» еще надо выяснять.

Ну а что касается Капниста, то не совсем понятно, кого из представителей этой известной фамилии имели в виду историки. При подготовке Крестьянской реформы, по крайней мере публично, проявили себя В. С. Капнист, кандидат от Кременчугского уезда в Полтавском губернском комитете[1580], и Илья Капнист, чьи размышления по поводу крестьянского вопроса публиковал «Журнал землевладельцев»[1581]. Однако из письма к последнему от его двоюродного брата, В. В. Тарновского, которое было написано 22 октября 1857 года, т. е. после окончания составления «карловского проекта», становится понятно, что с этого времени они только начинают обмениваться взглядами на актуальную общественную проблему[1582]. Но в данном случае важно, что не только Тарновский, но и его визави на тот момент уже составил собственную записку на эту тему. Н. А. Ригельман, внук известного историка казачества, также в письме к Тарновскому 7 ноября 1858 года предлагал поделиться «мыслями насчет крестьянского дела», отправляя на суд тарновско-галагановского «ареопага» свою записку[1583]. В то время Николай Аркадьевич был уже достаточно подготовлен к обсуждению крестьянского вопроса, свидетельством чего является его, опубликованная в первой книжке «Русской беседы» за 1857 год, обширная статья об особенностях ликвидации крепостного права в первую очередь в славянских землях Австрии[1584], появившаяся еще до обнародования ряда подобных работ[1585]. Отдавая должное австрийскому правительству, которое на протяжении длительного времени, «побуждаемое человеколюбием и общественным мнением большинства», не боялось бороться с «множеством трудностей этого дела и предрассудками привилегированных сословий» и даже в условиях финансового кризиса постоянно шло к цели — к «полному освобождению земледельческого сословия», автор показал не только хорошую осведомленность в деле эмансипации на западноукраинских землях, но и собственную готовность к подобным преобразованиям в России, в своем крае, что вскоре подтвердил статьей в «Сельском благоустройстве»[1586].

Итак, еще до старта гласного этапа решения крестьянского вопроса заговорило и левобережное дворянство. Кое-кто начал составлять планы, проекты, записки, большинство этих мыслей, скорее всего, так и осталось нам неизвестно, поскольку, разумеется, не все было положено на бумагу. Переписка же открывает не только некоторые имена эмансипаторов той поры, но и очерки, иногда отрывки, их «концепций». Впрочем, дворянское сообщество, во всяком случае публично (если не считать высказываний полтавского губернского предводителя Л. В. Кочубея, упомянутых в литературе[1587]), не демонстрировало свои взгляды, ожидая от правительства большей определенности в одну или другую сторону. Даже такие события, как дворянские выборы, не были поводом совместно обдумать возможный ход преобразований и выработать коллективную позицию. Находясь в Чернигове во время выборов губернского предводителя дворянства, Г. П. Галаган в письме к жене от 3 июня 1857 года по этому поводу отметил: «Об эмансипации никто решительно и не заикается, как будто о ней никогда и речи не было, а если кто и скажет что-нибудь о ней, то на слушателях видно презрительныя улыбки и слышатся даже замечания, что об этом перестали думать и в Петербурге; да оно чуть ли не так и в самом деле»[1588].

Естественно, более широкое подключение дворянства к делу произошло уже после знакомства с официальными документами, раскрывавшими тогдашнее правительственное ви́дение будущей реформы. Уже 13 декабря 1857 года свое отношение к монаршим инициативам представил тому же Галагану его приятель, уездный предводитель дворянства В. Д. Дунин-Борковский[1589]. Не собираясь делать это в письме, он все же не удержался и коротко изложил свой взгляд на крестьянскую реформу, обещая при первом же свидании «целую программу… сообщить»[1590]. Дворянство должно определиться, более четко для себя и для окружающих сформулировать свои позиции, поскольку стало понятно, что «Громадный корабль» реформы таки сдвинулся с места. Не только в столицах, но и в провинции начался оживленный обмен мнениями, подготовка к открытию губернских комитетов.

В несколько иной тональности зазвучал голос тех, кто еще недавно грустил по поводу пассивности дворянства. В 1858 году, 16 января, Галаган сообщал жене, Екатерине Васильевне, о своем посещении М. А. Раковича в Нежине[1591], у которого за чаем общество сразу же начало говорить «об известном предмете»: «Ракович имеет довольно основательные мысли об эмансипации, хотя и трудно применимыя: он предлагает отдать тотчас по 11/2 дес[ятины] земли крестьянам без всякаго выкупа… Забела эмансипатор до красноты, но с точки зрения западного… а дамы ему вторят, да невпопад»[1592].

Посетив имение В. Д. Дунина-Борковского в селе Листвен, Григорий Павлович с радостью делился впечатлениями от работы приятеля, которого застал «за весьма дельным и основательным занятием по великому делу. Он собрал по своему уезду дворян, убедил их в необходимости просить комитетов, но вместе с тем и собрал много сведений и составил по ним записку весьма дельную»[1593]. И автор письма тут же кратко передавал основной ее пафос и смысл. Отправившись в Петербург для работы в комиссии по размежеванию земель в Малороссии, Галаган достаточно подробно и эмоционально описывал свои ощущения относительно хода дела в столицах, от своих встреч, что непременно должно заинтересовать его биографов. В данном же случае эта интимная переписка представляет чрезвычайный интерес с точки зрения политической терминологии, которая была одним из средств осмысления скоротечной ситуации последних предреформенных лет.

В своих «Записках», изданных в Берлине в начале 80‐х годов XIX века, известный общественный деятель, публицист, крупный помещик и предприниматель, славянофил и основатель «Русской беседы», «Сельского благоустройства», член от правительства и депутат Рязанского губернского комитета по крестьянскому делу А. И. Кошелев отмечал:

Зима 1857/58 года была в Москве до крайности оживлена. Такого исполненного жизни, надежд и ожиданий времени никогда прежде не было. Толкам, спорам, совещаниям, обедам с речами и проч. не было конца… В обществе, даже в салонах и клубах, только и было разговоров об одном предмете — о начале для России эры благих преобразований, по мнению одних, и всяких злополучий, по мнению других… Одним словом, старушка Москва превратилась чуть-чуть не в настоящий парламент[1594].

Но разобраться в этом «парламенте» было не так-то просто даже человеку, уже давно погруженному в крестьянское дело: «Я стараюсь всмотреться, вникнуть, понять вещи и нахожу в этом большое затруднение. Все до такой степени перемешалось, что надобно более времени, чтобы разобрать что-либо», — писал Г. П. Галаган жене 20 января 1858 года из Москвы. А дальше этот, по определению историков, либерал продолжал: «Грустно одно: что до сих пор я встретил очень мало вполне довольных людей, даже можно сказать — совсем не встретил. Одни красные люди Рус[ского] Вестника[1595], желающие перемены как бы то ни было и без всякаго собственнаго участия, довольны, но это их чувство проникнуто чем-то чужим, не Русским»[1596].

Поляризация общества проходила по разным линиям, даже внутри семей. Личные позиции могли динамично меняться, иметь ситуативный характер. В частности, в Москве, в семейном кругу, среди родных людей, у Галагана «часто холодели руки от желания удержать себя в границах», поскольку здесь велись ожесточенные споры между «виги и тори»[1597]. Близкий к кругу славянофилов, «Русской беседы», Григорий Павлович в письме от 2 февраля 1858 года из Москвы пытался как бы оправдать своих единомышленников, обвиняемых его родственниками в либерализме: «Какие же они либералы? Стоит только узнать их, чтобы понять, что их не любят за то, что они с убеждениями и дельны»[1598]. В то же время «как Малороссиянин» Галаган расходился с московскими друзьями по ряду конкретных вопросов, в частности о крестьянской общине[1599]. Достаточно богатый человек, аристократ по меркам Малороссии, он часто упоминал так называемую аристократическую «партию» как чуждую ему. Возможно, дело было не только в его пылкой любви к своей малой родине, но и в дискомфорте, который он ощутил в Петербурге:

Петербург дошел в роскоши до таких пределов, до каких я и не ожидал. Нельзя себе представить, какая роскошь в убранстве домов внутри и снаружи, в экипажах, лошадях… Здесь решительно делаешься бедняком, и я, не без любопытства любуясь всем этим, думаю о том, с каким наслаждением я возвращусь в свою скромную семейку среди незатейливости и чистоты нашего Home[1600].

Подобных цитат можно привести немало. Галаган неоднократно указывал на разные «партии», делил столичное и местное общество на группы, давал оценки позициям других. Разумеется, эти оценки были субъективны, не всегда непредвзяты, как, например, относительно М. П. Позена, чей проект Григорий Павлович, еще не ознакомившись с ним и как будто подыгрывая своему адресату, А. И. Кошелеву, называл «курьезной пьесой»[1601]. Но что касается терминологических проблем, приведу еще только один красноречивый пример ситуативности оценок в галагановской переписке, затрагивающий не только крестьянско-дворянское дело.

Рассказывая жене о «наших Малороссийских делах», т. е. о встречах в Петербурге с земляками, Галаган возмущался П. А. Кулишом, «направление» которого «сделалось просто возмутительно». Причем трудно понять, кто здесь больше говорит в Григории Павловиче — патриот Малороссии или представитель привилегированного слоя:

Кулиш сбился с толку. Безмерное самолюбие заставило его делать глупости и никого не слушать… Кто из нас будет защищать панов нехороших и вообще панство в помещичьем имении. Но писать так, как они пишут это, — значит работать не для национальности, а взять национальность как орудие демократических, скажу более — революционных стремлений (здесь и далее в цитате курсив мой. — Т. Л.). Как Максимович разбил Кулиша за Записку Теплова, так можно бы разбить его за грамматику и особенно за издание Марка Вовчка, напомнивши и доказавши ему, что он сам пан (здесь и далее в цитате выделено автором письма. — Т. Л.), что обязан всем панам, не только в отношении своей личности, [но] и в отношении возрождения нашей национальности. В ком так сильно возродилась наша национальность? Не в простом народе, которой вовсе об этом не хлопочет и продолжает с каждым днем больше и больше Москалиться; она возродилась в избранной части панов. За что же казнить целое сословие без различия. Эту двойную неблагодарность нельзя иначе растолковать, как стремлениями революционными, сума[с]шедшими[1602].

Попутно замечу, что патриотические позиции Галагана[1603] левобережным дворянством, очевидно, разделялись не полностью. Во всяком случае, так это воспринималось столичными чиновниками-реформаторами, писавшими о «неудовольствии против Галагана», отразившемся при баллотировании его в члены Межевой комиссии, когда черниговские дворяне «прокатили его, как говорится, на вороных»[1604]. Однако тот все же был вызван для работы в этой комиссии.

Отмечая активизацию дворянства края, нельзя обойти вопрос: насколько оно было подготовлено, хотя бы морально, к масштабным социальным преобразованиям? Отечественные историки разных времен глубоко этот сюжет не разрабатывали, ограничиваясь или короткими замечаниями, или переносом на украинскую почву общероссийского положения о нежелании большинства дворянства освобождать крепостных. В то же время еще автор публикации «На заре крестьянской свободы», ознакомившись с перепиской, предположил, что сочувствия Крестьянской реформе «на юге, в Малороссии было по-видимому более, чем в центральных губерниях», и привел в подтверждение ряд цитат из писем полтавских и черниговских помещиков. Например, из Полтавы местный помещик, чье имя не указано, писал в Петербург:

Наконец великое дело освобождения появилось на официальном горизонте. Примеру литовских дворян последуют и дворяне нашей губернии. Взгляды мои вам известны, и я буду бесконечно счастлив, что, быть может, увижу в скором времени осуществление самых задушевных моих желаний. Всякий день молю Господа Бога продлить мою жизнь, чтобы увидеть начало великаго дела[1605].

Критически настроенный к своим братьям по классу и хорошо знакомый с местным дворянским сообществом, Г. П. Галаган вынужден был констатировать в письме к М. А. Максимовичу 15 сентября 1858 года: «Губерния (Черниговская. — Т. Л.) необыкновенно пестра во всех отношениях. Хотя, разумеется, есть многия, с которыми нельзя согласиться, но, сколько мне известно, общее направление получше некоторых других губерний»[1606]. Благосклонно он отозвался и о составе Черниговского губернского комитета: «…составлен из людей дельных, и кажется, что дело пойдет порядочно»[1607]. Правда, это было до начала его работы. В письме к В. В. Тарновскому от 10 декабря 1857 года из Киева Галаган передавал реакции на рескрипт Александра II, демонстрировавшие полную приверженность региональной элиты к правительственным инициативам: «…все дворянство зашевелилось, и все вообще остаются довольны!» [1608]

Наряду со стремлением включиться в работу, достаточно распространенным мотивом в тогдашних писаниях было тревожное ожидание неизвестного будущего, ощущение необходимости реформы и одновременно неготовности общества к сложному социальному перевороту. А. П. Бакуринский, представлявший в Черниговском комитете Городницкий (Городнянский) уезд, писал, что в начале 1858 года «настроение умов было в каком-то тревожном ожидании свободы». Тревога дворянства объяснялась автором этой «Записки [очевидца о современном вопросе]» тем, что «…большинство не верило в добросовестность правительства… и думали, что губернские Комитеты просто игрушка, для того чтобы занять дворянство»[1609]. С этим связана и непоследовательность, непродуманность, импульсивность действий дворян. Одни стали переселять крестьян на новые места, чтобы «прежнее их местожительство оставить за собою», другие записывали крестьян в дворовые, третьи предоставляли людям свободу. Кроме того, как писал Бакуринский, «почти все закладывали свои имения, но если вы спрашиваете у таких людей, для чего они это делают, то получите ответ: все так делают… другие же говорили на это так: Бог знает, что нас ожидает впереди и что будет с нашим имением, может быть, придется и оставлять имения, а с деньгами всегда и везде хорошо, их никто от меня не отберет, не так, как имение»[1610].

Уже в начале работы губернских комитетов в Малороссии существовали определенные представления относительно того, кто чего стоит и какую пользу может принести делу. Причем наиболее активные прибегали к различным средствам, в том числе и к интригам, для привлечения в комитеты нужных людей. Например, В. Д. Дунин-Борковский, осознавая необходимость присутствия в Черниговском комитете Г. П. Галагана, вел конфиденциальные переговоры с губернатором К. П. Шабельским и брался «это устроить». (Очевидно, это было не совсем просто, ведь, как считалось, губернатор написал донос, «говоря, что Галаган — один из деятелей за отделение Малороссии»[1611].) Сам Григорий Павлович с той же целью был готов все «обделать хотя бы путем интриг и т. п.»[1612]. Такие высказывания встречаются неоднократно, только подчеркивая стремление, по выражению Галагана, «честных людей поработать настояще». Дворянство старалось объединить силы, полтавчане обменивались информацией с черниговцами и наоборот. Настроениями дворянства Малороссии интересовались и соседи из других губерний, получая информацию через своих корреспондентов. Н. А. Ригельман в письмах к В. В. Тарновскому сообщал о деятельности Киевского комитета, в свою очередь получая от него сведения[1613]. А. Кудлянский рассказывал о черниговских делах, о настроениях дворянства и администрации, в письмах к Г. В. Нечаеву, исполнявшему обязанности екатеринославского губернского предводителя, владельцу имений и на Полтавщине[1614].

Как попытку использовать способности каждого стоит воспринимать обращение Г. П. Галагана к М. А. Максимовичу с предложением обеспечить, так сказать, историческую основу для будущих реформаторских занятий. И сам корреспондент, и его приятель В. В. Тарновский, и другие дворянские писатели пытались это сделать[1615]. Но, очевидно, с позиций Григория Павловича, лучше всех с такой задачей мог бы справиться только настоящий историк, каковым и считался Михаил Александрович. Об этом и говорилось:

Как бы хорошо было, если бы Вы подарили наши Малороссийские комитеты об устройстве крестьян историческим исследованием отношений крестьян к панам до укрепления. Для начала комитетских работ это было бы очень кстати[1616].

Потребность в опоре на историю чувствовал и А. П. Бакуринский, который считал, что «гражданская жизнь», «юридический быт старинной Малороссии» вовсе не описаны. Ему было грустно оттого, что

литература русская обогащается с каждым днем замечательными произведениями по этой части, литература… малорусская занимается только исследованием <…> ведьм, вовкулаков, нынешних простонародных пословиц и песен, литература не выходит из круга нынешней простонародной жизни. Читая эти произведения, можно подумать, что в далекой старине Малороссия, кроме казацкой удалой схватки и казацкой песни, ничего не сделала. Неужели история жизни целаго народа заключается в нынешних простонародных песнях и сказках, и неужели вся Малороссия состоит из нынешних крестьян и потому для изучения ея быта надо непременно, надев простонародный костюм, изучить крестьянские песни и сказки[1617].

Патриот края, вероятно, уже задетый модернизацией, Бакуринский был убежден в необходимости изучения собственной истории на основе в первую очередь юридических актов. Именно это позволило бы получить «полную картину внутренней, самодеятельной жизни народа». Ведь даже при поверхностном исследовании подобных документов становится очевидно, что, «несмотря на безпрестанные войны с соседними народами и внутренние неурядицы, мы выработали гражданские законы и гражданское устройство, которые стоят если не выше, то никак не ниже прочих славянских племен»[1618]. Главная часть этих законов — о поземельных отношениях и поземельном владении, которое развивалось «свободно, не будучи стесняемо никакими административными мерами». Не имея в своем распоряжении всех необходимых источников для изучения данной проблемы, автор призывал «всех лиц, заинтересованных улучшением края», собирать актовый материал и обнародовать его. По мнению Бакуринского, это должно было стать «материалом» и «для земского устройства», и для «истории цивилизации страны»[1619].

В ходе активного обсуждения основ реформы, представления о которых время от времени менялись и в правительственных кругах, и в среде реформаторов разных уровней, сторонники крепостного права становились эмансипаторами, начинали звучать другие оценки, друзья превращались в ярых соперников, расходились взгляды единомышленников, перетасовывались группировки, менялись роли отдельных действующих лиц. Так, Г. П. Галаган, который хотел играть первую скрипку в Черниговском комитете, оказался в так называемом меньшинстве. В. Д. Дунин-Борковский, прекрасный оратор, хорошо подготовленный к делу[1620], фактически взял на себя ведущую роль в этом комитете. Как писал о нем Бакуринский, этот человек одаренный высшим умом и государственным образованием обладал представительностью, находчивостью и даром слова, т. е. способностями, нужными для публициста и государственного человека. Силою своего красноречия, ясностью изложения он увлекал всегда большинство комитета на свою сторону… Главныя основания всего Положения принадлежали ему. Комитет отдавал ему всегда справедливость в этом деле, и даже противники называли его Царем Комитета[1621].

Автор одного из первых проектов реформ, пылкий сторонник ликвидации крепостного права, М. П. Позен вынужден был, из‐за несоответствия его убеждений таковым большинства членов Редакционных комиссий, добровольно подать в отставку. А. И. Покорский-Жоравко, в начале работы достаточно лояльный к своим коллегам даже с иными взглядами, в последних письмах к жене перешел к довольно жестким, язвительным оценкам значительной части депутатов Черниговского комитета, что представляет интерес в том числе с точки зрения уточнения историографических образов В. В. Тарновского, Г. П. Галагана, М. О. Судиенко, А. М. Марковича и др. И это не случайно, если учесть, какие ожесточенные баталии, какая страстная полемика развернулась при обсуждении Крестьянской реформы. Это было вызвано столкновением различных интересов, противоречивыми взглядами, попытками по возможности с минимальными потерями решить достаточно сложную общественную проблему.

Не только усталость от чрезвычайно напряженной работы в Губернском комитете, но и, вероятно, сомнения в возможности решить дело по собственному разумению, также стали одним из лейтмотивов многих писем. У Позена и Галагана, работавших в Редакционных комиссиях в Петербурге, добавилось еще и разочарование, у каждого со своей мотивацией, из‐за столкновения местных и общегосударственных интересов, позиций дворянства и бюрократов-реформаторов. У Галагана это отразилось не только на содержании, но даже на внешнем виде писем к жене. Рассказывая о первых собраниях Редакционных комиссий, он в нескольких письмах повторял рефреном: «Не без борьбы будет и здесь. В Чернигове приходилось бороться с консерваторами, здесь, может быть, придется бороться с прогрессистами, не знающими практически дела и этим не менее опасными, чем Черниговцы». Отмечу, что среди этих «прогрессистов» были и его друзья. И еще: «Если в Чернигове приходилось мне бороться против оппозиции несколько закоренелой, то здесь, может быть, придется бороться против незаконных требований теории»[1622]. Об этом же он писал и в письме к А. М. Марковичу от 20 апреля 1859 года[1623].

И у Позена, и у Галагана ярко зазвучало предчувствие будущих существенных осложнений, проблем, с которыми столкнутся и дворянство, и крестьянство. Григорий Павлович, обычно присылавший жене большие и детальные письма, с массой подробностей относительно Крестьянской реформы, в период работы в Редакционных комиссиях перешел преимущественно на короткие открытки, где не было ни слова о его общественной активности. Более того, Галаган уже почувствовал угрозу не только для «многих состояний», но и для собственного. А знакомство с самым вероятным вариантом решения крестьянского вопроса заставило даже подумать об ошибочности своих взглядов: «…я буду тогда жертвой своих ошибок». Правда, впоследствии Григорий Павлович начнет оправдывать позиции Редакционных комиссий, как это было в письме к М. В. Юзефовичу 1860 года[1624].

ДВОРЯНСТВО В ПУБЛИЧНОМ ОБСУЖДЕНИИ КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕФОРМЫ

Отсутствие исторического обобщения, очевидно, не очень огорчало других представителей дворянства, которые при первой возможности взялись за перо и стали писать в различные периодические издания, делая в том числе и исторические экскурсы для обоснования малороссийской специфики. Дворянство подводило итоги своих взаимоотношений с подданными, «обдумывало предстоящее преобразование крестьянского быта с разных его сторон»[1625] и выражало надежду-пожелание, «чтобы благия намерения увенчались благим исполнением»[1626]. Чувствуя неотвратимость эмансипации крестьян и одновременно осознавая трудности на этом пути, дворянство ставило проблему не только в экономическую, но и в моральную плоскость.

Как старые, так и новые журналы с конца 1850‐х годов предоставляли для обсуждения крестьянского вопроса широкие возможности[1627]. Причем сами издатели, поощряя потенциальных авторов, провозглашали основной принцип публичного общения: «…мы должны свои мнения высказывать, чужия выслушивать и таким образом уяснить и выработать общее мнение[1628] (выделено издателем „Сельского благоустройства“. — Т. Л.)». Убеждение в необходимости такого подхода звучало и в редакционной статье «Русского вестника» с красноречивым названием «О гласности»: «…в указанных пределах есть простор для самых разнообразных мнений, и чем полнее выскажутся они, тем точнее может последовать решение вопроса. Нам кажется, что для этой цели весьма полезно давать гласность и таким мнениям, которыя проистекают из ошибочных или односторонних воззрений, ибо, пока они не выскажутся, общественное мнение не будет вполне свободно от них»[1629].

Итак, различные издания, отражая широкий спектр мнений, не всегда совпадающих с правительственной программой реформы, становились дискуссионной трибуной, на которой разворачивалась полемика; оппоненты отстаивали свои позиции, пытаясь не только убедить друг друга, но и еще раз убедиться в собственных взглядах. Более того, честные и откровенные высказывания по поводу крестьянского вопроса, как писал в письме в редакцию «Русского вестника» представитель лубенского уездного дворянства Г. С. Кирьяков, являются единственной возможностью не только «узнать действительные нужды и желания своего народа», но и «снять с каждого из современных реформе дворян-помещиков тяжелую нравственную ответственность перед судом потомства за последствия»[1630].

«Пусть обнаруживается истина от столкновения разных противоположных мнений», — писал А. С. Афанасьев-Чужбинский, недовольный тем, что «Современник» и другие журналы в этом вопросе слишком обобщают «исключительные случаи» и «постоянно имеют в виду одну только Великую Русь». Он выступил с замечаниями в адрес редакции «Экономического указателя» и против позиций анонимного новороссийского помещика, который якобы на основе какой-то одной местности писал о положении во всей Новороссии[1631]. Сам же «Новороссийский писатель» перед тем реагировал на публикации «Современника», не соглашаясь с искажением помещичье-крестьянских экономических отношений в своем крае[1632]. Поддерживая А. Марковича, против которого выступил «Современник» в библиографическом обзоре статей по крестьянскому вопросу (6-й номер за 1857 год), активный корреспондент различных изданий, депутат от Кременчугского уезда Полтавского губернского комитета, штабс-капитан Д. П. Бутовский также подвергся критике. В частности, П. Трегубов, хотя и считал труд Дмитрия Петровича прекрасным, тем не менее, понимая, что «один человек редко может объяснить все верно, безошибочно», выразил свое несогласие по поводу «найма работников для оранки (т. е. вспахивания. — Примеч. ред.), бороненья и уборки хлеба»[1633].

Помещик-практик, депутат от дворян Крупянского уезда в Харьковском губернском комитете, генерал-майор А. Розалион-Сошальский не соглашался со многими положениями статьи известного писателя Г. П. Данилевского, решившего высказаться по поводу крестьянского вопроса[1634]. Критик, несмотря на «некоторые верные черты в характере и быте… крестьянина», воспринимал статью Данилевского как «смесь статистики и фельетона» и, помимо прочего, выразил в первую очередь недовольство сравнением положения государственных и крепостных крестьян не в пользу последних, что и опровергал цифрами и фактами[1635].

Замечания, иногда язвительные, делались и авторами библиографических обзоров публикаций по крестьянскому вопросу, ставших почти обязательными в различных изданиях[1636]. Эти обзоры, кстати, также подтверждают, насколько непросто было прийти к согласию экономическим писателям разных регионов, разного материального статуса и т. п. Видимо, не случайно С. Маслов, так сказать, собирая мысли по дороге из Москвы в Глухов, отметил, что не встретил «двух заинтересованных этим вопросом, которые бы соглашались друг с другом. Вот настоящее смешение языков, повторяющееся на наших глазах»[1637].

Понятно, что критики могли быть не всегда справедливы, не всегда были знакомы с особенностями социально-экономической ситуации в местности, описанной их оппонентами. Так, статья уже упомянутого полтавского помещика А. Н. Бутовского, выступившего против трактовки крестьянского быта Полтавщины Гакстгаузеном, напомнила Ю. Ф. Самарину экономические труды Л. В. Тенгоборгского, представителя российского научного зарубежья XIX века, в которых освещались «так называемые непреложные и общие законы, взятые из курсов Политической Экономии, примененные к официальным сведениям о России, — к сожалению, без наглядного знакомства с существующим у нас на деле порядком вещей»[1638]. Насколько эти слова точны в отношении русского эмигранта, трудно сказать. А вот насчет Бутовского — считаю их довольно сомнительными, ведь описанные в его статье малороссийские реалии были ему гораздо лучше знакомы, чем известному славянофилу. Итак, журнальный спор возник скорее из‐за разницы в представлениях о целом и специфически местном.

В этом нет ничего удивительного, поскольку такое могло случиться и между авторами из близких регионов. В частности, харьковский помещик П. Ермолин написал свою заметку, желая «уяснить тот предмет», который Г. Ракович «рассказал не так, как делается»[1639]. Но свои расчеты критик построил на примере известных ему городов и уездов Харьковской губернии, распространив их на Полтавскую ввиду их «смежности». Полтавский же помещик брал за основу малороссийский опыт заключения, так сказать, трудового договора между помещиком и крестьянином[1640]. А разногласия, возникшие у харьковского и полтавского хозяев, кажется, могут объясняться климатическими различиями этих двух соседних губерний, что и определяло разницу во времени сельскохозяйственных работ. Региональная специфика, думаю, отразилась и на восприятии елецким помещиком Н. П. Даниловым статьи В. В. Тарновского «О вознаграждении за землю, предоставляемую в пользование крестьянам» и работ одного из активных авторов «Сельского благоустройства» — Е. С. Гордиенко[1641].

Иногда неравнодушные корреспонденты не пропускали мимо своего внимания даже мелочи, а с их точки зрения — оговорки, неточности, коротко высказывались по тому или иному поводу, делились общими размышлениями в письмах, направляемых в редакции, и т. п.[1642] Но все же часто брались за перо по конкретному, однако принципиальному вопросу, как то: цена на полевую землю и крестьянские усадьбы, выкуп усадьбы крестьянина и его самого, проблема дворовых, крестьянские повинности, их нормы во временнообязанный период, наделение землей, хозяйственный и бытовой уклад, участие государства в выкупной операции[1643]. Значительное внимание уделялось авторами статистико-экономическим выкладкам, с помощью которых и обосновывалось то или иное положение, описанию путей наиболее оптимального проведения Крестьянской реформы в том или ином крае. На основе местных условий делались подсчеты соотношения эффективности и выгодности крепостного и вольнонаемного труда, вычислялись размеры крестьянских наделов, необходимых для жизни и необременительных для выплаты государственных повинностей, о чем, разумеется, настоящий хозяин не мог не думать.

Вместе с тем не оставались без внимания и такие важные составляющие проблемы эмансипации, как юридическая, финансовая, административная, полицейская, — подчеркивалась необходимость первоочередной реорганизации именно на этих направлениях и высказывались конкретные предложения, ведь помещики не могли не думать, каким образом будет поддерживаться порядок, выполняться рекрутская повинность, сбор налогов, судопроизводство бывших крепостных[1644]. К сожалению, участие различных «украинских» авторов в таком параде мнений все еще детально в историографии не проанализировано. Это же касается многочисленных высказываний во время работы губернских комитетов и таких, которые остались в рукописях и, к счастью, сохранились в фамильных и личных фондах. Детальная проработка этого материала, безусловно, требует специального внимания. Но, не имея пока для этого возможности, коротко остановлюсь только на некоторых, важных в данном случае моментах.

Дворянство Левобережья однозначно высказывалось за необходимость «принять живое участие в деле, от которого состояние наших хозяйств так много зависит»[1645]. Причем обычно речь шла как о помещичьих, так и о крестьянских хозяйствах. Помещики-реформаторы уже хорошо понимали, что «дело начато и должно сделаться»[1646], осознавали его грандиозность и новизну, необходимость в него включиться не только для распутывания гордиева узла дворянско-крестьянских взаимоотношений, но и для собственного обновления. Однако перед ними возникали сложные вопросы, звучавшие во многих текстах: «С чего начать? Что делать? Как делать?» Издатель «Сельского благоустройства» А. И. Кошелев также, вероятно, не случайно с них начал вступление к первому номеру журнала, понимая, что «мы все, без исключения все — ученики на открывающемся поприще»[1647].

Однако, принимаясь не за «пропаганду уничтожения крепостного права, но за святое и великое дело прочного устроения новых отношений… помещиков и их крестьян»[1648], дворянство в первую очередь должно было задуматься над «самым трудным из вопросов», который ставил на первое место и тот же Кошелев: «Что для нас выгоднее? Что выгоднее для крестьян? Как согласить выгоды помещиков и поселян?» Как сделать крестьян собственниками без «обременения их и без ущерба для помещиков» — об этом думали и харьковские дворяне А. Антонов и М. Гаршин. Задачу, «соблюдая свои выгоды, быть справедливым к нашим меньшим братьям» ставил перед собой и владелец имений в трех украинских губерниях И. Капнист[1649]. В итоге, ради сохранения баланса интересов, дворянство готово было к потерям, к пожертвованиям части своей собственности. «Весы должны стоять ровно, не уклоняясь ни в ту, ни в другую сторону». Так думал И. Капнист, стремясь к социальной гармонии, так думали и другие экономические писатели того времени, ища возможность удержать общественное равновесие.

Решать эту проблему предлагалось по-разному. Но и для неизвестного, скорее малороссийского, «Деревенского старожила» было очевидно, что «крестьян следует сделать собственниками земли», и для М. П. Позена — что дворянству «необходимо сделать уступку из того, что нам следует по закону. Это главное; все остальное — подробности»[1650]. Понятно, что именно на основе этих «подробностей», обусловленных региональными хозяйственными, материальными, индивидуальными спецификами, не всегда учитываемыми даже современниками обсуждения крестьянско-дворянской проблемы, историки и делали свои выводы. Наверное, поэтому, обвиняя дворянство в социальном эгоизме, в нежелании отдать все и сразу, выставляли в исследованиях определенные оценки и отбирали источники для их подкрепления[1651].

Стоит отметить также, что для многих малороссийских авторов крестьянский вопрос в то время имел «две отличительные стороны: Нравственную и Экономическую (выделено автором цитаты. — Т. Л.)», как указал в своей записке М. А. Маркевич, депутат от дворян Прилукского уезда в Полтавском губернском комитете. И если «нравственной стороне вопроса сочувствуют все», проявляя это «единогласным отрешением крепостного права без всякаго за то вознаграждения», то экономическая сторона, по мнению дворянства, требовала уступок от всех участников процесса. Дворянские комитеты, как считал Михаил Андреевич, «…понимали, что отрешение крепостного права без вознаграждения владельцев есть посягательство на их собственность». Однако, уполномоченные доверием дворянства, они «не задумались принесть эту жертву для блага общаго и единодушно подписали отрешение ненавистного права». Тем не менее депутат был уверен, что «по справедливости, и это общее убеждение, все сословия в России обязаны принесть соразмерныя жертвы». Г. П. Галаган, знакомясь с этой запиской, на полях напротив этих слов выразил свое согласие: «Справедливо»[1652].

Размышляя над тем, почему М. Е. Салтыков-Щедрин, только в 1859 году в результате распределения получивший свою долю довольно значительного наследства, не отказался от нее и стал владельцем крепостных, С. А. Макашин привел черновой фрагмент — характеристику помещика-идеалиста Бурмакина из начальной редакции главы ХXIX «Пошехонской старины», чтобы выпукло показать «двойственность», «двоегласие» системы взглядов, колебания между «просветительским идеализмом» и «своего рода демократическим прагматизмом», между «отдаленными идеалами» и «ближайшими нуждами», что было характерно в то время не только для известного писателя и публициста:

Героем он, конечно не мог назвать себя. Будучи ярым противником крепостного права, он не отказывался от пользования им. <…> Единоличные жертвы нелегки. Даже отъявленные враги известного порядка вещей, вполне искренно проповедующие отмену старого порядка вещей, с ним сопряженных, требуют этой отмены для всех, а не исключительно для той или другой отдельной личности. С установившимися порядками связан весь жизненный обиход, с его привычками, с известной степенью довольства, с возможностью пользоваться досугом и проч. Кто тот герой, который откажется от всех благ, возьмет в руки посох и пойдет в поте лица снискивать хлеб свой? Ежели и между людьми высокодаровитыми таких героев днем с огнем поискать (имеются в виду Т. Н. Грановский, И. С. Тургенев, К. Д. Кавелин. — Т. Л.), то человеку среднему, богатому не талантами, а только стремлением и сочувствием, и бог недостаток героизма простит[1653].

Этот текст не попал в окончательную редакцию, очевидно, из‐за чрезмерной автобиографичности.

Так могли думать и другие. И не надо ожидать от дворянства безоговорочного альтруизма. Решения здесь часто диктовались конкретной ситуацией хода реформаторского процесса, необходимостью действовать в определенном правительством русле, а также и жизненной прагматикой. Когда, например, «Деревенский старожил» предлагал сделать крестьян собственниками земли, он, кстати, не подумал, а нужен ли им вообще надел, ведь те, кто занимался промышленно-торговой деятельностью, могли быть только обременены участками и необходимостью платить за них налоги. Автор лишь стремился таким образом крестьян «привязать к месту жительства и заставить полюбить вольнонаемный земледельческий труд»[1654]. И эти рассуждения также находили поддержку, поскольку в отсутствие рынка рабочей силы, точной оценки стоимости труда, в условиях высокой географической мобильности населения, еще сохранившего память о временах свободных переходов, дворянство опасалось остаться без рабочих. И не стоит упрекать за это тех, кто в сложный момент общественной пертурбации, слома старой системы пытался хотя бы частично сохранить свою собственность и думал о том, как после этого переворота он будет кормить свою семью.

Выявление региональных особенностей в обсуждении крестьянского вопроса необходимо не только для уточнения позиций или характера и содержания социального взаимодействия в том или ином крае, но и для того, чтобы посмотреть на степень сплоченности дворянского сообщества вокруг краевого интереса. В малороссийском варианте, я убеждена, важная роль здесь принадлежала исторической памяти.

В отечественной историографии новые стыки «исторического» с другими составляющими общественного сознания, общественной мысли в процессе формирования социальных стратегий, социального взаимодействия, т. е. с теми сферами жизни общества, которые напрямую не связаны с освоением, усвоением и трансляцией «исторического», пока не нашли должного осмысления. Хотя необходимость преодоления такого «герметичного» подхода несомненна. Постановка проблемы взаимовлияния, взаимосвязи социальных идентичностей и исторических представлений видится актуальной и историографически назревшей. Особенно когда речь идет о социальных идентичностях тех, кто одновременно воспринимается не только как фиксатор, но и как ретранслятор исторической памяти. Поэтому попробую поднять проблему инструментализации (возможно, утилизации) исторической памяти в сфере формирования групповых социальных идентичностей малороссийского общества.

Несмотря на существующие представления об исторической памяти как о продукте социализации и одновременно — основе для идентификации, все же стоит понимать непростую связь того и другого. Историческая память и социальная идентификация не могут и не должны рассматриваться в ракурсе жесткого взаимодействия. Разумеется, из толщи исторической памяти могут подниматься не только социально значимые пласты. По мере профессионализации исторического знания все более сложными и многообразными становятся индивидуальные формы инструментализации исторической памяти. Но в данном случае, в процессе выделения доминант, которые проявлялись в общественном сознании в связи с теми или иными социальными потребностями дворянства региона, мое внимание сосредоточено не на структуре исторической памяти, а на проблеме использования «исторического» для решения социальных задач. Думаю, что изменения исторических доминант, исторических интересов могут также быть индикатором социальных изменений. Причем важно, чтó именно вырывается из объема коллективной исторической памяти в моменты социальных потрясений, социальных переломов.

Центральный исторический сюжет в ходе обсуждения крестьянско-дворянской проблемы в конце 1850‐х годов — закрепощение крестьян Гетманщины, указ 3 мая 1783 года, восприятие которого оказалось достаточно устойчивым социально обусловленным коллективным стереотипом. Этот сюжет по-разному трактовался членами дворянских губернских комитетов, в том числе и такими известными в то время историками, как М. О. Судиенко и А. М. Маркович. Однако упоминание указа играло важную роль как в ориентации, самоидентификации и поведении отдельной персоны, так и в формировании и поддержании коллективной идентичности, а также в трансляции морально-этических ценностей.

Замечу, что большинство тех, кто принимал участие в обсуждении этой проблемы, стояли на позициях так называемой указной теории, связывая введение крепостного права с указом Екатерины II. Таким образом малороссийское дворянство, так же как в свое время С. М. Кочубей, подчеркивало свою коллективную непричастность к установлению крепостного права в крае, где, по словам И. М. Миклашевского, «личная свобода наиболее уважалась». Более того, он был убежден, что «наша родина в историческом развитии своем шла всегда впереди России и порядок перехода посполитых от одного владельца к другому совершался до 1782 года без всякой неурядицы, к чести края». Именно с этого времени «историческое развитие Малороссии остановилось; посполитые подчинились безусловно требованиям правительства; нравственное, хозяйственное и коммерческое начало заглохли». Итак, возлагая всю ответственность на «Самодержавную власть Императрицы», этот депутат от дворянства Стародубского уезда, более тридцати лет сам занимавшийся хозяйством, пытался доказать, что крепостное право «есть состояние, чуждое духу народа, а потому не могло войти, так сказать, в его плоть и кровь»[1655].

О свободе малороссийского народа, возможности пользоваться «в полном смысле владельческим правом над землями своими»[1656] писали, говорили и другие малороссийские помещики. От екатерининского указа отталкивались в своих рассуждениях и В. В. Тарновский, и Н. А. Ригельман, и Г. С. Кирьяков[1657], и еще целый ряд авторов. В Черниговском комитете обсуждению проблемы 1783 года было уделено специальное внимание. Очевидно, что ее касалось и полтавское дворянство. Во всяком случае, переяславское дворянство на уездном собрании не просто продолжительно остановилось на доуказных взаимоотношениях земледельцев и землевладельцев, но и просило о «прекращении силы дальнейшего действия указа» и о восстановлении для помещичьих крестьян права свободных переходов[1658]. Об этом же говорили и представители полтавской элиты А. В. Богданович и М. П. Позен в Редакционных комиссиях. Следовательно, с одной стороны, обращение малороссийского дворянства к указу 1783 года было отправной точкой для обоснования социальной и хозяйственной специфики края, что делалось и в противопоставлении с другими регионами, в первую очередь с Новороссией. С другой стороны, таким образом проявлялась не только консолидация малороссийской элиты, но и ее ответственность за интересы своего сословия, за интересы крестьян, а также стремление «сохранить лицо» перед современниками и потомками. Это чужое крепостное право, введенное законом, что подчеркивалось многими малороссийскими ораторами и писателями, вело к упадку, ведь, как считал А. И. Покорский-Жоравко, «принудительные отношения помещиков и крестьян нравственно губили и тех и других». Крепостное право «убивало наши нравственные силы… как червь губило наш хозяйственный быт… не давало наслаждаться нашими избытками». Так же как и Г. П. Галаган, Покорский-Жоравко признавал: «Мы виноваты!» Однако, энергично работая над решением дворянско-крестьянской проблемы, надеялся отмежеваться от «яркого колорита плантаторов южных штатов», активно навязываемого дворянству тогдашней публицистикой[1659].

Наиболее красноречиво, на мой взгляд, по поводу ответственности дворянства высказался Валериан Подвысоцкий, настаивая на необходимости вспомнить указ 1783 года в решениях Черниговского комитета, поскольку «таким образом каждый дворянин как бы говорит: не отрекаюсь от неправого дела моих предков, но возвращаю [то], что мне не должно было бы принадлежать; не дарю того, что не было моим, но возвращаю, и возвращаю теперь, ибо прежде не был вправе возвратить»[1660]. Именно так выражалась готовность отказаться от навязанной в свое время центральным правительством роли дворян-душевладельцев, которая не была присуща малороссийской элите до 1783 года.

Как уже отмечалось, участники обсуждения не были единодушны в оценках событий и сути указа от 3 мая 1783 года. Их представления об этом в значительной степени держались на предании. Не случайно разные авторы, кроме 1783-го, называли также то 1782‐й, вероятно имея в виду ревизию населения, то 1784‐й, то 1785 год. Поэтому, наверное, и Г. П. Галагану, и А. П. Бакуринскому для комитетских дел так не хватало профессионально составленной истории. Но эта история, написанная вскоре А. Ф. Кистяковским и А. М. Лазаревским, будет совсем по-другому представлять ситуацию с закрепощением крестьян Малороссии. Ни о каком оправдании и даже понимании старшины-шляхты-дворянства здесь не будет и речи. В сознании малороссийского дворянства указ 1783 года был скорее «событием с негативным основанием»[1661]. Именно он изменил характер социального взаимодействия в крае. И такое отношение к нему фиксировалось еще в начале 1861 года, в редакционной статье мартовского номера «Основы». Лазаревский своей концепцией сделал несостоятельной действующую модель коллективной идентичности малороссийской элиты, способствовал разрыву исторической памяти, по сути положив начало новому историческому мифу, в котором «старой» элите уже не было места.

«ПОМЕЩИКИ-КРЕПОСТНИКИ» КАК СТОРОННИКИ ОСВОБОЖДЕНИЯ КРЕСТЬЯН

Понимая, что в рамках книги раскрыть весь ход событий накануне Крестьянской реформы, даже в региональном измерении, проблематично, все же хочу остановиться еще на одном важном моменте. Речь идет о необходимости проверить устоявшиеся историографические оценки так называемых реакционеров, консерваторов, плантаторов и мнение, что большинство помещиков Украины, как и всей России, выступало за полное обезземеливание крестьян[1662].

Еще во второй половине XIX века историки поставили под сомнение обобщающие отрицательные характеристики дворянства и деятелей Крестьянской реформы. В частности, И. И. Иванюков обратил внимание на несправедливость «легенды» о сплошь реакционности дворянских комитетов, якобы представляющих «целиком безобразный и ни к чему не годный хлам крепостнических тенденций, в котором только кое-где, в голове случайно замешавшихся единиц мелькала здравая мысль и добросовестное отношение; будто положение 19-го февраля сочинил кружок умных и честных либералов, а общество ни при чем и скорее мешало»[1663]. Говоря о членах комитетов, А. А. Корнилов даже представителей «большинства» считал в большей степени либералами по политическим взглядам. И если они не сочувствовали реформе, «то в значительной мере потому, что реформа эта задумана была без их участия и им предлагали обсудить ее по готовой программе, не согласованной с их местными нуждами и интересами»[1664]. Причем под последними понимались интересы не только дворянские.

В то же время, как отметил М. Д. Долбилов, «дореволюционные либеральные историки, хотя и упрекали реформаторов-бюрократов за одинаково строгие меры против аристократов с одной стороны и либеральных дворян типа А. М. Унковского — с другой, вполне усвоили либерально-бюрократическую точку зрения на политические требования аристократов как на злобную попытку взять реванш за потерю прав на личность и труд крестьян»[1665].

В первую очередь это касается фигуры М. П. Позена и таких «крепостников», как К. А. Рощаковский и Н. Б. Герсеванов, вписанных в контекст украинской истории именно под этим углом зрения. Но, знакомясь с опубликованными и архивными материалами, записками и проектами, беспристрастный читатель, скорее всего, не встретит подтверждений их крепостнических позиций. Более того, может возникнуть вопрос: почему, например, тот же Унковский или В. А. Черкасский прочно вписаны в либеральное движение периода подготовки Крестьянской реформы, а вышеназванные наши герои оказались в противоположном лагере? Ведь в развернутой записке последнего говорилось только о

некоторых практических мерах, которыя бы достаточны были для временного врачевания зла (курсив мой. — Т. Л.), не в силах будучи возбудить ни слишком упорного сопротивления высших классов, ни слишком преждевременных надежд низших слоев народа, которыя пришлись бы по плечу современному общественному развитию русского мира и вместе с тем не потребовали бы от государства слишком энергического напряжения правительственных струн[1666].

В то же время Позен в письме к Александру II от 7 апреля 1856 года писал, что «особенное внимание дóлжно обратить на установление прав состояний низшаго сословия — поселян», замечая, что «помещичье право, даже в облагороженном проявлении своем, крайне стеснительно для крестьянина как человека». В своей первой записке, поданной императору, он не только показывал фальшивость существующего положения вещей, но и перечислял меры для «немедленного» освобождения крестьян[1667]. Князь же Черкасский, впоследствии представитель интересов тульского дворянства, член-эксперт Редакционных комиссий, в январе 1857 года по-прежнему был убежден, что «Россия в настоящую минуту не требует еще немедленного радикального преобразования крепостного состояния»[1668].

Может возникнуть также вопрос: почему за предложениями предводителя дворянства Тверской губернии, А. М. Унковского, в историографии закрепилась репутация «одного из радикальных проектов»?[1669] Неужели потому, что они были опубликованы в «Колоколе» и в свое время В. И. Ленин поставил их автора в один ряд с А. И. Герценом и Н. Г. Чернышевским? Ведь сам активный деятель Тверского комитета выступал и за необходимость пожертвований от «всех слоев государства и всех родов имуществ» на дело освобождения крестьян, и за выкуп крестьянами земли, и за компенсацию государством помещику потери его прав на крестьянина[1670]. Как и Герсеванов, он критически отнесся к результатам деятельности Редакционных комиссий в своих «соображениях», напечатанных также за границей, правда, в герценовских «Голосах из России»[1671]. Итак, попробую посмотреть: действительно ли «консерваторы» так намного «отстали», действительно ли их и «прогрессистов» разделяла столь глубокая, непреодолимая пропасть?

Поскольку имя К. А. Рощаковского в книге еще, по сути говоря, не звучало, начну с него. К тому же, по-моему, это возможность взглянуть на то, каким образом будто бы и не подготовленный, рядовой хозяин, представитель малороссийско-новороссийской фамилии, активно вошел в эмансипаторское дело и как он его переживал в прямом и переносном смысле.

Константин Александрович Рощаковский может быть отнесен к тем деятелям Крестьянской реформы, которые лишь изредка упоминаются в литературе. Историков заинтересовали в первую очередь его размышления, опубликованные в 1887 году в «Киевской старине», известные как «Мемуары К. А. Рощаховского времен освобождения крестьян»[1672]. Но публикатор, спрятавшийся за криптонимом «А. Р.» (скорее всего, А. А. Русов[1673]), кажется, не совсем точно определил жанр писаний, за которые автор принялся в ноябре 1861 года — вероятно, оформляя в виде статей, с намерением дальнейшего обнародования, свои непосредственные впечатления от проведения реформы в собственных имениях.

Мнение Русова о том, что эти бумаги «вовсе не предназначались для печати»[1674], не совсем обоснованно. Сам же Рощаковский дал названия этим «рассказам из личной жизни» — «Будущее России», «Введение Уставной Грамоты», «Разверстка угодий и выкупного платежа», «Детский мир», а в «Прибавлении» к последнему достаточно прозрачно высказал намерение опубликовать «статью». Об этом свидетельствует и стремление еще раз объяснить потенциальным читателям смысл, вкладываемый им в понятие «казаться», в полемике со статьей Н. И. Пирогова «Быть и казаться», размещенной знаменитым хирургом в «Одесском вестнике» (далее — «ОВ»)[1675]. Прижизненная публикация, скорее всего, могла не осуществиться — по состоянию здоровья. Будто предвидя это, в предисловии к первой записке автор подчеркнул: «Даю волю мыслям, которыя, вероятнее всего, никогда не будут напечатаны. Кашляю и чувствую удушье; грудь болит; пусть болит: хочу думать и жить, пока существую на свете»[1676]. Пожалуй, именно эти слова убедили Русова, что он первым представил широкой публике материалы Константина Александровича. Публикатор, вероятно, не обратил внимания на соответствующие позиции библиографического труда В. И. Межова[1677], где назван целый ряд статей нашего героя, в том числе «Введение уставной грамоты» и «Разверстка угодий и выкупного платежа», увидевшие свет на страницах «ОВ» в 1861 и 1862 годах соответственно[1678]. Причем известный библиограф также поместил информацию о публикации некролога, что достаточно редко встречается в этом издании, специально отметив Рощаковского как одного из деятельных сотрудников «ОВ».

Константин Александрович до последнего не просто доверял свои мысли бумаге, но и публиковался. В январских номерах «ОВ» за 1862 год он поместил еще три свои статьи[1679], а 18 марта того же года умер «от скоротечной, или галопирующей, чахотки». Причем во вступительном слове к «Мемуарам» Русов, в чье распоряжение бумаги были предоставлены наследниками Рощаковского, в качестве причины болезни назвал «вспыльчивость, развившуюся в последние годы жизни, и горячность при отстаивании своих мнений». По воспоминаниям о нашем герое, собранным публикатором «Мемуаров», именно «усиленные кабинетные занятия последних двух лет… жизни свели его преждевременно в могилу, на 47[-м] году…»[1680]. Получается, можно сказать, что из‐за переживаний, интеллектуального напряжения Рощаковский стал «жертвой» Крестьянской реформы[1681]. В данном случае на это надо обратить особое внимание, ведь таких неравнодушных, хотя, возможно, и не всегда фиксирующих свои мысли на бумаге, среди дворян было не так уж и мало.

Из бумаг Рощаковского, перечень которых («может быть, неполный») привел Русов и который удалось расширить, просматривая «ОВ» и указатель Межова, значительная часть посвящена именно крестьянской проблеме. Причем все тексты относятся к 1857–1861 годам и демонстрируют завидную активность Константина Александровича, особенно в период работы Херсонского губернского комитета по обустройству быта крепостных крестьян. Этот список и упоминание Русовым некоторых других памятников свидетельствуют о довольно значительном источниковом потенциале, что, в случае обнаружения хотя бы отдельных фрагментов, может помочь созданию более полной биографии Рощаковского и уточнению его историографического образа.

Штриховой портрет этого героя был начертан тем же Русовым, который причислил Константина Александровича к «сторонникам консервативной партии»[1682]. Итак, не прибегая к детальному анализу взглядов, с позиций украинского «революционера» было определено дальнейшее место Рощаковского в историографии[1683]. Причем здесь мы снова встречаемся с довольно типичной практикой, когда отнесение той или иной персоналии к определенному направлению зависело от идейных, идеологических предпочтений исследователей. Впоследствии даже положительные характеристики, данные первым биографом, потеряются и К. А. Рощаковского постигнет историографическая судьба тех, кого «записали» в круг «крепостников», — или полное забвение, или беглые упоминания с соответствующим негативным привкусом.

М. Е. Слабченко в уже упомянутой монографии, разбирая позиции украинского дворянства, сослался на воспоминания Рощаковского[1684]. Историками он также упоминался среди других «апологетов крепостничества», активно выступавших на страницах «ОВ»[1685]. Однако значительный по объему и достаточно репрезентативный комплекс его текстов, в частности опубликованный в «Журнале землевладельцев» (далее — «ЖЗ»), фактически остался без внимания украинских специалистов.

Больше места позициям Константина Александровича отведено в основательном исследовании Н. М. Дружинина, написанном в 1923 году (а опубликованном в 1926–1927‐м) и специально посвященном «ЖЗ»[1686]. Оценка Дружининым этого известного в свое время издания в целом и позиций его авторов была обусловлена стремлением порвать с прежней «либерально-идеалистической традицией» (в том числе и выражавшейся в определении «ЖЗ» как «органа крепостников») и выполнить задачу, которая в ответ на резкую рецензию М. Н. Покровского еще раз четко формулировалась так: «на конкретном анализе сословно-дворянских мнений подтвердить правильность новой материалистической концепции о крестьянской реформе 1861 г. В свете этих данных начавшаяся ликвидация крепостных отношений объясняется не „гуманной политикой внеклассовой государственной власти“, а экономическими интересами господствующего сословия»[1687].

Таким образом, автора прежде всего интересовала единая линия, общая «программа», общее мнение по основным болезненным вопросам, а не «различные мотивы», порожденные разными факторами. Конечно, Дружинин не исследовал региональные специфики и не рассматривал авторов «ЖЗ» сквозь призму изучения социальной истории регионов. Он искал лишь «внутренне сплоченное и сильное большинство»[1688] в подтверждение своих концептуальных положений. Однако эта работа, которая остается классической в изучении «ЖЗ», и целый ряд наблюдений автора до сих пор сохраняют свою актуальность. Что же касается экономического детерминизма взглядов дворянства, то современные российские историки уже далеки от единства при ответе на вопрос, «какие факторы — хозяйственно-экономические, социальные, политические — в наибольшей степени определяли позицию той или иной группы помещиков в меняющихся с калейдоскопической быстротой обстоятельствах пореформенных лет»[1689], и все чаще отмечают, что «связь политических пристрастий с хозяйственными интересами тех или иных помещиков не была столь однозначной»[1690]. Поэтому некоторые выводы Дружинина, его оценки персоналий требуют взвешенного подхода.

Для тех, у кого по праву может возникнуть вопрос: а кто такой К. А. Рощаковский, какую часть, группу дворянства он представлял? — хотя бы штрих-пунктиром очерчу некоторые биографические сведения. Но напомню, что в региональном измерении, особенно с учетом многочисленных сравнений в его текстах, он интересен для историков и Южной Украины, и Левобережья, поскольку принадлежал также к полтавским помещикам[1691].

Сам Константин Александрович скромно написал о себе: «…я не богат, не знатен и не знаменит ученостью»[1692]. Однако еще в XVIII веке в малороссийском обществе его предки были, вероятно, известны и знатностью, и ученостью. Согласно «Мемуарам», дед и прадед нашего героя, Петр и Захар, были бунчуковыми товарищами. Статус бунчуковых считался первым после казацких полковников, а со второй половины XVIII века все больше приобретал значение почетного титула[1693]. К тому же Захар Рощаковский был одним из тридцати «искусных и знатных персон», «достаточно искусных для предполагаемого дела», которых согласно указу Петра II от 1728 года гетман Данило Апостол определил для работы в кодификационной комиссии, составлявшей «Права, по которым судится малороссийский народ»[1694]. Вероятно, у Рощаковских не было проблем и с нобилитацией.

Имения на Полтавщине, писал Константин Александрович, «достались… моему предку полтораста лет назад»[1695], т. е. еще во времена Гетманщины. А земли в Елисаветградском уезде Херсонской губернии получил отец нашего героя, Александр Петрович. Вероятно, он был энергичной и решительной особой, без разрешения родителей женился на польке, которая, находясь у родных в Литве, в 1815 году родила сына и, окрестив его в католическую веру, назвала Никлесом. Это вызвало возмущение Александра Петровича, занимавшегося обустройством своего южного имения, что в условиях степной Украины, как уже говорилось, было не таким простым делом. Увидев сына только через два года, отец перекрестил его по православному обряду, дал имя «Константин», после чего вся семья переехала в новое село на юге, названное в честь основателя Александровкой[1696].

Образование К. А. Рощаковский получил сначала в частном пансионе соседнего села Седневка, затем в пансионе Робуша[1697] в Харькове, готовившем воспитанников к поступлению в университет, а с 1834 года учился на юридическом факультете Харьковского университета, который окончил в 1839‐м, со званием действительного студента. Прослужив около года в Петербурге — в Министерстве государственных имуществ, в 1840 году Рощаковский вышел в отставку, вернулся в Александровку, в 1843 году женился, занялся хозяйством и общественной деятельностью. В течение пятнадцати лет он был почетным смотрителем Бобринецкого уездного училища[1698]. Внимание Константина Александровича к проблемам образования, народного воспитания подтверждают его многочисленные письма, о которых упомянул А. А. Русов. В частности, «Мысли о улучшении уездных училищ» (1857) — это рассуждения, основанные на четырнадцатилетних наблюдениях над опекаемым училищем, составленные из четырех частей: «1) цель уездных училищ; 2) объем преподавания; 3) система преподавания; 4) нравственно-религиозное преподавание»[1699]. Показательно, что последней проблеме Рощаковский уделит много места и при обсуждении крестьянского вопроса.

Относительно хозяйственных занятий Константина Александровича Русов отметил, что тот их, «впрочем, не любил». Трудно пока сказать что-то более точно по этому поводу, однако, думаю, не в пользу данного утверждения свидетельствует членство нашего херсонского помещика в Обществе сельского хозяйства Южной России[1700], а также его публичные выступления на страницах «ЖЗ». Да и сам Русов, рисуя на основе воспоминаний очевидцев, так сказать, психологический портрет Рощаковского, писал, что тот был не только «кротким, смирным семьянином», который очень любил своих детей, занимался их воспитанием, составлял для них учебники, но и «добрым барином» по отношению к своим крепостным[1701]. Дворовых людей у него было мало, он постоянно платил им небольшое ежемесячное жалованье, а их детей учил в своей домашней школе[1702]. Землей его крестьяне пользовались неограниченно, это же касалось и некоторых дворовых[1703].

Публикатор «Мемуаров» также обратил внимание на то, что задолго до широкого обсуждения вопроса освобождения крестьян Рощаковский задумывался именно над моральными аспектами проблемы крепостного права, «почувствовал несправедливость взаимных людских отношений, по которым… сам пользовался стеснительною и неестественною властью над людьми»[1704]. Строго относясь к себе и постоянно вспоминая свое привилегированное положение, Константин Александрович писал не для публики: «Мало я делал добра для своих крестьян, и совесть укоряет меня в этом. Указывая мне иногда прекрасные и достойные подражания примеры, она мне шепчет, что если бы я постоянно употреблял малую часть доходов на пользу подвластных мне братьев, то легко удвоил бы их благосостояние». И при этом он задавался вопросом: «Когда же я сделаюсь истинным христианином и много ли мне остается идти по скользкому пути жизни?»[1705]

Обращение Рощаковского к морально-этической стороне крепостных отношений, с определенным риторическим набором, особенно в самой большой его статье — «Мысли о применении основных начал к действительному улучшению быта помещичьих крестьян Новороссийского края», опубликованной в июльской книжке «ЖЗ» за 1858 год, — стало основанием для обвинения Н. М. Дружининым автора в лицемерии и маскировке классовых интересов. Правда, историк тут же заметил, что моральная мотивация у корреспондентов «ЖЗ» была скорее исключением, чем правилом[1706]. Но сомнения вызвали в первую очередь слова, сказанные херсонским дворянином в ответ на рецензию его статьи одним из авторов «ЖЗ», Бэлем: «Забудем, что многие из вас, собеседников, помещики. Бог нам поможет забыть этот уже нелестный для нас, изношенный титул и променять его на скромное название истинных людей и христиан»[1707]. Было ли то просто стремлением вставить громкую фразу и прикрыть ею свою «классово-эксплуататорскую сущность», как это обычно квалифицировалось либеральными публицистами и целым рядом историков? Или то были действительно откровенные попытки обратить внимание на моральные мотивы ликвидации крепостничества, которыми должны бы перекрываться сугубо хозяйственные расчеты?

У нас нет оснований сомневаться в том, что Рощаковский осознавал себя «экономистом-филантропом» и к тому же на самом деле стремился к изменению существующей системы отношений, пытаясь гармонизировать идеальные представления и практический интерес, вызванный жизнью. Очевидно, он хорошо понимал эту проблему, которая в то время актуализировалась не только для него. В не предназначенных для публики бумагах в связи с этим было записано: «Мы живем в дивное время… Никогда не происходило такой славной борьбы великодушия со свойственным человеку желанием оградить собственность от ущерба!»[1708] Неудивительно, что в период обсуждения условий Крестьянской реформы дворянство, чьи представления о существующем строе базировались на законе, длительной практике, осознании богоданности существующих порядков, «агитировало» себя и общественность различными способами, от морально-этических аргументов до арифметических выкладок. При этом именно морально-этическое было призвано сыграть роль своеобразного стимула. Поэтому неоднократные апелляции Рощаковского к христианским ценностям при построении новой конструкции отношений между крестьянами и помещиками также следует воспринимать не просто как риторический прием или лицемерие[1709].

Нашего героя можно отнести к помещикам средней руки. В степном и малороссийском его имениях было примерно одинаковое количество крепостных. На Херсонщине, в селах Александровка и Ружин, он владел 159 ревизскими душами крестьян и 21 дворовым мужского пола[1710]. Причем для заселения Александровки Рощаковский перевел часть своих подданных с Полтавщины, где у него также были селитряный и небольшой сахарный заводы[1711]. Иными словами, Константин Александрович относился к той части помещиков, которые имели все возможности вести соответствующий статусу образ жизни, заботиться о хорошем образовании и карьере детей. Такие помещики, как правило, сами занимались управлением своими имениями, были хорошо знакомы со всеми хозяйственными проблемами, а кроме того, составляли основу различных сельскохозяйственных и естественных обществ, распределяя свое время между «хлевом и кабинетом». Следует сказать, что именно средние помещики, особенно после 1831 года, не только полностью пользовались своими корпоративными правами, но и составляли большинство тех, кто служил на дворянских выборных должностях, т. е. в значительной степени нес на себе местное административное бремя. И, что важно в данном случае, именно в сторону среднепоместных дворян сыпались инвективы либеральных публицистов, ведь, имея образование и хозяйственный опыт, как раз эти дворяне чаще всего и демонстрировали свои позиции на страницах газет, журналов, органов различных обществ[1712].

Не считая нужным оправдывать дворянство (поскольку это не дело историка), для лучшего понимания таких фигур, как наш герой, хочу обратить внимание на фрагмент очерка известного русского поэта, А. А. Фета, который, купив в 1860 году участок земли без крепостных крестьян, начал «фермерствовать», непосредственно на себе ощутив все «прелести» хозяйствования в условиях российской действительности. При этом он оказался рациональным и умелым хозяином. Свои впечатления поэт зафиксировал в цикле мемуарно-публицистических очерков «Из деревни», публиковавшихся на страницах периодических изданий. В одном из этих очерков, впервые напечатанном в «Русском вестнике» в 1863 году, Фет, отвечая на упреки публициста П. И. Небольсина, спел настоящий гимн «среднему землевладельцу»:

Нет, не таким бессмысленно-бездушным существом вижу я, особенно в настоящее время, среднего землевладельца. Я вижу его напрягающим последние умственные и физические силы, чтобы на заколебавшейся почве устоять во имя просвещения, которое он желает сделать достоянием своих детей, и, наконец, во имя любви к своему делу. Вижу его устанавливающим и улаживающим новые машины и орудия почти без всяких к тому средств; вижу его по целым дням перебегающим от барометра к спешным полевым работам, с лопатой в руках в саду и даже на скирде, непосредственно наблюдающим за прочною и добросовестною кладкой его, а в минуты отдыха — за книгой или журналом. Все это не выдумка праздной фантазии, а дело, на которое я могу вокруг себя указывать пальцами. Как бы ни был скуден у него годовой прибыток, у хозяйки дома всегда найдется и добрый совет, и даровое лекарство для пришедшего больного. Конечно, есть и между помещиками немало людей, которым дики и машины, и новые отношения; но мы говорим про общий поток, а не про лежащие на дне русла камни[1713].

У этого обращения к очеркам Фета есть еще одна причина, а именно — его идейная, иногда даже тематическая близость к тому, что вышло из-под пера К. А. Рощаковского как накануне реформы, так и с началом ее проведения. Писания нашего героя дают возможность услышать голос среднего помещика, дворянина-практика, который откровенно стремился как можно лучше по своему усмотрению решить проблему и к тому же хорошо знал местные условия. Наблюдения поэта перекликаются с предостережениями Рощаковского и многих других дворянских идеологов второй половины 1850‐х годов. После 19 февраля 1861 года жизнь показала небезосновательность значительной части этих соображений, в том числе и высказанных именно на страницах «ЖЗ».

Основанный в 1858 году А. Д. Желтухиным, «ЖЗ» существовал в течение двух лет. Желтухин, казанский и пензенский помещик, впоследствии член-эксперт Редакционных комиссий, преследовал ту же цель, что и другие тогдашние издатели подобных журналов, — создать трибуну для публичного обсуждения «общего дела», проблемы эмансипации крестьян. Доказав беспочвенность утверждений о сознательном крепостническом направлении «ЖЗ», якобы заявленном в предисловии «От издателя», Н. М. Дружинин констатировал, что журнал «не посвящал себя борьбе за определенное направление, а только помогал публичному выявлению разнообразных мнений»[1714]. По замечанию историка, здесь

высказывались не профессиональные публицисты, не искушенные литераторы, а люди хозяйственного опыта и средней умственной подготовки — достаточно культурные для публичного выражения своих мыслей, но слишком практичные, чтобы отрываться от реальной почвы экономических интересов. Их голоса должны были точнее и непосредственнее передавать воззрения дворянской массы[1715].

Как уже говорилось, К. А. Рощаковский впервые поднялся на трибуну «ЖЗ» в июле 1858 года и в этом крупнейшем по объему выступлении в основном очертил круг вопросов, к которым затем еще будет обращаться, объясняя и уточняя свои позиции. Он достаточно внимательно следил за полемикой, развернувшейся в периодике, и живо реагировал на нее. Статьи в местных газетах и «ЖЗ», в «Русском инвалиде», «Сельском благоустройстве», разумеется, не только прочитывались, но и обсуждались в кругу близких ему дворян. Константин Александрович был «искренним почитателем» «Экономического указателя»[1716], журнала, издаваемого в 1857–1861 годах профессором И. В. Вернадским и с первого же года вступившего в дискуссию о русской общине с «Современником» Н. Г. Чернышевского. Именно прочитанное часто побуждало Рощаковского взяться за перо, хотя непосредственным толчком к началу этой работы стала возможность публичного обсуждения крестьянской проблемы.

Ко времени массового открытия губернских дворянских комитетов, по выражению Б. Г. Литвака, «зона гласности дошла и до местной печати»[1717]. В результате дворянские корпорации начали втягиваться в этот процесс, активно реагировать на новую ситуацию, отправлять «адреса» на имя министра внутренних дел с просьбой открыть Губернский комитет. Такие понятия уже той поры, как «перестройка» и «гласность», подталкивали и к активным публичным дискуссиям. На юге империи наиболее значимой для них трибуной стал «ОВ», который начал издаваться еще в 1827‐м, а с 1834 года редакцию российского и французского (Journal d’Odessa) вариантов газеты возглавил А. Г. Тройницкий. После же его отъезда из Одессы в связи со службой в МВД, по инициативе попечителя Одесского учебного округа, Н. И. Пирогова, издание «ОВ» из ведения канцелярии генерал-губернатора было передано в 1858 году Ришельевскому лицею. В течение этого года редактирование осуществляли преподаватели лицея А. И. Георгиевский и А. М. Богдановский. Именно тогда «ОВ» наиболее решительно из всей прессы южных губерний использовал невиданные ранее возможности, предоставленные периодике. На страницах «ОВ» в 1858 году публиковались разоблачительные статьи о произволе помещиков, взяточничестве чиновников, газета приняла активное участие в обсуждении Крестьянской и ряда других реформ. Среди энергичных сотрудников «ОВ» были преподаватель Ришельевского лицея И. Ф. Миницкий, бывший кирилломефодиевец Н. И. Савич, екатеринославские «пиквики» Н. П. Баллин и М. М. Стопановский[1718].

Не случайно газета имела довольно широкую читательскую аудиторию. Неизвестный автор «Русского вестника», подчеркивая «новое значение» одесского издания, по этому поводу писал: «Одесский вестник не ограничивается, впрочем, одними местными интересами. Он принадлежит безспорно к числу лучших наших газет и нередко помещает статьи, имеющие общее значение»[1719]. Высказывался на страницах газеты и К. А. Рощаковский[1720]. Причем здесь разгорались довольно ожесточенные дискуссии, образовывались своеобразные «партии»[1721]. Как отмечала Ю. И. Герасимова, правительство вынуждено было терпеть эту «гласность», пытаясь привлечь на свою сторону наиболее «благонамеренных и преданных» литераторов. Но уже в течение 1858 года было разослано на места четыре секретных распоряжения, вносились коррективы в понимание «гласности» в отношении правительственной политики по крестьянскому вопросу. Циркуляры от 14 июня и от 12 июля касались и «ОВ», на чье «неблагонамеренное направление» неоднократно жаловался и новороссийский и бессарабский генерал-губернатор граф А. Г. Строганов[1722]. Тем не менее газета продолжала оставаться экспериментальной площадкой, что имело свое непосредственное продолжение и в губернских комитетах.

Херсонский дворянский комитет открылся сравнительно поздно — 14 октября 1858 года и проработал до 14 апреля 1859 года[1723], четко руководствуясь установками правительства, в частности рескриптами и Программой от 21 апреля 1858 года. Рощаковский не был членом этого комитета, однако свою первую статью в «ЖЗ» писал как своеобразную программу его действий, осознавая, что «святая, но вместе с тем трудная обязанность лежит на избранниках дворянства»[1724]. Сам автор, извинившись за то, что «многого не разъяснил в надлежащей подробности», по поводу жанра писаний и собственных чувств отметил: «Это не литературная статья — я не имел времени взвешивать каждое слово. Это не деловая бумага — я не мог сдерживать чувств души. И заставить их молчать в таком важном деле». Итак, он спешил изложить не только свой взгляд на проблемы, но и те принципы, каковыми желательно было бы руководствоваться еще до начала работы дворянского комитета. Во-первых, необходимо «решать судьбу крестьян таким образом, чтоб это действительно (курсив автора цитаты. — Т. Л.) послужило к улучшению их быта, а вместе с тем не забывать интересов помещиков», поскольку «малая семья дворянства, сравнительно с большой массой крестьян, имеет перед Богом и перед законом равныя права на справедливость». Во-вторых, надо помнить, что в течение двенадцатилетнего переходного периода, определенного предыдущей правительственной программой, отношения между двумя основными игроками на поле большой проблемы — крестьянством и дворянством — будут улучшаться, ведь ни один помещик не захочет по завершении определенного срока остаться в своей деревне без людей. И в-третьих, «члены комитета должны остерегаться вреднаго пристрастия к собственным убеждениям; эти убеждения они должны сложить в общую массу всех мнений и безпристрастно обсуждать каждое мнение — кем бы оно ни было подано»[1725].

Прежде чем изложить на бумаге свои мысли, Рощаковский «советовался, с кем мог», а также «испытывал свою душу: нет ли в ней хоть искры пристрастия к дворянству либо ложной, неприменимой гуманности». Очевидно, этот вопрос продолжал его волновать, особенно после критики, прозвучавшей в его адрес. Будто оправдываясь, он неоднократно объяснял свои позиции, обращая внимание на необходимость соблюдения баланса интересов, причем центральным здесь было понятие справедливости.

Опасаясь упреков со стороны «собратий-помещиков» в «ультрафилантропических идеях», Константин Александрович в августе 1858 года, вдогонку своей первой статье в «ЖЗ», предупреждал: «Я никогда не забывал общих наших интересов и внимательно взвешивал их на весах справедливости и разсчета. Но обсуждая вопрос с одной и с другой стороны — куда девать сердце?»[1726] Сердце было на стороне крестьян, «наших бедных братий», мысль о «действительном улучшении быта» которых не должна была ни на минуту оставлять тех, кто писал по этому поводу. Однако, учитывая направление общественных настроений, которое формировалось под влиянием правительственной политики и либеральной прессы, он также считал, что «справедливость (курсив автора цитаты. — Т. Л.) к другой стороне (дворянству. — Т. Л.), которая становится у нас как бы подсудимою, должна быть другою целью… и цель эта равно прекрасна и благородна»[1727].

Здесь стоит сказать, что и А. А. Русов, анализируя тексты и устные пересказы, отмечал не только склонность Рощаковского к обобщениям, но и его «недюжинную способность анализа фактов с точки зрения общественных, а не частных интересов (курсив мой. — Т. Л.)»[1728]. Причем в той динамичной ситуации Рощаковский не боялся признаться в своих возможных ошибках. Главное, чтобы в результате обсуждения проблемы она была решена к общей пользе. Отвечая на страницах «ОВ» херсонскому губернскому предводителю Е. А. Касинову, мнение которого было «противоположным и неблагосклонным», Константин Александрович в очередной раз отмечал: «Хотя я и писал по убеждению, но не с тем, чтобы настаивать на своем мнении, а единственно для пользы общества, которому служу и желаю добра»[1729].

* * *

«Почтенный автор» многих изданий 1840–1850‐х годов, Н. Б. Герсеванов, несмотря на множество положительных характеристик, выставленных, например, дружившим с ним Н. Н. Мурзакевичем, также попал в число «реакционеров». Особо не разбираясь, историки увидели в тексте первого биографа только то, что «освобождение крестьян и их надел землею Герсеванову были не по душе»[1730]. Это замечание, кажется, и определило в дальнейшем ракурс его восприятия исследователями. «Завзятый крепостник», «убежденный крепостник», взгляды которого на реформу были «перлами крепостничества», «крепостническим воплем, порожденным глухим, трусливым страхом… местным притуплением нравственного чувства», — именно таким предстает Николай Борисович как под ярким, публицистически заостренным пером Н. О. Лернера[1731], так и в наиболее известных на данный момент исследованиях Крестьянской реформы на Екатеринославщине[1732]. Образ откровенного «крепостника» зафиксирован и в советской историографии[1733]. Почти нерушимым остается он до сих пор, хотя скрупулезно взгляды Герсеванова не анализировались[1734].

Однако в небольшой литературе, посвященной этому моему герою, недостаточно четко, но все же вырисовываются два образа. Мурзакевич представил его как «доброго человека» с «ровным», «веселым», «сговорчивым» характером, наблюдательного, проницательного военного стратега, мыслителя, который в «Военно-стратегическом обозрении Таврической губернии» «верно и метко указал на слабые стороны укреплений Севастополя как военного порта и предугадал удобное место стоянки неприятельского флота в Камышовой бухте», что потом подтвердила война. Кстати, и в советской историографии «Статистические заметки о сельском хозяйстве Таврической губернии», опубликованные в «Записках ОСХЮР» в 1848–1849 годах, оценивались как одно из лучших описаний этого региона[1735]. «Правда и польза были постоянною целию» Николая Борисовича. «Любивший гласность», «движимый общественной пользой», «ходатайствуя не за себя, а за других», он все принимал близко к сердцу и часто с увлечением «пускался в газетные прения». Вместе с тем биографы писали и об изменениях в его характере, произошедших под давлением жизненных обстоятельств. Причем, несмотря на отсутствие указаний на время этих изменений, границу их можно увидеть на рубеже 1850–1860‐х годов. Думаю, кроме личного (какие-то разочарования в семейной жизни), здесь не последнюю роль сыграла общественная ситуация. Фактически с Герсевановым произошли, скорее всего, такие же метаморфозы, что и с К. А. Рощаковским.

Довольно взвешенный и рациональный экономический писатель, Герсеванов с военной отвагой включился в полемику. Резкость его, по словам Мурзакевича, «не щадившая обличаемые личности», проявилась именно в период наибольшего обострения в обсуждении крестьянского вопроса. Переломная ситуация заставляла быть резким. Это была не просто проблема сусликов и живых изгородей, с которой молодой дворянин-помещик вступал в хозяйственную публицистику в начале 1840‐х годов. Ощущение, что страна на переломе, что настает важный момент, чувство ответственности не только за свое сословие, собственное хозяйство, но и за судьбу, спокойствие, стабильность развития всего государства подталкивало к резкой аргументации в отстаивании своих позиций, принуждало не просто писать в журналы, но «бить в набат».

В октябре 1859 года Герсеванов направил шефу жандармов князю В. А. Долгорукову записку под названием «Замечания на журналы комиссий по крестьянскому вопросу № 17–32» (речь идет о Редакционных комиссиях, начавших рассматривать проекты реформы, предложенные губернскими комитетами). Такие же записки он отослал председателю Редакционных комиссий Я. И. Ростовцеву и новороссийскому генерал-губернатору А. Г. Строганову. Последнему 6 декабря были предложены еще и замечания на журналы № 32–52. Более того, в 1860 году в Берлине Герсеванов опубликовал брошюру «О социализме Редакционных комиссий. Письма к председателю их, генералу Ростовцеву, помещика Е[катеринославской] губернии»[1736], которая и вызвала возмущение в первую очередь бюрократов-реформаторов. Именно благодаря этим писаниям Николай Борисович и остался в памяти как яростный защитник крепостного права. Правда, книжку никто не анализировал.

Однако у историографического забвения нашего героя были и другие причины. Еще на рубеже XIX–XX веков их назвали Н. Н. Мурзакевич в некрологе и Н. П. Чулков в наиболее развернутом на то время биографическом очерке: ряд статей публицистической направленности о «еврейском вопросе» и брошюра «Гоголь перед судом обличительной литературы», которые «возбудили к нему [Герсеванову] вражду… защитников евреев и почитателей Гоголя»[1737]. Можно предположить, что недовольство публики вызвали и резкие ответы Николая Борисовича на обвинения в адрес его бывшего начальника — главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму, князя А. С. Меншикова, — а также герсевановские исследования причин российских неудач и тактических преимуществ французов и англичан во время Крымской кампании 1854–1855 годов.

Следствием защиты собственной позиции по крестьянскому вопросу, особенно после публикации брошюры в Берлине, стали также отставка Герсеванова и, как считал М. Н. Лядов, лишение звания генерал-майора[1738]. Но, несмотря на это, Николаем Борисовичем в то время была написана и в 1861 году напечатана не менее одиозная, достаточно объемная и уже упомянутая книжка — «Гоголь перед судом обличительной литературы», — на которой стоит остановиться отдельно для создания более объемного изображения дворянина-реформатора. В данном случае Герсеванов не просто высказывался по поводу литературных талантов. По сути, он вступил в своеобразную полемику, точнее — в обсуждение общественных проблем, поднимаемых творчеством великого писателя. При жизни Н. В. Гоголь неоднократно подвергался критике, особенно за «Выбранные места из переписки с друзьями», неоднозначно воспринимавшиеся даже сторонниками Николая Васильевича. Но после смерти писателя, когда культ Гоголя не просто создавался, а уже и закреплялся, решиться на это мог не всякий. Выступить против было по-генеральски смело. Не случайно именно эта книга увеличила количество противников Герсеванова.

Наш герой Гоголя лично не знал, не имел приватных мотивов взяться за перо. Толчком к зажигательному разбору гоголевских писаний послужили не столько художественные произведения, не столько записка П. А. Кулиша о писателе, сколько опубликованные письма Гоголя. Именно их обнародование и дало основание для публичного разговора, для критики, вывело «диалог» за пределы личностного. Разумеется, Николай Борисович оценивал не столько литературный дар Николая Васильевича, сколько его морально-этические качества и гражданскую позицию. Оценивал без учета величия писателя, как современник, который по-своему воспринимает написанное и его непосредственные последствия. Не будем его за это упрекать. К тому же не характеристики личности Гоголя важны в данном случае. Важнее, думаю, услышать голос обычного образованного екатеринославца, провинциального дворянина, гражданина, неравнодушного к важным общественным преобразованиям и к роли литературы в этом процессе. Несмотря на то что тогда именно писатели являлись «властителями дум», критический ум Герсеванова был свободен, во всяком случае, от властвования тезки над ним.

Разбирая детально переписку Гоголя, начиная с детских, гимназических лет последнего, Герсеванов получил возможность воспроизвести формирование характера будущего писателя — характера, который и сказался впоследствии на литературных произведениях. Причем екатеринославец просил прощения за откровенные оценки у матери и сестер Николая Васильевича, понимая, что тем будет неприятно. Сторонник гласности, он и здесь стоял на ее страже: «Что же делать? Гласность имеет свои неотъемлемые права»[1739].

Итак, что именно не устраивало критика? В первую очередь ненависть писателя к «русской женщине», клевета на нее и клевета на Россию. Именно это и подтолкнуло взглянуть на Гоголя как на семьянина, гражданина и писателя, точнее — на значение писательского слова. Морализаторство автора «Мертвых душ» вызывало возмущение и воспринималось как достаточно жесткое, бесцеремонное, деспотическое отношение к близким. Действительно, тот, кто абстрагируясь прочет эту переписку, может и согласиться со столь категоричными оценками. По мнению Герсеванова, для Гоголя в отношениях с родными важным было стремление держать их «не в страхе Божием, а в страхе братием, — и грубости, которыя делал им на каждом шагу, были средство, коим думал достичь своей цели» (с. 35). Деньги, посылаемые в помощь родным, также были средством достижения этой цели. Такую ситуацию Герсеванов оценивал как своеобразный компенсаторный механизм: «Льстя безпрестанно людям нужным и милостивцам, он как будто отводил душу, изливая горечь на добрых родных» (с. 41).

Герсеванов не считал Николая Васильевича ни российским, ни малороссийским патриотом, ведь тот не был замечен ни в одном полезном общественном деле. Человеку, отличившемуся и на поле брани, и на службе государству и дворянской корпорации, и на научной и литературной ниве, Герсеванову, очевидно, недостаточно было только писательской деятельности Гоголя. Тем более что критик воспринял ее не как общественное служение, а как попытку достичь желаемого. Он писал:

Не знав Гоголя лично, автор ничего не может сказать о его патриотизме как малоросса. На запросы, делаемые ему друзьями, в письмах, он отвечал уклончиво. Но в нем нет и следа русского патриота или гражданина. Везде, где он был, — в нежинском лицее, в семейном кругу, на кафедре петербургского университета, в передней у милостивца (каким считал В. А. Жуковского. — Т. Л.), — везде он один и тот же: холодный, бездушный эгоист, попрошайка с лакейскими формами; но чрезвычайно искусный человек для достижения своей цели (с. 103).

Не мог согласиться Герсеванов и с литературными образами. И речь здесь не о писательском таланте, который оценивался им невысоко — он не считал Гоголя, в отличие от поклонников Николая Васильевича, ни гением, ни поэтом, ни даже художником. А еще тому не хватало образования, учился он плохо, не знал как следует иностранных языков, не имел достаточно энтузиазма, вдохновения, т. е. «священного огня, без которого писатель стихов будет не поэтом, а только рифмоплетом», а также «чувства изящного и теплоты сердечной» (с. 107–108). Герои же Гоголя, точнее — их изображения, несправедливо карикатурны. Его старосветские помещики, Иван Иванович, Иван Никифорович, Акакий Акакиевич, персонажи «Мертвых душ» — это либо попытка угодить столице, которая любит посмеиваться над провинцией, либо же попытка понравиться большинству тогдашней публики, «в которой замечался в сильной степени грязный элемент». Только этим критик и мог объяснить, «зачем Гоголь выводит на сцену провинцию, которую, как сын Малороссии, должен был любить, и зачем изображал преимущественно идиотов» (с. 115). Герсевановское восприятие героев Гоголя можно сравнить с впечатлениями А. М. Марковича от популярного водевиля А. А. Шаховского «Козак-стихотворец»[1740].

Что же касается реализма Гоголя, то он также ставился под сомнение тем, кто жил в провинции, а не писал о ней в Петербурге или за рубежом. Показанное в «Мертвых душах» воспринималось как «чистая ложь, клевета на провинцию», а образы, выведенные писателем, — как несоответствующие русскому типу. И в «Ревизоре», утверждал Герсеванов, «все ложно, натянуто, все лица — гротески, которые и в глуши провинции составляют исключение» (с. 121–122). Гоголевская неправда заключалась для критика в том, что писатель «вовсе не упомянул о добрых качествах русского народа, прикидываясь, будто всем известно, всеми принято за аксиому, что он состоит из одной грязи»: «чиновников нет иных, кроме Хлестаковых и городничих, а помещиков — лучше Ноздрева, почему и тешится, описывая их гадости» (с. 125).

Назначение литературы Герсеванов видел в другом. Он как будто ощущал угрозу, которая более ярко проявит себя уже в пореформенный период, проявит в нигилизме, на опасность и общественные последствия которого обращали и обращают внимание современные историки и философы, рассматривая его как глобальное отрицание всех ценностей культуры и цивилизации — как удар по цивилизации[1741]. Наш герой именно Гоголя обвинял в том, что в России все кричали «во все горло: „У нас все дурно, чорт возьми, все: провинция, армия, народ, помещики, духовенство, кредитная система, патриархальное начало, акционерные общества“ — и знаменитое мы не созрели (выделено автором цитаты. — Т. Л.) есть отголоском [sic!] его разглагольствований». Критик считал, что, вместо того чтобы «лечить наши раны, мы разтравливаем их», вместо того «чтобы любить, уважать свое отечество, мы предаемся гнусному пороку, от которого умер Гоголь» (с. 166–167). Ощущение разрушительных последствий такой литературы и заставляло прибегать к инвективам в адрес писателя. Отстаивание гражданской позиции не из собственных, а из общественных интересов, пусть и вопреки тогдашним либерально-народническим тенденциям, стремление защитить, хотя бы на бумаге, честь и достоинство государства, народа в целом и своей социальной группы в частности, утвердить уважение к женщине, ее общественной роли, в конце концов — оградить милый сердцу край, свою провинцию от несправедливого, как ему казалось, «очернительства», «клеветы» заслуживает если не глубокого анализа, то хотя бы понимания историков.

Думается, не случайно Герсеванов именно в период обсуждения Крестьянской реформы взялся за творчество Гоголя, обращаясь в первую очередь к его моральной, идейной направленности. Ведь, как и литература, крестьянская проблема для большинства тогдашних авторов имела не только экономическую, но и морально-этическую составляющую. Она и диктовала необходимость не просто ликвидации старой системы, а решения довольно сложного, запутанного дворянско-крестьянского вопроса. Итак, речь шла не столько о сохранении крепостного права, сколько о возможных путях решения проблемы, наименее болезненных для всех, о сохранении баланса интересов, что, в свою очередь, было несовместимо с абстрактным гуманизмом.

В связи с этим стоит вспомнить мнение одного из известных российских публицистов, секретаря Редакционных комиссий, Ф. П. Еленева, почти по горячим следам писавшего:

Условныя гуманныя идеи оказываются безсильны, как скоро ими не удовлетворяется самолюбие человека, и в то же время наносят чувствительный ущерб его материальным интересам или его личному спокойствию; здесь уже требуется нечто большее, чем условныя гуманныя идеи века. Поэтому, как несправедливо было бы превозносить похвалами и считать какими-то избранными и геройскими личностями тех дворян, которые действуют в либеральном духе… так же точно было бы несправедливо упрекать все сословие помещиков за то, что оно не совершает подвигов безкорыстия и самопожертвования, которые вообще весьма редко встречаются в человечестве[1742].

Дело заключалось не в отсутствии желания проводить эмансипацию. Настроения и ощущения помещиков в 1862 году, думаю, довольно тонко передал К. Д. Кавелин:

Лучшая, образованнейшая часть дворянства досадует, собственно, не за освобождение крестьян, с необходимостью которого уже свыклись, не за надел их землею, которою и до сих пор крестьяне пользовались на самом деле, не за материальные пожертвования, которые дворянство всегда приносило и теперь приносит на общую пользу. Настоящая причина горечи и негодования гораздо глубже. Дворянство не может примириться с мыслью, что правительство освободило крестьян как ему хотелось, а не как хотели дворяне, что дворянство даже не было порядочно выслушано; что правительство не сочло нужным объясниться перед ним, почему освобождает крестьян так, а не иначе, почему отвергло его предложения[1743].

А. А. Корнилов также в ряде работ по этому поводу неоднократно замечал:

Многие дворяне относились отрицательно не к освобождению крестьян вообще, а к тому направлению дела, которое давалось рескриптом 20 ноября. …Содержание рескрипта не удовлетворяло вовсе не одних филантропов, но и всех разумных помещиков, исходивших из зрело обдуманных и ясно осознанных собственных интересов[1744].

Так называемые же либеральные реформаторы, чьи действия не так уж и однозначно оцениваются современными русистами[1745], записали в крепостники всех, кто требовал более широкого участия правительства в решении проблемы путем государственной выкупной операции, кто требовал сохранения административной власти помещиков до создания необходимых органов, которые будут вводить реформу в действие, — чтобы предотвратить хаос и т. п. Насколько предусмотрительны оказались авторы с подобными взглядами, показала жизнь.

Во многих пореформенных статьях и воспоминаниях вопрос отсутствия власти на местах после провозглашения Манифеста 19 февраля проходит красной нитью. Это можно увидеть и в публицистических работах начала 1860‐х годов А. А. Фета, и в воспоминаниях публициста, писателя, крупного чиновника, издателя газеты «Гражданин» — князя В. П. Мещерского, и у других. Например, последний по этому поводу писал:

…только [через] 2 месяца после 19 февраля… догадались и спохватились в Петербурге, что в провинции, в деревне никакой власти для введения положений не имеется и что мировых посредников еще нет (здесь и далее в цитате курсив ее автора. — Т. Л.). Вот как легкомысленно тогда пущено было дело; воротилы его все свое внимание сосредоточили над земельным вопросом, то есть над заботою как можно глубже поразить дворянство, а об интересах порядка и правительства они мало думали… эмансипаторы позабыли или не захотели выработать устав вотчинной полиции, на них возложенный как задача[1746].

Противостояние между дворянством и бюрократией, вызванное в том числе представлениями о первой скрипке в этом важном деле, отразилось на всем ходе обсуждения крестьянского вопроса. Во всяком случае, в данном конфликте следует учитывать не оправдавшиеся ожидания дворянства, что их представители будут допущены к участию в окончательном решении вопросов в Главном комитете, возникшие после обещаний императора летом 1858 года[1747], а также противоречия между скорректированным правительством планом реформы, первыми рескриптами и программой, положенной в основу работы губернских комитетов. Дворянство послушно руководствовалось всеми директивами, составляя свои проекты. Вместо депутатских или совещательных полномочий дворянские представители получили роль простых экспертов — только отвечали на поставленные перед ними вопросы, даже без возможности проводить официальные собрания и консультации. Именно это, как считал вслед за участниками самого процесса[1748] А. А. Корнилов, и вызвало возмущение дворянства, усилив его оппозиционность Редакционным комиссиям. Таким образом, надежды Н. Б. Герсеванова на «децентрализацию», к которой он так стремился, на расширение компетенции местного представительства не оправдывались, что, можно думать, в первую очередь и подтолкнуло его к выступлению против Редакционных комиссий. Поборника гласности, вероятно, возмущал также запрет посещать сторонним зрителям заседания губернских комитетов, литографировать или печатать их постановления, выдержки из них, причем печатать не только в «Губернских ведомостях» и других изданиях, но и для самих членов комитетов[1749]. Как результат, более широкая публика была ограничена в доступе к информации и должна была довольствоваться слухами и легендами.

Еще в одесский период Герсеванов был близко знаком с многолетним (до 1857 года) редактором «ОВ», позже известным статистиком, цензором Главного управления цензуры, товарищем министра внутренних дел А. Г. Тройницким. Именно к нему были направлены письма нашего генерал-майора, написанные в феврале — марте 1858 года, когда широкое обсуждение крестьянского вопроса набирало обороты. Фрагменты этих писем (очевидно, перлюстрированных) были опубликованы в 1898 году в «Русской старине» — в уже упомянутой работе «На заре крестьянской свободы». Правда, здесь, неизвестно по какой причине, не представлено полное имя автора этой корреспонденции (в отличие от других, чьи фамилии указаны), а лишь отмечено: «Письма образованного и развитого помещика, генерала Г-ва к Александру Григорьевичу Т-цкому из Херсона»[1750]. Знакомство с данными фрагментами не вызвало у меня сомнений в их авторстве. Сравнение с аутентичными (с опубликованным и архивным) текстами Герсеванова только придало уверенности. А главное — мы видим ожесточенного поборника гласности, идеи «децентрализации»[1751], противопоставляющего центр и провинцию, дворянство и чиновничество, чем пропитано, например, его письмо 1864 года к правителю Канцелярии Министерства внутренних дел — письмо, копии с которого были также направлены другим уездным предводителям для ознакомления дворянской общественности[1752].

Интересно, что обнародование отрывков из писем публикатор начал именно с первоочередного в данном случае — Герсеванов высказывал свое мнение по важнейшему вопросу: «Хотите ли выслушать мое мнение об эмансипации? Всякое стремление к распространению деспотизма и централизации возбуждает во мне отвращение; все, что ведет к свободе, находит самое сильное сочувствие. А здесь свобода большинства, как же не желать ея?» Но как «фанатик справедливости» он стремился к сохранению законности, не допускал реформ с насилием и кровопролитием. В письме, датированном мартом 1858 года, Николай Борисович писал: «Признавая необходимость эмансипации, желаю более всего, чтобы обошлось без несправедливостей, чтобы было учреждено независимое судилище для разбора недоразумений и столкновений. Иначе свобода окажется не свободой, а анархией и коммунизмом». Конечно, коммунизм воспринимался как «пауперизация», «пролетаризация» крестьянства, т. е. настоящее его обезземеливание. Именно этого российское общество, глядя на Запад, боялось в то время больше всего.

Итак, не сомневаюсь в приверженности Герсеванова идее ликвидации крепостного права. Но при этом важно увидеть, что же вызывало опасения и заставляло беспокоиться. По мнению Николая Борисовича, главная проблема заключалась в степени готовности общества к столь серьезным социальным потрясениям. Причем, рассматривая последнюю в плоскости всех контрагентов, он давал такую оценку: «правительство — нет, помещик — нет, крестьяне — отчасти». Наименее подготовленным было правительство, поскольку не имело ни мудрого министра типа Тюрго или Сперанского, ни энергичного исполнителя вроде Клейнмихеля, ни такого палача, как Аракчеев, ни того, кто соединил бы в себе качества советника и исполнителя. К тому же правительство не сделало ни одного шага к децентрализации, не подготовило необходимых описаний, кадастров, не положило начал административным, полицейским, судебным учреждениям для поддержания порядка, для разбора споров, которые неизбежно возникнут в столь сложном деле между землевладельцами и крестьянами.

Помещики, по мнению Герсеванова, не были готовы к обсуждению важнейшего государственного вопроса «ни умственно, ни материально». Много внимания наш герой посвятил также материальным проблемам правящего сословия, которые могли помешать успешной для дворян реализации реформы. Но главное — не хватало длительного, еще задолго до данного момента, публичного обсуждения (на страницах периодики, в литературе) проблемы эмансипации в разных странах, не хватало детального широкого ознакомления с предыдущими проектами решения крестьянского вопроса, что создавались в первой половине XIX века, как и тренировки сначала на менее важных вопросах. Поэтому при открытии губернских комитетов (это показывалось на примере Херсонского комитета и Екатеринославского) значительная часть дворянства начала работу по принципу: «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь»[1753]. Кстати, А. П. Бакуринский также одним из существенных недостатков считал отсутствие предварительной подготовительно-разъяснительной работы и необходимой литературы «о крепостном праве в разных государствах Европы». Те же статьи, что публиковались в российских изданиях, «отличались», по его мнению, «каким-то школьным взглядом под влиянием либеральных идей свободы… и отсутствием как государственного исторического… так и практического понимания потребностей жизни землевладельца и крестьянина»[1754].

Что же касается тех, на кого в первую очередь было направлено общественное внимание, то, с учетом разницы исторических условий крестьянского быта, благосостояния и, соответственно, образования, степень подготовленности тоже могла колебаться. Наиболее подготовленными Герсеванов считал оброчных крестьян богатых землевладельцев Ярославской, Владимирской и Нижегородской губерний, за которыми следовал Новороссийский край[1755].

В эмансипационных заботах для Герсеванова, как он писал А. Г. Тройницкому, лозунгом было «свобода, справедливость, человечество»[1756]. Соблюдение им этого принципа, думаю, подтверждается стремлением Николая Борисовича сохранить баланс интересов и его отношением к дворянско-крестьянскому вопросу при введении «положений» и работе мировых съездов. Направляя усилия, в том числе в конфиденциальных письмах к министру, против «лиц, задерживающих происками своими окончание крестьянского дела», Герсеванов, разумеется, вместе с тем считал несправедливым, что «законы прилагаются строго к одному только Дворянству», и становился на его защиту от произвола чиновничьего люда, который «под влиянием господствующей идеи, что настал последний час Дворянства» (о чем, кстати, писал и В. П. Мещерский), начал «в надежде на полную безнаказанность… грабить с большей дерзостью, чем прежде»[1757]. Безусловно, Николай Борисович заботился об интересах избравшей его корпорации и отстаивал ее право более самостоятельно, без чиновничьего контроля и ограничения участвовать в местных общественных делах — заботился и о дворянской «правде» в крестьянском вопросе. И в этом нет ничего удивительного.

Сам факт переписки с Я. И. Ростовцевым, положительно воспринявшим проект екатеринославского помещика и согласившимся в дальнейшем получать замечания на работу Редакционных комиссий, говорит о готовности Герсеванова активно работать на ниве эмансипации. Он был убежден, что не должен стоять в стороне и молчать в такой решительный момент. Не анализируя все реакции героя Крымской кампании на Журналы комиссии, поскольку это должно стать предметом специального внимания, отмечу лишь, что в рассуждениях «О социализме в редакционных комиссиях» генерал-майор снова показал решимость, неравнодушие, не только осведомленность в хозяйственных делах, научно-экономическую подготовленность, широкую практическую эрудицию, но и знание творчества тогдашних социалистов, особенностей отношения к нему французской общественности в 1848 году и т. п. Это и позволило Николаю Борисовичу «примерить» социалистические идеи к российской действительности.

Учение социалистов он понимал как направленное против права собственности. Следствием торжества подобного учения станут «унижение человечества, распадение общества и всеобщий атеизм». Святость брака и неприкосновенность права собственности были для Герсеванова основными элементами государственного организма. Поэтому стремление Редакционных комиссий отобрать землю у помещиков без всякой компенсации, что прочитывалось из ряда Журналов, рассматривалось им как попытка разрушить одно из начал государства. Результаты такого подхода к решению крестьянско-дворянского вопроса могли быть, по мнению автора писем к Ростовцеву, катастрофическими. Если даже Франция — очевидно, помня результаты конфискации земли эмигрантов в 1793 году — не приняла социалистов, «отдалась Людовику Наполеону без каких-либо условий», то никоим образом такой «разрушительный социализм» не может быть допущен в Россию. Неприемлемым для нашего героя был и ультрадемократизм, который может существовать только в федеративных республиках, таких как Северо-Американские Штаты. И именно Редакционные комиссии, как считал Герсеванов, «вносят в русское законодательство два враждебных Самодержавию элемента: социализм и ультрадемократизм». Причем оба элемента трактовались им как враждебные не только самодержавной системе, но и «всякому общественному порядку»[1758].

Почти в унисон с К. А. Рощаковским, этот екатеринославский помещик, учитывая в том числе и специфику своего только что колонизированного края, представлял последствия эмансипации и для дворян, и для крестьян, особенно на начальном этапе. Журналы обсуждения дела в Редакционных комиссиях, отсутствие системности, окончательной проработки различных аспектов проблемы также не говорили о форсировании ее решения. Герсеванова, как, кстати, и тех депутатов от дворянства губерний, что были вызваны в Редакционные комиссии[1759], волновало и отсутствие должного внимания к финансовой реформе, административная централизация и ее влияние на государственную жизнь и т. п. Но Николай Борисович оставлял эмоции в стороне. «Поощряемый благосклонным отзывом» Ростовцева (с. 28), он спокойно обосновывал свои позиции, опираясь на историю, широкие сравнения, хозяйственный опыт и социальные практики. Не желая допустить краха государства, он притом неоднократно повторял: «Из этого совсем не следует, чтобы надлежало сохранить крепостное право, нет! Оно отжило свое время; все Губернские Комитеты согласились, что пора отменить оное. Но с ним надо поступать осторожно» (с. 19–20). В очередной раз извинившись за, возможно, резкий тон, Герсеванов, наряду с замечаниями, не уставал повторять: «Дело эмансипации важно для всех, в особенности для дворянства. Как представитель части дворянства я считаю, что имею право возвысить свой слабый голос» (с. 29). Поэтому он и указывал на просчеты Редакционных комиссий.

Однако по завершении первого этапа работы этого органа реакции комментатора стали более резкими. Достигнутые результаты он иронично сравнивал с планом операции под Силистрией, составленным генералом К. А. Шильдером:

Знаменитый Инженер привез план крепости и островов, нанес на бумагу карандашом места предполагаемых батарей, направление выстрелов, полет бомб и надписал: Первый период осады почти кончен. А войска еще не начинали движения к крепости, и увы, она не была взята; мы добровольно отступили, и он сложил там голову. Дай Бог, чтобы не случилось чего-нибудь подобнаго. Редакционная Комиссия воображает, что подвинула дело вперед и кончила 1-ый период своих занятий. Мечта, мечта: труды ея чисто отрицательныя; дело не продвинулось, а запуталось (с. 52).

Главное, что генерал-майор публично обвинил Редакционные комиссии в ухудшении ситуации в стране: в девальвации денег, падении акций обществ, оттоке капиталов за границу, исчезновении из обращения золота и серебра, которые «закопаны в землю предусмотрительными людьми», в усилении эмиграции (в 1859 году было выдано 69 тысяч загранпаспортов дворянству, «самому образованному классу», в то время как ранее выдавалось 15 тысяч в год), что чрезвычайно вредно для малонаселенной России, в покупке дворянством имений за рубежом, общественном недовольстве и разочаровании (с. 58–60).

Возможно, комментатор намеренно сгущал краски, чтобы произвести более сильное впечатление на Ростовцева[1760]. Но напомню о подобных же сомнениях Г. П. Галагана. Такие же соображения высказывал в июле 1859 года и Н. А. Ригельман, читая присланные ему В. В. Тарновским Журналы Редакционных комиссий: последние «немного увлеклись и уже слишком мало обращают внимания на общественное мнение», т. е. на мнение дворянства. Николай Аркадьевич считал это важным недостатком, ведь «нельзя же принимать за общественное мнение статьи Журналов, с их купленным либерализмом»[1761]. И все же не стоит, наверное, и говорить, что не только ирония, но и конструктивные предложения Н. Б. Герсеванова, как и вообще всей «оппозиции», также работали на окончательный вариант реформы. Несогласные с бюрократами-реформаторами, но неравнодушные и активные представители дворянского сообщества готовы были и стремились работать над решением проблемы. Другое дело, что правительственный взгляд воспринимал ее в первую очередь как крестьянскую. Оппоненты же смотрели на эмансипацию как на крестьянско-дворянское дело.

На таких позициях стоял и М. П. Позен. Он неоднократно повторял, что может ошибаться, что сложная проблема реформирования требует серьезных размышлений и расчетов многих заинтересованных и преданных людей. Он готов был идти на обсуждение и компромиссы, соглашаться с дельными мнениями других. Напомню, что так же критически Позен отнесся к своему проекту реформирования Закавказского края[1762]. Но, человек неравнодушный, он не мог и не хотел молчать, когда речь шла о «великом отечественном деле». На заседании Полтавского губернского комитета 13 декабря 1858 года, отвечая в ходе дискуссии на упреки в апеллировании к нравственности членов Комитета, Михаил Павлович говорил: «Я вовсе не принадлежу к числу людей, проповедующих безпрестанно филантропию. Действительно, не филантропия, не увлечение сердца, а справедливость и право должны служить основанием к разрешению предстоящаго нам вопроса». Здесь важно также обратить внимание, во-первых, на готовность полтавского дворянства подарить крестьянам их усадьбы, что было одним из камней преткновения в обсуждении крестьянской проблемы на общероссийском уровне, и, во-вторых, на позицию самого Позена, которая слишком прямолинейно трактуется в историографии.

Он считал, что нельзя говорить о подарках, ведь «помещики не могут дарить того, что им не принадлежит, а крестьяне наши совсем не так просты, чтобы приняли за подарок то, что они всегда считали своею собственностию. Я прошу не милости, не подарка: я прошу сознавать право крестьян. Именно потому, что доселе обращалось мало внимания на права крестьян, они не уважали наших прав и нередко под них подкапывались». Итак, главное в решении проблемы дворянско-крестьянских отношений оратор видел в признании прав крестьянства[1763]. А. В. Никитенко, ознакомившись с позеновскими проектами, относительно их основ записал 10 января 1857 года в дневнике: «Позен принимает четыре основные начала: православие, самодержавие, человечество и народность, но трем из этих идей дает другое значение, чем Уваров»[1764]. Трудно сказать, в чем Михаил Павлович расходился с известным министром образования. Однако народность, что очевидно, понимал не в этническом, а в социальном смысле. «Положение народа он просто называет невыносимым», — писал петербургский профессор, считая высказанную заботу о крестьянах одной из ключевых позиций проекта Позена.

Переписка Михаила Павловича также снимает подозрения в стремлении отстаивать узкосословные интересы. Это был человек общегосударственного масштаба, который не мог думать только о себе. Даже представляя полтавское дворянство в Редакционных комиссиях, Позен мыслил шире, хотя и понимал, что должен выполнить свои обязательства перед делегировавшим его региональным сообществом. В письме к Я. И. Ростовцеву, перед тем как привести свои развернутые размышления о «Положениях» Редакционных комиссий, Позен отметил: «Я смотрю на дело одинаково как депутат и как эксперт. Убеждения и совесть не зависят от положения, в которое случай ставит человека»[1765]. Приведу на суд читателей еще несколько цитат из, по сути, непрочитанного историками эпистолярия этой крупной личности: «Крестьянское дело поставил я себе задачею последних лет моей жизни»; «Крестьянская реформа ни на минуту не выходит из моей головы. Судьба этого дела, судьбы России, неразрывно с ним связанныя, близки моему сердцу. Работаю из всех сил и желаю этим кончить свое служение Государю и отечеству»; «Желаю от всей души, чтобы крепостное право было скорее уничтожено»; «В деле столь важном надобно выслушать сколь возможно более мнений». В письме к министру финансов, члену Секретного (Главного) комитета А. М. Княжевичу, которому Позен направлял предложение «О выпуске облигаций для воспособления крестьянскому делу», он писал: «Цель моего предложения одна: обеспечение успеха крестьянской реформы»[1766].

Отстаивая перед Редакционными комиссиями проект реформы, предлагаемый полтавским дворянством, Михаил Павлович отвергал возможные обвинения в узкосословной его направленности: «Мы далеки от того, чтобы защищать исключительно помещичьи интересы, но желаем, чтобы пользы и выгоды помещиков и крестьян были уважены равномерно». А готовность дворянства к улучшению быта крестьян он подчеркивал в письме к Ростовцеву от 5 ноября 1859 года: «Помещик и при этом понесет огромныя потери; но без них реформа не может устроиться, и дворянство везде решилось уже на эту жертву. По крайней мере, по всем проектам губернских комитетов, мною разсмотренным, дворянство делает везде весьма значительныя, из своего рабочего капитала, уступки в пользу крестьян»[1767].

Позен считал реформу «вопросом крестьянско-помещичьим», поэтому не был равнодушен к тому, чем же она завершится и для дворянства, и для крестьянства, часто повторяя такие выражения, как «мы признаем положительно вредным для помещиков и еще более стеснительным для крестьян», «чрезвычайно стеснителен для крестьян», «признаем крайне разорительным для крестьян», «к обоюдным пользам помещиков и крестьян и вообще к покойной и благополучной развязке великого отечественнаго дела»[1768].

В официальном и частном письмах к А. М. Княжевичу 18 октября 1858 года, предлагая свой проект финансового обеспечения реформы, Михаил Павлович, признанный в России финансист, отмечал:

Мне остается только высказать еще раз мое твердое, на знании быта помещиков и крестьян основанное, убеждение, что без выкупа земли, т. е. без обращения крестьян в поземельных собственников, реформа не будет иметь хороших последствий ни для помещиков, ни для крестьян, ни для правительства (выделено автором цитаты. — Т. Л.).

Многое можно изменить, дополнить и пояснить в моем проекте; но основание должно остаться: надобно дать крестьянам средства сделаться поземельными собственниками, а землевладельцев вознаградить безобидно за отчуждаемыя от них земли. <…> расходы, которые понесет на это казна, вознаградятся сторицею благосостоянием народа[1769].

Вынужденный все время оправдываться и разъяснять свои позиции, Позен 5 ноября 1859 года, в одном из своих последних письменных обращений к главе Редакционных комиссий Ростовцеву еще раз отвечал на упреки оппонентов в стремлении ради мелкого самолюбия усложнить дело или «стеснить» крестьян в пользу помещиков: «Торжественно и положительно отвергаю всякое подобное обвинение и считаю недостойным оправдываться против него. От всей души желаю, чтобы крепостное право было уничтожено»[1770].

Так часто повторяющиеся слова не могут восприниматься иначе, кроме как в качестве личных убеждений. Другое дело, что необходимо специально разбираться в причинах и содержании разногласий между различными группами реформаторов. Но оснований сомневаться в их откровенности нет. Особенно когда читаешь о таких ретроспекциях крестьянского вопроса в дворянском сознании, какие отражены в письме А. И. Покорского-Жоравко к жене, написанном 13 февраля 1859 года, по завершении редактирования им последней главы Положения об улучшении быта крестьян Черниговской губернии. Ночью, под грохот 800-летнего колокола Спасо-Преображенского собора, такая исповедь перед Серафимой Павловной, духовным двойником, вторым «я», встречу с которой Александр Иванович считал днем своего «второго духовного рождения», дорогого стоит. Сам жанр не дает права соврать, покривить душой:

В юности, в либеральных безумных порывах, я мечтал иногда об освобождении крестьян — мечтал, окружая смутой, местью, гражданским беснованием эти мечтания; потом, возмужалый, я мечтал или, лучше, думал тверже и вернее об этом и оканчивал вздохом мою думу, как дело невозможное, неосуществимое. Теперь я сам поставил точку в окончании этого дела и сам, своими руками, скажу с гордостью, сделал его большую половину — для миллиона с лишком людей.

И будто обращаясь к своему детищу с надеждой:

Я отдаю тебя, и одной иоты не сотрут они в тебе, потому что каждую букву твою пропустил через мое сердце и душу, потому что на каждое слово твое я истрачивал все силы моего ума и каждое постановление, в тебя вписанное, отстаивал всеми средствами, не останавливаясь даже и перед игрою страстей и употребляя в пользу даже и самолюбия, жалкия самолюбия тебя понимавших превратно[1771].

Но весь драматизм этой черниговской исповеди в том, что другой — пожалуй, тот, кто «понимал превратно», соперник по Черниговскому комитету Г. П. Галаган, — также не останавливался перед любыми средствами, чтобы представить не только это Положение, но и интересы Малороссии в Петербурге, быть там выразителем надежд целого края, а потом перед собственной женой каялся в своих ошибках, поскольку и его позиции не были восприняты столичными реформаторами.

Итак, стоит обратить внимание на то, что в канун реформы, в один из самых решающих моментов своего существования, малороссийское дворянство, вопреки тому, как оно впоследствии будет оценено публицистами и историками, в большинстве своем изъявило готовность к эмансипации крестьян, поскольку также стремилось к собственному освобождению от бремени обязанностей. В обсуждении крестьянского вопроса на этом этапе было продемонстрировано осознание неразрывного единства его социально-экономической и морально-идеологической составляющих. И в губернских комитетах, и в Редакционных комиссиях, и на страницах различных изданий, и в частных письменных разговорах, и в обращениях к разного уровня чиновникам[1772] малороссийское дворянство постоянно подчеркивало своеобразие своей родины, «острова, окруженного морем — Россией»[1773], и необходимость это учитывать. Своей уверенностью в неизбежности пожертвований со стороны всех участников процесса — дворян, крестьян и государства — дворянство показало партнерское отношение к крестьянам, которым необходимо лишь помочь включиться в самостоятельную жизнь. Итак, по сути, какими бы ни были практические предложения по тому или иному конкретному вопросу, все они в комплексе могут восприниматься как своеобразный модернизационный проект решения социально-экономических проблем края. Насколько это удалось — другая проблема…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Возможно, каждый, кто завершает большую работу, испытывает одновременно и удовольствие, и недовольство. Удовольствие от поставленной точки, от завершения определенного жизненного этапа, наконец, от того, что наступает освобождение и появляется возможность заняться не менее любимыми и важными делами — да хоть бы и своими цветочками в «имении»! Если же говорить серьезно, конечно, утешает то, что все же кое-что удалось, выявлены такие нюансы проблемы, которые не были замечены при неоднократном прочтении текстов и стали очевидны только через перепрочтение их в виде макротекста.

Но, разумеется, не все, что задумано, сделано. Только в ходе исследования, точнее — написания текста, оказалось, что целый ряд сюжетов, аспектов темы требуют дополнительной детализации, которая вряд ли возможна в одной книге, если не превращать ее в неподъемную и в прямом, и в переносном смысле. Хотелось сказать как можно больше. Однако я все время колебалась, вела внутреннюю борьбу, с одной стороны, азартного исследователя, стремящегося ввести в оборот новый материал, с другой — автора, который пытается руководствоваться критериями достаточности информации для аргументации концептуальных положений. А потому не покидало чувство досады на то, что очень много материала осталось «за кадром», не удалось прописать целый ряд сюжетов, представить более выпукло целый ряд героев, понять немало нюансов сложных проблем социального взаимодействия, шире показать как персонологические, так и другие контексты. Одновременно все это сочеталось с опасением, что читатель-концептуалист будет чувствовать усталость от информационной перегруженности текста. Постоянно возникали сомнения относительно того, нужны ли толстые книги. И хотя мне близка и понятна идея, что прецедент научности не должен презентоваться в больших книжных форматах, — вместе с тем я ориентировалась не только на эти идеалы, но и на такие образцы, как, например, монографии М. Д. Долбилова и Б. Н. Миронова почти в тысячу страниц, появившиеся в 2010 году и получившие значительный резонанс (правда, не только из‐за своего объема).

И все же вопрос, где поставить точку, был моим постоянным спутником в последние годы. Вначале я заявляла, что берусь за рискованный проект и хочу лишь приблизиться к пониманию «помещичьей правды». Но только по завершении с очевидностью поняла, насколько дерзкими были мои намерения. И, как ни парадоксально это будет звучать в конце книги, я убеждена, что в исследовании проблемы ставить точку рано. Понимаю, что предприняты лишь первые подступы. И все-таки, чувствуя недовольство, думаю, стоит напоследок поделиться некоторыми своими наблюдениями — не столько ради моих героев, сколько ради того явления, которое называют украинским XIX веком. Ведь я не могу согласиться с его интеллектуальным наполнением, прочно закрепленным историографической традицией. Не могу согласиться с тем мнением (консервирующим изучение этого отрезка нашей истории), которое прозвучало, например, в положительных отзывах Натальи Яковенко на последнюю книгу В. Кравченко, — что в XIX веке «навеянные западными идеями модернизационные проекты обращены не в будущее, а к наследию прошлого». Что ж, возможно — если воспринимать это наследие исключительно в дискурсе национального возрождения, через историко-историографическую точку зрения, через произведения представителей пантеона «украинских патриотов».

Сознательно избегая нациотворческих и нациогенезных сюжетов (ведь я видела свою задачу в другом — отойти от восприятия XIX века как только лишь периода формирования украинского национального самосознания), я все же пришла к неожиданным для себя выводам, как будто изменив собственному образу Новой истории Украины. Оказалось, что синтез ментального и социально-экономического может быть довольно продуктивным, особенно в отношении той поры, когда на арену вышел homo economicus. Как ни странно, именно рассмотрение крестьянского вопроса в широком смысле понятия показало, что часто бессознательно, невольно, просто своим повседневным бытованием, хозяйственными устремлениями, обусловленными потребностями времени, малороссийское дворянство закладывало фундамент под то, что называют «украинское национальное возрождение». И заслуга этого дворянства, на мой взгляд, не в создании «звена преемственности между казацкой и новейшей Украиной», как писал И. Лысяк-Рудницкий[1774], а в создании самóй новейшей Украины. Причем в основе ее исторической легитимации лежал не казацкий миф, отношение к которому у ранних «украинских патриотов» было не таким уж и однозначным[1775], но, напротив, идея социального взаимодействия в первую очередь всех неказацких групп населения (а отнюдь не идея социального первенства одной из них).

Следовательно, именно дворянские писания продемонстрировали, что полного слияния, ассимиляции, растворения не произошло, поскольку не получалось социально-экономической интеграции в имперское пространство. Точнее, не совпадали идеалы и практики стратегий социально-экономической интеграции обеих «заинтересованных сторон». Более того, в заботах об экономической судьбе Малороссии, о ее благосостоянии малороссийское дворянство в своих текстах, притом что часто декларировало приверженность общегосударственным интересам и задачам, фактически подчеркивало необходимость позаботиться о краевом интересе, накапливать «национальный» капитал и развивать «национальное» хозяйство. «Мы особенные» — это подчеркивалось почти во всех выступлениях и записках, независимо от того, какое содержательное наполнение имел крестьянский вопрос на том или ином этапе его обдумывания и обсуждения дворянским сообществом Левобережья. В конце XVIII века крестьянин, в дворянском представлении, — это пассивный объект, который словно бы ждет применения энергии помещика. У Галаганов же — Позенов — Покорских-Жоравко — Дуниных-Борковских и других к крестьянам выработалось вполне трезвое отношение: как к партнерам, которым необходимо только помочь вступить в модернизированный мир. Поэтому на последнем этапе «господства», в сложной «борьбе за освобождение», дворянством и ставилась задача — перестать быть помещиками во всем многообразии этого понятия (самодуры, «отцы», воспитатели) и подготовить крестьянина к его самостоятельной и хозяйственной, и национальной миссии («наши малороссийские крестьяне»). Народники же, обходя вниманием трезвые голоса рационализаторов-практиков середины XIX века, реанимировали патриархальное отношение к крестьянам, не добавив к нему дворянский комплекс ответственности, но зато углубив комплекс вины. Поэтому для народников крестьянин — это объект освобождения, объект приложения своих идей, в лучшем случае — источник вдохновения.

Именно такое восприятие и запечатлелось в историографической традиции. Именно его я и пыталась поставить под сомнение. И помогли мне в этом дворянские социально-экономические проекты, в том числе и тех, кого мы считаем «апостолами» национального возрождения, кто, если не принимать во внимание литературщину, приходил к «модерному национальному» через анализ/ощущение социально-экономической специфики края. Поэтому благосклонное отношение М. А. Максимовича к украинскому джентри, созданному Гетманщиной, думаю, можно объяснить не столько тем, что Михаил Александрович был немного старше Костомарова, Кулиша, Лазаревского, более «русифицирован» и менее народник, как считает Дэвид Сондерс[1776], сколько тем, что, в отличие от перечисленных, после отставки, еще молодым не на миг только захотел включиться в реалии помещичьей жизни, не только наблюдал за нею, но и непосредственно ее прожил.

Собственной деятельностью «реальные» помещики отвоевывали право мыслящих и образованных людей Малороссии на свой, особый путь модернизации как самой отчизны, так и страны в целом. Другими словами, если социально-экономические реалии края и вызвали тени предков, то они активно использовались не для ностальгирования по утраченному золотому времени, а для выработки и легитимации эффективных, адекватных путей модернизации. И в этом ключевое расхождение моей позиции с теми ведущими историками, которые считают, что модернизационный проект украинского XIX века определялся наследием прошлого, стонами, вздохами и воспоминаниями о навеки потерянном «золотом времени». Для них социально-экономические отношения — лишь сопутствующий фактор, фон, на котором разворачиваются нациотворческие процессы. Для меня же «возрожденческое» — лишь один из инструментов в широком спектре аргументации в интеллектуальной борьбе Малороссии, почему-то приобретший, вместо прикладного, статус самодостаточной оптики исследования всего разнообразия интеллектуальных ландшафтов украинского XIX века.

Наконец, как это ни прискорбно для автора монографического исследования, вынуждена признаться, что я здесь не совсем оригинальна. На все это прозрачно намекнули задолго до меня и П. Г. Клепацкий, и А. П. Оглоблин. Но тогда, в заидеологизированном XX веке, они не были услышаны даже теми, кто умел не только слушать, но и прислушиваться и слышать. Для того же, чтобы это произошло сейчас, моих нынешних усилий явно недостаточно. Поэтому в глубине души надеюсь не только на внимательного читателя, не только на собственные силы продолжать, но и на то, что кто-то другой, смелый, настойчивый и упорный, решится еще более уверенно работать над Правдой, заниматься Правдой, идти к Правде…

«Писатель не только пчела, но и соты. В его работах труд многих пчел, в том числе и труд прошлого, и труд будущего»[1777].

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ВИ — Вопросы истории

ГАПО — Государственный архив Полтавской области

ГАЧО — Государственный архив Черниговской области

ДВ — Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории

Док., изв. и зам. — Документы, известия и заметки (рубрика журнала «Киевская старина»)

ДIАЗ — Дніпропетровський історико-археографічний збірник

ЖЗ — Журнал землевладельцев

ЖМГИ — Журнал Министерства государственных имуществ

Записки ОСХЮР — Записки Императорского общества сельского хозяйства Южной России

ЗГ — Земледельческая газета

ИР НБУВ — Институт рукописи Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского Национальной академии наук Украины

КС — Киевская старина/Київська старовина

НЛО — Новое литературное обозрение

ОВ — Одесский вестник

Одиссей — Одиссей: Человек в истории

ОИ — Отечественная история

ОМ — Общественная мысль России XVIII — начала XX в.: Энциклопедия. М., 2005

ОР РНБ — Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПГВ — Полтавские губернские ведомости

РА — Русский архив

РБ — Русское богатство

РВ — Русский вестник

РГИА — Российский государственный исторический архив

РС — Русская старина

СБ — Сельское благоустройство

Соціум — Соціум: Альманах соціальної історії

Труды ВЭО — Труды Вольного экономического общества

Труды ПАК — Труды Полтавской губернской ученой архивной комиссии

УМ — Україна модерна

УIЖ — Український історичний журнал

ЦГИАУК — Центральный государственный исторический архив Украины в г. Киеве

ЧГВ — Черниговские губернские ведомости

ЧИМ — Черниговский исторический музей имени В. В. Тарновского

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских

Примечания

1

Литвинова Т. Ф. «Поміщицька правда». Дворянство Лівобережної України та селянське питання наприкінці XVIII — в першій половині XIX ст. (ідеологічний аспект). Дніпропетровськ: Ліра, 2011. 732 с.

2

Горизонтов Л. Этноисториографические стереотипы: к постановке проблемы // Образ Iншого в сусідніх історіях: міфи, стереотипи, наукові інтерпретації (Матеріали міжнародної наукової конференції, Київ, 15–16 грудня 2005 року) / Упор. і наук. ред. Г. В. Касьянов. Київ: НАН України, Iнститут історії України, 2008. С. 12.

3

См.: Шаталов Д. В. Тут, внутри: как филологи пишут историю… (размышления над и по поводу образа украинского казака в современной российской гуманитаристике) // Iсторіографічні та джерелознавчі проблеми історії України. Професійна етика історика у міждисциплінарному просторі: Міжвуз. збірник наукових праць / Відп. ред. О. I. Журба. Дніпропетровськ, 2014. С. 333–348.

4

Литвинова Т. «Глобус России» не должен превратиться в историографическую реальность // Диалог о книге «Судьба реформы: Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права (1830–1890‐е гг.)» Игоря Христофорова. (Опубликовано в журнале: Российская история. 2013. № 4. С. 178–181.)

5

С сожалением вынуждена отметить, что совсем недавно, в рамках так называемой декоммунизации, этот проспект был переименован и получил несколько странное название «Слобожанский».

6

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). СПб., 1998. С. 15.

7

С. А. Экштут назвал культуру пореформенной России логоцентрической, поскольку «господствующие высоты интеллектуального пространства заняли и прочно удерживали мастера слова». Именно писатели были и продолжали оставаться «властителями дум». (Экштут С. Французская горизонталка, или Сексуальная революция, которую мы не заметили // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. М., 2007. № 13. С. 74.) Однако российские литераторы не были так уж единодушны в своих оценках дворянства. Среди них находились и те, кто противостоял генеральному потоку. В частности, А. А. Фет в начале 1860‐х годов категорически выступал против «присяжного русского литератора», потешавшегося над помещиком, будто над средневековым немецким vogelfrei (ущемленный в правах). В отличие от приверженцев литературной моды, поэт считал, что «дело землевладельцев всегда было делом великим», значительным для всего государственного организма, поэтому «пора и нашей отсталой литературе вспомнить это и отнестись к нему без задора бессмысленной и нелепой вражды» (Фет А. А. Из деревни [1863] // Фет А. А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М., 2001. С. 126, 131). Но, несмотря на убеждения поэта-«фермера», что «нельзя никакими риторическими воркованиями зашептать эту жизненную силу (класса помещиков, который владел большей частью «производительной почвы». — Т. Л.), как нельзя заставить самую мелкую звезду опоздать хотя на миг против календаря», «правда» осталась все же за «присяжным русским литератором», добавлю — и украинским, сила и влияние которого перешли в историографию и ощущаются до наших дней.

8

Российский гоголевед Б. В. Соколов привел фрагмент из письма писателя от 24 ноября 1849 года к харьковскому помещику К. И. Маркову, обвинявшему Гоголя в том, что в «Мертвых душах» изображен не русский человек в его повседневном труде и быте, а личности исключительные. Тут и было употреблено такое определение: «герои недостатков». (Соколов Б. В. Расшифрованный Гоголь. Вий. Тарас Бульба. Ревизор. Мертвые души. М., 2007. С. 263.)

9

Кантор В. К. Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008. С. 265.

10

По аналогии с многочисленными «поворотами» в гуманитарных науках О. Б. Леонтьева вторую половину 1850‐х — 1860‐е годы определила как «народнический поворот». Автор также раскрыла механизм формирования «нарратива народных страданий» в эпоху Великих реформ. (Леонтьева О. Б. Власть и народ в зеркале исторических представлений российского общества XIX века // Образы времени и исторические представления: Россия — Восток — Запад. М., 2010. С. 870–872.)

11

Когут З. Проблеми дослідження української еліти Гетьманщини (1650–1830) // Когут З. Коріння ідентичності. Студії з ранньомодерної та модерної історії України. Київ, 2004. С. 31.

12

Оксана Забужко справедливо обратила внимание на первенство Т. Шевченко в обвинении украинской шляхты в измене «народу», на антишляхетские инвективы И. Франко, на упорную «демаскировку» А. Лазаревским «шкурнических интересов элиты», которые очень осторожно, учитывая «дух времени», пытался осадить даже «воинственно-бескомпромиссный» М. Драгоманов (Забужко О. Notre Dame d’Ukraine: Українка в конфлікті міфологій. Київ, 2007. С. 339). К этому ряду как не добавить П. Кулиша времен оформления украинского мифа? Да и в самом мифе — «…не знала Украина ни царя, ни пана…».

13

Василенко Н. К истории малорусской историографии и малорусского общественного строя // Киевская старина [далее — КС]. 1894. Ноябрь. С. 266–267.

14

В широкое общественное сознание негативный образ дворянства активно внедрялся через кинематограф. Чего стоит, скажем, фильм о Тарасе Шевченко, роль которого гениально сыграл С. Бондарчук. Дворянство здесь приобретает прямо-таки карикатурный вид.

15

Когут З. Проблеми дослідження української еліти Гетьманщини. С. 33.

16

Журба О. I. Василь Якович Ломиковський: історик чи агроном? // Січеславський альманах: Збірник наукових праць. Дніпропетровськ, 2006. Вип. 2. С. 153.

17

Дорошенко Д. I. Огляд української історіографії. Київ, 1996. С. 44.

18

Забужко О. Notre Dame d’Ukraine. С. 292.

19

Анализируя состояние разработки экономической истории России XIX века, П. Б. Струве именно в таких красках представлял историографическую ситуацию, сложившуюся в начале XX века в изучении крепостного хозяйства (Струве П. Крепостное хозяйство. Исследования по экономической истории России в XVIII и XIX вв. М., 1913. С. 2–3).

20

Бойцов М. Исторические встречи как казусы исторического сознания // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. М., 2003. Вып. 5. С. 17–18.

21

Например: Тимошенко А. Державна, господарська і громадська діяльність Г. П. Галагана: Автореф. дис. … канд. іст. наук. Харків, 2004; Павлюк В. В. Вплив шляхетських родів Волині на соціально-економічний та культурний розвиток краю в XIX ст.: Автореф. дис. … канд. іст. наук. Запоріжжя, 2000; Якимчук О. О. Шляхта Рівненського повіту в соціально-економічному та культурному житті краю кінця XVIII — початку XX ст.: Автореф. дис. … канд. іст. наук. Львів, 2007. Достаточно много внимания социально-экономическому положению дворянства в контексте истории помещиков Украины уделено в работах Н. Р. Темировой, но хронологически они выходят за рамки данной книги (см.: Темірова Н. Р. Поміщики України в 1861–1917 рр.: соціально-економічна еволюція. Донецьк, 2003).

22

Под земледелием в исследуемое время понималось сельское хозяйство в самом широком смысле слова. Термины «экономия», «экономия частная», «домоводство», «домостроение» часто использовались в экономической литературе второй половины XVIII века в отношении именно помещичьего хозяйства. (См.: Каратаев Н. К. Очерки по истории экономических наук в России XVIII века. М., 1960. С. 45.)

23

Хотя обсуждению крестьянского вопроса в Комиссии по составлению нового Уложения и посвящено в украинской историографии несколько специальных работ (см.: Путро А. Левобережная Украина в составе Российского государства. Киев, 1988; Шевченко Н. В. Общественно-политическое движение на Украине в 60–70‐х гг. XVIII века: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Киев, 1991), считаю проблему неисчерпанной, требующей свежего взгляда.

24

З історії економічної думки на Україні. Київ, 1961. С. 7–8; Нариси з історії економічної думки України. Київ, 1956. С. 102–116; Iсторія економічної думки України: Навчальний посібник. Київ, 1993. С. 34–52.

25

С этой точки зрения показательно состояние «декабристоведения». Особенно интересно, что в советской историографии, с ее вниманием к социально-экономическому как к главному фактору исторического процесса, фактически остался в стороне анализ финансово-экономического положения героев «первого этапа русского освободительного движения».

26

Ревякин А. В. Кризис или передышка? // Одиссей: Человек в истории [далее — Одиссей]. 1996. М., 1996. С. 168–169. Леонид Баткин в статье, посвященной творчеству А. Я. Гуревича, выражая сожаление по поводу того, что направление, основанное выдающимся медиевистом еще в рамках советской историографии, не получило продолжения, объяснял это «компрометацией марксистского политэкономизма», приведшей к тому, «что у нас теперь, кажется, уже не осталось чудаков, которые занимались бы (по-новому) …аграрной и вообще социально-экономической историей» (см.: Баткин Л. М. О том, как А. Я. Гуревич возделывал свой аллод // Одиссей. М., 1994. С. 25).

27

Грицак Я. Й. Нарис історії України: формування модерної нації XIX–XX ст. Київ, 1996. С. 8.

28

Оглоблин О. Проблема схеми історії України XIX і XX століття // Український історик. 1971. № 1–2. С. 5–16; Слабченко М. Є. Матеріали до економічно-соціальної історії України XIX століття. Київ, 1925. Т. 1. С. III.

29

Грицак Я. Й. Нарис історії України. С. 4.

30

С точки зрения гуманитариев-антиобъективистов, читатель, знакомясь с авторским текстом, создает свой, со-авторский текст (см.: Барт Р. От произведения к тексту // Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика. М., 1989. С. 417–418; Зверева Г. И. Реальность и исторический нарратив: проблемы саморефлексии новой интеллектуальной истории // Одиссей. 1996. С. 13; Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста. СПб., 2005). Соглашаясь с этим, думаю, каждый автор хотел бы максимального сближения этих двух текстов.

31

Невольно вспоминается мысль Марка Блока о том божестве-защитнике для историков, имя которому Катастрофа, о менее благоприятной «мирной глади социальной жизни», вспоминаются слова, сказанные относительно источниковых возможностей исторических исследований: «Зачастую хороший катаклизм куда лучше помогает нашему делу» (см.: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986. С. 42–44). Правда, приблизительно за пятьдесят лет до этого что-то подобное было записано В. О. Ключевским: «Бедствия гораздо больше, чем книги и лекции, обучили людей истории» (см.: Ключевский В. О. Обзор историографии с царствования И[оанна] Грозного. Историография Смутного времени // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. М., 1989. Т. 7. С. 156). А в 1921 году Р. Ю. Виппер, впоследствии известный советский академик, написал: «Бывают эпохи, когда хочется сказать как раз обратное: не история учит понимать и строить жизнь, а жизнь учит толковать историю. Такую эпоху мы сейчас переживаем. <…> История из наставницы стала ученицей жизни» (см.: Виппер Р. Ю. Кризис исторической науки // Бердинских В. А. Ремесло историка в России. М., 2009. С. 44).

32

Видання Академії наук УРСР (1919–1967). Суспільні науки. Бібліографічний покажчик. Київ, 1969; Бібліографія основних видань Iнституту історії України НАН України 1936–2001. Київ, 2002.

33

Когут З. Російський централізм і українська автономія. Ліквідація гетьманщини 1760–1830. Київ, 1996.

34

Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство, 1802–1856: Функції. Структура. Архів. Київ, 2001; Вона ж. Генерал-губернаторства в Україні. Київ, 2005.

35

Оглоблин О. Проблема схеми історії України XIX і XX століття. С. 5–6.

36

Образ Iншого в сусідніх історіях. С. 177.

37

Замечу, что те же деятели национального движения к этому вопросу относились не без значительного интереса. Д. Чижевский в 1953 году в работе «Неизвестный Гоголь» не только остановился на «хозяйственном мировоззрении» великого писателя, стараясь пояснить его апологию и проповедь «эксплуатации», но и обратил внимание на разительные параллели со взглядами Г. Квитки-Основьяненко, П. Кулиша, которые касались «крестьянского вопроса» в некоторых своих работах (см.: Чижевский Д. И. Неизвестный Гоголь // Русские философы (конец XIX — середина XX века): Антология / Сост. Л. Я. Филонова. М., 1996. Вып. 3. С. 314–315). Исследование Татьяны Портновой также подтверждает значительное внимание деятелей национального возрождения к базовым социальным проблемам украинского общества того времени (см.: Портнова Т. В. Любити і навчати: селянство в уявленнях української інтелігенції другої половини XIX ст. Дніпропетровськ, 2016).

38

Если подыскивать понятие, под углом зрения которого избранный период может быть представлен наиболее адекватно, то, думаю, как раз такое, как «крестьянский вопрос», и должно рассматриваться в числе первых. Проблематизируясь, оно может выступать в качестве инструмента исторического анализа. Важность приема маркировки эпохи с помощью ключевого понятия, изучение ключевых понятий, концептов, определенного набора идей, которые доминируют в интеллектуальной жизни целого поколения, ряда поколений или даже исторической эпохи и воспринимаются как ее репрезентанты, не только подчеркивается в научной литературе. Такой подход вполне успешно реализуется (см.: Козеллек Р. Iсторія понять і соціальна історія // Козеллек Р. Минуле майбутнє. Про семантику історичного часу. Київ, 2005. С. 115–134; Репина Л. П. Интеллектуальная культура как маркер исторической эпохи // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории [далее — ДВ]. М., 2008. Вып. 22. С. 15; Селунская Н. А. Интеллектуальная история, история концептов, итальянистика // Там же. С. 21).

39

Наиболее полно данное явление представлено в монографии Зенона Когута «Російський централізм і українська автономія. Ліквідація Гетьманщини 1760–1830» (Київ, 1996). Причем магнетизм работ этого автора сказался на позициях его последователей, а также привел к восприятию Украины данного периода зарубежными и отечественными исследователями через «очки» уважаемого историка. (См.: Каппелер А. Образование наций и национальные движения в Российской империи // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология. М., 2005. С. 409–410; Лор Э. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 56; Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение, 2002; Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб., 2000, и другие работы этого автора; Рибер А. Социальная идентификация и политическая воля: русское дворянство от Петра I до 1861 г. // П. А. Зайончковский (1904–1983 гг.): статьи, публикации и воспоминания о нем. М., 1998. С. 283; Rieber A. The debate over the southern line: economic integration or national security? // Synopsis: a collection of essays in honour of Zenon E. Kohut / Еd. by S. Plokhy and F. E. Sysyn. Edmonton; Toronto, 2005. P. 371; Рябчук М. Від Малоросії до України: парадокси запізнілого націотворення. Київ, 2000. С. 51–59, — и др.)

40

Остапчук О. А. Изменение государственных границ как фактор формирования языковой ситуации на Правобережной Украине в конце XVIII — первой половине XIX в. // Регионы и границы Украины в исторической ретроспективе. М., 2005. С. 54.

41

См.: Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. Относительно Правобережной Украины в составе Российского государства, В. Шандра отметила, что судебная система этого региона «находилась в медленном процессе адаптации к имперским условиям» вплоть до судебной реформы 1864 года (см.: Шандра В. С. Совісний суд на Правобережній Україні кінця XVIII — першої половини XIX ст.: структура та судові практики // Український історичний журнал [далее — УIЖ]. 2009. № 2. С. 83–96).

42

Определяя конец XVIII — начало XIX века как «время великих политических и социальных изменений», Я. Грицак, что характерно, их первопричину также разместил в политической, в частности геополитической, плоскости (см.: Грицак Я. Й. Нарис історії України. С. 16). В. Маслийчук, рассматривая тот же период под углом зрения своей темы, удивился его спокойствию: «…на самом деле (время это. — Т. Л.) удивляет своей стабильностью». В таком различном восприятии одного и того же периода двумя историками-современниками нет, по моему мнению, ничего удивительного. Ведь один прислушался, воспользуюсь образами А. Толочко, как ветер шумит в могучих кронах столетних деревьев, пригибая и ломая их, а второй, занимаясь своим сюжетом с позиции не политической, а социальной истории, услышал «тихий шелест на земле». Не соглашаясь с тезисом о «стабильности» и относительно социальных процессов, все же в контексте именно социальной истории считаю вполне уместным замечание В. Маслийчука: «Очевидно, что история слома XVIII и XIX веков еще требует кропотливых научных исследований» (см.: Маслійчук В. Розправа над військовополоненими-мусульманами у Валках 1812 р.: видимі та приховані механізми конфлікту початку XIX ст. // Соціум: Альманах соціальної історії. Київ, 2003. Вип. 3. С. 137; Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Киев, 2012. С. 31).

43

Предложенные З. Когутом маркировки — возможно, эффективные на определенном этапе исследования процесса инкорпорации, — кажется, сыграли с современными украинскими специалистами злую шутку. Безоглядно воспринимая эти «инструменты», не прибегая к их критической проверке эмпирическим материалом, историки упорно «расселяют» деятелей второй половины XVIII — первой половины XIX века по «квартирам», даже не замечая, что таким образом и малороссийский генерал-губернатор Н. Г. Репнин-Волконский, и войсковой канцелярист, и архиепископ Георгий Конисский, и другие просто оказываются в одной «комнате». Причем, что интересно, не ссорятся. Более того — наверное, легко «осваивают» позиции друг друга. Но очевидно, что при таких выхолощенных подходах не удается не только выявить смысл какой-либо маркировки, но и вообще разобраться, чем же они там занимались, в этих «комнатах», что же с ними происходило. Кстати, на проблематичность, противоречивость использования указанных понятий самим Когутом уже обращали внимание в научной литературе (см.: Журба О. Політичні ідеали малоросійського дворянства другої половини XVII — першої половини XIX століття в історіографії // Historia-mentalność-tożsamość: Studia z historii, historii historiografii i metodologii historii / Pod red. K. Polasik-Wrzosek, W. Wrzoska і L. Zaszkilniaka. Poznań, 2010. S. 165–173).

44

Галь Б., Швидько Г. «…Мысли мои о крае сем…» (С. М. Кочубей і його записка про Малоросію) // Схід — Захід: Iсторико-культурний збірник. Харкiв; Київ, 2004. Вип. 6. С. 102.

45

В связи с этим необходимо сказать, что, рассматривая процесс инкорпорации Гетманщины в систему Российской империи, современные российские исследователи, авторы книги, посвященной проблемам взаимодействия имперской власти и местных региональных сообществ, совсем обошли вниманием его экономическую составляющую, хотя в разделах, где затрагивается Правобережная Украина, о данной составляющей говорится (см.: Западные окраины Российской империи. М., 2006). По моему мнению, это не случайно — одной из причин могло стать отсутствие соответствующей научной литературы. Альфред Рибер, со ссылкой на И. С. Коропецкого, экономическую интеграцию Украины также отнес к неизвестным аспектам отношений между центром и периферией Российской империи (см.: Rieber A. The debate over the southern line. P. 372).

46

См.: Беккер С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. М., 2004; Кабытова Е. П. Кризис русского дворянства. Самара, 1997; Ливен Д. Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб., 2000; Темірова Н. Поміщики України в 1861–1917 рр.

47

Николайчик Ф. Род Лашкевичей и дневник одного из них // КС. 1887. Декабрь. С. 697.

48

Об этом см.: Минц С. С. К вопросу об уровне классовой сплоченности российского дворянства в конце XVIII — начале XIX в. // Правительственная политика и классовая борьба в России в период абсолютизма. Куйбышев, 1985. С. 133–144; Сабурова Т. А. «Горизонты ожиданий» русских интеллектуалов первой половины XIX века // ДВ. М., 2008. Вып. 25/2. С. 23–38; Она же. Русский интеллектуальный мир/миф (Социокультурные представления интеллигенции в России XIX столетия). Омск, 2005; Она же. «Связь времен» и «горизонты ожиданий» русских интеллектуалов XIX века // Образы времени и исторические представления. С. 302–331.

49

Марасинова Е. Н. Н. И. Новиков («Частный человек» в России на рубеже XVIII–XIX веков) // Человек в мире чувств: Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала Нового времени. М., 2000. С. 476.

50

Колесник I. I. Українська культура та історіографія: історія ментальностей // УIЖ. 2002. № 1. С. 33.

51

Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. М., 1910. С. 184.

52

Шликевич А. П. Лучше ли жилось в Малороссии за сто лет назад? // Земский сборник Черниговской губернии. 1890. № 11–12. С. 174–179.

53

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 500–501; Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа). М., 1999. С. 400.

54

Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта старой Малороссии. Превращение козацкой старшины в дворянство // КС. 1897. Январь — апрель.

55

Именно такой образ Крестьянской реформы 1861 года, который полностью соответствует масштабности сдвигов в Российской империи, привел в своих воспоминаниях публицист и писатель, издатель газеты «Гражданин», князь В. П. Мещерский (см.: Мещерский В. П. Воспоминания. М., 2001. С. 82). Этот образ, вероятно, был достаточно распространенным. Во всяком случае, В. О. Ключевский также писал, что стороннему наблюдателю Россия в то время «представлялась большим кораблем, который несется на всех парусах, но без карт и компаса» (см.: Ключевский В. О. Русская историография 1861–1893 гг. // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 7. С. 383).

56

Темірова Н. Р. Поміщики України в 1861–1917 рр.; Донік О. М. Промислове підприємництво дворянства України (1861–1900 рр.) // Проблеми історії України XIX — початку XX ст. Київ, 2006. Вип. 12. С. 103–118.

57

В частности, известный историк дворянства С. М. Троицкий, анализируя исследования американского русиста Роберта Джонса, полностью согласился с выделенными тем этапами в истории дворянства (см.: Троицкий С. М. Рецензия на книгу американского историка Р. Джонса «Освобождение русского дворянства. 1762–1785 гг.» // Троицкий С. М. Россия в XVIII веке. М., 1982. С. 137). Правда, если для российского дворянства 1785–1861 годы считаются третьим периодом, то для дворянства украинских регионов — как для привилегированного социального слоя — это был первый и фактически последний период.

58

Фриз Г. Л. Сословная парадигма и социальная история России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период. Антология. Самара, 2000. С. 137.

59

Оглоблин О. Проблема схеми історії України XIX і XX століття. С. 12–13; Пріцак О. У століття народин М. Грушевського // Україна модерна [далее — УМ]. 2007. № 12 (1). С. 180–181; Забужко О. Notre Dame d’Ukraine. С. 291; Когут З. Проблеми дослідження української еліти Гетьманщини. С. 32, 34.

60

Анализируя современное состояние исследования «имперской истории» Украины, Г. Касьянов не только заметил, что этого направления «как некого познавательного домена» не существует в украинской историографии, но и акцентировал необходимость преодоления «порожденного патриотической диаспорной историографией и уже порядком надоевшего, хотя и живучего стереотипа о „национальном“ предательстве „старых“ элит» (см.: Касьянов Г. «Пикник на обочине»: осмысление имперского прошлого в современной украинской историографии // Новая имперская история постсоветского пространства: Сборник статей / Под ред. И. В. Герасимова, С. В. Глебова, А. П. Каплуновского и др. Казань, 2004. С. 90, 105).

61

В концентрированном виде несоответствия, ставшие результатом такой историографической ситуации, проявились в терминологически путаных рассуждениях Андреаса Каппелера. Он довольно своеобразно показал эволюцию самосознания «казачьего дворянства», которое из «украинцев» в начале XVIII века превратилось в «малороссов», а затем в «хохлов», переходивших «в более высокий класс», делавших карьеру в России и «соединявших лояльность по отношению к императору и государству и приверженность русской культуре с лояльностью к Украине и ее традициям». «Эту важную группу, трудно поддающуюся анализу по источникам и потому систематически не изучавшуюся, — писал историк, — составляли в большей или меньшей степени русифицированные украинцы. С национальной точки зрения они анахронически считались коллаборационистами». Одновременно царское правительство и российское общество считали их хохлами, малороссами, мазепинцами. (См.: Каппелер А. Мазепинцы, малороссы, хохлы: украинцы в этнической иерархии Российской империи // http://litopys.org.ua/vzaimo/vz11.htm.) Можно согласиться с уважаемым исследователем, но разве что относительно отсутствия систематического изучения этой группы украинского общества. Все остальное, в том числе и невозможность источниковедческого анализа, и положение о том, что в XIX веке в глазах россиян «массы украинцев стали прототипом нецивилизованного крестьянства», вызывает большие сомнения, даже возражения. Очевидно, именно неизученность проблемы и превратила в целом необходимые терминологические штудии во всего лишь жонглирование понятиями, которое ничего не проясняет.

62

Бессмертный Ю. Другое Средневековье, другая история средневекового рыцарства (материалы к лекции) // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного: В 2 кн. М., 2003. Кн. 1. С. 80–81.

63

В том, что проблема «крестьянского вопроса», Крестьянской реформы 1861 года, сути крепостного права не потеряла своей остроты и в наше время, пришлось убедиться, слушая 10 марта 2007 года по радио «Эра» передачу с участием В. Шандры и С. Грабовского, где, особенно устами последнего, эмоционально воспроизводились существующие в общественном сознании стереотипы-обвинения: Россия — рабовладельческое государство (имеется в виду и XIX век), ведь там существовало не крепостное право, а рабство; крепостничество на украинских землях внедрялось русскими (следовательно, собственная элита оказывается ни при чем и тем самым лишается главного признака элитарности — субъектности); реформу 1861 года нельзя назвать освобождением крестьян, так как они не получили политической свободы; аристократия стремилась к проведению Крестьянской реформы исключительно в своих интересах; реформы 60–70‐х годов XIX века непоследовательны, поскольку перед этим не было создано программы, и т. д. Интересно также, что накануне семнадцатой годовщины независимости Украины, откликаясь на предложение редакции газеты «Левый берег» назвать пять наиболее значимых событий истории, которые способствовали укреплению нашего государства, профессор С. Кульчицкий, рядом с Люблинской унией 1569 года, Октябрьским переворотом 1917-го, 9 мая 1945-го и 1 декабря 1991 года, назвал и Крестьянскую реформу 1861 года (см.: Кульчицький С. П’ять найбільших подій української історії (Від унії до референдуму) // Левый берег. 2008. № 16 (22–28 августа). С. 8–9).

64

Барабой А. З. Iсторіографія інвентарної реформи 1844–1848 рр. // Iсторіографічні дослідження в Українській РСР. Київ, 1969. Вип. 2. С. 138; Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України першої половини XIX ст. Київ, 1954. С. 364.

65

Институт рукописи Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского [далее — ИР НБУВ]. Ф. III. № 11092. Л. 2 об.

66

Капнист П. И. Краткое обозрение направления периодических изданий и отзывов их по важнейшим правительственным и другим вопросам за 1862 г. СПб., 1862.

67

Чернуха В. Г. Проблемы внутренней политики в русской публицистике 60–70‐х гг. XIX в. // Общественная мысль в России XIX в. Л., 1986. С. 136.

68

См., например: Антонович А. И. Вопросы земледельческой промышленности и дворянского землевладения в России. М., 1898; Мельгунов С. П. Дворянин и раб на рубеже XIX века // Великая реформа (19 февраля 1861–1911). Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем: В 6 т. М., 1911. Т. 1. С. 24–260; Пресняков А. Е. Дворянский и крестьянский вопрос в наказах // Там же. С. 191–203; Сторожев В. Н. Раскрепощение дворян и закрепощение крестьян // Там же. С. 80–107.

69

Киреева Р. А. Государственная школа: историческая концепция К. Д. Кавелина и Б. Н. Чичерина. М., 2004. С. 379.

70

В-цкий Н. Очерки дореформенного быта в Полтавском побережье // КС. 1896. Июль — август. С. 124.

71

Колесов В. В. Язык города. М., 2005. С. 135.

72

Зорин А. Кормя двуглавого орла… Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М., 2004. С. 9–10.

73

Определенным ориентиром здесь стали также некоторые замечания по поводу взаимосвязи между «идеями» и «идеологиями», высказанные, в частности, О. Ю. Малиновой. Во-первых, о том, что современники «века идеологий», как называют XIX столетие, и участники процесса формирования нового типа политических коммуникаций чаще всего не осознавали себя в качестве создателей тех или иных «измов», названия которых (либерализм, консерватизм, социализм) «появились и получили современный смысл значительно позже того времени, когда, по нашим представлениям, уже обрела вполне отчетливые, „классические“ черты та или иная доктрина». А во-вторых, что «„сцепление“ идей в единые „пучки“ смыслов происходило не по рациональным причинам… в процессе складывания идеологий был элемент произвольности, определявшийся главным образом особенностями интересов… предполагаемого субъекта социального действия». Причем «элемент произвольности» в большей мере проявлялся именно на начальных этапах, когда в действительности идеологии представляли собой «некоторые „пучки“, „связки“ идей, сцепленных друг с другом скорее ситуативно, нежели логически» (см.: Малинова О. Ю. Когда «идеи» становятся «идеологиями»: К вопросу об изучении «измов» // Философский век: Альманах. СПб., 2001. Вып. 18. С. 11–26).

74

Мухина Е. Н. «Человек толпы» // Стогов Э. И. Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. М., 2003. С. 21.

75

Подкрепляю собственные предположения мнением А. Я. Гуревича: «…изучение истории невозможно вести одними только методами внешнего описания. Вскрывая социальные и экономические структуры, существенно важно выявлять также и собственную точку зрения людей, которые образовывали эти структуры, действовали в них. Необходимо знать их мировосприятие, их мыслительные и эмоциональные реакции» (см.: Гуревич А. Я. Социальная история и историческая наука // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. Медиевистика и скандинавистика: Статьи разных лет. М., 2005. С. 312).

76

Замечу, что расхожее восприятие России как «тюрьмы народов» с особой актуализацией на ее — колониальной по своему характеру — политике по отношению к украинским землям не является, на мой взгляд, как минимум продуктивным для целей данного исследования, ориентированного на так называемую новую имперскую историю, направление, последовательно пропагандируемое «Ab Imperio». При таком подходе снимается проблема «приоритетов» (кто первый?) или «влияний» (кто от кого заимствовал?) и исследовательская энергия переносится на изучение адаптаций и рецепций (см.: Вишленкова Е. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011. С. 1–12; Каменский А. Б. Подданство, лояльность, патриотизм в имперском дискурсе России XVIII в.: исследовательские проблемы. М., 2007. С. 3 и др.).

77

Кокка Ю. Социальная история между структурной и эмпирической // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 2. С. 185.

78

Примечательно, что Сергей Плохий, думаю, вполне справедливо подчеркивая влияние национальной парадигмы на казаковедение и выделяя плюсы и минусы, которые привнесли «существенные искривления в область казацкой истории», в качестве «поврежденных» участков назвал социальную и культурную историю (см.: Плохій С. Козакознавство без кордонів: нотатки на користь порівняльного аналізу // Український гуманітарний огляд. Київ, 2004. Вип. 10. С. 68).

79

Когут З. Російський централізм. С. 241.

80

Iсторія селянства Української РСР: У 2 т. Київ, 1967.

81

Кравченко В. Україна, імперія, Росія… Огляд сучасної української історіографії // Український гуманітарний огляд. Вип. 10. С. 141–142.

82

Присяжнюк Ю. Ментальність і ремесло історика. Методологічна парадигма селянознавчих студій в Україні на зламі XX–XXI ст. Черкаси, 2006. С. 48.

83

Смолій В. А. Передмова // Iсторія українського селянства: Нариси: У 2 т. / Під ред. В. А. Смолія. Київ, 2006. Т. 1. С. 5.

84

Яременко М. Навчатися чи не навчатися? До питання про освітні стратегії посполитих Гетьманщини у XVIII ст. та пов’язану з ними соціальну мобільність // Соціум: Альманах соціальної історії. Київ, 2008. Вип. 8. С. 218–236.

85

Детальный анализ пути, пройденного социальной историей в XX — начале XXI века, уже сделан зарубежными исследователями. К тому же благодаря различным российским периодическим изданиям и альманахам — «Одиссей», «Казус», «Социальная история. Ежегодник», «THESIS» и др. — в украинское информационное пространство вошли многочисленные, в том числе и теоретические, работы зарубежных социальных историков. Известны такие попытки и в украинской историографии. Это снимает в данном случае необходимость прибегать к экскурсу в прошлое социальной истории, рассматривать изменения ее дисциплинарных очертаний.

86

См.: Заярнюк А. Iдіоми емансипації. «Визвольні» проекти і галицьке село у середині XIX століття. Київ, 2007. С. 16–17. Выявляя в украинской историографии приоритетные исследовательские направления последних десятилетий через такое «зеркало», как «Український історичний журнал», Валентина Матях насчитала в этом почтенном издании лишь шесть публикаций по социально-экономической истории Украины Средневековья и раннего Нового времени (см.: Матях В. М. Національний історичний процес за доби середньовіччя і раннього нового часу: тематична репрезентація на сторінках «Українського історичного журналу» // УIЖ. 2007. № 6. С. 72). Это характерно и для дидактической литературы, на что обратила внимание Виктория Среда: «…в наших учебниках доля политической истории занимает от 80 до 91 % материала» (см.: Образ Iншого в сусідніх історіях. С. 208). Справедливости ради надо сказать, что такая ситуация характерна не только для украинской исторической науки. Анализируя изучение XIX века польскими историками 1980–2002 годов, Мацей Яновский зафиксировал, с одной стороны, отрыв польской историографии в условиях либерализации от западной теоретической мысли, а с другой — активное обращение к ранее табуированным темам и, как следствие, снижение популярности некоторых «древних» тем, в частности ослабление интереса к экономической и социальной истории (см.: Яновський М. XIX століття у дзеркалі польської історіографії (1980–2002) // УМ. 2005. № 9. С. 78, 83).

87

Соколов А. К. Социальная история: проблемы методологии и источниковедения // Проблемы источниковедения и историографии: Материалы II Научных чтений памяти академика И. Д. Ковальченко. М., 2000. С. 83.

88

Зашкільняк Л. Iнтелектуальна історія: спроба конвенції (деякі методологічні міркування) // Ейдос: Альманах теорії та історії історичної науки. Київ, 2005. Вип. 1. С. 35.

89

На длительную непопулярность терминов «интеллектуальная история», «история идей» в различных национальных историографиях обращал внимание Роже Шартье. Он объяснял это, с одной стороны, поздним появлением подобных терминов, что не способствовало вытеснению традиционных понятий, утвердившихся в той или иной стране для обозначения исследований интеллектуальной культуры, а с другой — терминологическими проблемами: терминологии интеллектуальной истории свойственна расплывчатость, лексическая неопределенность, что усиливается особыми способами концептуализации в каждой национальной историографии (см.: Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка // Новое литературное обозрение [далее — НЛО]. 2004. № 66. С. 17). Александр Дмитриев, рассматривая процесс становления «интеллектуальной истории по-русски» как отдельной субдисциплины и обращаясь к ее истории, прямо отождествляет ее с историей общественной мысли советских времен, не отрицая «реальных и вполне весомых по самому строгому научному счету достижений» последней. Показательно, что снижение уровня этой «отечественной интеллектуальной истории» начинается именно в период «полной идеологической открытости» (см.: Дмитриев А. Контекст и метод (предварительные соображения об одной становящейся исследовательской индустрии) // Там же. С. 6–16).

90

Моряков В. И. Русское просветительство второй половины XVIII века: Из истории общественно-политической мысли России. М., 1994. С. 18.

91

Савельева И. М., Полетаев А. В. История как знание о социальном мире // Социальная история: Ежегодник. 2001/02. М., 2004. С. 20.

92

Болебрух А. Г. Нариси з історії громадської самосвідомості (суспільна думка України та Росії ХI–XIX ст.). Дніпропетровськ, 2008. С. 7.

93

Общественная мысль России XVIII — начала XX века: Энциклопедия. М., 2005 [далее — ОМ]. М. А. Рахматулин в дискуссии вокруг данного издания, развернувшейся на страницах «Отечественной истории», назвал отсутствие статьи «Общественная мысль» и вообще рефлексии по этому поводу серьезным недостатком энциклопедии, который отразился и на отборе сюжетов и персоналий (см.: Обсуждаем энциклопедию «Общественная мысль России XVIII — начала XX века» (Материал подготовлен А. В. Мамонтовым) // Отечественная история [далее — ОИ]. 2006. № 4. С. 104).

94

Словарь исторических терминов. СПб., 1999.

95

И. М. Савельева и А. В. Полетаев именно идеологические ограничения советской эпохи считают фактором, который обусловил прекрасное развитие истории мысли в России (см.: Савельева И. М., Полетаев А. В. История как знание о социальном мире. С. 24).

96

В конце XX века эта проблема вышла далеко за рамки философии, истории общественной мысли, истории сознания. Как отметила Л. П. Репина, осмысление роли и взаимодействия индивидуального и группового, национального и универсального в историческом процессе, усилия по преодолению устойчивой дихотомии индивидуального/коллективного, единичного/массового, уникального/общего заняли важное место в активных исследовательских поисках возможностей нового исторического и междисциплинарного синтеза (см.: Репина Л. П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 2009. С. 270).

97

Зорин А. Кормя двуглавого орла… С. 28.

98

См. работы А. Г. Болебруха, В. С. Горского, А. Ф. Смирнова, Л. Н. Пушкарева, А. П. Богданова, Е. В. Чистяковой, а также обзор дискуссий в западноевропейской и американской периодике 1980‐х годов о месте биографии в исследованиях по истории экономической мысли (Нейман А. М. Биография в истории экономической мысли и опыт интеллектуальной биографии Дж. М. Кейнса // ДВ. М., 2002. Вып. 8. С. 11–31).

99

Подкреплю свою позицию также мнением Евгения Савицкого: «…количество приверженцев тех или иных взглядов, их репрезентативность для целого, кажется мне критерием, еще менее применимым в истории идей, чем в какой-либо иной области» (см.: Савицкий Е. Е. Удовольствие от прошлого и историографическая постреволюционность (к дискуссиям 1990‐х годов) // Там же. М., 2005. Вып. 15. С. 186).

100

О специфике «персонального» подхода и его отличии от жанра истории из «жизни замечательных людей» см.: Репина Л. П. От «истории одной жизни» к «персональной истории» // История через личность: Историческая биография сегодня. М., 2010. С. 55–74.

101

Рєпіна Л. Iнтелектуальна історія сьогодні: методи, проблеми, перспективи // Ейдос. 2005. Вип. 1. С. 105. Подобное убеждение высказал также академик В. Л. Янин: «При всей важности различных факторов, главным выразителем общественной мысли выступает не некий социальный слой, а вполне конкретный человек, мыслитель» (см.: Обсуждаем энциклопедию «Общественная мысль России XVIII — начала XX века». С. 90).

102

Повторяю эти имена вслед за Н. Н. Яковенко, которая, анализируя современное состояние украинской историографии, заметила: «…если историография — наука о человеке, то изучать ее можно только от конкретного человека, от того, о чем он думал, и, поняв, о чем он думал (насколько вообще это можно понять), мы можем говорить или моделировать, предполагать, почему он действовал так или иначе. Украинская же историография никак не может отстраниться от определения истории как науки об обществе. <…> Я не отрицаю ценности изучения истории общества, но считаю, что общество состоит из Ивана, Петра, Семена, то есть из единиц» (см.: Махун С. Наталья Яковенко: «Историк — это раб источника» [Интервью] // Зеркало недели. 2004. № 42. С. 21). Такой же ряд имен, очевидно, близкий Наталье Николаевне, повторен и в ее «Введении в историю» («Вступ до історії»).

103

Дорошенко П. Я. Очерк крепостного права в Малороссии и крестьянской реформы в Черниговской губернии // Труды Черниговской губернской архивной комиссии. 1912. Вып. 9. С. 36.

104

Экштут С. А. На службе российскому Левиафану. Исторические опыты. М., 1998. С. 69.

105

По мнению российского филолога Сергея Зенкина, в микроистории, литературоведении и критике обращение к истории «забытых людей», маргиналов, побежденных считается типичным жестом для пересмотра канона (см.: Зенкин С. Микроистория и филология // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. М., 2007. С. 365).

106

Гуревич А. Я. Социальная история и историческая наука. С. 316; Он же. Позиция вненаходимости // Одиссей. М., 2005. С. 125.

107

Гренье Ж.-И. О «критическом повороте» // Одиссей. 2005. С. 139.

108

В отличие от украинских, российские исследователи активно включились в обсуждение различных проблем «новой интеллектуальной истории». Подчеркивая, что интеллектуальная история появилась в России лишь в последние годы и еще только утверждается, специалисты — думаю, это важно и для украинской историографии — одновременно ставят вопрос о необходимости более четкого определения, прежде всего на русском языке, основных понятий, что позволит определить ориентиры нового метода гуманитарных исследований на отечественной почве. См.: Савельева И. М., Полетаев А. В. История как знание о социальном мире. С. 24; Зенкин С. Русская теория и интеллектуальная история. Заметки о теории. 5 // НЛО. 2003. № 3 (61). С. 333; Корзун В. П., Рыженко В. Г. Поиск нового образа историографии в современном интеллектуальном пространстве (Размышления над учебным пособием Л. П. Репиной, В. В. Зверевой, М. Ю. Парамоновой «История исторического знания») // Мир Клио. Сборник статей в честь Лорины Петровны Репиной: В 2 т. М., 2007. Т. 2. С. 275; Репина Л. П. Интеллектуальная культура как маркер исторической эпохи. С. 5–15; Савицкий Е. Е. Проблема контекста в интеллектуальной истории, 1940–2000 // Мир Клио. Т. 1. С. 334; Селунская Н. А. Интеллектуальная история. С. 20, 21, — и др. И, хотя в этих поисках почти не идет речь об истории общественной мысли, они, на мой взгляд, несколько напоминают обсуждение в советские времена проблем предметного поля последней — разумеется, на новом уровне и в категориях соотношения и взаимозависимости «текста» и «контекста». Правда, поле интеллектуальной истории определяется значительно шире.

109

Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М., 2002. С. 348.

110

Осознаю условность такого определения, хотя и не совсем согласна с дефиницией Александра Дмитриева: «…социальная история идей — это социальная история интеллектуалов как их носителей (разработчиков и потребителей) плюс социальная история процесса расширенного воспроизводства этих идей» (см.: Дмитриев А. Н. О перспективах социальной истории идей в современной российской историографии // Философский век. Вып. 18. С. 39).

111

Современные концепции аграрного развития (Теоретический семинар) // ОИ. 1993. № 2. С. 19.

112

Верменич Я. В. Теоретико-методологічні проблеми історичної регіоналістики в Україні. Київ, 2003; Горобець В. Політичний устрій українських земель другої половини XVII — XVIII століть. Гетьманщина, Запоріжжя, Слобожанщина, Правобережна Україна (спроба структурно-функціонального аналізу). Київ, 2000; Журба О. I. Становлення української археографії: люди, ідеї, інституції. Днiпропетровськ, 2003; Він же. Проблеми історіографічного районування та пошуки регіональних ідентичностей // Регіональна історія України. Київ, 2008. Вип. 2. С. 47–58; Чернов Е. Региональная историография и историософия // Там же. С. 59–66, — и другие статьи научного сборника «Регіональна історія України».

113

Чернов Е. А. Региональная история: опыт теоретической интерпретации // Харківський історіографічний збірник. 2006. Вип. 8. С. 41–42.

114

См.: Маловичко С. И., Мохначева М. П. Регионалистика — историческое краеведение — локальная история: размышление о порогах и пороках «несовместимости» // Харківський історіографічний збірник. 2006. Вип. 8. С. 23–37; Рыженко В. Г. Историческая наука, регионоведение, культурология: возможности кооперации вокруг проблемы «присвоения прошлого» // Историческая наука сегодня: Теории, методы, перспективы. М., 2011. С. 338.

115

Отмечу, что решение этой проблемы — «познание диалектики части — целого — целостности к развертыванию истории в пространстве» — провозглашается некоторыми историками в качестве основной задачи исторической регионалистики (см.: Горизонтов Л. Е. Украина в зеркале регионалистики // Регионы и границы Украины в исторической ретроспективе. С. 3).

116

Здесь стоит упомянуть еще одну характеристику края, выделенную японским русистом Кимитакой Мацузато, который Левобережную Украину (Малороссию) считает одним из трех макрорегионов, составлявших территориальное ядро Российской империи и имевших статус «внутренних губерний». При этом «ядровой статус» в империи, по мнению историка, не означал потери исторической и этнической специфики, поскольку Российская империя была своего рода коалиционным государством трех макрорегионов (см.: Мацузато К. Ядро или периферия империи? Генерал-губернаторство и малороссийская идентичность // Український гуманітарний огляд. Київ, 2002. Вип. 7. С. 76–78; Он же. Генерал-губернаторства в Российской империи: от этнического к пространственному подходу // Новая имперская история постсоветского пространства. С. 427–458).

117

В 1911 году Грушевский отметил, что именно «эта область доселе остается малоразработанной». Издания Петербургской археографической комиссии способствовали изучению политической, внешней истории, Киевская комиссия обнародовала актовый материал Правобережной Украины, а «богатейшая старина Гетманщины до последнего времени оставалась без актовых изданий и без исследований внутренней жизни». Интересно, что историк не назвал ни исследований А. М. Лазаревского и его последователей, ни публикаций «Киевской старины» (см.: Грушевский А. С. Н. А. Маркевич (Из прошлого украинской литературы и историографии) // Журнал Министерства народного просвещения. 1911. Ч. 31. Январь. С. 141).

118

Дракохруст Е. И. Борзенская экономия Кочубеев в Черниговском наместничестве во второй половине XVIII в. // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. М., 1962. Сборник 5. С. 163.

119

Именно такой подход предложен в подразделе «Соціальна еліта» раздела «Субкультура соціальних верств і прошарків» в недавней коллективной академической «Истории украинской культуры» («Iсторія української культури»).

120

Одним из последствий такой историографической ситуации стало на первый взгляд довольно странное, но вполне понятное восприятие левобережного дворянства зарубежными историками. Например, французская исследовательница истории российского дворянства Мишель Ламарш Маррезе своих героев, «уроженцев» Черниговской и Полтавской губерний, идентифицирует как «русских», имевших польские корни и судившихся по Литовскому статуту (см.: Маррезе М. Л. Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700–1861). М., 2009. С. 22).

121

В данном случае речь идет об украинских регионах Российской империи, в частности о Малороссии, Слобожанщине, Южной Украине. Исключение составляет Правобережная Украина, шляхта которой, разумеется, традиционно не включается в «украинское дворянство» (см.: Бовуа Д. Гордиев узел Российской империи: Власть, шляхта и народ на Правобережной Украине (1793–1914). М., 2011; Литвинова Т. Роздуми над «малою українською трилогією» Даніеля Бовуа // УIЖ. 2015. № 6. С. 154–174).

122

Здесь стоит вспомнить замечание Алексея Толочко о «малорусификации» пространства современной Украины через распространение образа Малороссии на территории бывших Речи Посполитой и Османской империи как об одной из задач всего украинского XIX века (см.: Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке). Очевидно, это не могло не отразиться и на историографической ситуации, в том числе и относительно истории элиты, на что обратил внимание Олег Журба (см.: Журба О. I. Становлення української археографії).

123

Рубинштейн Н. Л. Территориальное разделение труда и развитие всероссийского рынка // Из истории рабочего класса и революционного движения. М., 1958. С. 91–105; Миронов Б. Н. Движение цен ржи в России XVIII в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965 г. М., 1970. С. 157.

124

Водарский Я. Е. Дворянское землевладение в России в XVII — первой половине XIX в. М., 1988. С. 238–239.

125

Арсеньев К. И. Путевые заметки о Южной России // Журнал Министерства внутренних дел. 1844. № 12. С. 505–510; Он же. Статистические очерки России. СПб., 1848. С. 182, 185–186.

126

Ковалевский М. Труд как источник собственности на землю в Малороссии и на Украине // Юридический вестник. 1889. Т. 2. Кн. 2–3. Июнь — июль. С. 1–34.

127

Пассек Т. П. Из дальних лет: Воспоминания. СПб., 1879. Т. 2. С. 195, 197.

128

Теплицький В. П. Розклад і криза кріпосного господарства на Україні // Наукові записки. Iнститут економіки АН УРСР. 1954. № 2. С. 172.

129

Багалій Д. I. Iсторіографічний вступ [до «Нарису історії України на соціально-економічному ґрунті»] // Багалій Д. I. Вибрані праці: У 6 т. Харків, 2001. Т. 2. С. 251. В работах 80‐х годов XIX века Д. Багалей Левобережную Украину представлял как Малороссию (Гетманщину), выделяя северную (Черниговщина) и южную (Полтавщина) ее части (см.: Багалей Д. И. Займанщина в Левобережной Украине XVII и XVIII ст. // КС. 1883. Декабрь. С. 560–592; Он же. Сборник материалов для истории общины и общинных земель в Левобережной Украине XVIII в. (Полтавская губерния). И. Лучицкий. Киев, 1884 г. // Там же. 1884. Сентябрь. С. 141–148; Он же. Рец. на: Лучицкий И. Следы общинного землевладения в Левобережной Украине в XVIII веке // Там же. 1883. Февраль. Библиография. С. 409–415).

130

Кравченко В. Про Харківський університет, Василя Каразіна та провінційне суспільство // Харків’янин. 2003. № 2–4 (70–72). 9–29 січня.

131

Пичета В. Падение крепостного права в России (доложено в обыкновенном собрании 17 апреля 1904 г.) // Екатеринославское научное общество. Екатеринослав, 1904. Год четвертый. Вып. 1. С. 39, 46.

132

Пустоход П. И. Помещики и крепостные Украины накануне реформы 1861 г. (по данным VIII и Х ревизий) // Проблемы исторической демографии СССР: Сборник научных трудов / Отв. ред. Ю. А. Поляков. Киев, 1988. С. 158.

133

Номис М. Крепостное население в России по 10‐й народной переписи // Основа. 1861. Февраль. С. 251.

134

Ададуров В. Уявлення французького уряду стосовно Лівобережної України початку XIX ст. // Регіональна історія України. Київ, 2007. Вип. 1. С. 174.

135

Кравченко В. В. Харківський університет в першій половині XIX століття // Харківський національний університет ім. В. Н. Каразіна за 200 років. Харків, 2004. С. 7.

136

Біленький С. Діяльність інтелектуала як служба і покликання: Михайло Максимович і Володимир Цих // КС. 1999. № 5. С. 84–85.

137

А. Л. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Часть первая, том третий. Письма 1851–1860 гг. Поездка в Малороссию и проч. Москва. 1892 // КС. 1895. Октябрь. Библиография. С. 37.

138

Аксаков И. Исследование о торговле на украинских ярмарках. СПб., 1858. С. 7, 50–51.

139

Современный российский исследователь Антон Гриценко на основе полевых наблюдений обнаружил существенные различия в региональном самосознании населения бывших Гетманщины и Слобожанщины, прослеживаемые на макро-, мезо- и субрегиональном уровнях. Он утверждает, что «до сих пор границы этих историко-культурных регионов присутствуют в сознании и ландшафте, подтверждая тем самым тезис об инерционности исторического сознания и долговременности исторических границ» (см.: Гриценко А. Историко-культурные регионы российско-украинского пограничья: прошлое и настоящее // Регіональна історія України. Київ, 2011. Вип. 5. С. 101–110).

140

Кстати, понятия «малороссийская элита», «малороссийское дворянство», «слободско-украинское дворянство» широко используются и другими современными историками (см.: Кравченко В. В. Харківський університет в першій половині XIX століття. С. 8).

141

О разных подходах к определению понятия «метод» см., например: Поршнева О. С. Методология истории в условиях трансформации эпистемологических основ исторических исследований: Содержание вузовского курса // ДВ. Вып. 22. С. 247–248.

142

В бытовых условиях современного историка в Украине, к сожалению, и гостиная, и кухня часто находятся в одном помещении (речь не о модных нынче квартирах-студиях), что, видимо, повлияло на такое широкое толкование методологии, которое присутствует в диссертациях советских и постсоветских историков. Правда, достаточно распространено понятие «методика» как техника исследования, но в нашем семантическом пространстве оно тесно связано с дидактическими задачами.

143

Невольно снова заявляю о своих определенных методологических позициях, поскольку солидарна с историками, еще сохраняющими верность тому модерному научному идеалу, согласно которому текстовая репрезентация является продуктом самого исследования.

144

В работе с биографиями методологическим ориентиром для меня служили как ранние, так и недавние работы И. Л. Беленького, особенно предложенный им подход к решению проблемы «историк глазами современников и последующих поколений», а также замечание об этико-ценностном отношении к биографии — о том, что «этика и аксиология Биографии есть этика и аксиология биографического слова и биографического молчания» (см.: Беленький И. Л. Ученый-историк в системе научных коммуникаций: Научно-аналитический обзор. Реферативный сборник. М.: ИНИОН АН СССР, 1983; Он же. Биография и Биографика в отечественной культурно-исторической традиции // История через личность. С. 37–54).

145

Захарова Л. Г. Отечественная историография о подготовке крестьянской реформы 1861 года // История СССР. 1976. № 4. С. 75.

146

Морозов Ф. М. Разложение крепостнической системы хозяйства в России и экономическая политика в первой четверти XIX века // Вопросы истории народного хозяйства СССР. М., 1957. С. 255; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50‐х до начала 80‐х гг. XIX в. Л., 1978. С. 15; Янковский Ю. З. Патриархально-дворянская утопия: Страницы русской общественно-литературной мысли 1840–1850‐х годов. М., 1981. С. 8, 15.

147

Рожков Н. А. Русская история в сравнительно-историческом освещении (Основы социальной динамики): В 11 т. М.; Л., 1925. Т. 10. С. 104, 246, 247; Т. 11. С. 104.

148

Социальная история России / Под ред. В. И. Жукова. М., 1999. С. 229.

149

Руднев М. А. Историография русского консерватизма второй половины XVIII — начала XX в. в историко-научном освещении // Гуманітарний журнал. 2007. № 1–2 (33–34). С. 31–52.

150

Потульницький В. А. Українська і всесвітня історія: Iсторіософія світової та української історії XVII–XX століть. Київ, 2002. С. 346–358.

151

Лисяк-Рудницький I. Консерватизм // Лисяк-Рудницький I. Iсторичні есе: В 2 т. Київ, 1994. Т. 2. С. 125.

152

Рибер А. Д. Групповые интересы в борьбе вокруг Великих реформ // Великие реформы в России. 1856–1874. М., 1992. С. 50.

153

Меджецький В. Селяни у націотворчих процессах Центральної і Східної Європи у другій половині XIX — початку XX століття // УМ. 2001. № 6. С. 60.

154

Малинова О. Ю. Традиционалистская и прогрессистская модели национальной идентичности в общественно-политических дискуссиях 1830–1840‐х гг. в России // http://mion.sgu.ru/empires/docs/malinovaslavwest.doc.

155

Васильев А. Либерализм в России — ?! // Философский век. Вып. 18. С. 61–69; Гросул В. Я., Итенберг Б. С., Твардовская В. А., Шацилло К. Ф., Эймонтова Р. Г. Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М., 2000; Ковальченко И. Д. Консерватизм, либерализм и радикализм в России в период подготовки крестьянской реформы 1861 г. // ОИ. 1994. № 2. С. 3–18; Малинова О. Ю. Либеральный национализм (середина XIX — начало XX века). М., 2000; Медушевский А. Н. Либерализм // ОМ. С. 257–259; Минаков А. Ю. Русский консерватизм в современной российской историографии: новые подходы и тенденции изучения // ОИ. 2005. № 6. С. 133–142; Минаков А. Ю., Репников А. В., Чернавский М. Ю. Консерватизм // ОМ. С. 217–220; Минаков А. Ю., Репников А. В. Консерватизм в России // Русский консерватизм середины XVIII — начала XX века: Энциклопедия. М., 2010. С. 6–12; Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения // ОИ. 2001. № 3. С. 103–133; Христофоров И. А. У истоков русского консерватизма // Там же. 2008. № 4. С. 188–190; Шульгин В. Н. Русский свободный консерватизм первой половины XIX века. СПб., 2009, — и др.

156

Кантор В. К. Санкт-Петербург.

157

Болебрух А. Г. А. И. Герцен в русской общественной мысли середины XIX века // Вісник Дніпропетровського університету. Iсторія та археологія. 1999. Вип. 5. С. 47.

158

Соломенная Т. В., Ячменихин К. М. А. А. Аракчеев — помещик (К вопросу о роли субъективного фактора в истории зажиточного помещичьего крестьянства России первой половины XIX в.) // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2002. № 5. С. 50–55; Ячменихин К. М. Граф А. А. Аракчеев и Николай I // Там же. 2003. № 1. С. 25–39.

159

Крот М. Н. Проблема отмены крепостного права в России в воззрениях либеральных консерваторов // Cogito: Альманах истории идей. Ростов н/Д., 2006. № 1. С. 303–315; Кантор В. К. Санкт-Петербург. С. 313.

160

Гайденко П. П. Под знаком меры (либеральный консерватизм П. Б. Струве) // Вопросы философии. 1992. № 12. С. 54–64.

161

Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941. С. 535.

162

Христофоров И. А. Русский консерватизм: исследовательская схема или историческая реальность? // Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. С. 121.

163

Родигина Н. Н. Социальные представления русской интеллигенции XIX века. Новая интерпретация знакомых сюжетов // ДВ. М., 2006. Вып. 17. С. 400.

164

Консерватизм в России («круглый стол») // Социологические исследования. 1993. № 1. С. 51. Можно вспомнить и признание-определение Н. М. Карамзина: «Я республиканец в душе» (см.: «Воспоминания изгнанника» Николая Тургенева, напечатанные за границей в 1847 году // Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины». М., 1972. С. 113).

165

Янковский Ю. З. Патриархально-дворянская утопия. С. 33.

166

И-р [Герцен А. И.]. Константин Сергеевич Аксаков // Колокол. 1861. 15 января. С. 753. Современные исследователи отмечают и широкий диапазон историографических оценок идеологии славянофильства: от кон-консервативной утопии до либерализма (см.: Валіцький А. В полоні консервативної утопії: Структура і видозміни російського слов’янофільства. Київ, 1998 [на русском языке: Валицкий А. В кругу консервативной утопии: Структура и метаморфозы русского славянофильства / Пер. с польск. К. В. Душенко. М.: Новое литературное обозрение, 2019. — Примеч. ред.]; Болебрух А. Г. Нариси з історії громадської самосвідомості. С. 313; Воронин И. А. Славянофильство // ОМ. С. 488–491).

167

Долбилов М. Д. Политическое самосознание дворянства и отмена крепостного права в России // Общественное сознание в кризисные и переходные эпохи. М., 1996. С. 13.

168

Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам. Конец 1850 — середина 1870‐х гг. М., 2002. С. 22, 35, 36.

169

Еленев Ф. П. Первые шаги освобождения помещичьих крестьян в России // Русский архив [далее — РА]. 1886. № 7. С. 368.

170

Особенно рельефно это можно проследить на примере личности В. Н. Каразина, достаточно популярной в историографии крестьянского вопроса. Его относили то к либеральным реформаторам, то к консерваторам, то к «прогрессивным представителям украинского дворянства». При этом «дворянский либерализм» — почти единственным выразителем которого на территории Украины в первой половине XIX века считался именно он, отец Харьковского университета, — противопоставлялся, разумеется, более прогрессивной «революционной антифеодальной идеологии», в то время преимущественно декабристской.

171

Румянцева М. Ф. Общие свойства исторических источников Нового времени // Проблемы источниковедения и историографии: Материалы II Научных чтений памяти академика И. Д. Ковальченко. С. 266–267. В целом соглашаясь, что именно такой «утилитарный» подход к источникам может быть наиболее рациональным, попутно отмечу, что он не всегда мной выдерживался. Возможно, потому, что мне близок источниковедческий опыт известного российского византиниста Александра Каждана, который считал, что источнику не надо навязывать априорных проблем — «если читать систематически, он сам приведет исследователя к новым и интересным результатам». Поэтому иногда я давала источнику, говоря словами Каждана, «свободно вести меня туда, куда он хотел» (см.: Каждан А. Трудный путь в Византию // Одиссей. 1992. М., 1994. С. 47, 49), и фиксировала не только с очевидностью необходимую информацию, но и ту, что меня просто интересовала.

172

Блок М. Апология истории. С. 39.

173

Болдырь С. П., Чернов Е. А. Историографический образ: опыт расширения методологического арсенала науки истории исторического познания // Українська історична наука на порозі XXI століття: Харківський історіографічний збірник. 1997. Вип. 2. С. 91–102; Посохов С. Образи університетів Російської імперії другої половини XIX — початку XX століття в публіцистиці та історіографії. Харків, 2006.

174

Топольский Е. О роли внеисточникового знания в историческом исследовании // Вопросы философии. 1973. № 5. С. 76–82.

175

Топольский Е. О роли внеисточникового знания. С. 78.

176

Соколов А. К. Социальная история. С. 84–85.

177

Миронов Б. Н. Историк и социология. Л., 1984. С. 19.

178

Там же. С. 27.

179

См.: Емельянов Б. В., Судаков В. В. Источниковедение истории русской общественной мысли первой половины XIX в.: Учебное пособие. Свердловск, 1985; Они же. Источниковедение истории русской общественной мысли эпохи империализма. Вологда, 1988.

180

От редакции // Общественная мысль: исследования и публикации. М., 1989. Вып. 1. С. 3.

181

Крестьянское движение в России в 1796–1825 гг.: Сборник документов. М., 1961; Крестьянское движение в России в 1826–1849 гг.: Сборник документов. М., 1961; Крестьянское движение в России в 1850–1856 гг.: Сборник документов. М., 1962; Крестьянское движение в России в 1857 — мае 1861 г.: Сборник документов. М., 1963; Отмена крепостного права на Украине: Сборник документов и материалов. Киев, 1961; Зародження робітничого класу на Україні. Середина XVIII — 1861 р.: Збірник документів і матеріалів. Київ, 1982; Селянський рух на Україні 1850–1861 рр.: Збірник документів, матеріалів. Київ, 1988; Тисяча років української суспільно-політичної думки: У 9 т. Київ, 2001. Т. 5. Кн. 1. Разумеется, в недавних российских изданиях уже обходят молчанием украинские материалы (см.: Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи). М., 1994; Россия под надзором: Отчеты III Отделения 1827–1869. М., 2006).

182

Отмечу, что художественная литература привлекалась лишь фрагментарно и не была непосредственным предметом моего анализа. Во-первых, я пыталась абстрагироваться от того влияния, которое литературные произведения уже оказали на историографическую традицию; во-вторых, избранные мной герои практически не обращались к этому виду писаний.

183

Дарнтон Р. Великое кошачье побоище. С. 7.

184

В случае с творчеством Ф. О. Туманского мы имеем парадоксальную ситуацию, когда историками не учитываются точно атрибуированные опубликованные работы и одновременно широко упоминаются и даже «анализируются» те, которые современным исследователям найти еще не удалось. Речь идет о так называемой «Записке в защиту дворянских прав украинского шляхетства», лишь упомянутой А. Оглоблиным в его труде «Люди старої України» со ссылкой на Рукописный отдел Государственной публичной библиотеки УССР в Киеве (ныне — ЦГИАУК). Мои попытки разыскать «Записку» в этом и других архивохранилищах пока не увенчались успехом.

185

В тексте и библиографических ссылках в дальнейшем будет использоваться общепринятое в научной литературе название «Труды» и «Труды ВЭО» независимо от времени их издания.

186

Неустроев А. М. Библиографическое описание первых LIV частей «Трудов Вольного экономического общества». СПб., 1874; Он же. Указатель к русским повременным изданиям и сборникам за 1703–1802 гг. и к историческому разысканию о них. СПб., 1898; Всеволодов В. Алфавитный указатель статей, напечатанных в Трудах и других периодических изданиях Вольного экономического общества с 1812 по 1848 г. СПб., 1849.

187

Возможно, это не случайно. Один из активных пропагандистов малороссийского рационального хозяйствования, Петр Лялин, также отмечал подобную направленность интереса высокой читающей публики первой половины XIX века: «У нас, в высшем обществе почти не читают иностранных (русских также) журналов и газет, относящихся к земледельческой и мануфактурной промышленности; читают больше литературные и политические журналы» (Лялин П. Свеклосахаренная промышленность во Франции // Журнал Министерства государственных имуществ [далее — ЖМГИ]. 1844. Ч. X. Январь — март. С. 173–174).

188

Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М., 1993. С. 181.

189

Троицкий Н. А. Россия в XIX веке: Курс лекций. М., 2003. С. 152.

190

Журавлев В. В. От составителей // ОМ. С. 5.

191

Предтеченский А. В. Экономические журналы первой четверти XIX в. // Общественная мысль в России XIX в. Л., 1986. С. 7–8.

192

История русской экономической мысли / Под ред. А. И. Пашкова. М., 1958. Т. 1. Ч. 2. С. 227.

193

См.: Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореволюционной России. М., 2002. С. 269–273, — и др.

194

Бачинський М. Головні економічні течії 30‐х — 40‐х рр. XIX ст. на Степовій Україні // Записки Одеського наукового при УАН Товариства. Секція соціально-історична. Одеса, 1928. Ч. 3. С. 5–29.

195

Гётц Х.-В. Историческая наука и историческое сознание. Тенденции в современной медиевистике (преимущественно в Германии) // Homo Historicus. Кн. 1. С. 226.

196

Приказание прикащику с[ела] Любашевки, Михайловского тож (Ефремовского у[езда], Тульской губернии) 1796 г. // Университетские известия. Киев, 1910. Год 50. № 11. С. 245–252; Уложение для Поречья, графа Владимира Григорьевича Орлова // Там же. С. 253–275; Голицын И. Положение для крестьян Ефремовской вотчины села Михайловского и деревни Варваровки. 1823 г. // Там же. С. 276–280; Голицын М. Ф. Об устройстве селений // Там же. С. 281–283; Он же. О смотрителе за лесами // Там же. С. 284–286; Учреждение П. А. Румянцова // Там же. Киев, 1903. Год 43. № 12. Приложение. С. 1–32, — и др.

197

Сельскохозяйственные инструкции (первая половина XVIII в.). М., 1984; Сельскохозяйственные инструкции (середина XVIII в.). М., 1987; Сельскохозяйственные инструкции (середина XVIII в.). М., 1990; Кондрашова Л. И. Малоизвестные помещичьи наказы управителям XVIII века // Труды Московского государственного историко-архивного института. М., 1957. Т. 10. С. 222–238; Лебедева О. Н. «Уложение» В. Г. Орлова 1796 г. как источник для изучения социально-экономической истории городецкой вотчины конца XVIII в. // Сельское хозяйство и крестьянство Среднего Поволжья в период феодализма и капитализма. Чебоксары, 1982. С. 45–48; Александров В. А. Сельская община в России (XVII — начало XIX в.). М., 1976, — и др.

198

Смилянская Е. Б. Дворянское гнездо середины XVIII века: Тимофей Текутьев и его «Инструкция о домашних порядках». М., 1998; Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор в России XVII–XVIII вв.: сосуществование и противостояние. М.; СПб., 2005; Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998; Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореформенной России (центрально-нечерноземные губернии). М., 2002, — и др.

199

Черниговский исторический музей имени В. В. Тарновского [далее — ЧИМ]. Ал. 502/57/88. 6 л. Этот памятник был мной опубликован с осознанием необходимости обнародования таких полифонических источников, которые могут дать ответы на различные вопросы (см.: Литвинова Т. Ф. Поміщицькі інструкції другої половини XVIII століття («Должности дворовых людей» Г. А. Полетики) // Пам’ятки: Археографічний щорічник. Київ, 2006. Т. 6. С. 46–56).

200

Краткую информацию о такого рода документе под названием «Правила, порядок и бухгалтерия в хозяйстве», написанном в 1800 году Д. П. Трощинским для управления его новым обширным имением на Волыни, дал без ссылки на архивы М. В. Довнар-Запольский (см.: Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. // Великая реформа. Т. 2. С. 153). Но мои попытки отыскать эти «Правила» пока не дали желаемых результатов, поскольку материалы Трощинского не отложились целостным массивом, а сохраняются в ряде архивов Украины и России.

201

Гётц Х.-В. Историческая наука и историческое сознание. С. 225.

202

Успенский Б. А. История и семиотика (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Успенский Б. А. Избранные труды. М., 1996. Т. 1. С. 11.

203

Рикёр П. Память, история, забвение. М., 2004. С. 368.

204

Крестьяне // Энциклопедический словарь / Под ред. Ф. А. Брокгауза, И. А. Ефрона. СПб., 1895. Т. XVI. С. 659–725.

205

Кузнецов Б. П., Котовский Г. Г., Луцкий Е. А. Аграрный вопрос // Советская историческая энциклопедия. М., 1961. Т. 1. С. 171–194; Долбилов М. Д. Аграрный вопрос // ОМ. С. 11–15.

206

Авалиани С. Л. Библиографический указатель литературы по истории крепостного права, крестьянскому и аграрному вопросу, переселенческому делу и землеустройству // Известия Одесского библиографического общества. 1913. Т. 2. Вып. 5. С. 230–240; 1914. Т. 3. Вып. 3. С. 162–182.

207

Крестьянский вопрос // Большая советская энциклопедия. М., 1973. Т. 13. С. 406; Аграрный вопрос // Там же. М., 1970. Т. 1. С. 193–197.

208

А. В. Романович-Славатинский одним из первых соединил дворянскую и крестьянскую проблемы. Не претендуя на то, чтобы представить целостный обзор почти столетней дискуссии по крестьянскому вопросу, историк на «скудном материале» попытался обрисовать его контуры в специальном подразделе «Историческое развитие идеи освобождения крепостных крестьян путем борьбы аболиционистов и крепостников» (Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. СПб., 1870. С. 369–398).

209

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. СПб., 1888. Т. 1. С. III–LIII.

210

Ключевский В. О. Отзыв об исследовании В. И. Семевского «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в.» // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. М., 1990. Т. 8. С. 272–273.

211

Кареев Н. И. Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII века: Историческая диссертация. М., 1879. С. 218.

212

Великая реформа. Т. 1–6.

213

Например, начало изучения крестьянского вопроса В. И. Семевский, как уже отмечалось, видел в работе А. В. Романовича-Славатинского «Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права» (см.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1. С. L), а Н. М. Дружинин — в исследовании самого Владимира Ивановича (см.: Дружинин Н. М. Крестьянский вопрос в ранних записках М. М. Сперанского // Исследования по отечественному источниковедению: Сборник статей, посвященных 75-летию профессора С. Н. Валка. М., 1964. С. 256). А. Г. Болебрух начинает обзор с работы И. Д. Беляева «Крестьяне на Руси» (см.: Болебрух А. Г. Крестьянский вопрос в передовой общественной мысли России конца XVIII — первой четверти XIX в.: Дис. … д-ра ист. наук. Днепропетровск, 1989. С. 26), К. А. Пажитнов — с гипотезы В. Н. Татищева (см.: Пажитнов К. А. Дворянская историография о происхождении крепостного права в России (в дореформенный период) // Вопросы истории народного хозяйства СССР. С. 33). Историография истории крестьянства Левобережной Украины начинается с работы А. Ф. Кистяковского «Характеристика русского и польского законодательства о крепостном праве в Малороссии» (см.: Гуржий А. И. Эволюция феодальных отношений на Левобережной Украине в первой половине XVIII в. Киев, 1986. С. 5). Начало изучения реформы 1861 года связывают и с работой И. И. Иванюкова «Падение крепостного права в России» (см.: Зайончковский П. А. Советская историография реформы 1861 г. // Вопросы истории [далее — ВИ]. 1961. № 2. С. 85–104; Захарова Л. Г. Отечественная историография о подготовке крестьянской реформы. С. 54–76). А история идеологической борьбы вокруг крестьянского вопроса начинается с анализа трудов А. Радищева и декабристов (см.: Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 364). Перечень примеров можно было бы продолжать.

214

Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. М., 1988. Т. 3. С. 363.

215

Отношение современников к этому событию как к эпохальному не могло, по сути, не отразиться на «мемориальной» фазе и на дальнейшей историографической традиции. Мнения, подобные высказанному известным славянофилом И. С. Аксаковым: «19‐м февраля 1861 года начинается новое летоисчисление русской истории» (цит. по: Янковский Ю. З. Патриархально-дворянская утопия. С. 355), звучали довольно часто как непосредственно после реформы, так и у первых ее историков. Например, в редакционном предисловии к юбилейному изданию «Великая реформа» его авторы писали: «У англичанина был 1642 год, у француза 1789, у немца 1848, у итальянца 1859. У русского не оказалось ничего, кроме 1861» (см.: Дживелегов А. К., Мельгунов С. П., Пичета В. И. От редакции // Великая реформа. Т. 1. С. III).

216

Укрепили мое убеждение двигаться именно таким путем и работы мексиканского историографа Карлоса Антонио Агирре Рохаса, как и наблюдения над ситуацией в отечественной исторической науке, представленные в недавней историографии (см.: Агирре Рохас К. А. Историография в XX веке. История и историки между 1848 и 2025 годами. М., 2008; Гуревич А. Я. Позиция вненаходимости, — и др.).

217

Предлагая «внешнюю» схему для историографического анализа, я одновременно учитывала рассуждения, подобные высказанному Аленом Герро и ставшему для меня своего рода ориентиром: «Если социальный контекст действительно играет важную роль в мыслительном процессе, на котором основывается научное знание любого общества, то эта роль меняется вместе с идеологической конъюнктурой. В одних случаях создаются условия, тормозящие или искажающие интеллектуальную деятельность, в других — наоборот, они благоприятствуют развитию гуманитарных наук и даже способствуют их значительному подъему. Эта связь определяет не все: область исторической мысли имеет и собственные полюса напряжения. Она сама во многом подобна социальной и социально-идеологической сфере и, будучи ее частью, сохраняет некоторую автономию организации; поэтому внешняя обусловленность исторической мысли сочетается с постоянной эволюцией ее собственной структуры» (Герро А. Фьеф, феодальность, феодализм. Социальный заказ и историческое мышление // Одиссей. М., 2006. С. 77–78).

218

Межов В. И. Крестьянский вопрос в России: Полное собрание материалов для истории крестьянского вопроса на языках русском и иностранных, напечатанных в России и за границею. 1764–1864. СПб., 1865. ХIII, 422 с.

219

Подбадривали меня и замечания П. А. Зайончковского, который, анализируя аннотированный перечень российских библиографических изданий, отметил, что подобные указатели, помимо прочего, свидетельствуют также о степени изученности тех или иных проблем и вопросов (см.: Зайончковский П. А. Рец. на: «История СССР. Аннотированный перечень русских библиографий, изданных до 1965 года». Составители М. Л. Борухина, Г. А. Главацких, Л. М. Маслова, С. М. Мейлер, В. В. Филагина. М.: Изд-во «Книга», 1966. 427 с. // ВИ. 1967. № 7. С. 166).

220

Межов В. И. Крестьянский вопрос в России. С. V.

221

Межов В. И. Крестьянский вопрос в России. С. VIII.

222

Межов В. И. Библиография вопроса об улучшении быта помещичьих крестьян в Южнорусском крае с 1857–1860 // Основа. 1861. Март. С. 85–98.

223

Межов В. И. Программа сочинения: литература о вопросе об улучшении быта помещичьих крестьян. СПб., 1861. С. 15.

224

Лазаревский А. М. Указатель источников для изучения Малороссийского края. СПб., 1858. Вып. 1.

225

Межов В. И. Земский и крестьянский вопросы: Библиографический указатель книг и статей, вышедших по первому вопросу с самого начала введения в действие земских учреждений и ранее, по второму с 1865 г. вплоть до 1871 г. СПб., 1873.

226

Библиография русской библиографии по истории СССР. Аннотированный перечень библиографических указателей, изданных до 1917 года / Подг. к печ. З. Л. Фрадкина. М., 1957. С. 48.

227

Ключевский В. О. Отзыв об исследовании В. И. Семевского «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в.». С. 433.

228

Корнилов А. А. Крестьянская реформа. СПб., 1905. 271 с.

229

Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 381.

230

Экштут С. Французская горизонталка. С. 69–73.

231

Ключевский В. О. Русская историография 1861–1893 гг. С. 386.

232

Шмидт С. О. Историографические источники и литературные памятники // Шмидт С. О. Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историографии. М., 1997. С. 97–98.

233

Ключевский В. О. Крепостной вопрос накануне законодательного его возбуждения (Отзыв на сочинение Ю. Ф. Самарина. Т. 2. «Крестьянское дело до высочайшего рескрипта 20 ноября 1857 г.») // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 8. С. 31–49; Он же. Отзыв об исследовании В. И. Семевского «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в.» // Там же. С. 271–276; Он же. Право и факт в истории крестьянского вопроса (Письмо к редактору «Руси», 1881, № 28) // Там же. С. 50–58; Он же. Происхождение крепостного права в России // Там же. С. 120–193; Он же. Отмена крепостного права // Там же. М., 1989. Т. 5. С. 339–360.

234

Ключевский В. О. История сословий в России // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. М., 1989. Т. 6. С. 249, 250.

235

В[асиле]нко В. И. Об обычном праве в земледелии в Малороссии // Юридический вестник. 1881. Сентябрь. С. 88.

236

Цит. по: Лучицкий И. Труды А. Ф. Кистяковского в области истории и обычного права // КС. 1895. Январь. С. 75–76.

237

Там же. С. 66.

238

Лазаревский А. Отрывки из черниговских воспоминаний (1861–1863 гг.) // КС. 1901. Март. С. 352; Отрывки из автобиографии Александра Матвеевича Лазаревского // Там же. 1902. Июнь. С. 470–494.

239

Волин М. С. Сорокалетие крестьянской реформы в русской печати // Проблемы истории общественной мысли и историографии: К 75-летию академика М. В. Нечкиной. С. 86–94.

240

Бердинских В. А. Ремесло историка в России. С. 169.

241

Крепостничество и воля. 1861–1911: Роскошно иллюстрированное юбилейное издание в память 50-летия со дня освобождения крестьян. М., 1911.

242

Авалиани С. Л. Библиографический указатель юбилейной литературы о крепостном праве и крестьянской реформе. 1861 — 19 февраля 1911 г. // Известия Одесского библиографического общества. 1911. Т. 1. Вып. 3. С. 76–94; Кизеветтер А. А. Обзор юбилейной литературы 1911 г. по истории крестьянской реформы 1861 г. // Научный исторический журнал. 1913. Т. 1. Вып. 2. № 2. С. 71–80; Библиография русской библиографии по истории СССР. С. 50–51, 119–120.

243

Цимбаев К. Н. Реконструкция прошлого и конструирование будущего в России XIX века: опыт использования исторических юбилеев в политических целях // Историческая культура императорской России: формирование представлений о прошлом. М., 2012. С. 496.

244

Крепостничество и воля. С. V.

245

Там же. С. VI.

246

Нечкина М. В. Революционная ситуация в России в исходе 50‐х — начале 60‐х годов XIX в. (Исследовательская проблематика и основные задачи изучения) // Нечкина М. В. Встреча двух поколений (Из истории русского революционного движения конца 50‐х — начала 60‐х годов XIX века): Сборник статей. М., 1980. С. 344–345.

247

Зайончковский П. А. Советская историография реформы 1861 г. С. 90.

248

Дживелегов А. К., Мельгунов С. П., Пичета В. И. От редакции // Великая реформа. Т. 1. С. III–IV.

249

Беляев И. Крестьяне на Руси: исследование о постепенном изменении значения крестьян в русском обществе. М., 1879.

250

Ефремова Е. В. Иван Дмитриевич Беляев (1810–1873) // Историки России: Биографии. М., 2001. С. 150.

251

Пажитнов К. А. Дворянская историография о происхождении крепостного права в России. С. 33–84.

252

Василенко Н. П. Прикрепление крестьян в Малороссии // Великая реформа. Т. 1. С. 108–126; Он же. Крестьянский вопрос в юго-западном и северо-западном крае при Николае I и введение инвентарей // Там же. Т. 4. С. 94–109.

253

Он же. К истории малорусской историографии. С. 264–270.

254

Он же. Памяти почетного члена общества Александра Матвеевича Лазаревского († 31 марта 1902 г.) // Василенко М. П. Вибрані твори у трьох томах. Київ, 2006. Т. 1. С. 337–351; Он же. Предисловие к монографии А. М. Лазаревского «Малороссийские посполитые крестьяне 1648–1783 гг.» // Там же. Т. 2. С. 117–122.

255

Он же. Памяти почетного члена общества Александра Матвеевича Лазаревского. С. 351.

256

Василенко Н. П. Предисловие к монографии А. М. Лазаревского. С. 121.

257

Журба О. I. Київська археографічна комісія. 1843–1921: Нарис історії і діяльності. Київ, 1993. С. 84–85.

258

[Костомаров Н. И.] Рец. на кн.: Архив Юго-Западной России, издаваемый Временною комиссиею для разбора древних актов. Киев, 1861. Ч. 2. Т. 1 // Современник. 1861. № 4. С. 445–446.

259

Карпов Г. О крепостном праве в Малороссии // Русский архив. 1875. Кн. 6. С. 229–239.

260

Василенко М. П. Селяне й кріпацтво на Україні // Василенко М. П. Вибрані твори у трьох томах. Т. 1. С. 447–448; Василенко Н. П. Прикрепление крестьян в Малороссии. С. 126.

261

Василенко Н. П. Памяти почетного члена общества Александра Матвеевича Лазаревского. С. 351.

262

Там же. С. 350.

263

Лазаревский А. О собирании материалов для истории освобождения крестьян от крепостной зависимости в пяти губерниях Киевского учебного округа. Киев, 1901. С. 1–2.

264

Там же. С. 5.

265

Там же. С. 8.

266

Василенко Н. П. К истории реформы 19 февраля 1861 года в Черниговской и Полтавской губерниях // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. 1912. Кн. 23. Вып. 1. Отд. 1. С. 18–26.

267

Дорошенко П. Очерк крепостного права в Малороссии. С. 42.

268

Дживелегов А. К., Мельгунов С. П., Пичета В. И. От редакции // Великая реформа. Т. 1. С. Х.

269

Мельгунов С. П. Дворянин и раб на рубеже XIX века. С. 241–260; Пресняков А. Е. Дворянский и крестьянский вопрос в наказах. С. 191–203; Сторожев В. Н. Раскрепощение дворян и закрепощение крестьян. С. 80–107; Корнилов А. А. Губернские дворянские комитеты 1858–1859 гг. // Великая реформа. Т. 4. С. 146–165, — и др.

270

Еще раз о влиянии литературы на общественный и научный дискурс. В. Г. Короленко, характеризуя свое поколение, отметил присущую ему важную черту: «…мы создавали предвзятые общие представления, сквозь призму которых рассматривали действительность» (Короленко В. Г. История моего поколения. М., 1985. Т. 3–4. С. 5).

271

Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. С. 124–156.

272

Ключевский В. О. История сословий в России. С. 246.

273

Там же. С. 247.

274

Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина — памятник русской публицистики начала XIX века // Лотман Ю. М. Карамзин. СПб., 1997. С. 589.

275

Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. С. 149.

276

В «Великой реформе» был представлен, как заметила М. В. Нечкина, «пестрый авторский состав — от историков официального „охранительного“ течения до кадетов и народников» (Нечкина М. В. Революционная ситуация в России в исходе 50‐х — начале 60‐х годов XIX в. С. 344). Впрочем, этим, конечно, не исчерпывался весь идейный спектр тогдашней общественной мысли. В связи с празднованием юбилея развернулись довольно активные дебаты, в том числе и по поводу значения реформы, причем единодушия не было и в оценке ее разработки, внедрения и последствий. Вероятно, идейные ориентации историков, а также ожесточенная полемика на страницах различных периодических изданий отразились и на научной продукции того времени, однако трудно определить, насколько напрямую. В частности, хорошо известно, что в это время уже сформировалась ленинская концепция социально-экономического развития России, реформы 1861 года, представленная и в ряде публицистических статей, в том числе и юбилейных, где слово «освобождение» бралось в кавычки, а крестьянский вопрос начинал играть роль важного фактора революционной борьбы. К сожалению, несмотря на чрезвычайное внимание советской историографии к творчеству Ленина, анализ его наследия и влияния последнего на историографическую ситуацию не может сейчас полностью нас удовлетворять. Но, доверяя Нечкиной, стоит вспомнить, что ленинская концепция, знаменовавшая оформление в России «лагеря революционного марксизма», не отразилась даже на работах М. Н. Покровского 1910–1912 годов, на трактовке им эпохи реформ, хотя и была хорошо знакома историку (см.: Там же. С. 345, 347–348). В работе «Крестьянская реформа» Михаил Николаевич «полностью оказался во власти либеральной традиции» (Она же. Реформа 1861 г. как побочный продукт революционной борьбы (К методологии изучения реформы) // Нечкина М. В. Встреча двух поколений (Из истории русского революционного движения конца 50‐х — начала 60‐х годов XIX века). Сборник статей. М., 1980. С. 398). Усвоение ленинской концепции началось, и то очень слабо, только после постановления партии и правительства 1934 года, которые указывали на ошибки Покровского и его школы (Она же. Революционная ситуация в России в исходе 50‐х — начале 60‐х годов XIX в. С. 351). Насколько органично вписывались положения Ленина в работы украинских советских историков, показал В. Г. Сарбей — на примере концепта «революционной ситуации», о чем подробнее будет сказано ниже.

277

Дживелегов А. К., Мельгунов С. П., Пичета В. И. От редакции // Великая реформа. Т. 1. С. IХ.

278

Акульшин П. В. Болотов Андрей Тимофеевич // ОМ. С. 57.

279

Каштанов С. М. К историографии крепостного права в России // История и историки: Историографический ежегодник. 1972. М., 1973. С. 126–141.

280

Iсаєвич Я. Українська історична наука: організаційна структура і міжнародні контакти // Українська історіографія на зламі XX і XXI століть: здобутки і проблеми. Львів, 2004. С. 7–23; Советская историография / Под общ. ред. Ю. Н. Афанасьева; науч. ред. А. П. Логунов. М., 1996; Масненко В. Iсторична думка та націотворення в Україні (кінець XIX — перша третина XX ст.). Київ; Черкаси, 2001, — и др.

281

Iсаєвич Я. Українська історична наука. С. 8–9.

282

Кравченко В. В. Передмова // Багалій Д. I. Вибрані праці. Т. 2. С. 17.

283

Дорошенко Д. I. Огляд української історіографії. С. 145–146.

284

Сарбей В. Г. Iсторіографічні дослідження на Україні за 70 років Радянської влади // УIЖ. 1987. № 12. С. 123.

285

Багалій Д. I. Iсторіографічний вступ. С. 294–295.

286

Кравченко В. В. Передмова // Багалій Д. I. Вибрані праці. Т. 2. С. 18.

287

Там же. С. 22.

288

Багалій Д. I. Iсторіографічний вступ. С. 316. Здесь, на мой взгляд, сыграл роль и конъюнктурно-субъективный фактор: кафедра М. Слабченко (Одесса) была структурным подразделением научно-исследовательской кафедры Д. Багалея (Харьков).

289

Там же. С. 318.

290

Там же. С. 318, 320.

291

Там же. С. 327.

292

Гермайзе О. Праця Київського Наукового Товариства на тлі наукового життя Наддніпрянської України // КС. 1992. № 6. С. 106–111.

293

Багалій Д. I. Iсторіографічний вступ. С. 296–307.

294

Гермайзе О. Українська історична наука за останнє десятиліття // Студії з історії України Науково-дослідчої кафедри історії України в Київі. Київ, 1929. Т. 2. С. ХIV.

295

Гермайзе О. Українська історична наука за останнє десятиліття. Т. 2. С. XVII.

296

Там же. С. XX.

297

Глушко С. Селянське питання в українській науковій літературі за останніх 10 років // Студії з історії України Науково-дослідчої кафедри історії України в Київі. Т. 2. С. LX–LXVIII.

298

Водотика С., Мазур I. Творча спадщина визначного українця: До сторіччя з дня народження Осипа Гермайзе // КС. 1992. № 6. С. 104; Оглоблин О. Українська історіографія 1917–1956. Київ, 2003. С. 24.

299

Глушко С. Селянське питання в українській науковій літературі за останніх 10 років. С. LХIII.

300

Глушко С. Селянське питання. С. LX.

301

Там же. С. LXII.

302

Там же. С. LX–LXVIII.

303

Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии // Советская историография. С. 19; Шмидт С. О. К изучению истории советской исторической науки 1920–1930‐х годов // Шмидт С. О. Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историографии. М., 1997. С. 130.

304

Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии. С. 21; Таран Л. В. Новые тенденции в мировой и украинской историографии // ДВ. М., 2004. Вып. 13. С. 211–212; Бессмертный Ю. Август 1991 года глазами московского историка. Судьбы медиевистики в советскую эпоху // Homo Historicus. Кн. 1. С. 43; Каждан А. П. Трудный путь в Византию. С. 41.

305

Рубинштейн Н. Л. Русская историография. С. 488.

306

Таран Л. В. Новые тенденции в мировой и украинской историографии. С. 213–214.

307

Худолеев А. Н. Дискуссия о «Народной воле» на рубеже 1920–1930‐х годов в отечественной историографии // ДВ. Вып. 22. С. 231, 237, 238.

308

Иллерицкая Н. В. Становление советской историографической традиции: наука, не обретшая лица // Советская историография. С. 171.

309

Глисон Э. Великие реформы в послевоенной историографии // Великие реформы в России. С. 10.

310

Сахаров А. Н. Дискуссии в советской историографии: убитая душа науки // Советская историография. С. 130.

311

Иллерицкая Н. В. Становление советской историографической традиции. С. 172.

312

Лось Ф. Є., Сарбей В. Г. Основні етапи розвитку радянської історичної науки на Україні // УIЖ. 1968. № 1. С. 17.

313

Багалій Д. I. Нарис української історіографії за доби феодалізму й доби капіталістичної // Багалій Д. I. Вибрані праці. Т. 2. С. 335–572.

314

Він же. Iсторіографічний вступ. С. 253.

315

Він же. Нарис української історіографії за доби феодалізму й доби капіталістичної. С. 573.

316

Там же. С. 450–451.

317

Грушевський М. Кілька слів про його наукову спадщину та її дослідження: В двадцять п’яті роковини смерті Ол. М. Лазаревського // Україна. 1927. Кн. 4 (23). С. 3–17.

318

Багалій Д. I. Нарис української історіографії за доби феодалізму й доби капіталістичної. С. 455.

319

Багалій Д. I. Нарис української історіографії. С. 467.

320

Він же. Iсторіографічний вступ. С. 253.

321

Він же. Нарис української історіографії за доби феодалізму й доби капіталістичної. С. 467.

322

Там же. С. 468.

323

Там же. С. 452–453.

324

Там же. С. 455, 471 и др.

325

Там же. С. 475, 479–480.

326

Там же. С. 468.

327

Ястребицкая А. Л. Историография и история культуры // Одиссей. 1992. С. 70; Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект», или Исповедь историка // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. С. 467; Бессмертный Ю. Август 1991 года глазами московского историка. С. 35; «Начать с начала…» Интервью Ю. Л. Бессмертного Н. Е. Копосову (20 сентября 1991 года) // Homo Historicus. Кн. 2. С. 351–352; Каждан А. Трудный путь в Византию. С. 37.

328

Гуревич А. Я. Историческая наука и научное мифотворчество (Критические заметки) // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. С. 525–526; Он же. Позиция вненаходимости. С. 126.

329

Шмидт С. О. Ключевский и культура России // Шмидт С. О. Путь историка. С. 305.

330

Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988. С. 18.

331

Кагарлицкий Б. Периферийная империя: Россия и миросистема. М., 2004. С. 11.

332

Корзун В. П., Колеватов Д. М. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна в социокультурном контексте эпохи // ДВ. М., 2007. Вып. 20. С. 24–62.

333

Рубинштейн Н. Л. Русская историография.

334

Муравьев В. А. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // Археографический ежегодник за 1998 год. М., 1999. С. 228, 230; Медушевская О. М. Источниковедческая проблематика «Русской историографии» Н. Л. Рубинштейна // Там же. С. 233; Цамутали А. Н. Рубинштейн Николай Леонидович // Историки России. С. 700.

335

Рубинштейн Н. Л. Русская историография. С. 405, 408, 509.

336

Сарбей В. Г. Iсторіографічні дослідження на Україні за 70 років Радянської влади. С. 124; «Iсторіографічні дослідження в Українській РСР» у контексті культурної та пізнавальної ситуації кінця 1960‐х — початку 1970‐х років // Iсторіографічні дослідження в Україні. Київ, 2010. Вип. 20. С. 7.

337

Лось Ф. Є., Сарбей В. Г. Основні етапи розвитку радянської історичної науки на Україні. С. 18.

338

Калакура Я. Українська історіографія: Курс лекцій. Київ, 2004. С. 319–320; Величенко С. Суперечливі схеми національної історії: російські та українські інтерпретації власної минувшини // Схід — Захід: Iсторико-культурологічний збірник. Харків, 2002. Вип. 5. С. 34.

339

Поликарпов В. В. «Новое направление» 50–70‐х гг.: последняя дискуссия советских историков // Советская историография. С. 352; Корзун В. П., Колеватов Д. М. Образ исторической науки в первое послевоенное десятилетие: трансформация историографических координат // ДВ. М., 2010. Вып. 33. С. 74.

340

Акульшин П. В. Болотов Андрей Тимофеевич. С. 57.

341

Минаева Н. В., Эймонтова Р. Г. Слово о Сергее Сергеевиче Дмитриеве // Историографический сборник: Межвузовский сборник научных трудов. Саратов, 1998. Вып. 17. С. 5; Чудакова М. В защиту двойных стандартов // НЛО. 2005. № 74. С. 207–208.

342

Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект». С. 462–463; Копосов Н., Бессмертная О. Юрий Львович Бессмертный и «новая историческая наука» в России // Homo Historicus. Кн. 1. С. 124–125.

343

Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 13–14.

344

Там же. С. 15–18.

345

Гуржий И. А. К вопросу о характере помещичьего хозяйства на Левобережной Украине во второй половине XVIII в. // Исторические записки. 1950. № 34. С. 333–338.

346

Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 19.

347

Iсаєвич Я. Українська історична наука. С. 9.

348

Сарбей В. Г. Iсторіографічні дослідження на Україні за 70 років Радянської влади. С. 125.

349

Яремчук В. Минуле України в історичній науці УРСР післясталінської доби. Острог, 2009. С. 258.

350

Ясь А. «История — точная наука…» Интеллектуальные поиски Елены Компан // День. 2010. 2–3 апреля. № 58–59. С. 11; Рубльов О. С. «Український історичний журнал»: історія офіційна й залаштункова (1957–1988 рр.) // УIЖ. 2007. № 6. С. 18–55.

351

За глубокое научное изучение истории украинского народа // ВИ. 1955. № 5. С. 3–10.

352

Там же. С. 6.

353

Сарбей В. Г. Iсторіографічні дослідження на Україні за 70 років Радянської влади. С. 125.

354

Полухін Л. К. Видатний історик України О. М. Лазаревський. Київ, 1964.

355

О некоторых вопросах истории русской общественной мысли конца XVIII — начала XIX в. // ВИ. 1955. № 9. С. 3–12.

356

Руднев М. А. Историография русского консерватизма. С. 36.

357

Поликарпов В. В. «Новое направление» 50–70‐х гг. С. 350.

358

Савельев П. И. Пути аграрного развития России в дискуссиях российских историков // Россия сельская. XIX — начало XX века: Сборник статей. М., 2004. С. 25–53; Сидорова Л. А. Инновации в отечественной историографии: опыт рубежа 50‐х — 60‐х годов // Проблемы источниковедения и историографии: Материалы II Научных чтений памяти академика И. Д. Ковальченко. С. 406; Дмитриев С. С. Подход должен быть конкретно-исторический // Вопросы литературы. 1969. № 12. С. 74.

359

Сергієнко Г. Я. Деякі питання розвитку досліджень з історії феодалізму // Вісник АН УРСР. 1978. № 12. С. 32.

360

Основні проблеми розвитку історичної науки в Українській РСР. Київ, 1958. С. 5.

361

Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1985. Т. 5. С. 202.

362

Там же. С. 187, 193.

363

Круус Х. Х. Об итогах симпозиума по аграрной истории Восточной Европы в Таллине в 1958 г. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959 г. М., 1961. С. 15; Шапиро А. Л. Об опасности модернизации экономической истории русского крестьянства XVII — первой половины XVIII в. // Там же. С. 52–68; Яцунский В. К. Генезис капитализма в сельском хозяйстве России // Там же. С. 30–51.

364

Федоров В. А. Дружинин Николай Михайлович // Историки России. С. 606.

365

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 5. С. 193–201; Яцунский В. К. Основные этапы генезиса капитализма в России // Яцунский В. К. Социально-экономическая история России XVIII–XIX вв.: Избранные труды. М., 1973. С. 71–115.

366

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 5. С. 187, 201.

367

Сладкевич Н. Г. Борьба общественных течений в русской публицистике конца 50‐х — начала 60‐х годов XIX века. Л., 1979. С. 4.

368

Нечкина М. В. Революционная ситуация в России в исходе 50‐х — начале 60‐х годов XIX в. С. 347, 351; Она же. Революционная ситуация в России в середине XIX в. // Нечкина М. В. Встреча двух поколений. С. 505, 506.

369

Мухина Н. И. Изучение советскими историками революционной ситуации 1859–1861 гг. (Опыт библиографической статистики) // Революционная ситуация в России 1859–1861 гг. М., 1960. С. 522–527.

370

Там же. С. 527.

371

Нечкина М. В. Реформа 1861 г. как побочный продукт революционной борьбы. С. 393–404.

372

Дружинин Н. М. Открытое письмо итальянскому историку Франко Вентури // История СССР. 1963. № 4. С. 183.

373

Сарбей В. Г. Розробка в українській радянській історіографії ленінської концепції революційної ситуації кінця 50‐х — початку 60‐х років XIX ст. // Iсторіографічні дослідження в Українській РСР. Київ, 1970. Вип. 3. С. 140–154.

374

Там же. С. 146.

375

Там же. С. 153.

376

Там же. С. 142.

377

Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1955. Т. 1; 1960. Т. 2; 1963. Т. 3; 1969. Т. 4; 1985. Т. 5.

378

Корзун В. П., Колеватов Д. М. Образ исторической науки в первое послевоенное десятилетие. С. 63.

379

Агирре Рохас К. А. Господствующие культуры и культуры подчиненные: диалог и конфликт // ДВ. Вып. 13. С. 44; Плампер Я. Эмоции в русской истории // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций. М., 2010. С. 26; Дмитриев А. Контекст и метод. С. 8.

380

Копосов Н. Е. Советская историография, марксизм и тоталитаризм (К анализу ментальных основ историографии) // Одиссей. 1992. С. 61–62.

381

«Начать с начала…» Интервью Ю. Л. Бессмертного Н. Е. Копосову. С. 357; Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект». С. 466.

382

Баткин Л. М. О том, как А. Я. Гуревич возделывал свой аллод. С. 16.

383

Троицкий С. М. Рецензия на книгу американского историка Р. Джонса «Освобождение русского дворянства. 1762–1785». С. 135–139; Он же. Русское дворянство XVIII века в изображении американского историка // Троицкий С. М. Россия в XVIII веке. С. 102–114.

384

Он же. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке. М., 1974; Он же. Дворянские проекты создания «третьего чина» // Там же. С. 192–204; Он же. Комиссия о вольности дворянства 1763 г. (К вопросу о борьбе дворянства с абсолютизмом за свои сословные права) // Там же. С. 140–192.

385

Рубльов О. С. «Український історичний журнал»: історія офіційна й залаштункова. С. 28; Лисяк-Рудницький I. Довкола міжнародного історичного конгресу у Відні // Лисяк-Рудницький I. Iсторичні есе. Т. 2. С. 428.

386

Грицак Я. Українська історіографія. 1991–2001: Десятиліття змін // УМ. 2005. № 9. С. 58; Кравченко В. Україна, імперія, Росія… С. 120.

387

Мельниченко В. Ю. Деякі питання розвитку історичної науки в Українській РСР у світлі рішень XXVI з’їзду КПРС // УIЖ. 1981. № 5. С. 14–15; Голобуцький В. О. Актуальні питання історії України доби феодалізму і завдання радянських істориків // Там же. 1973. № 9. С. 39; Гапусенко I. М. Радянські історіографічні дослідження з історії України періоду феодалізму // Там же. 1968. № 1. С. 144; Боровой С. Я., Гонтар О. В., Першина З. В. Iсторичні дослідження: Вітчизняна історія: Республіканський міжвідомчий збірник (1975–1982) // Там же. 1983. № 10. С. 46; Сергієнко Г. Я. Деякі питання розвитку досліджень з історії феодалізму. С. 34, 37; Брайчевський М. Перспективи дослідження українських старожитностей ХIV–XVIII ст. // Середні віки на Україні. Київ, 1971. Вип. 1. С. 20–31.

388

Санцевич А. В. Українська радянська історична наука в 1967–1969 рр. // Iсторіографічні дослідження в Українській РСР. Київ, 1971. Вип. 4. С. 4.

389

Романовский В. А. Основные проблемы истории феодализма на Левобережной Украине в XVII–XVIII вв. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1961 г. Рига, 1963. С. 184–194.

390

Историография истории СССР (эпоха социализма) / Под ред. И. И. Минца. М., 1982. С. 155, 211, 246; Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 5. С. 251.

391

Корзун В. П., Колеватов Д. М. Образ исторической науки в первое послевоенное десятилетие. С. 64.

392

Ковальченко И. Д. Изучение истории России периода капитализма (XIX — начало XX в.) // Развитие советской исторической науки. 1970–1974. М., 1975. С. 37–55; Курмачева М. Д., Назаров В. Д. Исследования по истории СССР периода феодализма // Там же. С. 9–36.

393

Пашуто В. Т., Преображенский А. А. Исследования по социально-экономической и внутриполитической истории СССР периода феодализма // Изучение отечественной истории в СССР между XXV и XXVI съездами КПСС. М., 1982. С. 356–380; Ковальченко И. Д. Изучение социально-экономического развития России второй половины XIX в. // Там же. С. 380–393; Зимин А. А., Клибанов А. И., Щапов Я. Н., Щетинина Г. И. Русская культура и общественная мысль в советской историографии // Там же. С. 490–537.

394

Агаджанов С. Г., Исмаил-Заде Д. И., Мухамедьяров Ш. Ф., Федосова Э. П. Изучение основных проблем истории народов СССР // Изучение отечественной истории в СССР между XXV и XXVI съездами КПСС. С. 537–564.

395

Мухина Н. И. Изучение советскими историками революционной ситуации 1859–1861 гг. С. 525.

396

Тематическая роспись содержания сборников «Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг.» (Т. I — Х. М., 1960–1986) // Революционная ситуация в России в середине XIX века: деятели и историки. М., 1986. С. 222–227.

397

Шевелев А. Г. Украина // Развитие советской исторической науки. С. 360–369.

398

Гуржій О. I., Донік О. М. «Український історичний журнал»: півстоліття в науці // УIЖ. 2007. № 6. С. 11.

399

Там же. С. 12–13. Интересно также обратить внимание на подсчеты авторов: с 1957 по 1972 год в УIЖ было опубликовано около 600 статей по истории Украины досоветского периода, а за 1972–1985 годы — почти на 200 меньше. Причем из них соответственно 290 и 154 касались «феодального периода».

400

Историография истории Украинской ССР. Київ, 1987. С. 147, 153.

401

Там же. С. 155, 156.

402

Сарбей В. Г. Iсторіографічні дослідження на Україні за 70 років Радянської влади. С. 132.

403

Зайончковский П. А. Советская историография реформы 1861 г. С. 85–104; Захарова Л. Г. Отечественная историография о подготовке крестьянской реформы. С. 54–76; Литвак Б. Г. Советская историография реформы 19 февраля 1861 г. // История СССР. 1960. № 6. С. 95–120.

404

Мороховец Е. А. Крестьянская реформа 1861 года // Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. М., 1941. Вып. Х. С. 3.

405

Флоровский А. В. Крестьянская реформа и высшая администрация Новороссийского края. Одесса, 1921; Он же. Очерки о крестьянской реформе на Украине. Одесса, 1921; Он же. Освобождение крестьян по проектам Губернских комитетов Новороссийского края. Одесса, 1921.

406

См.: Сладкевич Н. Г. Освещение общественного движения России 40–60‐х годов в советской исторической литературе // Советская историография классовой борьбы и революционного движения в России. Л., 1967. С. 107–132; Федоров В. А. Историография крестьянского движения в России периода разложения крепостничества // ВИ. 1966. № 2. С. 148–156; Он же. Некоторые проблемы крестьянского движения в России периода разложения крепостничества // Проблемы истории общественной мысли и историографии: К 75-летию академика М. В. Нечкиной. М., 1976. С. 95–106.

407

Ковальченко И. Д. Изучение социально-экономического развития России второй половины XIX в. С. 391.

408

Зайончковский П. А. Рец. на: «История ССР. Аннотированный перечень русских библиографий, изданных до 1965 года». С. 166.

409

Сладкевич Н. Г. Освещение общественного движения России 40–60‐х годов. С. 122, 131.

410

Литвак Б. Г. Советская историография реформы 19 февраля 1861 г. С. 120.

411

Тематическая роспись содержания сборников «Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг.». С. 222–227.

412

От редакции // Общественная мысль: исследования и публикации. Вып. 1. С. 4.

413

Бак И. С. А. Я. Поленов (Философские, социально-политические и экономические взгляды) // Исторические записки. М., 1949. С. 182–202.

414

Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989; Он же. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая история России первой половины XIX столетия. М., 1990; Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России; Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России и СССР. М., 1966; Хромов П. А. Экономическое развитие России. Очерки экономики России с древнейших времен до Великой Октябрьской революции. М., 1967; Яковкина Н. И. О реорганизации помещичьего хозяйства в начале XIX в. // Вопросы истории России XIX — начала XX века: Межвузовский сборник. Л., 1983. С. 45–56.

415

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. С. 327.

416

Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева (формирование антикрепостнической мысли). М., 1965. С. 8.

417

Там же. С. 354.

418

Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России. С. 352.

419

Болебрух А. Г. Крестьянский вопрос в передовой общественной мысли России.

420

Дружинин Н. М. Крестьянский вопрос в ранних записках М. М. Сперанского. С. 254–263; Чернуха В. Г. Крестьянский вопрос в правительственной политике России (60–70‐е годы XIX в.). Л., 1972.

421

Болебрух А. Г. Крестьянский вопрос в передовой общественной мысли России. С. 13.

422

Там же. С. 44, 129.

423

Сарбей В. Г. Iсторіографічні дослідження на Україні за 70 років Радянської влади. С. 132.

424

Зашкільняк Л. Методологія історії від давнини до сучасності. Львів, 1999. С. 192–193; Грицак Я. Українська історіографія. С. 43–68.

425

Современная немарксистская историография и советская историческая наука (Беседы за круглым столом) // История СССР. 1988. № 1. С. 172–202; Сарбей В. Г. До питання про наукову спадщину академіка М. С. Грушевського // УIЖ. 1989. № 10. С. 114; Он же. Очерки по методологии и историографии истории Украины (период капитализма). Киев, 1989.

426

Бессмертный Ю. Зима тревоги нашей. Судьбы историков в постперестроечной Москве // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного: В 2 кн. М., 2003. Кн. 1. С. 57; Горизонтов Л. Этноисториографические стереотипы. С. 7–11; Касьянов Г. Націоналізація історії та образ Iншого: Україна і пост-комуністичний простір // Образ Iншого в сусідніх історіях. С. 14–20; Козлов В. А. Российская история: Обзор идей и концепций, 1992–1995 годы // Свободная мысль. 1996. № 3. С. 101.

427

Шанин Т. Перспективы исследования крестьянства и проблема восприятия параллельности общественных форм // Крестьяноведение: Теория. История. Современность. М., 1996. С. 23.

428

Козлов В. А. Российская история: Обзор идей и концепций. С. 107.

429

Польский М. П. Еще раз о крестьянстве и сельском хозяйстве // ОИ. 1992. № 3. С. 176.

430

Калакура Я. Українська історіографія. С. 446.

431

Таран Л. В. Проблеми епістемології історії: від позитивізму до постмодернізму (на прикладі французької, російської, української історіографії) // УIЖ. 2007. № 2. С. 194.

432

Калакура Я. Українська історіографія. С. 433.

433

Зашкільняк Л. Передмова // Українська історіографія на зламі XX і XXI століть. С. 6.

434

Заяць А. Проблеми історії України XVI–XVIII століть // Там же. С. 141.

435

Там же. С. 149–150. Подобное наблюдение неоднократно высказывали в историко-историографических исследованиях и другие авторы (см.: Матях В. М. Сучасна українська новістика та перспективи наукових пошуків // УIЖ. 2008. № 6. С. 158).

436

Видимо, это неудивительно. Ведь когда историки исторической науки, определяя «узловые проблемы и приоритеты научного изучения» истории Левобережья, в частности второй половины XVII — XVIII века, формулируют задачи для историков-конкретчиков, то говорят о необходимости исследовать «национальную революцию», «национальный характер», «национальное самосознание», «роль православия в национально-освободительных и государственных процессах», «меру сбалансированности в украинском обществе республиканских и монархических тенденций» и др. Именно такие проблемы, в отличие от, скажем, социальных, экономических, относятся к «наиболее фокусативным», «знаковым» для данного периода (см.: Матях В. Україна XVII–XVIII ст.: вузлові проблеми та пріоритети наукового студіювання // «Iстину встановлює суд історії»: Збірник на пошану Федора Павловича Шевченка. Київ, 2004. Т. 2. С. 396–417).

437

Гурбик А. О. Актуальні проблеми дослідження українського села в епоху середньовіччя та нового часу // УIЖ. 2003. № 3. С. 3.

438

Бондар В. В., Присяжнюк Ю. П. Сучасна історіографія пореформеного селянства // УIЖ. 2011. № 2. С. 180, 201.

439

Заярнюк А. Iдіоми емансипації; Михайлюк О. В. Селянство України в перші десятиліття XX ст.: Соціокультурні процеси. Дніпропетровськ, 2007; Присяжнюк Ю. Ментальність і ремесло історика. С. 48.

440

Портнова Т. В. Рец. на: Присяжнюк Ю. Українське селянство Наддніпрянської України: соціоментальна історія другої половини XIX — початку XX ст. Черкаси: Вертикаль, ПП Кандич С. Г., 2007. 640 с.; Михайлюк О. В. Селянство України в перші десятиліття XX ст.: Соціокультурні процеси. Дніпропетровськ: Iнновація, 2007. 456 с. // УМ. 2010. № 6 (17). С. 288.

441

Яременко М. Навчатися чи не навчатися? С. 218–236.

442

Воронов В. I. О. М. Лазаревський як історик та археограф // УIЖ. 2009. № 3. С. 63.

443

Там же. С. 62.

444

Там же. С. 52.

445

См., например: Путро О. I. Гетьман Кирило Розумовський та його доба (з історії українського державотворення XVIII ст.): В 2 ч. Київ, 2008. Ч. 1. С. 181, 184.

446

Там же. С. 50–51.

447

Ясь О. В. Два образи Старої України: візії О. Лазаревського й О. Оглоблина // УIЖ. 2009. № 3. С. 67–68.

448

Там же. С. 71.

449

Матях В. М. Сучасна українська новістика та перспективи наукових пошуків. С. 159.

450

Вона ж. Український цивілізаційний процес раннього нового часу в наукових проектах Iнституту історії України НАН України. Київ, 2011. С. 124, 154.

451

Мазурик В. С. Дворянські проекти вирішення селянського питання на Україні в першій половині XIX ст. (до 1857 р.) // Iсторичні дослідження. Вітчизняна історія. Республіканський міжвідомчий збірник наукових праць. Київ, 1989. Вип. 15. С. 77.

452

«Український історик». Журнал українського історичного товариства. Покажчик змісту 1963–1992. Нью-Йорк; Київ; Мюнхен, 1993; Гарвардські українознавчі студії. Покажчик до томів I–XV. Київ, 1992; Ланской Г. И. Проблема модернизации аграрного сектора России второй половины XIX — начала XX в. в зарубежной историографии и трудах академика И. Д. Ковальченко 1970–1980‐х гг. // Проблемы источниковедения и историографии: Материалы II Научных чтений памяти академика И. Д. Ковальченко. С. 184, 185; Темірова Н. Р. Реформа 1861 р. через призму поглядів іноземних дослідників // Проблеми історії України XIX — початку XX ст. Київ, 2011. Вип. 18. С. 75, 76; Kappeler A. Ukraine in German-Language Historiography // Synopsis: a collection of essays in honour of Zenon E. Kohut. P. 245–264.

453

Маґочій П. Р. Iсторія України. Київ, 2007. С. 594–598.

454

Там же. С. 280.

455

Известный мыслитель Серебряного века русской культуры Владимир Францевич Эрн, рассуждая о применении исторического метода, заявленного Адольфом фон Гарнаком в книге «Сущность христианства», по поводу власти научной традиции над исследователем писал так: «Традиция страшна и опасна тем, что, всем своим авторитетом надавливаясь на исследователя, она заставляет не только решать вопросы в определенном, уже заранее обозначенном направлении, но влияет решающим образом и на самую их постановку. Она слишком часто обезличивает (выделено автором цитаты. — Т. Л.) эти вопросы, делает их какими-то вопросами „вообще“, т. е., другими словами, в частности не захватывающими никого и потому, может быть, никому и не нужными, и так как вопросы „вообще“ несомненно удобнее, спокойнее и менее мучительны, чем вопросы в частности, на которые ответить не так-то легко, то у всякого исследователя является великий соблазн закрыться от мучительных личных вопросов вопросами безличными, т. е. традиционными формами их постановки» (см.: Эрн В. Ф. Сочинения. М., 1991. С. 247).

456

Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор. С. 5–82; Гросул В. Я. Русское общество XVIII–XIX веков: Традиции и новации. М., 2003. С. 10–49.

457

Глисон Э. Великие реформы в послевоенной историографии. С. 8–23.

458

Современные концепции аграрного развития (Теоретический семинар) // ОИ. 1992. № 5. С. 3–29; Современные концепции аграрного развития (Теоретический семинар) // Там же. 1993. № 2. С. 3–28; Современные концепции аграрного развития (Теоретический семинар) // Там же. 1994. № 2. С. 30–59.

459

Современные концепции аграрного развития (Теоретический семинар) // Там же. 1993. № 2. С. 19.

460

История крестьянства в России с древнейших времен до 1917 г.: В 3 т. М., 1993. Т. 3. С. 568–587.

461

Данилова Л. В., Данилов В. П. Крестьянская ментальность и община // Менталитет и аграрное развитие России (XIX–XX вв.): Материалы международной конференции. 14–15 июня 1994 г. М., 1996. С. 22–39; История крестьянства в России: Материалы Шестнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000; История крестьянства и сельского хозяйства западно-русских и белорусских земель: прошлое, настоящее, перспективы: Материалы международной научно-практической конференции. 28–29 сентября 2000 года. Смоленск, 2001; Россия в новое время. Образованное меньшинство и крестьянский мир: в поисках диалога. Материалы межвузовской научной конференции 21–22 апреля 1995 г. (Российский государственный гуманитарный университет). М., 1995.

462

Савельев П. И. Пути аграрного развития России в дискуссиях российских историков. С. 25–53.

463

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. С. 15, 28.

464

Шмидт С. О. Ключевский и культура России. С. 307.

465

Буганов В. И. Российское дворянство // ВИ. 1994. № 1. С. 29–41; Бородин А. П. Объединенное дворянство и аграрная реформа // Там же. 1993. № 9. С. 20–32; Каменский А. Б. Российское дворянство в 1767 году (К проблеме консолидации) // История СССР. 1990. № 1. С. 58–77; Шмидт С. О. Общественное самосознание noblesse russe в XVI — первой трети XIX века // Шмидт С. О. Общественное самосознание российского благородного сословия, XVII — первая треть XIX века М., 2002. С. 101–122.

466

См., например: Родигина Н. Н. Социальные представления русской интеллигенции XIX века // ДВ. Вып. 17. С. 397–398.

467

Белова А. В. «Четыре возраста женщины»: Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII — середины XIX в. СПб., 2010; Веременко В. А. Дворянская семья и проблемы содержания одним супругом другого в России во второй половине XIX — начале XX века // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. М., 2006. № 11. С. 114–140; Глаголева О. Оскорбленная добродетель: бесчестье и обида в эмоциональном мире русской провинциальной дворянки XVIII века // Российская империя чувств. С. 329–352; Долбилов М. Д. Политическое самосознание дворянства. С. 13–17; Дмитриева Е. Е., Купцова О. Н. Жизнь усадебного мира: утраченный и обретенный рай. М., 2003; Зорин А. Импорт чувств: к истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Российская империя чувств. С. 117–130; Россия сельская; Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI–XX вв.: Исторические очерки. М., 2001; Кабытова Е. П. Кризис русского дворянства; Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореволюционной России; Кириченко О. В. Благочестие русских дворян. XVIII век. М., 2002; Марасинова Е. Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М., 1999; Она же. Идеологическое воздействие политики самодержавия на сознание элиты российского дворянства второй половины XVIII века (По материалам законодательства и переписки): Автореф. дис. … д-ра ист. наук. М., 2008; Рикман В. Ю. Дворянское законодательство Российской империи. М., 1992; Сабурова Т. А. Русский интеллектуальный мир/миф; Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор; Худушина И. Ф. Царь. Бог. Россия. Самосознание русского дворянства (конец XVIII — первая треть XIX в.). М., 1995; Экштут С. «Увижу ль, о друзья! Народ неугнетенный…» Крепостное право сквозь призму исторической антропологии // Родина. 2008. № 2. С. 51–56; Яковкина Н. И. Русское дворянство первой половины XIX века: Быт и традиции. СПб., 2002, — и др.

468

Рудакова Т. В. К вопросу о формировании реформаторов 60‐х гг. XIX века в России // Общественное сознание в кризисные и переходные эпохи. С. 9; Сизова О. В. Российское дворянство в первой половине XIX в.: создание единой информационной системы (на примере Ярославской губернии) // Информационный бюллетень Ассоциации «История и компьютер». М., 2002. Июнь. № 30. С. 65–67.

469

Марасинова Е. Н. Вотчинник или помещик? (Эпистолярные источники о социальной психологии российского феодала второй половины XVIII века) // Менталитет и аграрное развитие России (XIX–XX вв.). С. 136, 138–139.

470

Соломенна Т. В. Граф О. А. Аракчеєв: спроба реконструкції історико-психологічного портрету // Вісник Чернігівського державного педагогічного університету. Серія: Iсторичні науки. 2002. Вип. 15. № 1. С. 28–32; Соломенная Т. В., Ячменихин К. М. А. А. Аракчеев — помещик; Ячменихин К. М. Алексей Андреевич Аракчеев // Российские консерваторы. М., 1997; Он же. Граф А. А. Аракчеев и Николай I.

471

Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореформенной России; Милов Л. В. Великорусский пахарь; Смилянская Е. Б. Дворянское гнездо середины XVIII века; Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор, — и др.

472

Рянский Л. М., Рянский Р. Л. О подходах в изучении истории русской крепостной деревни первой половины XIX в. (на примере Черноземного центра) // Идеи академика И. Д. Ковальченко в XXI веке: Материалы IV Научных чтений памяти академика И. Д. Ковальченко. М., 2009. С. 175.

473

См.: Гордин Я. А. Мистики и охранители. Дело о масонском заговоре. СПб., 1999. С. 286; Зорин А. Кормя двуглавого орла…; Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой; Рахматулин М. А. Интеллект власти: императрица Екатерина II // ОИ. 2005. № 4. С. 21–29; Уортман Р. С. Властители и судии: Развитие правового сознания в императорской России. М., 2004; Экштут С. А. На службе российскому Левиафану. М., 1998, — и др.

474

Гордин Я. А. Мистики и охранители. С. 286.

475

Каменский А. Б. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М., 1999. С. 258; Он же. Историография. Грамоты Екатерины II дворянству и городам. Рец. на: Catherine II’s Charters of 1785 to the Nobility and the Towns. Charles Schlacks, Jr., Publisher. Bakersfild (Cal.). 1991, LXXVI + 256 p. // http://dlib.eastview.com/browse/doc/7164791.

476

Он же. От Петра I до Павла I. С. 442–443.

477

Шишкин В. А. Николаевская эпоха: новые подходы. Несколько вступительных слов // Философский век: Альманах. СПб., 1998. Вып. 6. С. 22; Харитонович М. Ф. Николай I и Императорская Академия наук // Там же. С. 31; Сухова Н. Г. Основание Русского географического общества // Там же. С. 74–82; Шевченко М. М. Император Николай I и ведомство народного просвещения // Там же. С. 100–116; Рахматулин М. А. Император Николай I глазами современников // ОИ. 2004. № 6. С. 74–98; Степанец К. В. Николай I и Ведомство учреждений императрицы Марии // Там же. С. 174–181; Гросул В. Я. Власть и интеллект в Новой истории России // ОИ. 2005. № 4. С. 45; Мамонов А. В. Интеллектуальные задачи и возможности власти в XIX в. // Философский век. Вып. 6. С. 50–51; Ружицкая И. В. Рец. на: М. М. Шевченко. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М.: Три квадрата, 2003 // ОИ. 2006. № 2. С. 156–158; Она же. Е. Ф. Канкрин и крестьянский вопрос в России // Экономическая история: Обозрение. М., 2001. Вып. 6. С. 102–104; Она же. «Просвещенная бюрократия», 1800–1860‐е гг. М., 2009; Шевченко М. М. Конец одного Величия: власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М., 2003.

478

Уортман Р. С. Властители и судии. С. 105, 184.

479

Кагарлицкий Б. Периферийная империя. С. 321.

480

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы; Он же. Страницы тайной истории самодержавия; Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России.

481

Захарова Л. Г. Самодержавие, бюрократия и реформы 60‐х годов XIX в. в России // ВИ. 1989. № 10. С. 3–24.

482

Эйдельман Н. Я. «Революция сверху» в России. М., 1989; Чистяков О. И., Новицкая Т. Е. Реформы Александра II // Реформы Александра II. М., 1998. С. 5.

483

Плимак Е. Г., Нантин И. К. Драма российских реформ и революций. М., 2000. С. 143, 144.

484

Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861–1874 (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. С. 24–43; Она же. Россия на переломе (Самодержавие и реформы 1861–1874 гг.) // История отечества: люди, идеи, решения: В 2 кн. М., 1991. Кн. 1. С. 293–325.

485

Дэвид-Фокс М. Введение: отцы, дети и внуки в американской историографии царской России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. С. 5–47; Миронов Б. Н. Пришел ли постмодернизм в Россию? Заметки об антологии «Американская русистика» // ОИ. 2003. № 3. С. 135–146; Розенберг У. Г. История России конца XIX — начала XX в. в зеркале американской историографии // Россия XIX–XX вв.: Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С. 8–28.

486

Степанов В. Л. Крестьянская реформа 1861 г. в историографии ФРГ // Россия XIX–XX вв: Взгляд зарубежных историков. С. 138–180; Американская русистика: Вехи историографии последних лет; Предисловие // Российская империя в зарубежной историографии. С. 9–11; Шпопер Д. Польское дворянство и крестьянский вопрос в XIX веке // ВИ. 2008. № 2. С. 106–113.

487

Миллер А. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М., 2006. С. 30.

488

Захарова Л. Г. Великие реформы 1860–1870‐х годов: поворотный пункт российской истории // ОИ. 2005. № 4. С. 151–167.

489

Большакова О. В. П. А. Зайончковский и его американские ученики // Там же. 2004. № 4. С. 92–107.

490

Глисон Э. Великие реформы в послевоенной историографии. С. 8–23; Готрелл П. Значение Великих реформ в истории экономики России // Великие реформы в России. С. 106–126.

491

Хок С. Банковский кризис, крестьянская реформа и выкупная операция в России. 1857–1861 // Великие реформы в России. С. 90–105.

492

Концептуальный тематический и методологический разбор работ ведущих американских русистов, стажеров П. А. Зайончковского, по истории российского XIX века сделан О. В. Большаковой (Большакова О. В. П. А. Зайончковский и его американские ученики).

493

Захарова Л. Г. Великие реформы 1860–1870‐х годов: поворотный пункт российской истории. С. 154.

494

Она же. Крестьянская реформа 1861 г. в исторической перспективе (к проблеме: Россия и Запад — выбор пути развития) // Україна і Росія в панорамі століть. Чернігів, 1998. С. 175.

495

Захарова Л. Г. Великие реформы 1860–1870‐х годов: поворотный пункт российской истории. С. 164–165.

496

Она же. Александр II и отмена крепостного права в России. М., 2011. 720 с.

497

См. обзор конференции: Граник И., Андрианов К. «Нация не может держаться на закрученных гайках». Дмитрий Медведев представил свое ви́дение отмены крепостного права в России // Коммерсант. 2011. 4 марта. № 38 (4579).

498

Долбилов М. Д. Проекты выкупной операции 1857–1861 гг.: к оценке творчества реформаторской команды // ОИ. 2002. № 2. С. 16.

499

Костюшко И. И. Аграрные реформы в Австрии, Пруссии и России в период перехода от феодализма к капитализму (сравнительный очерк). М., 1994; Ахметшина Р. Н. Аграрные реформы в Швеции XVIII–XIX веков и их последствия // Новая и новейшая история. 2005. № 1. С. 80–92; Медушевский А. Н. Проекты аграрных реформ в России XVIII — начала XXI века. М., 2005, — и др.

500

Ружицкая И. В. Крестьянский вопрос в царствование императора Николая I: к вопросу о последствиях указа 1842 г. об обязанных крестьянах // ОИ. 2008. № 4. С. 24.

501

Она же. Рец. на: А. Н. Долгих. Крестьянский вопрос во внутренней политике самодержавия в конце XVIII — первой половине XIX в. Липецк: Изд-во Липецкого государственного педагогического университета, 2006. Т. 1. 308 с.; Т. 2. 356 с. // ОИ. 2008. № 2. С. 194–196; Долгих А. Н. Российское самодержавие и крестьянский вопрос: 1796–1825 гг.: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Самара, 2011 // http://dibase.ru/article/17012011_dolgikhan/4; Он же. Александр I и дворянские проекты решения крестьянского вопроса в России в первой четверти XIX в. // Проблемы отечественной истории: Источники, историография, исследования. Сборник научных статей. СПб.; Киев; Минск, 2008. С. 279–284; Он же. Крестьянский вопрос в Комитете 6 декабря 1826 года // Мир истории. 2002. № 1, 2 и 3 // http://www.historia.ru/source.htm; Он же. Обсуждение в Государственном совете проблемы продажи крестьян без земли в 1820 г. // ВИ. 2008. № 1. С. 112–119; Он же. Законодательство о вольных хлебопашцах и его развитие при Александре I // ОИ. 2008. № 5. С. 51–65; Он же. Виктор Павлович Кочубей // ВИ. 2009. № 2. С. 68–80; Он же. Вопрос об освобождении владельческих крестьян в политике Александра I в 1801–1803 гг. // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. 2009. № 1. С. 40–45; Он же. О программе Павла I по крестьянскому вопросу // Там же. № 3. С. 22–27; Он же. Ходивший на две стороны: Василий Каразин и его карьера // Родина. 2008. № 11. С. 58–60.

502

Дворянские проекты решения крестьянского вопроса в России конца XVIII — первой четверти XIX в.: Сборник документов / Подгот. мат., вводн. ст. и ред. А. Н. Долгих. Липецк, 2003; Крестьянский вопрос в России (1796–1830): дворянское общество и власть. Сборник документов: В 2 т. / Сост. А. Н. Долгих. Липецк, 2005; Крестьянский вопрос в России в конце XVIII — первой четверти XIX века: власть и общество. Сборник документов: В 4 т. / Сост. А. Н. Долгих. Липецк, 2008.

503

Долгих А. Н. Российское самодержавие и крестьянский вопрос: 1796–1825 гг.

504

Долбилов М. Д. Аграрный вопрос. С. 11–15; Он же. Александр II и отмена крепостного права // ВИ. 1998. № 10. С. 32–51; Он же. Аристократы-конституционалисты 1850–1860‐х годов и проблема дворянской «олига3рхии» в России // Исторические записки: Научные труды исторического факультета Воронежского государственного университета. Воронеж, 1999. Вып. 4. С. 52–73; Он же. Политическое самосознание дворянства. С. 13–17; Он же. Проекты выкупной операции 1857–1861 гг. С. 15–36; Он же. Сословная программа дворянских «олигархов» в 1850–1860‐х годах // ВИ. 2000. № 6. С. 32–52; Он же. Статистический эксперимент реформаторов: коллизии в расчетах высших размеров крестьянских наделов при освобождении // Россия сельская. С. 83–106; Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам.

505

Важинский В. М. Рец. на: Ю. А. Тихонов. Дворянская усадьба и крестьянский двор в России XVII–XVIII вв.: сосуществование и противостояние. М.; СПб.: Летний сад, 2005. 448 с. // ОИ. 2006. № 2. С. 154–155.

506

Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор. В 2007 году эта книга была отмечена третьей премией памяти митрополита Московского и Коломенского Макария (Булгакова) в номинации «История России».

507

Важинский В. М. Рец. на: Ю. А. Тихонов. Дворянская усадьба и крестьянский двор. С. 154.

508

Главный редактор «Российской истории» А. Н. Медушевский в статье, посвященной 150-летию Великой реформы, проводя широкие параллели между реформаторской деятельностью Александра I и такой, как, например, современное реформирование России, вспомнив о подходах к определению «аграрного вопроса», выдвинул следующую его интерпретацию: это «осознание обществом легитимности прав на владение землей» (см.: Медушевский А. Н. Великая реформа и модернизация России // Российская история. 2011. № 1. С. 3–27).

509

Долбилов М. Д. Аграрный вопрос. С. 11–12.

510

Долбилов М. Д. Аграрный вопрос. С. 14.

511

[Ларошфуко Ф., Шамфор Н.] Аксиомы остроумия: Сборник. Симферополь, 1998. С. 198–199.

512

Понятие «социальная элита», вопреки широкому его применению в отношении украинской истории второй половины XVII — XVIII века, остается несколько нечетким, даже несмотря на попытки В. В. Панашенко не только содержательно определить его, но и представить структуру социальной элиты Гетманщины, проследить ее эволюцию (см.: Панашенко В. В. Соціальна еліта Гетьманщини (друга половина XVII — XVIII ст.). Київ, 1995). Хотя историки и говорят о выделении определенного количества семей малороссийской знати еще в первой половине XVIII века, по крайней мере до выборов депутатов от разных слоев в Екатерининскую комиссию по составлению нового Уложения, на Левобережье вопрос шляхетского (дворянского) статуса того или иного лица не выглядел таким уж ясным. События весны 1767 года показали, сколько недоразумений и конфликтов возникало из‐за отсутствия, точнее — размытости, критериев принадлежности к шляхте, из‐за разных представлений о том, кто же бесспорно должен участвовать в благородных собраниях (см.: Максимович Г. А. Выборы и наказы в Малороссии в Законодательную Комиссию 1767 г. Нежин, 1917. Ч. 1). Разбор дворянства в Левобережной Украине, развернувшийся с начала 1780‐х годов, только подтвердил сложность проблемы и разногласия членов комиссий, к тому времени уже действительных дворян (см.: Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта старой Малороссии. Превращение козацкой старшины в дворянство). В частности, один из «идеологов» работы комиссий, Г. А. Полетика, руководствуясь собственными представлениями о роли дворянства в государстве, о необходимости значительного количества образованной элиты для эффективного самоуправления автономного края и хорошо понимая особенности социальной ситуации Гетманщины, выступал за допущение к разбору не только различных категорий старшины, но и рядового казачества, а также непосредственно помогал многим семьям доказать права на дворянство, фактически «фабрикуя» документы Малявок, Рухлядок, Варявок, Синиц, Лобков, Лавриков, Шкляревичей и многих других (см.: Литвинова Т. Ф. Можливості генеалогії у дослідженні регіональної історії України // Iсторія України. Маловідомі імена, події, факти. Київ, 1999. Вип. 6. С. 229–234). Дело с разбором дворянства, как известно, было окончательно решено только реформой 1861 года. Поэтому в данном случае речь о дворянстве как о социальной элите Левобережья будет идти, начиная лишь с 1780‐х годов, ведь именно с этого времени данная социальная группа, получив юридический статус «благородной», стала отвечать всем возможным критериям элитарности. С середины же XIX века в некоторых сферах жизни дворянство уступит другим. Итак, именно до 1780‐х годов следует иметь в виду размытость понятия «социальная элита».

513

Гуржій О. I. Еволюція соціальної структури селянства Лівобережної та Слобідської України (друга половина XVII — XVIII ст.). Київ, 1994. С. 53.

514

Мякотин В. А. Прикрепление крестьян левобережной Малороссии в XVIII столетии // Русское богатство [далее — РБ]. 1894. № 2. С. 33.

515

Там же. С. 42.

516

Дорошенко П. Очерк крепостного права в Малороссии. С. 28; Гуржій О. I. Еволюція соціальної структури селянства. С. 52–54, — и др.

517

Авсеенко В. Малороссийское шляхетство в 1767 г. Новые материалы для истории XVIII ст. // Русский вестник. 1863. Август. С. 497–524; Ефименко А. Я. Малорусское дворянство и его судьба // Вестник Европы. 1891. № 8. С. 515–569; Когут З. Російський централізм; Литвинова Т. Ф. «Прогресивний консерватизм» — випадкове словосполучення, чи факт української суспільної думки другої половини XVIII ст. // Дніпропетровський історико-археографічний збірник [далее — ДIАЗ]. 1997. Вип. 1. С. 372–384; Максимович Г. А. Выборы и наказы в Малороссии в Законодательную Комиссию 1767 г.; Путро А. И. Левобережная Украина в составе Российского государства; Струкевич О. К. Україна — Гетьманщина та Російська імперія протягом 50–80‐х рр. XVIII століття (політико-адміністративний аспект проблеми). Київ, 1996; Шевченко Н. В. Общественно-политическое движение на Украине в 60–70‐х гг. XVIII века, — и др.

518

Прошение малороссийского шляхетства и старшины вместе с гетманом, о возстановлении разных старинных прав Малороссии, поданное Екатерине II в 1764 году // КС. 1883. Июнь. С. 317–345; Речь «О поправлении состояния» Малороссии // Там же. 1882. Октябрь. С. 119–125; Наказы малороссийским депутатам 1767 года и акты о выборах в Комиссию сочинения Уложения. Киев, 1890.

519

Теличенко И. Сословные нужды и желания малороссиян в эпоху Екатерининской комиссии // КС. 1890. Август. С. 161.

520

Чтения в Обществе истории и древностей российских [далее — ЧОИДР]. 1865. Кн. 1. Ч. V. С. 193–199.

521

КС. 1890. Август. Документы, известия и заметки [далее — Док., изв. и зам.]. С. 310–316.

522

Василенко М. П. Г. Н. Теплов і його «Записка о непорядках в Малороссии» // Записки Українського Наукового Товариства в Київі. Київ, 1911. Кн. 2. С. 17–41.

523

Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта старой Малороссии. Суды земские, гродские и подкоморские в XVIII в. // Сборник Харьковского историко-филологического общества. Харьков, 1896. Т. 8. С. 103.

524

Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта. С. 109; Когут З. Російський централізм. С. 85, — и другие работы.

525

Речь «О поправлении состояния» Малороссии. С. 119–125.

526

Еще Н. П. Василенко, ссылаясь на копию текста данной речи, бывшую в его распоряжении, именно Г. А. Полетику прямо называл ее автором, не соглашаясь с мнением первых публикаторов об авторстве М. В. Скоропадского (см.: Василенко М. П. Як скасовано Литовського статута (з історії кодифікації західно-руського та вкраїнського права) // Василенко М. П. Вибрані твори у трьох томах. Т. 2. С. 314). Но почему-то мнение академика не закрепилось в историографии, и «Речь „О поправлении состояния“ Малороссии» продолжала фигурировать как анонимная. Путем сравнения аутентичных текстов Полетики и указанной речи, а также с помощью целого ряда архивных источников личного происхождения именно этот герой был и мной определен как ее автор (подробнее см.: Литвинова Т. Ф. До питання про історичні погляди та соціальні ідеали Григорія і Василя Полетик // Iсторія суспільної думки Росії та України XVII — початку XX ст. Дніпропетровськ, 1992. С. 54–55). Зенон Когут в украиноязычном варианте своей монографии «Русский централизм» сделал на это указание, не отрицая моих утверждений. В дальнейшем мое убеждение относительно авторства «Речи» только укрепилось. Этот образец ораторского искусства был мной переопубликован под названием «Промова Г. А. Полетики на загальних зборах старшини і чинів в Глухові 1763 р.» (см.: Пам’ятки суспільної думки України (XVIII — перша половина XIX ст.): Хрестоматія. Дніпропетровськ, 1995. С. 97–101).

527

Возняк М. Псевдо-Кониський і псевдо-Полетика («Iсторія Русів» у літературі і науці). Львів; Київ, 1939; Когут З. Шляхетська демократія в часи самодержавства: політичні погляди Григорія Полетики (1723/25–1784) // Когут З. Коріння ідентичності. С. 102–116; Лазаревский А. М. Отрывок из семейного архива Полетик // КС. 1891. Апрель. С. 97–116; Литвинова Т. Ф. «Прогресивний консерватизм» — випадкове словосполучення. С. 362–372; Она же. Малоросс в российском культурно-историографическом пространстве второй половины XVIII века // ДIАЗ. 2001. Вип. 2. С. 28–64; Вона ж. Папери родини Полетик в архівосховищах України та Росії // Архіви України. 2006. № 1–6. С. 47–68; Модзалевский В. Малороссийский родословник. Киев, 1914. Т. 4; Омельченко В. Рід Полетик // Український історик. 1967. № 1–2. С. 59–63; Онацький Є. Походження Полетик // Україна. 1917. Кн. 1–2. С. 84–99; Він же. Справа за село Оксютинці // Там же. 1918. Кн. 1–2. С. 69–79; Він же. Сторінка з історії Генерального суду та прокуратури на Україні в другій половині XVIII в. // Наше минуле. 1913. № 2. С. 86–98; Він же. Ще про автора «Iсторії Русів» // Там же. 1918. № 1. С. 146–148.

528

Лазаревский А. Суды в старой Малороссии (Замечания на монографию Д. П. Миллера — Суды земские, гродские и подкоморские в XVIII веке) // КС. 1898. Июль — август. С. 99.

529

См.: Когут З. Українська еліта у XVIII столітті та її iнтеґрацiя в росiйське дворянство // Когут З. Коріння ідентичності. С. 50–51.

530

В 1861 году, после обнародования Манифеста Александра II о ликвидации крепостного права, журнал «Основа» посвятил ряд публикаций процессу закрепощения крестьян Украины и отношению к нему передовой украинской интеллигенции. В редакторском предисловии по этому поводу отмечалось: «Просвещеннейшие люди Украины всегда (речь шла о второй половине XVIII века. — Т. Л.) отрицали право душевладения и, насколько было возможно, писали и говорили против панских произвола и стеснения личной свободы крестьян». В качестве примера здесь приводилось «Возражение депутата Григория Полетики на Наставление Малороссийской коллегии господину же депутату Дмитрию Наталину». Григорий Андреевич, несмотря на то что «был аристократ старого времени и отнюдь не признавал за крестьянами право на владение землей», выступал против предложений Малороссийской коллегии о введении крепостного права в Гетманщине «в подражание существующему в Великороссии порядку». В итоге, после большой цитаты, иллюстрировавшей истинное отношение Полетики к этому вопросу, отмечалось: «Возражение Григория Полетики, вероятно, было принято во внимание, но ненадолго: через 15 лет, 3 мая 1783 г. последовал указ о закрепощении» (см.: Основа. 1861. Март. С. VI–VIII). В первом номере «Основы» за 1862 год была помещена уже упомянутая работа А. Ф. Кистяковского, датированная автором 30 мая 1861 года. Эпиграфом к ней был взят фрагмент из «Возражения» Г. А. Полетики: «Для малороссийского народа и одно воображение — записанным быть в крепости, по примеру великороссийских крестьян, — ужасно и несносно» (см.: [Кистяковс]кий [А.Ф]. Характеристика русского и польского законодательства о крепостном праве по отношению к Малороссии // Основа. 1862. Январь. № 1. С. 1). Здесь нужно также упомянуть, что впервые «Возражение» было напечатано О. Бодянским (с подачи Г. Милорадовича) в 1858 году. Причем в примечании публикатор рекомендовал это произведение как широко известное в списках (ЧОИДР. 1858. Кн. 3. Смесь. С. 70). Итак, как раз в период наиболее бурных дебатов по крестьянскому вопросу в губернских комитетах и реализации Крестьянской реформы в жизнь Г. А. Полетика в общественном мнении представлялся как автор, писавший с антикрепостнических позиций. Представители народнической историографии также признавали в нем защитника не только шляхетских интересов (см.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1. С. 154, 155). В советской же историографии оценка изменилась на противоположную: здесь он уже фигурировал как защитник исключительно дворянских интересов, среди которых закрепощение крестьян стояло на первом месте (см.: Литвиненко М. А. Источники истории Украины XVIII в. Харьков, 1970. С. 53; Довгопол Е. М., Литвиненко М. А., Лях Р. Д. Источниковедение истории Украинской ССР. М., 1986. С. 103–104; Шип Н. А. Русско-украинское культурное сотрудничество в XVIII — первой половине XIX в. Киев, 1988. С. 36, — и др.).

531

Когут З. Українська еліта у XVIII столітті. С. 57–58.

532

Він же. Російський централізм. С. 124, 126.

533

Там же. С. 152, — и др.

534

З історії економічної думки на Україні. С. 7–11; Iсторія економічної думки України. С. 3–52; Фавіцька М. М. Селянське питання на Лівобережній Україні в матеріалах Законодавчої комісії 1767–1774 рр. // УIЖ. 1969. № 5. С. 82–89, — и др.

535

В данном контексте взятое в кавычки понятие «украинский» относится к депутатам всех украинских регионов, представленных в Комиссии, — Гетманщины, Южной и Слободской Украины. В последнем случае можно было бы обойтись и без закавычивания, поскольку создание в 1765 году Слободско-Украинской губернии привело к использованию этого названия ее депутатами. Надо также отметить, что в период, о котором идет речь, понятие «украинский» применялось малороссами для обозначения южной части Гетманщины, но не как этноним. Так делал, например, Г. А. Полетика в отношении своих имений на юге Полтавщины. Депутат от шляхты Днепровского пикинерного полка Я. П. Козельский, чьи имения находились в той части Малороссии, которая в 1764 году отошла к только что созданной Новороссийской губернии, тоже называл себя «помещиком в самых местах украинских». Мемуарист первой половины XIX века и черниговский помещик, Ф. М. Искрицкий рассуждая об особенностях, так сказать, само- и перекрестных идентификаций жителей этого края, также отмечал: «Стоит кому-нибудь приехать сюда из Полтавской губернии, будет Украинцем» (см.: Сказание о дедах, составленное артиллерии полковником и кавалером Федором Михайловичем Искрицким / Публ. П. Я. Дорошенко // Труды Черниговской губернской ученой архивной комиссии. 1911. Вып. 8. С. 18–82). Терминологическая нечуткость исследователей привела к чрезмерному обобщению позиций «украинских» депутатов. Да и не только их. (Об особенностях «национальной» идентификации на территории Левобережья во второй половине XVIII века см.: Волошин Ю. Регіональна ідентичність населення Лівобережної Гетьманщини другої половини XVIII ст. (за матеріалами Румянцевського опису Малоросії) // Historia-mentalność-tożsamość. S. 213–223.)

536

Замечания о «гибкости» термина «крестьянство», его «неопределенности», «многозначности», запутанности интерпретаций и тому подобном стали в последнее время общим местом в научной литературе (см., например: Гєрасімов I. Rusticus nation? // УМ. 2010. № 6 (17). С. 183; Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России, 1861–1914. М., 2006. С. 19, — и др.). В предыдущей главе уже обращалось внимание на обсуждение этой проблемы в недавней русистике. Хотя и с запозданием, но дискуссии по данному поводу успели затронуть и украинскую историографию (см. «Форум» на страницах журнала «Україна модерна» (2010) на тему «„Неудобный класс“ в модернизационных проектах», в котором приняли участие Андреа Грациози, Юрий Присяжнюк, Даниэль Бовуа, Александр Михайлюк, Сяргей Токць (Сергей Токть), Андрей Заярнюк). Однако, кажется, терминологические трудности в данном случае несколько преувеличены, поскольку, как я убеждена, то, что при социологическом подходе является камнем преткновения для специалистов по Новейшей истории, не такая уж и проблема для историка Нового времени. В этой связи и в контексте данного исследования отмечу касательно «конкретности» понятия, относящегося к так называемому «воображаемому сообществу», что, в отличие от населения, российское законодательство XVI века уже различало понятия «холоп», «крестьянин», «дворовой», «ролейный закуп», «изорник» (Литвинов М. А. История крепостного права в России. М., 1897. С. 62–63). В XVII веке понятие «крестьяне» уже широко использовалось в отношении тяглых земледельцев, как в государственно-, так и в частно-правовой практике. Закон 1646 года личную зависимость «крестьян» превращал в наследственную, «вечную» (отсюда — «вечность крестьянская»). В XVIII веке люди, подвластные своему хозяину, в том числе и «владельческие крестьяне», стали именоваться одним общим термином «крепостные», который ранее применялся преимущественно к холопам. Распространение такого обобщающего понятия связывается исследователями с петровскими реформами, в частности с ревизией 1718–1727 годов (см.: Ключевский В. О. История сословий в России. С. 352, 364; Лаппо-Данилевский А. Очерки истории образования главнейших разрядов крестьянского населения в России. СПб., 1905. С. 79; Татищев В. Н. Краткие экономические до деревни следующие записки // Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979. С. 402–415).

537

Права, за якими судиться малоросійський народ. 1743 р. Київ, 1997. С. 492–540 и др.

538

Частная переписка Григория Андреевича Полетики // КС. 1893. Май. С. 211.

539

Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. Чернигов, 1894. С. 32.

540

Нужно отметить, что Смоленщина в указанное время относилась к окраинным областям Российской империи, которые все еще сохраняли остатки традиционных прав и привилегий. Здесь они в первую очередь заключались в сохранении служебных преимуществ местной шляхты. (С ликвидацией в 1764 году особого полка как специфического подразделения смоленская шляхта прекратит свое существование в качестве отдельной военной корпорации.) В экономическом же отношении шляхта края не имела перед другими российскими землевладельцами никаких преимуществ, в том числе и «податных изъятий» (Богословский М. М. Смоленская шляхта в XVIII веке // Журнал Министерства народного просвещения. 1899. Март. С. 34, 39, 61). Итак, в этом плане Смоленщина приравнивалась к великорусским губерниям.

541

Грушевська О. З історії кріпацтва в XVIII в. на Гетьманщині // Iсторико-географічний збірник. Київ, 1928. С. 147–152.

542

Кстати, малороссийским панством было хорошо усвоено понятие «помещик». Однако еще надо разбираться, какой смысл в него вкладывался.

543

Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Л., 1971. Ч. 3. С. 159.

544

Шафонский А. Черниговского наместничества топографическое описание. Киев, 1851. С. 86. В другом месте те, кто работал на земле, назывались «поселяне, или земледельцы», и делились на две группы: казаков и «посполитых, или мужиков, или крестьян, казне или шляхетству принадлежавших» (С. 37). В текстах Шафонского начала XIX века понятие «крестьяне» используется чаще, причем даже в отношении более ранних периодов отечественной истории. Например, в письме к генерал-аншефу П. Д. Еропкину от 8 июня 1804 года, описывая начало восстания Б. Хмельницкого, Афанасий Филимонович писал, что гетман, «возмутя всех в Малой России крестьян, истребив их владельцов, обратил большую часть крестьян в козаки» (см.: Стороженко Н. В. Из фамильных преданий и архивов // КС. 1891. Июнь. Док., изв. и зам. С. 145).

545

Словарь малорусской старины, составленный в 1808 г. В. Я. Ломиковским // КС. 1894. Сентябрь. С. 35.

546

Отрывок из дневника В. Я. Ломиковского // Там же. 1895. Ноябрь. С. 230–243.

547

«Письма Петра Степановича Милорадовича к сыну Григорию Петровичу и письма к последнему разных лиц» (см. в публикации: Любецкий архив // КС. 1896. Сентябрь. С. 200; Октябрь. С. 213).

548

Маркович А. М. Малороссийская свадьба. Неоконченная повесть из жизни малорусской старшины половины XVIII века // Там же. 1897. Март. Приложение. С. 12. А. М. Лазаревский, опубликовавший сохраненный отрывок этой повести Марковича, считал, что она имела характер «исторического мемуара» и писалась в 1820‐х годах.

549

ЧИМ. Ал. 504/60/4. Л. 33.

550

Василенко Н. П. Прикрепление крестьян в Малороссии. Т. 1. С. 117.

551

ЧИМ. Ал. 502/47/6; 502/47/8; 502/49/24.

552

Тихий Н. Василий Назарович Каразин (Его жизнь и общественная деятельность) // КС. 1905. Апрель. С. 1, 3.

553

Мнение одного Украинского помещика (В. Н. Каразина), выраженное после беседы со своими собратьями об указе 23 мая 1816 г. и об Эстляндских постановлениях // Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива собственной Его Императорского Величества Канцелярии / Под ред. Н. Дубровина. СПб., 1895. Кн. 7. С. 145.

554

Письмо В. В. Капниста к А. Н. Голицыну (4 марта 1817 г.) // Капнист В. В. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1960. Т. 2. С. 500–501.

555

Интересно, что со временем отношение к «ненавистному названию крестьянин» кардинально изменится. Если еще в начале XIX века понятия «мужики», «люди», «поселяне» считались обычными наименованиями сельских тружеников, то позже во всяком случае одно из них — «мужики» — частью дворянства уже будет восприниматься с раздражением. Д. В. Маркович вспоминал, как где-то в 1858–1859 годах их дом посетил родной брат его отца, Афанасий Васильевич Маркович, с женой Марией Александровной (Марко Вовчок) и сыном Богдасем. Услышав то, как будущий автор воспоминаний в разговоре с Богдасем сказал: «Вон мужики едут, они украли лес и везут домой», Афанасий Васильевич довольно бурно отреагировал: «Мужики?! Кто тебя учил? Какие мужики? Такого слова нет, забудь его! Словом „мужик“ люди ругаются. Не мужик, а крестьянин, селянин, земледелец, гречкосей. Помни и никогда не говори „мужики“ — это ругательство, а ругаться грех». С тех пор автор слово «мужик» употреблял исключительно как ругательство (см.: Маркович Д. Заметки и воспоминания об Афанасии Васильевиче Марковиче // КС. 1893. Апрель. С. 53–54).

556

Недавние исследования российских историков показали, что при введении в 1702 году вместо «холоп» понятия «раб» для самоназвания автора официального обращения к монарху, понятие это не имело какого-либо пренебрежительного значения, фактически было синонимом выражений «подданный», «слуга царя» и автоматически воспроизводимым штампом. Петр I тоже был не слишком обеспокоен содержательной нагрузкой нового делопроизводственного слова. Именно в контексте начала обсуждения крестьянского вопроса во времена Екатерины II понятие «раб» получило вполне конкретное содержание. Поэтому впоследствии указом 1786 года выражение «верноподданный раб» заменялось на «верноподданный» (см.: Каменский А. Б. Подданство, лояльность, патриотизм. С. 22–28; Марасинова Е. Н. Идеологическое воздействие политики самодержавия на сознание элиты российского дворянства второй половины XVIII века. С. 37–39).

557

Двух из трех родных братьев Я. П. Козельских в литературе часто путают — философа и депутата шляхетства. Тексты и, соответственно, взгляды одного приписывают другому или объединяют того и другого в одно лицо, хотя эта проблема уже была решена учеными (Папаригопуло С. В. О двух Я. П. Козельских // ВИ. 1954. № 8. С. 109–112). Вместе с тем, несмотря на причастность Козельского-философа к работе Законодательной комиссии, его деятельность не принимается во внимание в данной книге, поскольку не имеет прямого отношения к ее проблемам.

558

Пропозиції депутата від шляхетства Дніпровського пікінерського полку Якова Козельського про законодавчу регламентацію відносин між поміщиками та селянами // Джерела з історії Південної України. Т. 6: Степова Україна у Законодавчій комісії 1767 року. Запоріжжя, 2008. С. 232.

559

Там же. С. 233.

560

Там же. С. 232–236.

561

М. Т. Белявский считал, что Я. П. Козельский — депутат первым в Екатерининской комиссии поставил вопрос о земле (см.: Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева. С. 213). Подобное мнение высказала и Исабель де Мадариага: «Козельский был единственным оратором, затронувшим вопрос об индивидуальном крестьянском землевладении» (см.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 289). Если и так, то все же надо отметить, что в текстах этого депутата речь шла только о необходимости выделения крестьянам земельных участков и о наследственном пользовании ими.

562

Например, И. В. Лучицкий писал: «…право заимки определялось фактическим пользованием занятою раньше всех других землею». Показывая роль «заимки», историк приводил такие данные: «В 25 селах одного переяславского староства люстраторы, присланные королем, насчитали в первый же свой приезд (1615—[16]16) более тысячи козачьих дворов и всего 280 „послушных“. А чем далее к югу, тем отношение это становилось более резким. А в с[еле] Ирклееве, напр[имер], на 400 козачьих дворов люстраторы насчитали лишь 60 крестьянских „послушных“ (т. е. владельческих. — Т. Л.)» (Лучицкий И. В. Займанщина и формы заимочного владения в Малороссии // Юридический журнал. 1890. Кн. 3. С. 392, 406). В «Правах, по которым судится малороссийский народ» 1743 года, в четвертом разделе («О вольностях и свободах малороссийских»), артикул 3, пункт 3 («О займах грунтов и угодий»), без уточнения сказано: «Кто бы себе какие грунта и угодия нажил, а оные прежде никакова владельца не имели, или бы кто на пустую землю пришол и тую землю распахивал, либо лес росчищал или занял, також кому бы таковая земля чрез договор и уступку либо по жребию или другим каким-нибудь правильным образом во владение досталася, и оною землею либо лесом владел бы и владеет безспорно, таковыя недвижимыя имения имеют быть того, кто владеет, собственныя, как бы купленныя» (см.: Права, за якими судиться малоросійський народ. С. 60). М. М. Ковалевский считал, что такая форма собственности, как «заимка», существовала «в Малороссии и на Украине еще во времена Рюриковичей» и продолжала существовать в XVIII веке. Он также заметил, что займанщина, или «аппроприация», была в Малороссии довольно распространенным способом приобретения недвижимой собственности и в конце XVIII века. Российское правительство постоянно признавало особый характер земельной собственности в этом крае (см.: Ковалевский М. Труд как источник права собственности на землю в Малороссии и на Украине. С. 12, 23, 24, 32).

563

Свободная мобилизация земель в Гетманщине предусматривала не только наследственное пользование, но и владение посполитыми земельными угодьями. Подтверждается это и статьями «Прав, по которым судится малороссийский народ». Даже в первой половине XIX века право на некогда приобретенные грунты признавалось за крепостными крестьянами их владельцами. Вскоре после Крестьянской реформы Павел Бодянский, который был хорошо знаком и с историей, и с современной ему ситуацией, в «Материалах для статистики Полтавской губернии» по этому поводу писал: «Еще прежде их (т. е. посполитых. — Т. Л.) закрепления многие из них за свои услуги получали от владельцев своих земли в собственность или приобретали их покупкою и сохраняли эту собственность не только во время прикрепления их, но даже, в некоторых местностях, до настоящего времени. Так, при введении уставных грамот многие помещики Полтавской губернии признавали собственниками земли тех из своих крестьян, за которыми эта собственность фактически считалась еще при существовании крепостного права» (см.: Бодянский П. Памятная книжка Полтавской губернии за 1865 год. Полтава, 1865. С. 150).

564

Универсал Ивана Мазепы о запрете веркиевскому сотнику требовать от жителей села Смоляж более двух дней в неделю работы на государя // Универсалы гетмана Ивана Мазепы 1687–1709. Киев; Львов, 2002. С. 379–380. Этот универсал в украинской историографии оценивался по-разному. Значительная часть историков квалифицировала его как акт, которым возобновлялось крепостное право в Гетманщине, ликвидированное де-факто войной под предводительством Б. Хмельницкого. А. Оглоблин, напротив, считал, что этот универсал был призван защищать «посполитых от господских злоупотреблений» (см.: Оглоблин О. Гетьман Iван Мазепа та його доба. Нью-Йорк; Київ; Львiв; Париж; Торонто, 2001. С. 125). Содержание универсала, а также отсутствие других подобных документов, думаю, говорят скорее об эксклюзивности требований веркиевского сотника, который должен остерегаться «немилости» гетмана «под строгим наказанием». Вместе с тем указанная Мазепой норма могла и позже восприниматься как «право издавна утвержденное» и быть основанием именно для такой отработочной ренты. Вплоть до указа Павла I 1797 года «о трехдневной барщине» она сохраняла силу, воспринимаясь в первую очередь не как юридическая норма, а как обычай. Да и после этого царского указа единых норм барщины на Левобережье не было. А. И. Гуржий уделил много внимания эволюции форм эксплуатации крестьян в первой половине XVIII века. Но приведенные им многочисленные примеры практически не показали изменений в нормах «панщины» по сравнению с установленной в мазепинском универсале (Гуржий А. И. Эволюция феодальных отношений на Левобережной Украине. С. 57–69). И. Ф. Павловский, один из лучших знатоков источников по истории края, утверждал, что и в первой половине XIX века «в Малороссии зачастую была в обычае и двухдневная барщина» (Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. 1802–1902 гг.: В 2 т. Полтава, 1906–1907. Т. 2. С. 16).

565

Это можно сказать и о другом активном депутате от дворянства Южной Украины — А. Рашковиче (см.: Пропозиція депутата від дворянства Бахмутського гусарського полку секунд-майора Аврама Рашковича щодо селян, які переселилися до Російської імперії з інших земель // Джерела з історії Південної України. Т. 6. С. 237–239).

566

Цит. по: Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева. С. 198. Обмен «мнениями» между А. Алейниковым и Г. Божичем, которого поддержали все депутаты Гетманщины, неоднократно был предметом рассмотрения в историографии (см.: Когут З. Російський централізм; Путро А. И. Левобережная Украина в составе Российского государства; Фавіцька М. М. Селянське питання на Лівобережній Україні в матеріалах Законодавчої комісії 1767–1774 рр. С. 86–88, — и др.).

567

Когут З. Російський централізм. С. 158.

568

Как иронично заметил В. О. Ключевский, оценивая атмосферу Большого собрания, депутаты, руководствуясь инструкцией Комиссии, которая требовала выражать мысли смело, «широко пользовались этим правом, не боясь не только власти, но и глупости» (см.: Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 5. С. 87).

569

Прошение малороссийских депутатов во время составления Уложения (1768) // Пам’ятки суспільної думки України. С. 164–165.

570

Попутно замечу, что данное обращение к императрице стало результатом неготовности депутатов Гетманщины, так же как и депутатов Лифляндии, Эстляндии и Смоленщины, согласиться с правительственной реакцией на стремление этих провинций к децентрализации. Это можно объяснить как устойчивыми убеждениями в самобытности и обособленности своей родины, так и пониманием того, что в Комиссию они, депутаты, «созваны не только для того, чтоб выслушивать их нужды и недостатки, но и для того, чтоб принять участие в составлении проекта нового уложения», как писал В. И. Сергеевич. Историк Комиссии также отмечал это как характерную черту именно малороссийских «наказов» и «речей» (см.: Сергеевич В. Откуда неудачи Екатерининской законодательной комиссии? // Вестник Европы. 1878. Январь. С. 192). Значительное внимание в «наказах» и со стороны депутатов с Левобережья в Большом собрании к общественным, а не узкогрупповым проблемам исследователи объясняли тем, что «культурный уровень населения <…> в малороссийских губерниях» в это время «был вообще значительно выше» (см.: Бочкарев В. Культурные запросы русского общества начала царствования Екатерины II по материалам Законодательной комиссии 1767 года // Русская старина [далее — РС]. 1915. Апрель. С. 55; Май. С. 322). Поэтому, несмотря на социальные противоречия между шляхтой, казачеством, мещанством, на некоторые различия идейных позиций, депутация от Гетманщины смогла выработать собственную «программу» — в виде «прошения малороссийских депутатов», которое по поручению двадцати «депутатов полков и городов» Екатерине II вручили Г. А. Полетика, Н. Н. Мотонис, В. А. Дунин-Борковский, В. Т. Золотницкий и П. И. Рымша (ИР НБУВ. Ф. VIII. № 1745–1746. Л. 1–1 об.). Как и «Прошение» 1764 года, этот документ несет на себе отпечаток сильного влияния Полетики. Сравнение «Прошения» с полетикинскими бумагами периода Законодательной комиссии, особенно с «Возражением», позволяет утверждать, что Григорий Андреевич снова был одним из авторов, а возможно, и единственным оформителем коллективного мнения. Перечисляя «общие нужды», депутаты в первую очередь просили о «сохранении и целости всех прежних прав, привилегий, преимуществ, вольностей, свобод и обыкновений всех обще и каждого особливо чина, а именно: шляхетства, духовенства, мещан, козаков и всего малороссийского народа». Таким образом, Малороссия снова проявила себя не только как совокупность отдельных состояний и групп, но и как особая, автономная часть Российской империи. Эта петиция, а также коллективная поддержка своих депутатов во время дебатов в Комиссии, думаю, опровергают утверждения некоторых историков об отсутствии в малороссийском обществе XVIII века стремления не только к «национальной», но «даже к провинциальной самобытности» (см., например: Авсеенко В. Малороссия в 1767 г. Эпизод из истории XVIII ст. По неизданным источникам. Киев, 1864. С. 55; Латкин В. Л. Законодательные комиссии в России. СПб., 1887. Т. 1. С. 266). Правда, в историографии существовали и другие оценки. В частности, Г. В. Плеханов отмечал оппозиционные настроения малороссийского дворянства в отношении центрального правительства в период Законодательной комиссии (см.: Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. М., 1919. Т. 3. С. 192).

571

Среди архивных материалов Г. А. Полетики находится немало обращений с просьбами о «юридической» и организационной помощи, а также благодарностей не только от претендентов на шляхетство, но и от руководителей городов, от запорожского казачества, духовенства, которые видели в нем неравнодушного человека, защитника их прав.

572

Промова Г. А. Полетики на загальних зборах старшини і чинів у Глухові 1763 р. // Пам’ятки суспільної думки України. С. 100.

573

Прошение малороссийского шляхетства и старшины вместе с гетманом, о возстановлении разных старинных прав Малороссии, поданное Екатерине II в 1764 году. С. 317–345.

574

Наставление выборному от Малороссийской Коллегии в Комиссию о сочинении Новаго Уложения, г[осподину] коллежскому советнику и члену той Коллегии, Дмитрию Наталину // ЧОИДР. 1858. Кн. 3. Смесь. С. 5–70. Г. А. Максимович, сравнивая данный документ с «Запиской о усмотренных в Малой России недостатках, о исправлении которых в Малороссийской Коллегии трактовать должно» П. А. Румянцева, пришел к выводу о непосредственном влиянии генерал-губернатора на создание «Наставления», более того — о его участии в этом (см.: Максимович Г. А. Выборы и наказы в Малороссии в Законодательную Комиссию 1767 г. С. 299). В то же время Румянцев в своей деятельности неукоснительно руководствовался «секретным наставлением» Екатерины II, составленным ее статс-секретарем А. В. Олсуфьевым, для которого одним из важных источников информации о Левобережной Украине была известная «Записка» Г. Н. Теплова, после утверждения императрицей секретно хранившаяся в Сенате. Подобные инструкции, как утверждает Т. А. Круглова, вручались в первую очередь руководителям окраинных губерний — Архангелогородской, Новгородской, Смоленской, Малороссийской, Новороссийской, Астраханской — и отражали политику централизации и унификации империи (см.: Круглова Т. А. Экономическая структура городских хозяйств Левобережной Украины в XVIII в. (По материалам Генерального описания 1765–1769 гг.). М., 1989. С. 47, 54). Целый ряд положений «секретной инструкции», и прежде всего о поступлении в государственную казну доходов из Левобережной Украины, о беспорядках в разных учреждениях, о переходах посполитых с места на место, о «ленности» населения «к земледелию и другим полезным трудам», через «Записку» П. А. Румянцева попали в «наказ» Малороссийской коллегии. Поэтому, выступая против его положений как против ненужных, лишних, не соответствующих ни традиции, ни духу народа, Г. А. Полетика, по сути, стал в оппозицию к центральному правительству.

575

Возражение депутата Григория Полетики на Наставление Малороссийской коллегии господину ж депутату Дмитрию Наталину // Пам’ятки суспільної думки України. С. 129.

576

Конечно, широкомасштабная колонизация Южной Украины начнется с 1776–1777 годов (см.: Бойко А. В. Запровадження общинного устрою на Півдні України останньої чверті XVIII століття // Південна Україна XVIII–XIX століття: Записки науково-дослідної лабораторії Південної України ЗДУ. Запоріжжя, 1996. Вип. 1. С. 79). Но Г. А. Полетика, следивший за правительственной деятельностью, особенно если это в той или иной степени затрагивало интересы его родины (в представлениях малороссов того времени она не ограничивалась территорией Гетманщины, а включала и Запорожье), не мог не знать о «Плане 1764 года».

577

Возражение депутата Григория Полетики на Наставление Малороссийской коллегии господину ж депутату Дмитрию Наталину. С. 115.

578

Худушина И. Ф. Царь. Бог. Россия. С. 49.

579

Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России, 1765–1917: Историко-экономический очерк. М., 1963. С. 50.

580

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1. С. 48.

581

Эта программа, по требованию директора корпуса, И. Л. Голенищева-Кутузова, представленная Г. А. Полетикой при вступлении в должность инспектора, сохранилась в Российском государственном архиве Военно-морского флота (Ф. 432. Оп. 1. Д. 10. Л. 10–12). Как отмечал историк этого учебного заведения Ф. Ф. Веселаго, программа, хотя «впоследствии несколько изменялась сообразно большему или меньшему требованию офицеров для флота <…> в главных чертах оставалась та же самая» (см.: Веселаго Ф. Ф. Очерк истории Морского кадетского корпуса. СПб., 1852. С. 138, 160).

582

См.: Руднев Д. В. Григорий Андреевич Полетика и книжная культура XVIII века // Литературная культура России XVIII века. СПб., 2008. Вып. 2. С. 53–64; Он же. Г. А. Полетика — редактор: к истории переиздания «Книги Марсовой» (1766) // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. 2013. Вып. 3. С. 73–81; Он же. Г. А. Полетика и издательская деятельность Морского кадетского корпуса в 1760–1770‐е гг. // Вторые Лупповские чтения: Доклады и сообщения. Санкт-Петербург, 12 мая 2005 г. М., 2006. С. 2–72; Он же. Переводческая и книгоиздательская деятельность Г. А. Полетики // Науковi записки: Збiрник праць молодих вчених та аспiрантiв. Київ, 2009. Кн. 1. Т. 19. С. 341–350.

583

См.: Литвинова Т. Ф. Малоросс в российском культурно-историографическом пространстве. С. 32.

584

«Труды Вольного Экономического Общества» — одно из периодических изданий этой организации, название которого несколько раз менялось. Так, в 1779 году издание было переименовано в «Продолжение Трудов…», каковым оставалось по 1794 год, а с 1795-го — в «Новое продолжение Трудов…». В 1810 году было восстановлено первоначальное название. (См.: Ходнев А. И. Краткий обзор столетней деятельности Императорского Вольного Экономического Общества с 1765 по 1865 год. СПб., 1865. С. 13.) Как уже отмечалось, в тексте и в библиографических ссылках я использую общепринятое в научной литературе название «Труды» и «Труды ВЭО» независимо от времени их издания.

585

Хотя сам конкурсный отбор проводился в условиях секретности, но нельзя исключать утечку информации. Среди членов жюри были и знакомые Г. А. Полетики, например Г. Н. Теплов. К тому же уже в апреле 1766 года был определен победитель конкурса, француз Беарде-де-Л’Абей, и ВЭО начало обсуждать возможность публикации его произведения, за которую высказались, несмотря на смелость предложений автора, члены Общества, приближенные к императрице (см.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 227). Можно предположить также, что Полетика был знаком с идеями и переводческой деятельностью А. Я. Поленова. Хотя конкурсная работа последнего — «О крепостном состоянии крестьян в России» — стала известна исследователям только после дебютной публикации в 1865 году, в период обсуждения ВЭО первой задачи и работы Большого собрания Законодательной комиссии Поленов был штатным переводчиком Академии наук, т. е. состоял в должности, которую ранее занимал Полетика. К тому же Поленов как переводчик был непосредственно связан с «Собранием, старающимся о переводе иностранных книг» (см.: Бак И. С. А. Я. Поленов. С. 182–202; Плавинская Н. Ю. Как переводили Монтескье в России // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 281). Одним из руководителей этого Общества и своеобразным куратором поленовских переводов был В. Г. Орлов, с которым Полетика также поддерживал длительные отношения, что подтверждается их перепиской.

586

В отличие от Р. Бартлетта, некоторые историки считают, что Эйзен в 1765–1766 годах экспериментировал в имении Алексея Орлова, где занимался переводом крестьян на наследственную аренду (см.: Лооне Л. А. Крестьянский вопрос в общественной мысли Прибалтики в конце XVIII — начале XIX в. // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Сборник 5. С. 214). Исабель де Мадариага утверждает, что Ропша принадлежала Алексею и Григорию Орловым, которые и обратили впервые внимание Екатерины II на лютеранского пастора (см.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 223).

587

Лооне Л. А. Крестьянский вопрос в общественной мысли Прибалтики. С. 214.

588

Бартлетт Р. Поселение иностранцев в России при Екатерине II и проекты освобождения крестьян // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 258–259; Лооне Л. А. Крестьянский вопрос в общественной мысли Прибалтики. С. 214–216.

589

Бартлетт Р. Поселение иностранцев в России при Екатерине II и проекты освобождения крестьян. С. 258; Годжи Д. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 227.

590

В своей статье 1764 года Эйзен выдвигал требование освобождения крестьян в Лифляндии и наделения их землей. Причем пастор советовал не откладывать на будущее, а прибегнуть к этому немедленно, без предварительного просвещения народа (см.: Лооне Л. А. Крестьянский вопрос в общественной мысли Прибалтики. С. 216). Он был противником идеи «приготовления к свободе», которую исповедовали, например, Дидро и победитель первого конкурса ВЭО Беарде-де-Л’Абей, предлагавший отложить ликвидацию крепостного права, поскольку сделать это преждевременно — все равно что спустить медведя с цепи среди людей, предварительно его не приручив (см.: Годжи Д. Колонизация и цивилизация. С. 227). Эйзен же, наоборот, убеждал, что исправить крестьян, находящихся в крепостном состоянии, невозможно. Этот сюжет «про лошадь и телегу» в дальнейших дискуссиях об эмансипации будет занимать одно из важных мест.

591

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 258. Известная английская исследовательница называет «Наказ», эту инструкцию Екатерины II депутатскому собранию, «одним из самых выдающихся политических трактатов, составленных и обнародованных кем-либо из государей Нового времени». Разбирая не только содержание документа, но и мощную историографическую традицию вокруг него, она также отметила то влияние, которое он имел и на современников, и на их потомков, поскольку издание «Наказа» рекламировалось, продавалось в книжных лавках и широко распространялось (см. 10‐й раздел — «Большой приказ» — указанной книги Исабель де Мадариаги. С. 249–268). Историографический миф о секретности «Наказа» был развенчан О. А. Омельченко, который показал, что впервые документ увидел свет в день открытия Законодательной комиссии — 30 июля 1767 года. До 1796 года он издавался семь раз общим тиражом 5 тысяч экземпляров и приобрел широкую популярность не только в России, поскольку был переведен на основные европейские языки (см.: Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993. С. 82, 83).

592

Павленко Н. И. Екатерина Великая. М., 1999. С. 117.

593

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 227.

594

В историографии крестьянского вопроса довольно подробно разбиралась ситуация вокруг первой задачи ВЭО 1766 года. Исследователи анализировали как опубликованные, так и неопубликованные тексты российских и зарубежных победителей конкурса, объясняя, почему одни тексты были обнародованы, а другие нет; разбирались в позициях конкурсантов; представляли круг поднятых проблем и предлагаемые способы их решения (см., например: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1. Гл. V, VI; Бак И. С. А. Я. Поленов. С. 182–202; Болебрух А. Г. Крестьянский вопрос в передовой общественной мысли России; Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева; Бердышев А. П. Сто пятьдесят лет служения отечеству (из истории Вольного экономического общества). М., 1992. Ч. 1; Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России). Современные русисты также не обходят вниманием эти сюжеты и, основываясь на источниках, введенных в оборот ранее, вносят серьезные уточнения в существующую картину (см., например: Сомов В. А. Два ответа Вольтера на петербургский конкурс о крестьянской собственности // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 150–165, а также другие работы этого автора, тексты Роджера Бартлетта, французского историка Жоржа Дюлака).

595

Противоречивость подходов к крестьянскому вопросу в Большом собрании Законодательной комиссии, по моему мнению, довольно тонко описал А. В. Флоровский, который считал, что «созыв представителей от населения дал случай высказать, с одной стороны, страшно печальное требование: „рабов!“ (курсив автора цитаты. — Т. Л.), с другой — гуманное признание в крепостных человека; с одной стороны, намечалась возможность из крепостного человека сделать раба, с другой — из раба, лишенного обычных человеческих прав, — человека. Ни то ни другое положение не было, впрочем, проведено до конца» (см.: Флоровский А. В. Из истории Екатерининской Законодательной комиссии 1767 г. Вопрос о крепостном праве. Одесса, 1910. С. 225).

596

В данном случае Г. А. Полетика предлагал толоку (некие добровольные общественные работы по призыву) не вознаграждать традиционным угощением водкой, а зачесть как выполнение барщины.

597

Частная переписка Григория Андреевича Полетики // КС. 1893. Октябрь. С. 115. Хотя Полетика и советовал обратиться к «указной Петра Великого книге», его рекомендации по новой застройке Чеховки очень напоминают соответствующие места инструкции П. А. Румянцева 1751 года управляющему, где с целью усиления противопожарной безопасности также запрещалось плотное расположение домов, предписывалось предоставлять лес погорельцам, которые на полгода освобождались от повинностей (см.: Учреждение П. А. Румянцова. С. 12). Очевидно, что Полетика мог руководствоваться здравым смыслом, тогдашней местной традицией и практикой. Но нельзя сбрасывать со счетов и возможность его знакомства с «Учреждением» генерал-губернатора.

598

ЧИМ. Ал. 501/2/46. Л. 107.

599

Там же. Ал. 502/49/15. Л. 36.

600

Интересно, что в данном случае, т. е. давая наставление человеку, не знакомому с особенностями социальных отношений в Гетманщине, Полетика употреблял и понятие «крестьяне».

601

Милов Л. В. Великорусский пахарь. С. 421–434.

602

Каганов И. Я. Г. А. Полетика и его книжные интересы // Роль и значение литературы XVIII века в истории русской культуры. М.; Л., 1966. С. 143.

603

Частная переписка Григория Андреевича Полетики // КС. 1893. Март. С. 504–505.

604

Частная переписка Григория Андреевича Полетики. Июнь. С. 506.

605

Еще во время продолжения образования в гимназии при Академии наук в Петербурге Г. А. Полетика за свой счет учил в этом же заведении немецкому языку и арифметике своего «служителя, малороссиянина Ивана Нагнибеду». Тот был устроен согласно решению академической Канцелярии в нижний немецкий и русско-арифметический классы «для обучения читать и писать по-немецки и по-латински, да началом немецкого языка, также и арифметики», а по окончании этих классов и «в прочие классы переведен будет» (см.: Материалы для истории императорской Академии Наук. СПб., 1895. Т. 8. С. 444, 451). Впоследствии и своему старшему сыну, Василию, Григорий Андреевич ставил в обязанность обучать письму и арифметике слугу, мальчика Гавриила Богатыря (см.: Частная переписка Григория Андреевича Полетики // КС. 1893. Июнь. С. 491).

606

ЧИМ. Ал. 502/95/8. Л. 1–1 об.

607

Лазаревский А. М. Малороссийские посполитые крестьяне (1648–1783 гг.): Историко-юридический очерк по археографическим источникам. К., 1908. С. 83–85.

608

«Завещание Григория Андреевича Полетики, 1784 г., 20 ноября» (см. в публикации: Частная переписка Григория Андреевича Полетики // КС. 1895. Июль — август. С. 91).

609

А. С. Лаппо-Данилевский, исследуя ход создания во второй половине XVIII века «Описания внутреннего правления Российской империи» (прототип «Полного собрания законов») и касаясь проблемы правосознания российского общества, показал, насколько малоуспешными к середине 1770‐х годов были меры правительства по организации юридического образования при неимении необходимости его получать (в 1765 году на юридическом факультете Московского университета учился только один студент). Поэтому и в Законодательной комиссии 1767–1774 годов «многие еще обнаруживали отсутствие самых элементарных знаний по части русского законодательства и очень мало были знакомы с общими началами права» (Лаппо-Данилевский А. С. Собрание и свод законов Российской империи, составленные в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1897. С. 4–17).

610

Виленская Э. Г. П. Данилевский и его романы из жизни беглых // Данилевский Г. П. Беглые в Новороссии. Воля (беглые воротились). М., 1956. С. 12.

611

Это положение неоднократно отвергал Б. Н. Миронов. В частности, историк отмечал: «Крепостные крестьяне… даже в апогей крепостничества не были совершенно бесправными, их отношения с господином так же (как на средневековом Западе. – Т. Л.) регулировались обычаем, а с XVIII в. и законом» (см.: Миронов Б. Н. Дискурс о европейскости России, или Конструирование Европы: Европа с Россией или без? // Одиссей. 2006. С. 439).

612

Исабель де Мадариага также считает, что екатерининская политика в этом вопросе не вносила в отношения между помещиками и крестьянами ничего нового. Постановления Екатерины II, по мнению исследовательницы, не стоит воспринимать как нацеленные на усиление власти помещиков. Право отправлять непокорных крестьян в Сибирь было предоставлено указом Елизаветы Петровны от 13 декабря 1760 года, призванным увеличить приток русских переселенцев в пустынное сибирское пространство (возраст переселенцев не должен был превышать 45 лет, с ними ехали жены и дети, за последних государство помещику платило – по 20 рублей за мальчиков от 5 до 15 лет и вполовину меньше за девочек. Хозяева должны были выделить переселенцам по 20–30 рублей на дорожные расходы и снабдить «платьем и обувью». Этим указом разрешалось также купечеству, государственным и монастырским крестьянам выгонять ненадежных, провинившихся членов общины на поселение в Сибирь. И. де Мадариага утверждает, что крестьяне, в отличие от других социальных групп, даже в XIX веке продолжали пользоваться этим правом (см.: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 219–220; Полное собрание законов Российской империи. Т. XV. № 11166, 13 декабря 1760 года).

613

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. С. 355. Нужно напомнить, что лично подавать императрице челобитные было запрещено всем подданным, независимо от сословной принадлежности. Челобитные необходимо было отправлять в соответствующие инстанции. Указ от 19 января 1765 года подробно уточнял меру наказания для нарушителей этого правила. Она могла быть разной и зависела от социального статуса и чина просителя, а также от того, какая это была попытка по счету. Например, за третью попытку жители городов, государственные и крепостные крестьяне получали публичную пытку кнутом и пожизненную ссылку на Нерчинские рудники (см.: Полное собрание законов Российской империи. Т. XVI. № 12316, 19 января 1765 года).

614

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. С. 176–179, 444, 447–448.

615

Там же. С. 448–449.

616

Там же. С. 444.

617

Там же. С. 449–450.

618

Уве Лишковски, пытаясь беспристрастно взглянуть на еврейский вопрос в политике Екатерины II и рассуждая о причинах отхода императрицы в конце царствования от своих предыдущих позиций, одну из них видел в финансовом факторе: «Стремясь пополнить опустевшую казну (после войны с Турцией 1787–1791 годов. – Т. Л.), Екатерина, очевидно, могла отступить от просветительского принципа не спрашивать о „религии и национальности“» (см.: Лишковски У. Просветительский прагматизм: политика Екатерины II по еврейскому вопросу // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 198). Вероятно, нечто подобное можно было бы сказать и о «малороссийских делах», которые, кстати, судя по найденной О. Омельченко записке императрицы «Нужных дел для памяти» (где отмечались не текущие дела, а долговременные проблемы, связанные с важными направлениями внутренней политики начального периода царствования), стояли на втором месте после вопроса о вольности дворянства.

619

Напомню, что поданный Сенату именной указ от 3 мая 1783 года назывался: «О податях с купечества, мещан, крестьян и других обывателей Губерний Киевской, Черниговской, Новгород-Северской, Харьковской, Могилевской, Полоцкой, Рижской, Ревельской и Выборгской; о сборе пошлин с дел и с продаваемых недвижимых имений в губерниях Малороссийских и о разпространении на оныя Губернии права выкупать недвижимыя имения ближайшими родственниками, по общим Государственным узаконениям». В 8-м пункте 1-й статьи указа говорилось: «Для известнаго и вернаго получения казенных доходов в наместничествах Киевском, Черниговском и Новгород-Северском, и в отвращение всяких побегов к отягощению помещиков и остающихся в селениях обитателей, каждому из поселян остаться в своем месте и звании, где он по нынешней последней ревизии написан, кроме отлучившихся до состояния сего Нашего указа; в случае же побегов после издания сего указа поступать по общим Государственным установлениям». Кстати, именно этим указом отменялся так называемый рублевый оклад и вводились налоги: с крестьян 70 копеек в год, с казаков на содержание «военной их службы, вместо прежних неуравнительных поборов, зависевших от воли начальства, в чем они терпели крайнюю тягость», по 1 рублю 20 копеек в год. Этим же указом подтверждались права помещиков и казачества на «винную продажу». Наконец, этим же указом на помещиков государство возлагало и первые обязанности: «…в помещичьих деревнях подробную разкладку установленных с крестьян их податей оставить на распоряжение помещиков по лучшему их хозяйственному усмотрению». Таким образом, помещики должны были взять на себя те же функции, какие отводились магистратам и ратушам по выплате налогов мещан и директору домоводства относительно государственных крестьян. В то же время всем этим агентам государства предписывалось «не стеснять собой добровольного их (налогоплательщиков. – Т. Л.) хозяйственного расположения; а в случае медленности, несогласия или другаго затруднения поспособствовать им в скорейшем того исправлении» (см.: Полное собрание законов Российской империи. Т. XXI. № 15724. С. 907–911). Отмечу, что в отношении крепостных такое «способствование» выливалось в уплату помещиками государственных налогов за своих крестьян.

620

Лишковски У. Просветительский прагматизм. С. 197.

621

Горобець В. Малі соціальні та соціопрофесійні групи Гетьманату: «курінчики», «стрільці», «протекціянти», «дворяни» etc. // Соціум: Альманах соціальної історії. Вип. 8. С. 184–201.

622

Він же. Влада та соціум Гетьманату. Дослідження з політичної та соціальної історії ранньомодерної України. Київ, 2009. С. 171, 172, 201 и др.

623

Возражение депутата Григория Полетики на Наставление Малороссийской коллегии господину ж депутату Дмитрию Наталину. С. 128.

624

Думин С. В. Крестьяне западнорусских земель под властью феодалов Речи Посполитой // Основные категории крестьян в период позднего феодализма (XVII – первая половина XIX в.): Межвузовский сборник научных трудов. Смоленск, 1985. С. 7–20.

625

А. М. Лазаревский считал, что это незаконченное произведение А. М. Марковича базировалось на внимательном, тщательном прочтении дневника его деда, Я. А. Марковича, и на рассказах тех стариков, которые пережили вторую половину XVIII века и которых автор должен был лично знать в своей молодости (см.: Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович (1790–1865) // КС. 1897. Февраль. С. 282; Маркович А. М. Малороссийская свадьба. С. 1).

626

Маркович А. М. Малороссийская свадьба. С. 11, 12.

627

Маркович Д. Заметки и воспоминания об Афанасии Васильевиче Марковиче. С. 59–63.

628

Любецкий архив графа Милорадовича. Киев, 1898. С. 213.

629

ЧИМ. АЛ. 502/57/88. Л. 230–233.

630

На момент составления наказов дворовым Г. А. Полетика имел чин коллежского советника, что соответствовало VI классу «Табели о рангах», а для военных штаб- и обер-офицеров – чину полковника (см.: Шепелёв Л. Е. Чиновный мир России. XVIII – начало XX в. СПб., 1999. С. 145–157).

631

Правда, «нарочный боярин» еще упоминается в наказах А. С. Сулимы 1792 года управляющему экономией (см.: ИР НБУВ. Ф. II. № 23659. Л. 95 и др.).

632

ЧИМ. Ал. 502/57/88. Л. 230 об.

633

Аким Семенович Сулима (1737–1818), тайный советник, известный как последний генеральный судья Малороссии, который в 1798 году написал записку с предложениями об организации работы восстановленного Генерального суда (см.: Записка генерального судьи Акима Семеновича Сулимы // КС. 1884. Январь. С. 135–142). Интересно, что А. С. Сулима одновременно с Г. А. Полетикой (1764) был назначен на службу в Шляхетский сухопутный кадетский корпус и, так же как Полетика для Морского шляхетского корпуса, составил по приказу И. И. Бецкого «Устав», по которому учились офицеры сухопутных войск, а кроме того, вторую и третью части «Учреждения московского воспитательного дома» и «план к заведению при этом доме собранной казны, ссудной казны и вдовьей казны», которые были утверждены императрицей (см.: Лазаревский А. Сулимовский фамильный архив // КС. 1882. Ноябрь. С. 293–294; Галь Б. О. Постать імперського державного діяча: спроба реконструкції життєвого шляху Я. С. Сулими // Наддніпрянський історико-краєзнавчий збірник. 1998. Вип. 1. С. 191–195; Модзалевский В. Л. Сулима Аким Семенович // Русский биографический словарь. СПб., 1912. Т. 20. С. 141–142). Полетика и Сулима довольно тесно общались. По просьбе последнего Григорий Андреевич помогал делать первые шаги в Петербурге впоследствии известному масону С. И. Гамалее, значение которого в духовной жизни России XVIII–XIX веков высоко оценивали и оценивают историки (см., например: Ключевский В. О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. М., 1990. С. 382; Марасинова Е. Н. Н. И. Новиков. С. 494). На первых порах Семен Иванович жил в петербургском доме Г. А. Полетики, по протекции которого получил место корректора в типографии Морского корпуса и печатал там свои переводы, в том числе и такие хорошо известные в масонских кругах, как, например, «Путеводитель к премудрости» (см.: Письма С. И. Гамалеи к А. С. Сулиме // ИР НБУВ. Ф. I. № 58192. Л. 1–16; Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. СПб., 1999. С. 139).

634

ИР НБУВ. Ф. II. № 23659. Л. 83.

635

ЧИМ. Ал. 504/62/1. Л. 1 об.

636

Курилов И. А. Роменская старина. Историческия, статистическия и бытовыя записки о городе Ромне и его обывателях, от начала города до нашего времени. Ромны, 1898. С. 93–94.

637

ЧИМ. Ал. 504/62/1. Л. 1 об.

638

Ефименко А. Турбаевская катастрофа // КС. 1891. Январь – март. С. 379.

639

Гуржий И. А. К вопросу о характере помещичьего хозяйства на Левобережной Украине. С. 333–338.

640

Замечания, до Малой России принадлежащие // ЧОИДР. 1848. Кн. 1. Отд. 2. С. 1–57.

641

Струкевич О. Полетики // Iсторія України в особах: Козаччина. Київ, 2000. С. 286.

642

Ефименко А. Я. Малорусское дворянство и его судьба. С. 567–568.

643

Последние домогательства малороссийского шляхетства // КС. 1884. Январь. С. 177.

644

Там же. С. 174–177.

645

Замечания, до Малой России принадлежащие. С. 31.

646

ИР НБУВ. Ф. I. № 61409. Л. 3.

647

Литвинова Т. Ф. До питання про історичні погляди та соціальні ідеали Григорія та Василя Полетик. С. 53–64; Вона ж. Матеріали до біографії Василя Григоровича Полетики // Iсторія і особистість історика: Збірник наукових праць, присвячених 60-річному ювілею професора Ганни Кирилівни Швидько. Дніпропетровськ, 2004. С. 202–217.

648

Государственный архив Черниговской области [далее – ГАЧО]. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. 160 л. Далее в тексте в скобках даются ссылки на номера листов данного дела.

649

Литвинова Т. Ф. «Сословные нужды и желания» дворянства Лівобережної України на початку XIX ст. // УIЖ. 2005. № 2. С. 67–78.

650

См.: Когут З. Російський централізм. С. 124, 133.

651

Тищенко М. Ф. Гуральне право та право шинкування горілкою в Лівобережній Україні до кінця XVIII в. // Праці Комісії для виучування історії західно-руського та вкраїнського права. Київ, 1927. С. 150–202; Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства; Шандра В. С. Малоросійське генерал-губернаторство, – и др.

652

Литвинова Т. Ф. До питання про історичні погляди та соціальні ідеали Григорія та Василя Полетик. С. 55–56.

653

Утверждения о высоком уровне грамотности малороссийского общества XVIII века, часто безосновательные, вполне справедливо опровергаются в работах ряда современных историков (см.: Волошин Ю. Образ «освіченого суспільства» Гетьманщини XVIII ст. в працях українських істориків другої половини XIX першої половини XX ст.: довге життя історіографічного міфу // Iсторія – ментальність – ідентичність. Вип. IV: Iсторична пам’ять українців і поляків у період формування національної свідомості в XIX – першій половині XX століття: колективна монографія / Ред. Л. Зашкільняк, Й. Пісуліньська, П. Сєрженґа. Львiв, 2011. С. 253–261; Яременко М. Навчатися чи не навчатися? С. 218–236, – и др.).

654

Бакай Н. Южно-русский дворянин XVIII века // КС. 1885. Апрель. С. 726–731.

655

Шип Н. А. Русско-украинское культурное сотрудничество. С. 15.

656

Андриайнен С. В. Проекты П. И. Шувалова относительно развития военного образования и их идейный контекст // ДВ. М., 2009. Вып. 29. С. 271–284.

657

См.: Татищев В. Н. Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ // Татищев В. Н. Избранные произведения. С. 51–132; Он же. Духовная // Там же. С. 133–145.

658

Алефиренко П. К. Крестьянское движение и крестьянский вопрос в России в 30–50‐х гг. XVIII века. М., 1958. С. 345–347; Валк С. Н. О составе издания // Татищев В. Н. Избранные произведения. С. 8.

659

Частная переписка Григория Андреевича Полетики // КС. 1894. Июнь. С. 508–509.

660

Там же. 1893. Июнь. С. 493, 497.

661

Винский Г. С. Мое время // Русский архив. 1877. Кн. 1. С. 87–88.

662

П. Д. Селецкий вспоминал, что его воспитанию уделялось довольно много внимания. С этой целью он специально был отправлен в родовое имение, где мать занималась его «нравственным и религиозным воспитанием», гувернером был француз, а «науки» преподавал «русский учитель». На все это «издержек не жалели» (см.: Записки Петра Дмитриевича Селецкого // КС. 1884. Февраль. С. 250). Целью жизни миргородского помещика Н. Г. Корсуна также было воспитание детей. Кроме обеспечения их общего образования, он пытался развивать у сыновей и дочерей талант к живописи (Стороженко Н. В. Отрывки из фамильных преданий и архивов // КС. 1891. Февраль. Док., изв. и зам. С. 326).

663

ИР НБУВ. Ф. VIII. № 1601. Л. 3 об.

664

Полетика В. Г. Промова, виголошена на зборах дворянства Роменського повіту. 2 серпня 1801 року // Пам’ятки суспільної думки України. С. 244–245.

665

ИР НБУВ. Ф. I. № 61303.

666

ЧИМ. Ал. 502/10/5, 6.

667

ИР НБУВ. Ф. I. № 61303.

668

А. Л. К истории начального обучения в Харькове, в нач[але] этого века // КС. 1893. Апрель. Док., изв. и зам. С. 153–155.

669

ИР НБУВ. Ф. I. № 52884. Л. 14–15.

670

Сушков Н. В. Московский университетский благородный пансион и воспитанники Московского университета, гимназий его, университетского благородного пансиона и Дружеского общества. М., 1858. С. 6–73.

671

Это и, например, известные фундаментальные рекомендации Н. Д. Ханенко сыну Василию. Подобное же прочитывается из писем Г. А. Полетики к сыну, также Василию, и из других источников.

672

[Капнист В. В.] Краткое начертание правил для заведения дворянского училища // Павловский И. Ф. К биографии В. В. Капниста. Из переписки Малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина с В. В. Капнистом. Начертание дворянского училища // Труды Полтавской губернской ученой архивной комиссии [далее – Труды ПАК]. 1915. Вып. 13. С. 166–168.

673

Речь В. В. Капниста, автора «Ябеды», в Полтавском дворянском собрании // КС. 1886. Декабрь. С. 717–722.

674

Высшие женские курсы в бывшей Гетманщине // Там же. 1884. Январь. Изв. и зам. С. 173–174.

675

Ястребов В. Домашнее воспитание начала нашего столетия // Там же. Февраль. Изв. и зам. С. 333–336.

676

Договор студента Киевской академии Гавришева с Акимом Семен[овичем] Сулимою, при поступлении учителем к его детям. 1791 г., 26 февраля // Сулимовский архив. Фамильные бумаги Сулим, Скоруп и Войцеховичей XVII–XVIII в. Киев, 1884. С. 141–142.

677

Конечно, дворянство имело более мощную мотивацию для получения образования, в том числе с учетом карьерных соображений. Однако до поры до времени неграмотность не была препятствием даже для службы. Как отметила Л. Ф. Писарькова, в 1767 году, во время путешествия по России, Екатерина II в Казани обнаружила неграмотного предводителя дворянства. Последний случай выявления неграмотных чиновников, как предположила историк, относится ко временам Николая I – титулярный советник, не умевший писать. Следствием этого стал указ, которым запрещалось неграмотных «производить в классные чины» (Писарькова Л. Ф. Российская бюрократия в XVII–XVIII веках // ОИ. 2005. № 4. С. 18).

678

Сказание о дедах, составленное артиллерии полковником и кавалером Федором Михайловичем Искрицким. С. 173–174, 185–186.

679

Л[азаревский А.М]. Из прошедшей жизни малорусского дворянства // КС. 1888. Октябрь. С. 150.

680

Князь И. М. Долгорукий в хорошо известных путевых записках, составленных после второго его путешествия, вспоминая именитых малороссов – Разумовского, Завадовского, Безбородко «и пр[оч.], и пр[оч.]», что «в разное время… близко стояли у тронов российских монархов», – по этому поводу записал: «…но из состояния Малороссии нельзя заметить, чтоб кто-либо из них радел о пользах своей родины и возвысил ея участь» (см.: Долгорукий И. М. Путешествие в Киев в 1817 году // ЧОИДР. 1870. Апрель – июнь. Кн. 2. Отд. 2. С. 191).

681

ИР НБУВ. Ф. I. № 61403. Л. 1 – 2 об.

682

Там же. № 61375–61379; Грушевский А. С. Из жизни украинской интеллигенции 1830‐х годов // Известия II Отделения Императорской Академии Наук. 1916. Т. 21. Кн. 1. С. 16–17.

683

Как ни странно, и украинские историки, не слишком углубляясь в суть проблемы, рассматривают ее в «казакоцентрическом» ракурсе, даже когда в центре исследовательского внимания оказываются представители старшинской фамилии (см.: Ульяновський В. Три «лики» Миколи Стороженка: «малоросійство» – «російство» – «українофільство» // Стороженко М. З мого життя / Упор. і вст. ст. В. Ульяновського. Київ, 2005. С. 24).

684

Отмечу, что регулирование государством земельных дел Гетманщины касалось не только казацких грунтов. В 1742 году согласно сенатскому указу в Глухове была создана Комиссия экономии для описания свободных военных сел, что заставило землевладельцев сильно поволноваться. У них возникали подозрения, что «чуть ли останется хто из нас при своей скупле державцею, ибо по ревизии и следствию в маетностях, в 1730 году сочиненных, в указе повелено всех мужиков описывать на ея императорское величество». Так писал Петр Искрицкий в письме Григорию Скорупе 9 мая 1742 года. Поскольку такие «скупли» были у многих, проблема касалась «почитай без виключения всех». Искрицкий предлагал отправить депутацию «бить челом», чтобы не случилось так, что «купленное отберут, а за службы не дадут» (см.: Сулимовский архив. С. 216–217). Однако очевидно, что такие правительственные акции не могли мгновенно остановить стихию жизни.

685

Дубровський В. Селянські втечі на Лівобережній Україні наприкінці XVIII ст. (1782–1791 рр.) // Записки Українського наукового товариства в Київі. Київ, 1928. Т. 23. С. 370.

686

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 45.

687

Там же. Л. 88.

688

Там же. Л. 44–45.

689

Там же. Л. 133.

690

Шандра В. С. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 83–84.

691

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 88.

692

Там же. Л. 127 об.

693

Там же. Л. 100.

694

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 89.

695

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 1. С. 151–158.

696

См. обоснование: Записка о нуждах малороссийского дворянства (1801) // Пам’ятки суспільної думки України. С. 238–241.

697

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 100.

698

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 1. С. 203.

699

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 55 об. – 56.

700

Там же. Л. 76, 82.

701

ЧИМ. Ал. 502/49/57. Л. 150–151.

702

Заханевич Е. Об открытии межевания в Черниговской губернии // Черниговские губернские ведомости [далее – ЧГВ]. 1858. № 37.

703

Павловский И. Ф. Очерк деятельности малороссийского генерал-губернатора князя А. Б. Куракина (1802–1808 гг.). Полтава, 1914. С. 42.

704

Полетика В. Пример полюбовного размежевания земель // Земледельческая газета [далее – ЗГ]. 1836. № 95. С. 753–754.

705

Только 27 октября 1859 года было утверждено «Положение о размежевании в Черниговской и Полтавской губерниях», и впоследствии началось воплощение его в жизнь. Согласно отчету Полтавской межевой палаты, разграничению в этой губернии подлежало 4 282 532 десятины земли, которые составляли 2 537 034 разбросанных мелких участка. Средний размер полосы в некоторых уездах не превышал одной десятины (см.: Василенко В. И. К истории размежевания земель в Полтавской губернии // Труды ПАК. 1905. Вып. 1. С. 1–29).

706

Гуржій I. О. Боротьба селян і робітників України проти феодально-кріпосницького гніту (з 80‐х років XVIII до 1861 р.). Київ, 1958; Путро О. I. «Шукання козацтва» як форма антифеодальної боротьби // УIЖ. 1969. № 11. С. 95–102; Маруня П. Ю. Селянські рухи на півночі Лівобережної України (40–70-і роки XVIII ст.) // Там же. 1961. № 2. С. 86–89, – и др.

707

Российский Государственный исторический архив [далее – РГИА]. Ф. 1035. Оп. 1. Д. 467. Л. 1 об.

708

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 133 об.

709

Горбань М. Невідома записка початку XIX віку «Об ищущих козачества» // Науковий збірник Харківської Науково-дослідчої катедри історії України. Харків, 1924. Т. 1. С. 27–32.

710

ГАЧО. Ф. 127. Оп. 14. Д. 7. 25 л.

711

РГИА. Ф. 971. Оп. 1. Д. 88; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки [далее – ОР РНБ]. Ф. 1000. Оп. 1. № 1184.

712

ГАЧО. Ф. 128. Оп. 1. Д. 909. Л. 1 – 1 об.

713

См.: Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта старой Малороссии. Превращение козацкой старшины в дворянство // КС. 1897. Январь. С. 1–31.

714

Несмотря на то что еще в начале XX века С. Щербаком были опубликованы источники, свидетельствующие, насколько небрежно, индифферентно несомненные малороссийские дворяне относились к своим сословным правам, часто не реагируя на настоятельные просьбы комиссий по разбору явиться и подать бумаги, подтверждающие дворянский статус, в украинской историографии закрепилось представление о сотнях тысяч искателей дворянства, фабриковавших документы и стремившихся во что бы то ни стало получить этот статус (см.: Щербак С. К истории глуховского дворянства. М., 1915). Настроения среди малороссийской элиты в то время были, как мне кажется, довольно похожи на те, что передал Адам Мицкевич в поэме «Пан Тадеуш» через разговор шляхтичей в корчме о шляхте бывших польских земель, вынужденной в условиях российской действительности в начале XIX века документально подтверждать свой статус:

«<…> Но к воле золотой привыкли мы измлада!

И шляхтич у себя, скажу при всем народе…»

«Да! – подхватили все, – он равен воеводе!»

«Меж тем приходится изыскивать нам средства

И документами доказывать шляхетство!»

«<…> Пускай москаль пойдет и спросит у дубравы,

Кто ей давал патент перерасти все травы?»

(см.: Мицкевич А. Пан Тадеуш, или Последний наезд на Литве. М., 1985. С. 133).

715

ИР НБУВ. Ф. II. № 5146. Л. 1 – 1 об.

716

Несмотря на то что и некоторые советские, и современные русисты доказали ошибочность положения о невозможности жаловаться на своих помещиков (см.: Литвак Б. Г. Очерки источниковедения массовой документации XIX – начала XX в. М., 1979. С. 267–286; Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): В 2 т. СПб., 2000. Т. 1. С. 388), это положение все еще остается довольно расхожим в украинской историографии.

717

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. № 1072. Л. 5.

718

Стороженко Н. К истории малороссийских козаков в конце XVIII и в начале XIX века // КС. 1897. Июнь. С. 463–464.

719

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 127 об.

720

На значительную дистанцию между постановлениями и действительностью обращал внимание А. М. Маркович. Он писал, что и после указа 1783 года «имения еще долго оставались в прежнем виде». Это касалось и крестьянских повинностей, и организации хозяйства (см.: Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. С. 43). Историки также ставили под сомнение и эффективность акта 3 мая 1783 года в решении проблемы свободных переходов (см.: Горбань М. Невідома записка початку XIX віку «Об ищущих козачества». С. 32).

721

Дубровський В. Селянські втечі на Лівобережній Україні. С. 369–370.

722

Дубровський В. Селянські втечі на Лівобережній Україні. С. 370–394. См. также: Бойко А. Утечі селян старої Гетьманщини на південь України наприкінці XVIII століття // Сіверянський літопис. 1999. № 6. С. 131–133.

723

Коцієвський О. С. Закріпачення селян Південної України (кінець XVIII – початок XIX ст.) // УIЖ. 1961. № 2. С. 80.

724

Милов Л. В. Великорусский пахарь. С. 432. Подобные суждения высказывают и другие авторы: «Думается, что в условиях, когда крестьянин жил в рамках повседневных обычаев, когда все новое приживалось в его сознании с большим трудом, методы принуждения и строгой регламентации были едва ли не единственным средством к повышению его благосостояния» (см.: Соломенная Т. В., Ячменихин К. М. А. А. Аракчеев – помещик. С. 52).

725

Маркевич Н. О народонаселении Полтавской губернии // Труды Комиссии, Высочайше учрежденной при Императорском университете Св. Владимира для описания губерний Киевского учебного округа. Киев, 1855. Т. 3. С. 18.

726

Сказание о дедах, составленное артиллерии полковником и кавалером Федором Михайловичем Искрицким. С. 182.

727

Важно отметить, что современные украинские историки уже начинают расшатывать традиционный взгляд на крестьянские побеги и переходы как на форму социального протеста, антифеодальной борьбы. В частности, Владимир Мильчев обратил внимание на то, что значительный процент прибывших на Запорожье в период Новой Сечи составляли те, кого в детском или юношеском возрасте подтолкнули к тому обстоятельства, обусловленные внезапным разрывом связей с семейным и социальным окружением: «Смерть отца, повторный брак матери и напряженные отношения с отчимом; смерть обоих родителей; появление на свет божий вне брака и ранняя смерть матери-одиночки – перечень комбинаций мог бы быть достаточно длинным. Фактически, в таком случае приход на Сечь был актом приобретения нового семейного окружения, актом вступления в „братство“». Что же касается потока посполитых, преимущественно из Полтавского и Миргородского полков, то он усилился вследствие создания запорожской администрацией времен последнего кошевого атамана, П. Калнышевского, более благоприятных условий для колонистов (см.: Мільчев В. Соціальна історія запорозького козацтва кінця XVII–XVIII століття: джерелознавчий аналіз. Запоріжжя, 2008. С. 283–290 и др.). Владимир Маслийчук, рассматривая побеги подданных из Слобожанщины в конце XVIII века, вообще предлагает отказаться от традиционного подхода к проблеме с точки зрения классовой борьбы и посмотреть на подвижность населения как на имманентную черту культуры пограничья, где «прикрепление к земле, власти, службе необходимо было осуществить, чтобы установить социальный порядок и стабилизировать население» (см.: Маслійчук В. Вияви рухливости та підліткова злочинність (конокрадство, крадіжки волів, утечі) у Харківському намісництві 80–90‐х років XVIII століття // УМ. 2010. № 6 (17). С. 99). К сожалению, подобные взгляды не являются доминирующими ни в научном, ни в общественном дискурсе современной Украины.

728

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 74. Л. 159 об. – 160.

729

Журба О. I. Ф. Й. Туманський // УIЖ. 2003. № 3. С. 124–137; № 6. С. 119–131; 2004. № 1. С. 111–119.

730

Он же. Становлення української археографії. С. 84.

731

Дружинин Н. М. Декабрист Никита Муравьев // Дружинин Н. М. Избранные труды: Революционное движение в России в XIX в. М., 1985. С. 13.

732

Рубинштейн Н. Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII в. М., 1957. С. 315–316; Миронов Б. Н. Сельское хозяйство России в 60‐х гг. XVIII в. // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. М., 1980. Сборник 9. С. 224–233; Алефиренко П. К. Русская общественная мысль первой половины XVIII в. о значении сельского хозяйства // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952. С. 262, 265; Он же. Крестьянское движение и крестьянский вопрос в России в 30–50‐х гг. XVIII в. С. 387–388; Голобуцький В. Економічна історія України. Дожовтневий період. Київ, 1970. С. 135–140, – и др.

733

Кагарлицкий Б. Периферийная империя. С. 234, 268; Струве П. Б. Крепостное хозяйство. С. 50; Шоню П. Цивилизация классической Европы. Екатеринбург, 2005. С. 291–292.

734

Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. М., 1956. Т. 1. С. 551; Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России. С. 14; Шульга I. Г. Розвиток поміщицького торговельного землеробства на Лівобережній Україні в другій половині XVIII ст. // Наукові записки Iнституту історії. Київ, 1957. Т. 9. С. 315.

735

Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор. С. 350–351.

736

Кагарлицкий Б. Периферийная империя. С. 234, 279.

737

Там же. С. 188–189.

738

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 1. С. 409. В данном случае Миронов фактически актуализирует мысль, высказанную еще в начале XX века П. Б. Струве, который писал: «…в XVIII и вполне явственно с первой четверти XIX века стала обозначаться крупная перемена в социально-экономическом положении русского поместного класса: последний начал оседать на землю и постепенно преобразовываться из служилого в земельное дворянство, стал приучаться к сельскохозяйственному предпринимательству. Процесс этот совершался вплоть до освобождения крестьян и был насильственно прерван актом 19-го февраля, хотя внутренно еще далеко не закончился» (см.: Струве П. Б. Крепостное хозяйство. С. 51).

739

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 735.

740

Жид Ш., Рист Ш. История экономических учений. М., 1995. С. 19.

741

Дружинин Н. М. Просвещенный абсолютизм в России // Дружинин Н. М. Избранные труды: Социально-экономическая история России. М., 1987. С. 252; Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. С. 736.

742

Рубинштейн Н. Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII в. С. 145–146.

743

Дружинин Н. М. Декабрист Никита Муравьев. С. 12; Струве П. Б. Крепостное хозяйство. С. 68.

744

Фримен К., Лука Ф. Як час спливає: Від епохи промислових революцій до інформаційної революції. Київ, 2008. С. 221.

745

Сивков К. В. Новые явления в технике и организации сельского хозяйства России во второй половине XVIII в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959. С. 153–154.

746

Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореформенной России. С. 195.

747

Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России. С. 14.

748

Специально этому Обществу посвящены монографии: Ходнев А. И. Краткий обор столетней деятельности Императорского Вольного Экономического Общества; Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России; Бердышев А. П. Сто пятьдесят лет служения отечеству (из истории Вольного экономического общества). Ч. 1–4.

749

Гросул В. Я. Русское общество XVIII–XIX веков. С. 95.

750

Индова Е. И. Вопросы земледелия в «Трудах Вольного экономического общества» во второй половине XVIII века // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1970 г. Рига, 1977. С. 115.

751

Каратаев Н. К. Очерки по истории экономических наук в России XVIII века. С. 40–41.

752

Кроме «Трудов», ВЭО в разное время начинало и другие издания. Так, в 1788–1789 годах оно публиковало «Экономические Известия», которые выходили еженедельно отдельными листами, в 1805 году – ежемесячный журнал «Круг хозяйственных сведений», с 1807 по 1811 год печатало переводы произведений Мильса и Артура Юнга под названием «Полная система практического сельского домостроительства». С 1812 года вновь появился ежемесячник «Хозяйственныя Записки, или Собрание полезных опытностей во всех частях хозяйства». С 1844 до 1852 года ВЭО издавало «Лесной журнал», в 1845–1862 годах – еженедельный листок «Экономические Записки», где помещались преимущественно мелкие статьи и сообщения экономического характера (см.: Ходнев А. И. Краткий обзор столетней деятельности Императорского Вольного Экономического Общества. С. 15–16).

753

Никонов А. А., Бердышев А. П., Поздняков В. Г. Введение // Болотов А. Т. Избранные труды. М., 1988. С. 5.

754

Поляков И. М., Бердышев А. П. А. Т. Болотов и его труды в области сельскохозяйственной и биологической науки // Болотов А. Т. Избранные труды по агрономии, плодоводству, лесоводству, ботанике. М., 1952. С. 433.

755

Приложение Трудов Вольного экономического общества к поощрению в России земледелия и домоводства. 1779. Ч. 1; 1785. Ч. 6; 1790. Ч. 10; 1793. Ч. 17; 1794. Ч. 19.

756

[Перечень подписчиков журнала] // Экономический магазин, или Собрание всяких экономических известий, опытов, открытий, примечаний, наставлений, записок и советов, относящихся до земледелия, скотоводства, до садов и огородов, до лугов, лесов, прудов, разных продуктов, до деревенских строений, домашних лекарств, врачебных трав и до других разных всяких нужных и небесполезных городским и деревенским жителям вещей, в пользу российских домостроителей и других любопытных людей образом журнала издаваемой. М., 1780. Ч. 1. № 1–26. С. 1–16.

757

Клингштет Т. И. Описание надобности в получении лучшего сведения о земледелии и о внутреннем деревенском хозяйстве, как оныя ныне в разных провинциях Российского государства производятся, и некоторые вопросы, касающиеся до сей материи // Труды ВЭО. 1765. Ч. 1. С. 176–179.

758

Он же. Экономические вопросы, касающиеся до земледелия, по разности провинций // Там же. С. 180–193.

759

[Б. А.] IV. Продолжение ответов на предложенные в первой части Трудов Вольного Экономического Общества вопросы о нынешнем состоянии в разных губерниях и провинциях земледелия и домостроительства по Слободской Украинской провинции // Там же. 1768. Ч. 8. С. 75–100; V. Той же Слободской губернии по Изюмской провинции. С. 160–186; VI. По Ахтырской провинции. С. 134–159; VII. По Осторгожской провинции. С. 160–186; VIII. По Сумской провинции. С. 187–200.

760

Бебер И. И. О различных предметах хозяйства в Екатеринославском наместничестве // Там же. 1795. Ч. 1 (50). С. 169–201; Севрюгин В., Ловиц Т. Минералогическое и химическое разыскивание екатеринославских земляных пород // Там же. С. 308–315.

761

Малыгин Т. Описание малороссийскаго табачнаго произростения // Там же. 1773. Ч. 24. С. 145–170. (Автор, очевидно, не малороссийский хозяин, потому что оговорился: «Сколько можно было разведать…»)

762

Георги И. Г. Ответ на заданную Вольным Экономическим Обществом в Санкт-Петербурге на 1782 год задачу // Там же. 1783. Ч. 3 (33). С. 108–109.

763

В источниковедческой литературе географические и этнографические описания относят к источникам по социально-экономической истории (см.: Чернов Е. А. К вопросу об источниках по истории русской социально-экономической мысли 30‐х годов XIX века // ДIАЗ. 2010. Вип. 4. С. 43–47).

764

Модзалевський В. Л. Малоросійський родословник. Київ, 1998. Т. 5. Вип. 2. С. 66.

765

Оглоблин О. Люди старої України. Мюнхен, 1959. С. 253.

766

Журба О. I. Становлення української археографії. С. 72.

767

О формировании в «интеллигентском дискурсе» (под влиянием идеи прогресса, характерной для Просвещения) не пассивно-созерцательного отношения к современности, а отношения деятельного, призванного изменить современное ради будущего, ради грядущих поколений, и подразумевающего готовность к самопожертвованию, к отказу от личного ради общественного блага, см.: Сабурова Т. А. Русский интеллектуальный мир/миф; Она же. «Горизонты ожиданий» русских интеллектуалов первой половины XIX века. С. 23–38, – и другие работы этого автора.

768

К тому же не будем забывать, что Ф. О. Туманский некоторое время был одним из двух директоров 1-й экспедиции Государственного ссудного банка. Правда, исследователи по-разному определяют время его пребывания на этом посту (см.: Оглоблин О. Люди старої України. С. 253; Шемшученко Ю. С. Наш друг Туманский: К 200-летию со дня рождения. Киев, 2000. С. 184).

769

Ананьєва Т. Б. Передмова // Описи Лівобережної України кінця XVIII – початку XIX ст. Київ, 1997. С. 16.

770

Шафонский А. Черниговского наместничества топографическое описание. С. XIX.

771

Слёзкин Ю. Естествоиспытатели и нации: русские ученые XVIII века и проблема этнического многообразия // Российская империя в зарубежной историографии. С. 124.

772

Паллас П. С. Путешествие по разным местам Российского государства по повелению Санкт-Петербургской императорской Академии Наук. СПб., 1786. Ч. 2. Кн. 1.

773

Туманский Ф. Описание Санкт-Петербурга // Российский магазин. 1792. Ч. 1. С. 11–52; Ч. 2. С. 113–178.

774

Он же. Описание Кронштадта // Там же. 1793. Ч. 2. С. 179–190.

775

Платон (архимандрит Донского монастыря). Краткое известие о пермских чердынских вогуличах // Там же. 1792. Ч. 1. С. 485–499.

776

[Б. А.] Описание народов, находящихся около Якутска, Охотска и в Камчатке // Там же. 1792. Ч. 1. С. 361–416.

777

[Туманский Ф.] [О программе и порядке выхода «Российского магазина»] // Там же. С. 544.

778

Шмурло Е. Ф. Петр Великий в оценке современников и потомства. СПб., 1912. Вып. 1: XVIII век. С. 95.

779

Туманский Ф. О. Выписка из разметной 1700 года книги о расходе на кушанье, питье и прочее, что до стола при царском дворе употребляемо было // Российский магазин. 1792. Ч. 1. С. 89–187; Он же (публикация, комментарии, вступительная статья). Ведомость о ежегодном отпуске от государева двора на монастыри 1699 года // Там же. С. 485–499.

780

Он же. Известие о цене некоторых товаров, как оные в Москве 1704 года продаваемы были: из известий П. И. Марпергера // Там же. С. 430.

781

Он же. Выписка из разметной 1700 года книги. С. 89.

782

Гросул В. Я. Русское общество XVIII–XIX веков. С. 52.

783

Представляя повседневную жизнь российской элиты середины – второй половины XVIII века, исследователи приводят многочисленные примеры задолженностей дворянства, возникавших именно в результате чрезмерного увлечения, вслед за царским двором, роскошным образом жизни и одновременно в результате неумения или нежелания соотнести его с собственными доходами. В итоге все чаще разыгрывались трагедии, а в «Санкт-Петербургских ведомостях» появлялись объявления о продаже имений за вексельные долги (см.: Писаренко К. А. Повседневная жизнь русского Двора в царствование Елизаветы Петровны. М., 2003; Анисимов Е. Елизавета Петровна. М., 1999; Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998, – и др.).

784

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998. С. 45.

785

Татищев В. Н. Краткие экономические до деревни следующие записки. С. 414.

786

Оглоблин О. Люди Старої України. С. 253; Журба О. I. Ф. Й. Туманський // УIЖ. 2003. № 6. С. 120. Дэвид Сондерс считал, что в Северную столицу Ф. О. Туманский прибыл в 1786 году (Saunders D. The Ukrainian impact on Russian culture, 1750–1850. Edmonton, 1985. Р. 129). На мой взгляд, это маловероятно, ведь в таком случае вряд ли было бы возможно издание первого номера «Зеркала света» 9 февраля 1786 года.

787

Журба О. I. Становлення української археографії. С. 64; Макогоненко Г. П. Радищев и его время. М., 1956. С. 15, 250, 772.

788

Макогоненко Г. П. Радищев и его время. С. 15.

789

Журба О. I. Становлення української археографії. С. 67.

790

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1. С. 45.

791

Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. С. 127–128.

792

Письмо В. В. Капниста к Ф. О. Туманскому. 30 апреля 1786 г. // Капнист В. В. Собрание сочинений. Т. 2. С. 286.

793

Письмо В. В. Капниста к Г. Р. Державину. 20 июля 1786 г. // Там же. С. 287.

794

Шемшученко Ю. С. Наш друг Туманский. С. 187.

795

Поляков И. М., Бердышев А. П. А. Т. Болотов и его труды. С. 435.

796

[Туманский Ф. О.] Новый способ к посеву, прибору и приуготовлению льна // Зеркало света. 1786. Ч. 2. № 20 (10 июня). С. 44–47.

797

Он же. [О серпанке] // Известия Вольного Экономического Общества с 13 декабря 1791 года по 8 декабря 1792 года // Труды ВЭО. 1793. Ч. 18. С. 437–443.

798

[Он же.] Новый способ к посеву, прибору и приуготовлению льна. С. 44.

799

Серпанок (серпянка) – неплотная, редкого плетения ткань. Как писал Ф. О. Туманский, серпанки использовались в первую очередь для женских намиток (головной убор). Тарлатан – мягкая, довольно редкого плетения, полупрозрачная хлопчатобумажная ткань (см.: Кирсанова Р. М. Розовая ксандрейка и драдедамовый платок. Костюм-вещь в русской литературе XIX века. М., 1989. С. 210, 225).

800

Туманский Ф. [О серпанке]. С. 440–441.

801

Там же. С. 443. Такой «вещевой снобизм», пожалуй, и сейчас достаточно устойчив в среде восточнославянских элит. Известный российский политик Ирина Хакамада вспомнила случай, когда ее подруга, изысканная и элегантная дама, отказалась от джинсов, которые ей очень понравились, – отказалась после того, как узнала, что они стоят не триста долларов, а только тысячу рублей (см.: Хакамада И. SEX в большой политике. Самоучитель self-made woman. М., 2006. С. 185).

802

Туманский Ф. О сохранении воды и льда в погребах // Труды ВЭО. 1793. Ч. 17. С. 316–323.

803

Он же. О торфе // Там же. Ч. 18. С. 231–238.

804

Зеркало света. 1786. Ч. 2. № 20. С. 129.

805

Там же. 1787. Ч. 4. № 24. С. 12–125.

806

Индова Е. И. Вопросы земледелия в «Трудах Вольного экономического общества». С. 119.

807

[Б. А.] Рец. на кн.: О земледельных орудиях, писано Иваном Комовым. В Санкт-Петербурге. 1785 года // Зеркало света. 1786. Ч. 2. № 20 (10 июня). С. 54–55.

808

Выписка из письма, полученнаго издателем от Его превосходительства Пермского наместничества правителя Ильи Васильевича Колтовского // Там же. № 24 (19 июня). С. 121–125.

809

Анализируя помещичьи инструкции, Ю. А. Тихонов пришел к выводу, что, с точки зрения дворян, в сознании которых в то время закрепилось недоверие к крестьянской общине, «приказчик, пусть и запускавший руки в господское добро, считался незаменимым в сфере управления имением». Это отразилось и в отмеченных золотыми медалями ВЭО инструкциях А. Т. Болотова и П. И. Рычкова (см.: Тихонов Ю. А. Договор (контракт) 1740 года М. Г. Головкина с выборными крестьянами об управлении ими имением в селе Кимры с деревнями // ОИ. 2003. № 3. С. 146).

810

Петровская И. Ф. Об изучении поместно-вотчинных архивных фондов XVIII – первой половины XIX в. // Проблемы источниковедения. М., 1958. Вып. 6. С. 122.

811

Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь Н. В. Духовная проза. М., 2003. С. 132–139; [Квитка-]Основьяненко [Г. Ф.]. Лысты до любезных землякив. Харкiв, 1839; [Кулиш П.] Карманная книжка для помещиков, или Лучший, извлеченный из опыта способ управлять имением. Издал помещик Черниговской губернии штаб-лекарь Гладкий. СПб., 1846.

812

Выписка из письма, полученнаго издателем от Его превосходительства Пермского наместничества правителя Ильи Васильевича Колтовского. С. 121.

813

Речь надворного советника Федора Иосифовича Туманского при принятии в члены Экономического Общества // Труды ВЭО. 1792. Ч. 16. С. 127–131.

814

Тут, возможно, снова говорит в первую очередь не петербургский, а малороссийский помещик.

815

Анализируя вотчинные инструкции Т. П. Текутьева, а также учитывая дворянскую переписку и литературу второй половины XVIII века, Е. Б. Смилянская утверждает, что в воображении тогдашней социальной элиты существовал стереотипный, но несколько абстрактный образ крестьянства, образ, в котором преобладали негативные характеристики, что объясняется глубокой пропастью взаимного недоверия, непонимания, которая разделяла общество не только по социальному, но и по культурному уровню (см.: Смилянская Е. Б. Дворянское гнездо середины XVIII века. С. 19).

816

Относительно второй половины XVIII века не так уж часто, но все же можно встретить в источниках по истории Гетманщины сведения о штрафах и наказаниях. Однако в первую очередь это касалось, так сказать, ответственных лиц. В частности, в «Условиях на наем „господаря“ в Сулимовскую экономию», своеобразном контракте И. Коломийца с владельцем А. С. Сулимой, за недосмотр, просчеты, плохое выполнение обязанностей, несоблюдение условий контракта определялись как денежные штрафы, так и телесные наказания (Сулимовский архив. С. 116–120). В контракте 1780 года, заключенном Г. А. Полетикой с приказчиком на два года, также прописывались не только обязательства этого чиновника («исправлять прилежно, рачительно и без всякаго упущения и стараться о приращении его, г[оспо]д[и]на Полетики, пользы») и положения о его содержании (за первый год – 24 рубля, за второй – 30, к тому же хлеб, крупы, сало, конопляное масло, водка и возможность выкармливать за панский счет двух лошадей, двух кабанов и одну корову), но и штрафные санкции за «нерадение или упущение» (см.: ЧИМ. Ал. 502/52/8).

817

Фримен К., Лука Ф. Як час спливає. С. 217.

818

В современных теориях модернизации допускается значительная вариативность форм и направлений, а «нормальность» воспринимается только как «огромная амплитуда мировых альтернатив» (Баткин Л. М. К спорам об исторических путях социального развития России. О монографии Б. Н. Миронова // Одиссей. 2004. М., 2004. С. 396). Более того, при столкновении традиционных ценностей с новациями именно такие факторы, как клановость, лояльность, большая семья, родственные и этнические связи, патернализм при проведении преобразований, могут обеспечить последним устойчивость и органичность (см.: Зарубина Н. Н. Социокультурные факторы хозяйственного развития: М. Вебер и современные теории модернизации. СПб., 1998. С. 129–130). Однако дискуссии вокруг монографий Б. Н. Миронова «Социальная история России периода империи» и «Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII – начало XX века» (М., 2010) показали, даже с учетом вариативности, неоднозначное отношение российских историков к проблеме «модернизации» и к применению этого концепта для описания социально-культурных мутаций, происходивших в стране в XVIII–XIX веках (см., например: Гуревич А. Я. Пророчество о прошлом // Одиссей. 2004. С. 398–403; Парамонова М. Ю. Модернизация по-русски в категориях и метафорах // Там же. С. 403–408; Супоницкая И. М. Социальная история России и проблемы модернизации. О книге Б. Н. Миронова // Там же. С. 379–390; Новая книга Б. Н. Миронова в откликах и размышлениях его коллег // Российская история. 2011. № 1. С. 145–204).

819

Клингштет Т. И. Изъяснение вопроса: не возможно ли изобресть средства, способные к поощрению земледельцов к вящему трудолюбию и к уменьшению лености, в большей части оных вкоренившейся? // Труды ВЭО. 1770. Т. 16. С. 237–256.

820

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года // Там же. 1794. Ч. 19. С. 303–334.

821

Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России. С. 122.

822

В историографии ряд просветителей, высказывавшихся по социальным вопросам, и в частности по крестьянскому, определился, кажется, еще со времен появления двухтомника «Русские просветители (от Радищева до декабристов)» (М., 1966). И, хотя редактор во вступительной статье сделал замечание по поводу неполноты издания, которым только было положено начало «систематической публикации произведений, относящихся к интересному и насыщенному сложной борьбой периоду в истории передовой философской и общественно-политической мысли в России» (Т. 1. С. 44), все же оно фактически стало своеобразным стандартом, на который ориентировались исследователи общественной мысли, существенно не расширяя очерченного круга лиц. Вероятно, поэтому Л. В. Выскочков понятие «просветитель» рядом с именем Ф. О. Туманского закавычивает. Возможно, какие-то высказывания последнего не подпадают под представления современного историка о просветительстве или мешает историографическая традиция. Как бы то ни было, но окончательно тождество Федора Осиповича и «реакционного» цензора в Риге времен Павла I не доказано (см.: Выскочков Л. В. Историко-краеведческие работы Федора Туманского («Топографические описания» Петербурга и губернии конца XVIII в.) // Источниковедческие и историографические вопросы отечественной истории ХI–XVIII вв. Ярославль, 1992. С. 163–177, особенно 171). Впрочем, по этому поводу отмечу, что быть просветителем – это не монашеский обет, данный «просветительской церкви» (хотя среди просветителей встречались и «монахи»). Поэтому противоречия являются нормой. Не стоит также сбрасывать со счетов социально-коммуникативную конъюнктуру, которая многое могла определять. Иными словами, есть дискурс ВЭО, но наряду с ним существует и поведенческий дискурс.

823

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 304.

824

Выскочков Л. В. Историко-краеведческие работы Федора Туманского. С. 168.

825

Туманский Ф. Российские нравоучительные сказочки // Российский магазин. 1792. Ч. 1. С. 265–266.

826

Этой проблеме уделено немало строк в мемуарной литературе дореформенного времени, когда мемуаристика, по мнению А. Г. Тартаковского, очень сблизилась с периодикой (Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в. М., 1991. С. 155). Автор одних из самых заметных автобиографических «литературных» воспоминаний, М. А. Дмитриев, оказавшись осенью 1847 года, после тридцатипятилетней успешной службы, в вынужденной отставке без пенсии в своем имении и став «помещиком поневоле», столкнулся с тем, что сын его управляющего втайне от помещика продавал барский хлеб крестьянам, а деньги клал себе в карман. Дмитриев вынужден был своей помещичьей властью отправить его «на поселение» и самостоятельно заняться хозяйством, повышая его прибыльность (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 486–487). Современные исследователи социальных отношений дореформенной эпохи тоже не обходят вниманием непростые взаимоотношения по линии «помещик – управляющий – крестьяне». «Плуты управляющие были настоящим бичом всех помещичьих имений: от них одинаково страдали как крепостные крестьяне, так и сами помещики. Львиная доля господских доходов оседала в их карманах», – отмечал С. Экштут. Он же привел и ряд примеров из семейной истории А. С. Пушкина, в частности ироничный эпилог из «Пиковой дамы»: «Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини». Зять Пушкина – Николай Павлищев, муж его сестры Ольги, – также с возмущением писал, что наемный управитель «украл в 1835 году 2500 рублей, да убытку сделал на столько же». (См.: Экштут С. «Увижу ль, о друзья! Народ неугнетенный…» С. 53–54.)

827

Вернувшись весной 1781 года домой после «неприязненной службы», С. С. Сулима столкнулся с тем, что за время его отсутствия управитель Самборский «расхитил» имение. Обратившись в письме к брату, уже упомянутому А. С. Сулиме, за советом, потерпевший, кроме сочувствия и обещания при первой же возможности приехать на помощь, получил такую настойчивую рекомендацию: «Живите дома, убав[ь]те, сколь можно, выездов из Малой России; дома все будет хорошо, все узнаете сами и поверите, сколь драгоценен дар предков наших» (см.: Письма Семена Семеновича Сулимы и жены его к брату Акиму Семеновичу, с жалобами на разныя свои невзгоды, и ответ Акима Сулимы. 1781 г. // Сулимовский архив. С. 120–128). В дневнике С. И. Лашкевича (бунчукового товарища Стародубского полка, позже – председателя Новгород-Северского верхнего земского суда), который автор вел в течение 1768–1782 годов, содержится много свидетельств активности хозяина, вынужденного самостоятельно «присматривать» за приказчиками в каждом своем селе: «Я целый день был подле жнецов, жито и пшеницу жали». Ф. Николайчик, который путем широкого цитирования ввел в оборот данный источник, по этому поводу констатировал: «…надо безпрестанно ездить», «…редкий день проходил без поездок…» (см.: Николайчик Ф. Род Лашкевичей и дневник одного из них. С. 706–707, 712).

828

Взгляды Туманского на институт управляющих, приказчиков нельзя назвать исключительными. В частности, еще В. Н. Татищев – по мнению многих историков, заботливый по отношению к крестьянам помещик (Валк С. Н. О составе издания // Татищев В. Н. Избранные произведения. С. 34–35) – в своих «Кратких экономических до деревни следующих записках» по этому поводу отмечал: «Всякому помещику должно иметь на пашне деревни в одном месте, для того чтоб сам экономию мог видеть… Ежели ж помещик сам по случаю своей экономии видеть за отлучкою не может, то, отдав всю землю и всякие угодья крестьянам, пользу себе получить сим положением полезнее, нежели заочно содержать прикащика или старосту» (Татищев В. Н. Краткие экономические до деревни следующие записки. С. 413).

829

На патриотизм Ф. О. Туманского и его негативное отношение к иностранному обратила внимание еще Н. Белозерская, приведя достаточно показательную в этом плане цитату из его статьи 1792 года «Нечто о Павловском из записной моей книжки»: «Россия толико обширна, толико примечательна в произведениях, что я не скоро бы решился во власти моей находящагося отпустить за ее пределы любопытствовать о чужих произведениях или, как мнимые умники бредят, – учиться от чужестранных. …Сии невежды мимоездом где-нибудь увидят то, чего они в России не видели, видеть не хотели и потому не знают, в скучных своих повествованиях кажутся изступленными, восхищаются и с собою мнят восхищать других изображениями чужеземными» (см.: Белозерская Н. Исторический журнал XVIII века // Журнал Министерства народного просвещения. 1898. № 1. С. 66).

830

Латинское выражение «Et fumus Patriae dulcis» и его российский перевод «И дым отечественный сладок» Ф. О. Туманский взял эпиграфом к своему «Российскому магазину». Как утверждал Г. П. Макогоненко, со страниц журнала эта фраза перешла в стихотворение Г. Р. Державина «Арфа», написанное в 1798 году: «Отечества и дым нам сладок и приятен». А. С. Грибоедов в «Горе от ума» несколько изменил порядок слов: «И дым отечества нам сладок и приятен». Именно в таком виде строка стала пословицей (см.: Макогоненко Г. П. Радищев и его время. С. 284).

831

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 313–314.

832

Здесь следует отметить, что в советской историографии бытовало почти априорно устойчивое представление о большей прогрессивности оброчной системы и большей производительности вольнонаемного труда, чем труда крепостных крестьян (см., например: Теплицький В. П. Розклад і криза кріпосного господарства на Україні. С. 173). Б. Н. Миронов, поставив это положение под сомнение, доказал экономическое преимущество не только барщинных крестьян перед оброчными, но и вообще труда крепостных перед трудом государственных крестьян, белопашцев и свободных хлебопашцев (см.: Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 1. С. 394–401). Конечно, этот непростой вопрос требует глубокого осмысления, в том числе и с позиции не сиюминутной, а дальней экономической перспективы. Видимо, не случайно российские экономисты и «экономопреобразователи» конца XVIII – первой половины XIX века так отчаянно дебатировали по этому поводу.

833

Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 5. С. 135.

834

Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России. С. 114–115.

835

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 315.

836

Винский Г. С. Мое время. С. 181.

837

Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 5. С. 138.

838

Там же. С. 343.

839

Карпович У. Хозяйственные опыты тридцатилетней практики, или Наставление для управления имениями. СПб., 1837. С. 219. В начале XIX века член ВЭО С. С. Джунковский, также заметив, что «праздность и нерадение у дворовых людей есть общий порок», подсчитал, что содержание 50 дворовых должно было обходиться помещику в 3840 рублей в год. «Меньше сего положить не можно», – писал он (см.: Джунковский С. С. Ответ на задачу Вольного Экономического Общества 1803 года «Какия надлежит принять меры, чтоб дух деятельности, ревности и прилежания к трудам для вящей пользы, в нижних состояниях людей, а особливо жен и детей крестьянских, так возбудить можно было, чтобы оной соделался напоследок необходимою для них привычкою?» // Труды ВЭО. 1804. Ч. 56. С. 65).

840

Семевский В. Крестьянский вопрос в Вольном экономическом обществе в 1803–1822 гг. // Русская мысль. 1883. Январь. С. 123.

841

Особенно с конца 50‐х годов XIX века проблема дворовых в контексте «крестьянского вопроса» начала активно обсуждаться не только в правительственных кругах, в губернских комитетах по обустройству быта крепостных крестьян, но и на страницах периодических изданий, где появлялись статьи, специально посвященные положению этой социальной группы (см., например: Билевич И. О дворовых людях и переходе их в свободное состояние // Сельское благоустройство [далее – СБ]. 1858. Кн. 4. № 12. С. 341–347).

842

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 318.

843

Там же. С. 321.

844

В одном из описаний Петербургской губернии Туманский с осуждением писал о крестьянах, которые жили в предместье столицы: «…упражняются лениво в хлебопашестве, но прилежнее на продажу в рубке дров и жжении уголья; а некоторые, скупая живность: кур, дичь, поросят, телят, отвозят в город» (см.: Туманский Ф. Описание уезда Санкт-Петербургского // Российский магазин. 1793. Ч. 2. Кн. 2. С. 207).

845

Троицкий С. М. Обсуждение вопроса о крестьянской торговле в Комиссии о коммерции в середине 60‐х годов XVIII в. // Троицкий С. М. Россия в XVIII веке. С. 207.

846

Выскочков Л. В. Историко-краеведческие работы Федора Туманского. С. 172.

847

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 324–325.

848

Там же. С. 325–326.

849

Там же. С. 327–328.

850

Милов Л. В. Великорусский пахарь. С. 425–426.

851

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 330–331.

852

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 1. С. 376.

853

Большинство историков, анализировавших такие источники, как инструкции, приказы, пункты вотчинной администрации, обращали внимание на наличие в них положений о наказании крестьян (иногда довольно жестоком). Например, в «Пунктах» российского помещика П. А. Жукова часто встречаются такие выражения: «бить батожьем», «под жестоким наказанием», «батоги нещадно» (см.: Заозерская Е. И. Помещик Жуков и его хозяйство // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. М., 1975. С. 215).

854

Речь Надворнаго Советника Федора Иосифовича Туманскаго, говоренная в Собрании Экономическаго Общества Декабря 10-го дня 1793 года. С. 332–333.

855

Выскочков Л. В. Историко-краеведческие работы Федора Туманского. С. 163. Правда, такими же эпитетами наделяют Федора Осиповича и некоторые современные украинские авторы.

856

Мохначева М. П. В поисках «первого русского журнала» в России: некоторые наблюдения и итоги // Отечественная культура и историческая наука XVIII–XX веков: Сборник статей. Брянск, 1996. С. 13.

857

Фаизова И. В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии. М., 1999. С. 102.

858

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 2000. С. 272.

859

Полевой Н. История Малой России (сочинение Д. Н. Бантыш-Каменского). 3 части. М. 1830 г. // Московский телеграф. 1830. Сентябрь. № 17–18. С. 77.

860

Винский Г. С. Мое время. С. 181–189.

861

Вигель Ф. Ф. Записки. С. 272–273.

862

Идеал доброго помещика, заботящегося о своих крестьянах, в российском пространстве XVIII века был представлен еще в «Кратких экономических до деревни следующих записках» В. Н. Татищева. Но это произведение было напечатано только в 1852 году – во «Временнике Московского общества истории и древностей российских» (см.: Валк С. Н. О составе издания // Татищев В. Н. Избранные произведения. С. 33).

863

Литвинова Т. Ф. Соціально-економічні погляди й господарські інтереси Ф. Й. Туманського // УIЖ. 2007. № 1. С. 70–94.

864

Толочко А. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.; Киев, 2005.

865

[Кулиш П.] Карманная книжка для помещиков. Д. И. Чижевский называл эту брошюру «Справочная книжка для помещиков Черниговской губернии» и, характеризуя ее как «странную», считал предшественницей «Выбранных мест из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя (см.: Чижевский Д. И. Неизвестный Гоголь. С. 314).

866

Во всяком случае, А. О. Ишимова, известная детская писательница и редактор-издатель, это точно знала. Как отметил Олесь Федорук в прекрасных комментариях к первому тому полного собрания сочинений П. А. Кулиша, именно она помогла получить цензурное разрешение и издать «Карманную книжку» (Куліш П. Повне зібрання творів. Листи / Упор., комент. О. Федорук. Київ, 2005. Т. 1. С. 435). Знал о том же и П. А. Плетнев, под сильным влиянием которого находился в то время Кулиш. Более того, именно из работы Плетнева «Граф Александр Сергеевич Строганов», опубликованной в 1843 году «Современником» без отметки авторства, Кулиш взял большую часть текста «Карманной книжки», что хорошо известно в историографии (см., например: Нахлік Є. К. Пантелеймон Куліш: Особистість, письменник, мислитель: У 2 т. Київ, 2007. Т. 2. С. 356–357).

867

Толочко А. «История Российская» Василия Татищева. С. 519.

868

Чернов Е. А. «Письмо позвало в дорогу»: опыт несостоявшейся рецензии // ДIАЗ. 2009. Вип. 3. С. 760.

869

В 1847 году, 13 апреля, П. А. Кулиш написал письмо Л. В. Дубельту, где раскрыл свое авторство «Карманной книжки» с целью доказательства собственного «хорошего мнения о великороссиянах» (Лист П. О. Куліша до Л. В. Дубельта 13 квітня 1847 р. // Кирило-Мефодіївське товариство. Київ, 1990. Т. 2. С. 45). 16 апреля 1847 года, во время допроса в III Отделении по делу Кирилло-Мефодиевского общества, на вопрос: «Кем издана, сочинена и когда именно „Карманная книжка для помещиков“, которой 110 экземпляров вы отдали на продажу в книжную лавку?» – Кулиш ответил: «Она сочинена и издана мной самим в конце 1846 г. Имя же свое я скрыл под вымышленным именем штаб-лекаря Гладкого для того, чтоб придать более правдоподобия описываемому в ней пребыванию мнимого Гладкого в Пензенской губ[ернии]. В противном случае многие, зная, что я постоянно нахожусь в ученой службе, открыли бы мистификацию, и тогда цель – выставить, как образец для всех, достоинства русского помещика в лице гр[афа] Строганова и благородство характера русского простолюдина, его приказчика, – не была бы достигнута» (Протокол допиту П. О. Куліша в III відділенні // Там же. С. 55).

870

Ни один из тех исследователей, кто в том или ином контексте касался этой страницы биографии П. А. Кулиша и его «Карманной книжки», не упоминал Ф. О. Туманского как первого издателя текста «Правила». Более того, А. Дорошкевич, познакомивший широкую публику с этим текстом Кулиша, считал «пермского вотчинника» выдумкой, так же как и «1786 год». Эта дата будто бы «только должна была успокоить въедливую цензуру» (см.: Дорошкевич О. Невідоме Кулішеве видання // Бібліологічні вісті. 1926. Ч. 1 (10). С. 75–80). Данный историографический факт еще раз подтверждает уровень неосвоенности творчества Туманского в научной литературе.

871

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 102.

872

Не исключено, что «движущей силой» могло быть желание «попиариться», хлестаковщина П. А. Кулиша – в том ее понимании, какое представлено Е. А. Черновым (см.: Чернов Е. А. «Письмо позвало в дорогу»).

873

Куліш П. Лист до О. Iшимової від 14 серпня 1846 р. // Куліш П. Повне зібрання творів. Листи. Т. 1. С. 99–101.

874

Дед П. А. Кулиша, Иван Гладкий, «едва ли куда выезжал из Воронежа» (Нахлік Є. К. Пантелеймон Куліш. Т. 2. С. 356).

875

[Кулиш П.] Карманная книжка для помещиков. С. 4.

876

Там же. С. 11.

877

Там же. С. 4.

878

Нахлік Є. К. Пантелеймон Куліш. Т. 2. С. 356.

879

Насколько резкими могли быть противоречия между идейными, религиозно-этическими убеждениями, эстетическими вкусами помещиков и практикой крепостничества, можно понять, если вспомнить хозяйственный эксперимент П. Кулиша и Ганны Барвинок, которые в 1850‐е годы начали свою хуторную эпопею. Это тесное знакомство с крестьянами вызвало у них достаточно сильные чувства, на что обратил внимание еще В. Петров, публикуя пространные фрагменты из писем этих больших народолюбцев, где те давали довольно негативные оценки своим подданным. Например, окончательно покидая свою «обетованную землю» – хутор Баивщину, Пантелеймон Александрович писал в письме к Н. Д. Белозерскому: «Это была самая неудачная проба. Но, клянусь, подлее народа я не встречал, как тот, который мне достался! Он отравил для нас хуторскую жизнь, в которой мы никогда не знали скуки. Одни досады и огорчения прогнали нас оттуда» (см.: Петров В. Куліш у пя’тидесяті роки: Життя. Iдеологія. Творчість. Київ, 1929. Т. 1. С. 63–71). Вторила ему и жена в письме к сестре, Надежде Михайловне, от 25 июля 1854 года: «Это неблагодарный и совершенно испорченный народ». Отношение к крестьянам как к малым детям, которых еще надо научить, просветить, и определенное отвращение к ним, очевидно, не исчезли и в дальнейшем. В противном случае реакция Ганны Барвинок на брак своей племянницы, отраженная в письме Ганны к сестре, Н. Забеле, не была бы такой: «Дорогесенька моя Надюня! Совершилось! Это ужасно для всех нас, но для нее всего хуже. Як свекор, свекруха заговорять своим язычком при не нагоди. Если бы я не изучала народ, то, казалось бы, и ничего. Но с одной мыски есть, преть в духоте, в блохах пид рядном. Ити на річку – вонючие их рубашки стирать. И за што ж этой нашей поэтической Галюне – нашему соловейку, наший свистилочки. А ще ж и ее чоловик под влиянием семьи и народа станет ее не уважать и руки потирать. Я ему пальци поодкусую, я ему очи повидовбую. Нехай ценит золото. А Галюня что б его ценила и берегла и образовала нежно, деликатно, не дав ему того и заметить» (ИР НБУВ. Ф. I. № 30374. Л. 1).

880

Бочкарев В. Н. Дворянские проекты по крестьянскому вопросу при Николае I // Великая реформа. Т. 3. С. 158–159.

881

Среди архивных бумаг, непосредственно относящихся к хозяйственным делам в имениях Д. П. Трощинского, сохраняются тексты, написанные управляющим его Кагарлыкской экономией, в том числе и направленные в ВЭО развернутые «Объяснения… об опытах по сельскому хозяйству» 1804 года (см.: ИР НБУВ. Ф. LXI. № 1630). Возможно, этот многолетний управляющий и был автором трактата, упомянутого М. В. Довнар-Запольским.

882

ОР РНБ. Ф. 791. № 23–29. Попутно замечу, что в историографии, начиная с В. И. Семевского, принято считать Д. П. Трощинского автором «Жалованной грамоты российскому народу», которая была задумана как коронационный манифест Александра I, но «лягла под сукно». Этот памятник политической мысли в России, хранящийся в ОР РНБ, был призван расширить права граждан на свободу мысли, веры, богослужения, слова, письма или действия. Авторство Трощинского отрицает Н. В. Минаева, которая доказала, что именно руководитель «Непременного совета» и приостановил ход «Грамоты». Исследовательница пришла к выводу, что Трощинский мог быть автором только традиционного манифеста, провозглашенного во время коронации нового императора. Автором же «Грамоты» она считает А. Р. Воронцова (см.: Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение. С. 42–43, 51).

883

Записка князя Безбородки о потребностях империи Российской, 1799 года // Григорович Н. Канцлер князь А. А. Безбородко в связи с событиями его времени. СПб., 1881. Т. 2. С. 643–646.

884

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1. С. 232, 233; Он же. Крестьянский вопрос в царствование императора Александра I // Русская мысль. 1883. Октябрь. С. 157; Василенко М. П. Як скасовано Литовського статута. С. 345. Здесь стоит заметить, что последовавший в 1798 году запрет Павлом I продавать в Малороссии крестьян без земли Сенат в 1818 году предложил распространить и на губернии, «возвращенные от Польши». Но эта позиция не нашла поддержки в Департаменте законов, который высказался за ликвидацию данной нормы и для Малороссии. Однако оба предложения остались без последствий. В 1820 году, 26 ноября, на заседании Комиссии составления законов, в перечне народов, «изъятых из личной продажи», были названы, кроме армян, татар, казаков, эстляндцев, лифляндцев, курляндцев, финнов, также и малороссы (см.: Долгих А. Н. Обсуждение в Государственном совете проблемы продажи крестьян без земли в 1820 г. С. 113, 116).

885

Сафонов М. М. Записка А. А. Безбородко о потребностях империи Российской // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1983. Вып. ХIV. С. 180–195; Он же. Проблема реформ в правительственной политике России. С. 59.

886

Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение. С. 67–69.

887

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. С. 471–472.

888

Записка князя Безбородки о потребностях империи Российской. С. 644.

889

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. С. 472.

890

Стороженко Н. Эпизод из истории малорусских крестьян // КС. 1888. Июнь. Док., изв. и зам. С. 76–78; Н. С. Полтавский губернский маршал С. М. Кочубей // Там же. 1894. Январь. Док., изв. и зам. С. 135–141; Материалы для истории дворянского землевладения Полтавской губернии (Из Яготинского архива Н. В. Репнина) // КС. 1895. Март. С. 405–418; Павловский И. Ф. Полтава в XIX столетии. (Очерки по архивным данным, с рисунками) // КС. 1905. Ноябрь – декабрь. С. 228–342; Галь Б., Швидько Г. «…Мысли мои о крае сем…». С. 101–128.

891

Называя Кочубея первым, Ханенко, наверное, не имел в виду крупных вельмож, как то: П. А. Румянцева, Разумовских, Завадовских, Гудовичей. Аристократически обустроенные имения этих «помещиков 1-й степени», как определял их дворянин Мглинского уезда подполковник Л. И. Дудицкий-Лишень в дневниковых записях 1816–1834 годов, – с готическими замками, оранжереями, полными лимоновых, апельсиновых, ананасовых и других экзотических деревьев, с «огородами разными для стола и поварни, семенами засаженными и хорошо удобренными», с английскими садами, прудами, зверинцами, как у П. А. Румянцева или П. В. Завадовского, – могли быть только образцом для других, ведь слишком велика была дистанция между ними и даже состоятельной малороссийской шляхтой. На это обратил внимание и упомянутый подполковник. Он писал в 1820 году, что среднее и мелкое дворянство, хотя и за небольшим исключением «старается подражать по возможности» богачам, но «ни в самомалейшем подобнаго не имеет» (см.: А. Л. Хозяйство гр[афа] П. А. Румянцева // КС. 1896. Декабрь. Док., изв. и зам. С. 81–85; Он же. Черты характера гр[афа] П. А. Румянцева // Там же. С. 80–81; Авгиасова конюшня: Журнал ежедневных занятий подполковника Луки Иванова сына Дудицкаго-Лишня, с означением годов, месяцев и чисел, когда какая статья внесена // Календарь Черниговской губернии на 1892 год. Чернигов, 1891. С. 160–161).

892

В. Я. Ломиковский, вспоминая обычный семейный праздник, устроенный его другом Д. Л. Алексеевым 14 октября 1822 года по поводу приезда старшего сына в отпуск из полка и дня рождения матери, о роскоши писал уже как об обычном деле: «Хотя ястия и пития явились здесь из многих стран заграничных, тучных, сладких и ароматных снедий представлено было с преизбытком, однако ж все сие посетителями приемлемо было за самое обыкновенное и как бы ничто; так-то ныне усилилась роскошь». Что же касается именин такого вельможи, как Д. П. Трощинский, то, конечно, размах здесь был гораздо больше. Осенью 1822 года В. Я. Ломиковский наблюдал за таким праздником три дня, о чем и записал: «Что сказать вам об угощении? – Никак нельзя сказать, чтоб угощение было блистательное или расточительное; но оно было в сытость пресыщения, как водится ныне у зажиточных хлебосолов. Могу сказать утвердительно, что гости, включительно с прислугою, в три дня столько проглотили хлеба насущного, рыб, птиц и зверей земных, что если б во время оно припасы сии находились в Ноевом ковчеге, то весьма довольно было бы для всего семейства патриарха сего на все время плавания его поверх пучины» (см.: Отрывок из дневника В. Я. Ломиковского. С. 236, 239). То же подтверждал и сам виновник торжества, скромно сообщая об этих именинах в письме к петербургскому приятелю: «Чтобы не прослыть хвастуном, не буду описывать вам ни подробности моих деревенских праздников, ни лиц участвовавших во оных; скажу только вкратце, что в течение шести дней сряду за столом у меня садилось с лишним 90 персон, а на конюшне господских лошадей было более 200» (см.: ОР РНБ. Ф. 791. № 24. Л. 132).

893

Ханенко А. Рассказы о старине // РА. 1868. Стлб. 1072.

894

Там же. Стлб. 1073.

895

Слабченко М. Є. Матеріали до економічно-соціальної історії України XIX століття. Т. 1. С. 129; Галь Б., Швидько Г. «…Мысли мои о крае сем…». С. 104, 105.

896

Н. С. Полтавский губернский маршал С. М. Кочубей. С. 137.

897

Павловский И. Ф. Полтава в XIX столетии. С. 304.

898

Н. С. Полтавский губернский маршал С. М. Кочубей. С. 141.

899

Там же. С. 137–138.

900

Павловский И. Ф. Полтава в XIX столетии. С. 304.

901

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова «О земледелии и мануфактурах в России» (1816 г.) // Освободительное движение в России. Саратов, 1975. Вып. 5. С. 126.

902

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Февраль. С. 302–303.

903

Интерес современных исследователей к истории благотворительности, конечно, привел в определенной мере к заполнению существующих лакун. Но в меньшей степени это касается Левобережья первой половины XIX века.

904

Центральный государственный исторический архив Украины в г. Киеве [далее – ЦГИАУК]. Ф. 267. Оп. 1. Д. 40. 22 л.

905

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 1. С. 119–144.

906

Шандра В. С. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 18.

907

Например, А. К. Касименко, опровергая «ложные утверждения украинских буржуазных националистов», представил «крупных украинских помещиков-крепостников» именно на примере дворянских фамилий Левобережной Украины (см.: Касименко А. К. К вопросу о национальном составе дворян-помещиков Левобережной Украины в конце XVIII – XIX в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1960 г. Киев, 1962. С. 490–494).

908

Речи Роменского Повета Маршала Василия Полетики, произнесенные им в собрании Дворянства в Полтаве // Вестник Европы. 1803. Ч. Х. № 13 (июль). С. 41.

909

Покорский-Жоравко А. Конопля и ее значение // Сельское хозяйство. 1862. № 2. С. 166.

910

Топольский Е. Бедность и достаток как категории исторической концептуализации // Одиссей. 1994. С. 266–267.

911

Число ревизских душ и значительнейшие имения в Полтавском уезде в 1849‐м году // Полтавские губернские ведомости [далее – ПГВ]. 1850. № 2. С. 12.

912

ПГВ. 1850. № 4, 6, 10–19.

913

Число помещичьих имений и ревизских крестьян в Полтавской губернии // Там же. 1850. № 27. С. 239–242.

914

Число помещичьих имений и крепостных крестьян в Полтавской губернии по 9-й ревизии // Там же. 1858. № 45. С. 545–552.

915

Материалы для статистики Полтавской губернии // Бодянский П. Памятная книжка Полтавской губернии за 1865 год. С. 309–310.

916

Русов А. А. Описание Черниговской губернии. Чернигов, 1898. Т. 1. С. 39; Тройницкий А. Г. О числе крепостных людей в России // Журнал землевладельцев [далее – ЖЗ]. 1858. Июнь. № 5. Приложение № 2. С. 2–24.

917

Шепукова Н. М. Об изменении размеров душевладения помещиков Европейской России в первой четверти XVIII – первой половине XIX в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1963 г. Вильнюс, 1964. С. 393.

918

Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России. 1861–1904 гг. М., 1979. С. 43.

919

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 184. 652 л.; Д. 383. 73 л., – и др.

920

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 1. С. 119–144.

921

Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. С. 22–25.

922

Иван Иванович Халанский умер 5 марта 1825 года. Около сорока лет он возглавлял созданное им учреждение, которое и после реорганизации системы образования в начале XIX века не только не было понижено в статусе как заведение уездного, а не губернского города, но и было в 1808 году преобразовано в гимназию. Новгород-Северский являлся одним из немногих уездных городов России, где существовали в то время гимназии. Большая заслуга в развитии этого заведения и в целом образования вполне справедливо приписывается директору. Хорошо осознавалась она и при его жизни. После смерти Халанского, точнее – летом того же года, между маршалами Глуховского, Стародубского, Мглинского и Новгород-Северского уездов началась переписка по поводу установки памятника их собрату, добросовестно работавшему на пользу общественности, который «познания свои и любовь к наукам посвятил на образование юношества и в том жизнь свою положил». Причем дворянство хорошо осознавало пользу от этого «особенно для нашей стороны» (см.: ИР НБУВ. Ф. II. № 3703. Л. 1 – 1 об.). Считая себя обойденным в деле основания университета в крае, малороссийское дворянство, которое даже не захотело, в отличие от новороссийского, не говоря уже о слободском, выделить средства на создание Харьковского университета (см.: Шугуров Н. Илья Федорович Тимковский, педагог прошлого времени // КС. 1891. Сентябрь. С. 389–391), с уважением относилось к своим учебным заведениям и к тем, кто отдавал им много сил. Поэтому глуховский маршал и призывал оказать Халанскому «общую благодарность, хранящуюся в сердцах, воздать признательность уважением к заслугам», собрав деньги и установив просветителю памятник (см.: ИР НБУВ. Ф. II. № 3703. Л. 1 – 1 об.). Осуществить это, очевидно, не удалось. Благосклонно отнесся к данной инициативе, к такому «общеполезному и… обязательному Отечеству упражнению», например, новгород-северский маршал, заметив, однако, что не может решить вопрос без представительного дворянского собрания, которое начнет свою работу только в установленном порядке, по воле правительства. Он также отметил, что память и уважение в сердцах благодарного дворянства не угаснут и без монумента, приведя в качестве довода пример Минина и Пожарского, которых удостоили такой чести только «в протичении многих лет» (см.: Там же. № 3704. Л. 2–3). И все же, думаю, важно, что в то время, когда традиции мемориального увековечения в Российской империи только закладывались, когда, как подчеркнула С. А. Еремеева, «памятники не слишком понимали» (см.: Еремеева С. А. Монументальные практики коммеморации в России XIX – и начала XX века // Образы времени и исторические представления. С. 887), часть малороссийского дворянства пожелала воплотить в камне свое уважение именно к педагогу. И пусть речь шла не о памятнике на площади или улице, а о надгробном знаке, важны мотивы и сам выбор объекта для трансляции последующим поколениям ценностно-смысловых ориентаций дворянского сообщества.

923

Интересно, что в одном из писем 1822 года от Д. П. Трощинского к Л. И. Голенищеву-Кутузову звучала просьба похлопотать перед учредителем Нежинской гимназии А. Г. Кушелевым-Безбородко, с которым кибинский вельможа не был знаком лично, о сыне одного из соседей, В. А. Гоголя-Яновского, которого «бог наградил милыми детьми, но не наделил способами доставить приличное воспитание». Напомню, что Гоголи-Яновские по малороссийским меркам были не такими уж и бедными. Биографы семьи отмечают, что на момент выхода В. А. Гоголя-Яновского в отставку (1805) он владел 400 крепостными. Накануне реформы 1861 года мать известного писателя имела 214 душ мужского пола (см.: Приложения к трудам Редакционных комиссий по крестьянскому делу. Сведения о помещичьих имениях. СПб., 1860. Т. 6: Полтавская губерния. С. 28–29). Но, как видно, денег на приличное образование не хватало и дворянам такого уровня. Поскольку сын и дочь В. А. Гоголя-Яновского начали обучение на «собственном иждивении, которое далеко превосходит все скудные доходы, из маленького его имения получаемые», посредник просил о продолжении обучения мальчика «на счет суммы учредителя сего заведения», что и было исполнено, как свидетельствует письмо-благодарность от 22 марта того же года (см.: ОР РНБ. Ф. 791. № 25. Л. 14–15, 24–26). Факт оказания Трощинским поддержки своему дальнему родственнику, сыну управляющего кибинецким имением, Н. В. Гоголю, хорошо известен в гоголеведении. Но обычно исследователи утверждают, что тот учился в Нежине на средства самого Трощинского. Попутно замечу, что ходатайство о бедных дворянах-земляках в переписке полтавского и петербургского друзей не редкость. Просил Трощинский предоставить покровительство и поддержку и «безпомощному сироте» князю Цертелеву, который сделал еще только первые шаги «на поприще словесности, где он имел счастие показать уже первые плоды своей способности» (Там же. Л. 31 – 31 об.).

924

В какой ситуации могла оказаться дворянская вдова, мы видим из письма черниговского прокурора Георгия Бажанова генерал-губернатору Н. Г. Репнину от 21 декабря 1818 года, где отмечалось, что надворная советница Василевская, на восьмом десятке лет «борясь с немощами и нищетою», просит «исходатайствования ей от щедрот монарших маленького подаяния за долговременную службу мужа ея». Будучи уроженцем этого края, прокурор знал семью Василевских и помнил, что когда-то они входили в число лучших хозяев, богатых и гостеприимных. Но «игра судьбы», различные несчастья и пожары привели к тому, что хозяйка была вынуждена «в глубокой старости, на болезненном одре, умирать с голоду». Как отметил И. Ф. Павловский, надпись сверху на этом документе свидетельствовала, что Репнин решил помочь и объявил подписку для Василевской (см.: Ходатайство о бедной вдове Василевской, родственнице Феодосия Угличского // КС. 1904. Май. Док., изв. и зам. С. 60–61). Видимо, не случайно в перечне тех имений по различным уездам Черниговской губернии, которые предназначались для публичной продажи с аукциона за долги в 1848 году, значительную часть составляли владения женщин (см.: ГАЧО. Ф. 133. Оп. 5. Д. 4. Л. 5 – 8 об.).

925

Именно такими материалами наполнено «Дело об определении дворянских детей в Черниговский сиротский дом для дворян» за 1811–1859 годы, а также другие дела, где большинство документов связано с проблемами женщин (см.: ГАЧО. Ф. 128. Оп. 1. Д. 897. 81 л.; Ф. 127. Оп. 14. Д. 69. 10 л.).

926

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 1. С. 124–126.

927

ЧИМ. Ал. 504/2/1–25.

928

Ильинский В. Благотворительность в России (История и настоящее положение). СПб., 1908. С. 13–14.

929

Там же. С. 15.

930

Троицкий В. Исторический очерк Совета Императорского Человеколюбивого Общества и подведомственных ему благотворительных учреждений. СПб., 1898. С. 5.

931

ЦГИАУК. Ф. 267. Оп. 1. Д. 40. Л. 18.

932

Среди тех благотворительных обществ, что возникли в 1801–1855 годах (101 общество), исследователи называют и ряд «украинских» (см.: Донік О. М. Благодійність в Україні (XIX – початок XX ст.) // УIЖ. 2005. № 4. С. 164).

933

Л[итвино]ва П. Очерки из жизни старосветских помещиков // КС. 1904. Июль – август. С. 191.

934

Тарновский В. Юридический быт Малороссии // Юридические записки. 1842. Т. 2. С. 31–32.

935

Благородные спектакли в пользу Александровского детского приюта // ПГВ. 1850. № 10. С. 87–89.

936

Благородные спектакли в Полтаве в Январе настоящего года // Там же. 1852. № 8. С. 57–58.

937

Речи Роменского Повета Маршала Василия Полетики. С. 42–44.

938

ЧИМ. Ал. 502/38/7, 10, 11, 12.

939

ИР НБУВ. Ф. I. № 61353. Л. 1 об.

940

Там же. № 61401. Л. 1.

941

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 1. С. 122–123.

942

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 283.

943

ИР НБУВ. Ф. II. № 26788.

944

Там же. № 27433, 27434, 27435.

945

Там же. № 27443. Л. 1 – 2 об.

946

На распространение в конце XVIII – начале XIX века в среде образованного российского дворянства осознания цивилизующей роли матери обратила внимание британский русист Катриона Келли (см.: Келли К. Право на эмоции, правильные эмоции: управление чувствами в России после эпохи Просвещения // Российская империя чувств. С. 62).

947

ЧИМ. Ал. 502/38/23.

948

Горленко В. Из истории южно-русского общества начала XIX века // КС. 1893. Январь. С. 45. В. Модзалевский считал, что попечителем В. Г. Полетика стал в 1818 году (см.: Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Т. 4. С. 126). Но, согласно формулярным спискам о службе, он был избран дворянством и утвержден начальством 20 марта 1807 года (см.: ИР НБУВ. Ф. I. № 61423. Л. 2 об. – 3). Эта дата подтверждается также рядом других источников. Во вверенное В. Г. Полетике «хозяйство» входили не только богоугодные заведения города Ромна, но «и других, соединенных к нему по сей части, четырех сей же губернии (Полтавской. – Т. Л.) городах» (см.: ЧИМ. Ал. 502/10/13, 14, 15).

949

Голицынская больница, первая городская больница Москвы, была построена в 1796–1801 годах на средства князя Д. М. Голицына, который завещал передать для этого прибыль от двух своих имений в размере 850 тысяч рублей и картинную галерею. Его воля была исполнена двоюродным братом, князем А. М. Голицыным. Больница содержалась на средства князей Голицыных до 1917 года. Д. М. Голицын покоился в склепе под церковью Голицынской больницы, где перед его бюстом и остановился пораженный увиденным А. А. Сулима.

950

Семь писем Ак. Ак. Сулимы // Cулимовский архив. С. 151–152.

951

ЧИМ. Ал. 502/10/13. Л. 22 – 22 об.

952

Русские анекдоты военные, гражданские и исторические, изданные Сергеем Глинкою: В 3 ч. М., 1820. Ч. 2. С. 66–69.

953

ЧИМ. Ал. 502/38/25. Л. 3.

954

Там же. Ал. 502/38/36. Л. 1 об., 3.

955

Интересно, что выстроенные тогда сооружения, решетчатая ограда и прочее сохранились до сегодняшнего дня и функционируют по прежнему своему назначению.

956

ИР НБУВ. Ф. I. № 61396. Л. 1.

957

Детальнее об этом см.: Литвинова Т. Ф. Матеріали до біографії Василя Григоровича Полетики. С. 202–217.

958

ЧИМ. Ал. 502/38/17.

959

ЧИМ. Ал. 502/10/4. Л. 6; 47/6; 47/8.

960

Там же. Ал. 502/38/35. Л. 1 об.

961

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Февраль. С. 283.

962

Лазаревский М. Памяти мои // Український археографічний збірник. Київ, 1927. Т. 2. С. 54–55.

963

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1987. Февраль. С. 302.

964

Безобразов В. Аристократия и интересы дворянства // Русский вестник [далее – РВ]. 1859. Т. 24. № 11. Кн. 1. С. 30.

965

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Февраль. С. 302–303.

966

Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. Чернигов, 1894. С. 34.

967

Там же. С. 22–25.

968

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Январь. С. 99–100.

969

Во всяком случае, в письме А. И. Ханенко к А. М. Лазаревскому, где речь шла о необходимости переиздать в «Киевской старине», с детальными пояснениями, «Путешествие первое и второе князя Шаликова», замечалось: «Я встречал старух наших дам, которые в молодости своей переписывали это путешествие» (см. «Лист О. I. Ханенка до О. М. Лазаревського від 10 березня 1888 р. з Чернігова» в публикации: Герасименко Н. О. Невидані листи О. I. Ханенка до О. М. Лазаревського // УIЖ. 2009. № 3. С. 105). Один из таких списков см. в: ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 3. Д. 714. 178 л.

970

Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. С. 77.

971

Шаликов П. Путешествие в Малороссию. М., 1803. С. 76–78. Необходимо отметить, что исследователи рассматривают «литературу путешествий» первой половины XIX века как такую, что находится на грани жанров, литературных и интеллектуальных стратегий. Этому виду творчества присуща ориентация, с одной стороны, на образцы «высокой» словесности, с другой – на стратегию «здравого смысла» (см.: Белов М. В. Стереотипы, ментальные карты, имагология: методологические апории // Историческая наука сегодня. С. 409). Итак, сделав поправку на «литературщину», конкретным сведениям можно в определенной мере довериться.

972

Залесский А. Из быта крепостного времени // КС. 1888. Июнь. Док., изв. и зам. С. 78–79.

973

См.: Васюта О. Музичне життя на Чернігівщині у XVIII–XIX ст. (Iсторико-культурологічне дослідження). Чернігів, 1997. С. 47–49; Щербаківський Д. Оркестри, хори і капели на Україні за панщини // Музика. 1924. № 7–9. С. 141–149; № 12. С. 205–211.

974

Сколько в 1804‐м году было у помещиков Полтавской губернии каменных домов, оранжерей и музыкальных капеллий // ПГВ. 1849. № 4. С. 69–70.

975

Государственный архив Полтавской области [далее – ГАПО]. Ф. 181. Оп. 1. Д. 33. Л. 1.

976

Там же. Л. 7.

977

Павловский И. Ф. Полтава в XIX столетии. С. 321.

978

Рапорт М. Глинки директору певческой Капеллы А. Ф. Львову [14/18 июля 1838 года] // Глинка М. Литературные произведения и переписка. М., 1977. Т. 2 (Б). С. 238–239.

979

Благородные спектакли в пользу Александровского детского приюта. С. 87–89.

980

ИР НБУВ. Ф. I. № 304.1292. Л. 18 об.

981

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Январь. С. 99–100.

982

Шаликов П. Путешествие в Малороссию. С. 85.

983

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Январь. С. 100.

984

Н. С. Полтавский губернский маршал С. М. Кочубей. С. 136.

985

Иногда и довольно обеспеченные не гнушались посещением соседей только ради экономии собственных денег. А. М. Лазаревский, описывая знакомых ему панов-конотопцев, вспоминал одного из таких: «…лишний раз обеда дома не варит и, кроме того, прокормит (в гостях. – Т. Л.) трех слуг (кучера, форейтора и лакея) и шестерых лошадей» (см.: Лазаревський О. [Спогади про конотопців] // Український археографічний збірник. Київ, 1927. Т. 2. С. 57).

986

ОР РНБ. Ф. 791. № 24. Л. 135 об. – 136 об.

987

Стороженко М. З мого життя. С. 197.

988

Л[итвино]ва П. Очерки из жизни старосветских помещиков. С. 176–212.

989

Стороженко Н. Эпизод из истории малорусских крестьян. С. 77.

990

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 19.

991

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 18.

992

Стороженко Н. Эпизод из истории малорусских крестьян. С. 77.

993

Там же. С. 78.

994

Коциевский А. С. Крестьянское движение в Южной Украине в конце XVIII – первой четверти XIX в. // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Сборник 5. С. 250.

995

Гуржій I. О. Боротьба селян і робітників України проти феодально-кріпосницького гніту. С. 96–97; Дружинина Е. И. Южная Украина в 1800–1825 гг. М., 1970. С. 91; Игнатович И. И. Крестьянское движение в России в первой четверти XIX века. М., 1963. С. 309–321; Коциевский А. С. Крестьянское движение в Южной Украине. С. 250–251; Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 19–20; Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров (1802–1902): [В 7 т.] СПб., 1902. Т. 1. С. 339–343; Стороженко Н. Эпизод из истории малорусских крестьян.

996

Литвак Б. Г. Сословно-групповые особенности крестьянского движения в период кризиса крепостничества // Социально-экономические проблемы российской деревни в феодальную и капиталистическую эпохи: Материалы XVII сессии Симпозиума по изучению проблем аграрной истории. Ростов, 1980. С. 138.

997

См.: Игнатович И. И. Крестьянское движение в России. С. 75.

998

Современные специалисты обращают на это внимание в контексте эмоциологии. Говоря о роли эмоций в формировании групповой социальной идентичности, американский историк Рональд Григор Суни утверждал, что «вероятность откровенных проявлений враждебности, агрессивности и конфликта возрастает в ситуациях, когда подвергается сомнению статус-кво или когда статусные отношения воспринимаются как подверженные переменам» (см.: Суни Р. Г. Аффективные сообщества: структура государства и нации в Российской империи // Российская империя чувств. С. 87).

999

Литвак Б. Г. Сословно-групповые особенности крестьянского движения. С. 140–145. Эти же положения проводятся и в коллективном труде при участии Б. Г. Литвака (см.: Кабытов П. С., Козлов В. А., Литвак Б. Г. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения. М., 1988. С. 12).

1000

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 388. 22 л.

1001

Лазаревский А. М. Один из приятелей Гоголя (А. М. Маркович) // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. 1902. Кн. 16. Отд. 5. С. 39, 41.

1002

Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. С. 43.

1003

Л[азаревский А.М]. Из прошедшей жизни малорусского дворянства. С. 150.

1004

ЧИМ. Ал. 504/62/1. Л. 1 – 1 об.

1005

Лазаревский М. Памяти мои. С. 44.

1006

Авгиасова конюшня. С. 167–168.

1007

ИР НБУВ. Ф. I. № 61423. Л. 1 об.

1008

Лазаревська К. Господарство незаможного панка на Конотопщині в першій половині XIX в. // Український археографічний збірник. Київ, 1927. Т. 2. С. IХ.

1009

Гнедин Д. Т. Мои воспоминания // РБ. 1893. № 5. C. 144–145.

1010

Отдел редких изданий и рукописей Одесской государственной национальной библиотеки. Ф. 51. Д. 19. 349 с.

1011

Полтавская губерния за сорок лет перед сим // ПГВ. 1849. № 3. С. 26. Построив в 1856 году гостевой домик в малороссийском стиле «для оживления предания о жизни предков в памяти потомков», в деталях описывая его, Г. П. Галаган как будто пропел гимн этим старосветским домишкам, «уютным, своеобразным, полным идиллической роскоши», которая не имеет ничего общего с неестественной роскошью в его, Галагана, время. Этим старым помещичьим домам подобен только английский коттедж, но они больше соответствуют и ландшафту, и духу Северной Полтавщины (см.: Письмо Г. П. Галагана о Малороссийском будынке в селе Лебединце, Прилукского уезда // КС. 1904. Июль – август. Док., изв. и зам. С. 1–7).

1012

ИР НБУВ. Ф. I. № 304.1292. Л. 4 об. – 5.

1013

Полтавская губерния за сорок лет перед сим // ПГВ. 1849. № 2. С. 16. Наверное, в то время такой демократизм отношений мог наблюдаться и в других украинских регионах. Во всяком случае, своеобразный намек на это относительно бывших польских земель дал Адам Мицкевич в смысловом подпункте «Корчма» четвертой книги («Дипломатия охоты») поэмы «Пан Тадеуш»: «Крестьяне, шляхтичи садятся здесь все вместе, / И только эконом был на особом месте» (см.: Мицкевич А. Пан Тадеуш. С. 133).

1014

Проблема осмысления российскими интеллектуалами XIX века феномена разрыва и преемственности между поколениями, особенностей «поколенческого дискурса» в России начинает ставиться и разрабатываться современными русистами (см.: Родигина Н. Н., Сабурова Т. А. Поколенческое измерение социокультурной истории России XIX в.: преемственность и разрыв // ДВ. М., 2011. Вып. 34. С. 138–157).

1015

Гнедин Д. Т. Мои воспоминания. C. 145–146.

1016

Лазаревский М. Памяти мои. С. 145.

1017

ИР НБУВ. Ф. II. № 25307–25318.

1018

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 389. Л. 1–2.

1019

Там же. Л. 4 – 4 об.

1020

Там же. Л. 5 – 5 об.

1021

Там же. Д. 392. Л. 16–17.

1022

См.: Там же. Ф. 127. Оп. 14. Д. 164. 357 л.; Д. 165. 125 л.

1023

Отрывок из дневника полтавского помещика (1834–1835 гг.) // КС. 1893. Июнь. С. 398–427.

1024

Дубровський В. Знадоби до характеристики обопільних стосунків межи поміщиками й кріпаками в першій половині XIX в. // Ювілейний збірник на пошану академіка Дмитра Iвановича Багалія з нагоди сімдесятої річниці життя та п’ятдесятих роковин наукової діяльності. Київ, 1927. С. 990–1000.

1025

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 78; В-цкий Н. Очерки дореформенного быта в Полтавском побережье. С. 124–125.

1026

О формах протеста и особенностях их проявления в России см.: Верт П. В. От «сопротивления» к «подрывной деятельности»: власть империи, противостояние местного населения и их взаимозависимость // Российская империя в зарубежной историографии. С. 48–82.

1027

См.: Гуржій I. О. Боротьба селян і робітників України проти феодально-кріпосницького гніту.

1028

Рассказывая о беглых крестьянах и солдатах-дезертирах из царской армии, отряды которых действовали в Херсонской и Черниговской губерниях в 1818–1820 годах и «нещадно мстили помещикам», И. А. Гуржий «глухо», не называя источников, сослался на январскую книжку «Киевской старины» за 1884 год (Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 405). Но, как выясняется, на указанных автором страницах «КС» помещены, с предисловием и комментариями В. Ястребова, «Примечания Александра Пишчевича на Новороссийский край», в которых речь шла, на мой взгляд, о несколько ином. В «Записках» за 1815 год Пишчевич, рассказывая об опасностях степной жизни на Херсонщине, которая только-только заселялась, одной из таковых назвал «скопища разбойников» в Золотаревских лесах, разбойников, из‐за которых «мы совсем не безопасны среди домов своих». Итак, солдатами-беглецами оказалась шайка преступников, уже судимых в прошлом году за разбой, прощенных царским манифестом и в качестве помилования отданных в солдаты. Они совершили несколько набегов на помещичьи имения, разграбив их (см.: Примечания Александра Пишчевича на Новороссийский край // КС. 1884. Январь. С. 133–134). Довольно удивительно, на мой взгляд, представлена и другая история, ставшая хрестоматийной. В учебниках она трактуется как отголосок декабристского движения на Украине. Согласно Гуржию, 3 апреля 1826 года на Уманьщине началось восстание, «которое возглавил представитель великого российского народа солдат А. Семенов». Он «принял близко к сердцу стремление крестьян» и объявил себя «царским флигель-адъютантом», которому «якобы было приказано арестовать всех помещиков Киевской губернии и отправить их в Петербург». А дальше рассказывается, как радостно крестьяне помогали выполнять мнимый царский приказ и как это было подавлено «административными мерами и военной силой». Автор так же «глухо» ссылался на «КС» (Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 422), где представлена несколько иная интерпретация случая с солдатом, который, возвращаясь из отпуска, не спешил в полк, немного загулял и, пользуясь неграмотностью и доверчивостью крестьян, начал обманом, выдав себя за флигель-адъютанта царя, подстрекать крестьян, подталкивая их «плетью и кулаками» помогать ему выполнять «царский приказ» арестовать всех помещиков. В результате дошло до расправы над помещиками, управляющими, грабежей в первую очередь в пользу Семенова, дебошей в барских домах. Как выяснилось на допросе, крестьяне не чувствовали себя виноватыми, поскольку наивно верили, что действительно должны были помочь «строгому начальнику» выполнить царскую волю. Семенов был приговорен к смертной казни, часть крестьян – к каторжным работам, часть – к поселению в Сибири, другие – к телесным наказаниям, некоторых оправдали (см.: К-ка К. Самозванный флигель-адъютант солдат Семенов // КС. 1882. Декабрь. С. 519–526). Несмотря на суровость наказания, вряд ли этот случай можно рассматривать как восстание. Хотя крестьяне в то постдекабристское время пребывали в ожидании чего-то, каких-то изменений, жили слухами и, возможно, испытывали протестные настроения, в данном случае они скорее стали жертвой авантюриста, собственной доверчивости и неосведомленности. Впрочем, следует осторожно относиться и к свидетельствам самих крестьян об их вере в то, что они обязаны были исполнять приказ «флигель-адъютанта».

1029

Юрий Волошин, рассматривая специфику конфликтов в Полтаве на материалах гродского суда за 1777–1780 годы и представляя состав действующих лиц различных, так сказать, недоразумений – избиение, грабеж, разбойный наезд, насильственный захват подданных, брань и т. п., пришел к выводу, что «подавляющее большинство участников конфликтов – 65,9% – составляли лица панского сословия», обозначенные исследователем в его таблицах как «дворянин» и «казак» (см.: Волошин Ю. Конфлікти в Полтаві другої половини XVIII ст.: зміст, характер, мова // Соціум: Альманах соціальної історії. Київ, 2010. Вип. 9. С. 222).

1030

Л. И. Дудицкий-Лишень в 1820 году записал, как братья И. В. и Я. В. Завадовские, злоупотребляя должностями, первый – Стародубского полковника, второй – Новгород-Северского вице-, а впоследствии губернатора, приобретали состояние «самым незаконным, насильственным образом, у мелкопоместных соседей и даже родственников своих», как М. В. Гудович путем мошенничества стал владельцем имения новгород-северского губернатора Журмана, и другие примеры (см.: Авгиасова конюшня. С. 161, 165).

1031

ГАЧО. Ф. 127. Оп. 14. Д. 55. Л. 6 – 6 об.

1032

Лазаревський О. [Спогади про конотопців]. С. 57.

1033

ИР НБУВ. Ф. II. № 15243. Л. 120 – 126 об.

1034

ЧИМ. Ал. 502/87/10. Л. 1–8.

1035

Там же. Ал. 502/27/8. Л. 1–2.

1036

ИР НБУВ. Ф. II. № 5147. Л. 1 – 1 об.

1037

ГАПО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 32. 18 л.

1038

Там же. Д. 36. Л. 5–8.

1039

Там же. Ф. 128. Оп. 1. Д. 10. 7 л.; Д. 873. 19 л.

1040

ЦГИАУК. Ф. 1219. Оп. 1. Д. 385. 226 л.

1041

Там же. Д. 386. 212 л.

1042

ГАЧО. Ф. 128. Оп. 1. Д. 18. Л. 4 об.

1043

Там же. Д. 16. Л. 1–2.

1044

Там же. Д. 13824. Л. 1.

1045

ГАЧО. Ф. 128. Оп. 2. Д. 16. 4 л.

1046

ИР НБУВ. Ф. II. № 25312. Л. 76–77.

1047

В последнее время украинские историки все же начали обращать внимание на эту сторону социальной действительности. В частности, разбирая материалы совестных судов, В. С. Шандра привела ряд примеров преступности, в том числе с участием детей, подростков, душевнобольных, – кражи, драки со смертельным исходом, изнасилование, непреднамеренные убийства и т. п., которые при желании вполне можно было бы трактовать в контексте «кризиса феодально-крепостнической системы» (см.: Шандра В. Совісні суди в Україні (кінець XVIII ст. – 1860-ті роки): соціальна пам’ять про традицію та законодавча норма // Iсторія – ментальність – ідентичність. Вип. IV. С. 385–394).

1048

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 391.

1049

Там же. Д. 392. Л. 1 – 1 об.

1050

Там же. Л. 3–4.

1051

ИР НБУВ. Ф. I. № 66855. Л. 21.

1052

Довольно красноречиво это иллюстрируют широко процитированные В. Петровым письма А. М. Кулиш (Ганны Барвинок) к сестре, относящиеся к первому периоду панско-хуторского хозяйствования Кулишей в Зароге на Полтавщине (см.: Петров В. Куліш-хуторянин (Теорія хуторянства і Баївщанський епізод 1853–1854) // Записки історико-філологічного відділу УАН. Київ, 1926. Кн. IХ. С. 156–184).

1053

А. М. Лазаревский, не обращая особого внимания на эту сторону жизни крестьян, довольно критически отнесся к пьянству дворянства, особенно к «гомерическому пьянству» дворянской молодежи. Вспоминая о несимпатичном роде Кандыб, он написал о пяти братьях, которые были «коноводами конотопской молодежи» и, по преданию, даже отходя ко сну, «клали под подушки бутылки с водкою». «Можно сказать, – писал историк, – что молодость этой молодежи пропита была в беспрерывном пьянстве. Пили по двое суток, не ложась спать. Разврат шел рука об руку с тем пьянством» (см.: Лазаревський О. [Спогади про конотопців]. С. 59).

1054

ГАЧО. Ф. 128. Оп. 1. Д. 14080. Л. 70 – 73 об.

1055

Там же. Л. 15 – 16 об., 27 – 27 об., 74 – 75 об., 83 – 88 об.

1056

См.: Внезапные смертельные случаи и самоубийства, исчисленные по Полтавской губернии за 1848‐й год // ПГВ. 1849. № 19. С. 201–204; Мемориал происшествий в Полтавской губернии за февраль-месяц 1849 г. // Там же. № 16. С. 165–168.

1057

ИР НБУВ. Ф. II. № 5143. Л. 1, 8; № 5145. Л. 1–2; № 5148. Л. 1–4.

1058

Внезапные смертельные случаи и самоубийства, исчисленные по Полтавской губернии за 1848‐й год. С. 204.

1059

Мемориал происшествий в Полтавской губернии за февраль-месяц 1849 г. С. 166.

1060

Там же. С. 167.

1061

ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 392. Л. 42, 44, 45.

1062

Материалы для биографии Г. П. Галагана // КС. 1898. Сентябрь. С. 214.

1063

ГАПО. Ф. 222. Оп. 1. Д. 2245. Л. 1 – 1 об.

1064

Тарновский В. Юридический быт Малороссии. С. 32.

1065

ЧИМ. Ал. 502/47/6. Л. 8; ИР НБУВ. Ф. II. № 19265, 25307, 25306.

1066

ИР НБУВ. Ф. II. № 25190. Л. 1 – 4 об., 13 – 14 об.

1067

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 78–79.

1068

Долгих А. Н. Российское самодержавие и крестьянский вопрос: 1796–1825 гг.

1069

Боровой С. Я., Коцієвський О. С. Два українські проекти законодавчої регламентації повинностей кріпаків на початку XIX ст. // Проблеми правознавства: Міжвідомчий наук. збірник. Київ, 1975. Вип. 30. С. 111–116; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. М.; Л., 1957. С. 346–347.

1070

К истории крестьянского вопроса в России // Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Кн. 7. С. 165–175.

1071

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России. С. 346.

1072

Боровой С. Я., Коцієвський О. С. Два українські проекти. С. 111.

1073

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова. С. 121.

1074

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова. С. 121; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 79–80.

1075

Записка действительного статского советника Кочубея, приложенная при всеподданнейшем письме князя Репнина // Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Кн. 7. С. 175.

1076

В. А. Голобуцкий в «Экономической истории Украины» привел один пример задолженности помещиков, «„столпов“ старого режима – украинских магнатов». Разумеется, это был именно С. М. Кочубей. Так, на декабрь 1831 года он задолжал кредитным учреждениям 690 тысяч рублей и разным лицам – 455 тысяч, т. е. в целом более 1 миллиона рублей (Голобуцький В. О. Економічна історія України. С. 183). Правда, историк не представил данных о доходах, без чего непонятно, способен ли был помещик в основном выполнять свои долговые обязательства. К тому же указанные цифры нельзя принять без сомнений. Ведь в «Записке о разстроенном состоянии и неоплатных долгах помещика Полтавской губернии действительного статского советника Семена Михайловича Кочубея. 13 декабря 1831 г.», поданной одним из кредиторов, М. В. Могилянским, Н. Г. Репнину, мы видим несколько иные данные относительно залога: «Следовательно все, остающееся еще во владении г[осподина] Кочубея имение в числе 1400 душ или около того, находится в залоге в 690 т[ыс.] рублях». Сам Кочубей в письме к генерал-губернатору от 18 января 1832 года нарисовал несколько другую картину (см.: Материалы для истории дворянского землевладения в Полтавской губернии. С. 407–408, 415–418).

1077

Галь Б., Швидько Г. «…Мысли мои о крае сем…» С. 105.

1078

Письмо кн[язя] Н. В. [sic!] Репнина к императору Николаю Павловичу (по делу сложения недоимок с помещичьих крестьян Полтавской и Черниговской губерний) // КС. 1882. Декабрь. С. 560.

1079

Авгиасова конюшня. С. 157.

1080

ИР НБУВ. Ф. 71. № 145. Л. 6.

1081

Николайчик Ф. Род Лашкевичей и дневник одного из них. С. 712.

1082

Павленко Н. И. О ростовщичестве дворян XVIII века (к постановке проблемы) // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. М., 1975. С. 271.

1083

Голобуцький В. О. Економічна історія України. С. 172; Донік О. М. Участь дворян України в промисловому виробництві (початок XIX ст. – 1850-ті рр.) // Проблеми історії України XIX – початку XX ст. № 13. С. 123.

1084

ОР РНБ. Ф. 791. № 25. Л. 94 – 94 об.

1085

Клепацький П. Голос капіталізму з України першої половини XIX ст. // Україна. 1929. Грудень. С. 75.

1086

В частности, обучение в Нежинской гимназии высших наук (лицее) стоило 1200 рублей в год, что было довольно значительной суммой для большинства малороссийских дворян. Поэтому, например, мелкопоместный дворянин М. И. Лазаревский должен был обязательно служить, чтобы дать своим сыновьям надлежащее образование (см.: Лазаревська К. Господарство незаможного панка. С. VIII–XXI).

1087

Голобуцький В. О. Економічна історія України. С. 182. См. также: Ковальченко И. Д. К вопросу о состоянии помещичьего хозяйства перед отменой крепостного права // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959 г. С. 201–203. Правда, российский историк Левобережную Украину назвал среди тех регионов, где с 1842 по 1859 год количество заложенных крестьян почти не изменилось.

1088

См.: Шевченко В. М. Скасування кріпосного права у 1861 році: спроба нетрадиційного аналізу. Київ, 2008. С. 10–19; а также первый том коллективного труда по экономической истории Украины (Економічна історія України: історико-економічне дослідження: В 2 т. Київ, 2011. Т. 1. С. 551). Такое восприятие проблемы кредитных задолженностей советскими историками вполне объяснимо. Но удивительно, как можно так же относиться к ней сейчас, в наше время всеобщего кредитования в первую очередь для улучшения собственного жизненного уровня или же для начала и развития частного предпринимательства.

1089

ИР НБУВ. Ф. I. № 14904–14906. Л. 1 – 1 об., 2 – 4 об., 7 – 9 об.

1090

ГАПО. Ф. 222. Оп. 1. Д. 2366.

1091

Всеподданнейшее письмо Малороссийского военного губернатора, князя Репнина, из Полтавы от 16-го июля 1818 г. // Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Кн. 7. С. 166, 171.

1092

Ханенко М. И. Замечания на статью барона Унгерн-Штернберга о свеклосахаренном заводе А. И. Покорского-Жоравко, в Новгород-Северском уезде // ЖМГИ. 1852. Июнь. № 6. С. 244–247.

1093

ГАПО. Ф. 222. Оп. 1. Д. 2420. Л. 2.

1094

Там же. Д. 2305. Л. 1.

1095

ГАПО. Ф. 222. Оп. 1. Д. 2305. Л. 1 об. – 2.

1096

Голобуцький В. О. Економічна історія України. С. 172.

1097

Про потребу заснувати на Україні «Торговое Малороссийское Общество или Компанию» (близько 1820 р.) / Публ. П. Клепацького // Український археографічний збірник. 1930. Т. 3. С. 253–258.

1098

Два документи до історії кріпацтва на Україні / Публ. М. Бужинського // Там же. C. 248–249.

1099

Тарновский В. О делимости семейств в Малороссии // Труды Комиссии, Высочайше учрежденной при Императорском университете Св. Владимира для описания губерний Киевского учебного округа. Киев, 1853. Т. 2. С. 13–14.

1100

Он же. Юридический быт Малороссии. С. 45.

1101

Авгиасова конюшня. С. 157.

1102

Письмо кн[язя] Н. В. [sic!] Репнина к императору Николаю Павловичу. С. 557, 561.

1103

Материалы для истории дворянского землевладения в Полтавской губернии. С. 417.

1104

В-цкий Н. Очерки дореформенного быта в Полтавском побережье. С. 125.

1105

Примечание на предоставленное действительным статским советником Кочубеем учреждение, или правила для управления имением // Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Кн. 7. С. 167.

1106

Гуржій I. О. Зародження робітничого класу України (кінець XVIII – перша половина XIX ст.). Київ, 1958. С. 57.

1107

Примечание на предоставленное действительным статским советником Кочубеем учреждение. С. 167–168.

1108

Клепацький П. Г. Стосунки урядництва Диканського маєтку Кочубеїв з кріпаками в першу половину XIX ст. (За матеріалами диканського архівного фонду в Полтавськім Крайістархіві) // Записки Полтавського наукового при ВУАН товариства. Полтава, 1928. Вип. 2. С. 5–6.

1109

Про подходы В. П. Кочубея к решению крестьянского вопроса на общегосударственном уровне см.: Долгих А. Н. Крестьянский вопрос в Комитете 6 декабря 1826 года // Мир истории. 2002. № 1 // http://www.historia.ru/source.htm.

1110

А. С. Коциевский, исследуя процесс колонизации Южной Украины, среди губерний, где государственные крестьяне особенно страдали от недостатка земли, на первое место ставил Черниговскую и Полтавскую, которые принадлежали к числу наиболее густонаселенных (1850 и 1840 человек на квадратную милю соответственно). В подтверждение историк приводил также записку министра внутренних дел и финансов «О существовании в Малороссийских губерниях хуторов» (1807), в которой подчеркивалась перенаселенность этих губерний: «Местечки и другие селения весьма стеснены многолюдством, так что нередко на одном дворе, где прежде находилась одна изба, теперь их построено три и четыре» (Коциевский А. С. Крестьянская колонизация Южной Украины в первой трети XIX в. // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. М., 1965. Сборник 6. С. 127).

1111

Клепацький П. Г. Стосунки урядництва Диканського маєтку Кочубеїв з кріпаками. С. 8.

1112

Там же. С. 7–8, 10.

1113

Скальковский А. Степной помещик // Экономист. 1859. Т. 2. Кн. 2. Смесь. С. 13.

1114

А. С. Коциевский, отметив невозможность получить точные данные из‐за отсутствия источников, показал приблизительное соотношение выходцев из разных губерний России и Украины, переселившихся в Екатеринославскую и Херсонскую губернии в 1804–1830 годах. Из Полтавской губернии прибыло 17 629 человек (60,1%), из Черниговской – 4006 (13,7%), Слободско-Украинской – 508 (1,7%), Смоленской – 3326 (11,3%), Киевской – 190 (0,6%), Подольской – 2 человека (см.: Коциевский А. С. Крестьянская колонизация Южной Украины в первой трети XIX в. С. 130).

1115

Из бумаг сенатора М. П. Миклашевского // КС. 1890. Январь. Док., изв. и зам. С. 122.

1116

Лазаревский А. Миклашевские // Там же. 1882. Август. С. 243–258; Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Киев, 1912. Т. 3. С. 490–491; Чижов Ф. Сообщение из Малороссии: Михаил Павлович Миклашевский // Русская беседа. 1856. № 1. С. 1–50; Оглоблин О. Люди старої України. С. 150–167; Каюк Д. Г. Родина дворян Миклашевських в історії Південної України // КС. 1999. № 6. С. 108–116; Литвинова Т. Ф., Чернов Є. А. М. П. Миклашевський. До історії суспільної еліти Півдня України початку XIX ст. // Iсторія та культура Подніпров’я. Дніпропетровськ, 1998. С. 156–160.

1117

Дружинина Е. И. Южная Украина в 1800–1825 гг. С. 178.

1118

ИР НБУВ. Ф. 71. № 1145. Л. 2 об.; № 1189. Л. 1.

1119

Там же. № 1203–1204. Л. 1.

1120

Еще советские историки неоднократно подчеркивали, что «нарушение крестьянами принципа прикрепленности к земле было закономерным явлением в крепостной деревне на всем протяжении его [крепостного права] существования» (см.: Эпик Э. Э. Методика изучения побегов крестьян // Социально-экономические проблемы российской деревни в феодальную и капиталистическую эпохи. С. 102).

1121

Крестьяне Г. В. Нечаева из местечка Еремеевка Золотоношского уезда Полтавской губернии работали в его же селе Лукеевка Екатеринославской губернии десятью плугами, за что должны были получить 120 рублей серебром. За доставку льна и пшеницы из Нечаевской слободы в Никополь на крестьянских волах помещик задолжал восьми людям по 40 рублей серебром. Как свидетельствовали крестьяне, 320 рублей и обещанные проценты на них так и не были уплачены (см.: Прошение крестьян Г. В. Нечаева м[естечка] Еремеевки Золотоношского у[езда] шефу Корпуса жандармов А. Ф. Орлову о защите их от обременения барщиной и другими повинностями и от жестокого обращения с ними управляющего имением // Крестьянское движение в России в 1857 – мае 1861 гг. С. 152).

1122

РГИА. Ф. 1285. Оп. 3. Д. 182. Л. 2.

1123

О злоключениях мальчиков, чей отец, оставив своего помещика, ушел из села Федки Бобринецкого уезда Херсонской губернии и стал «бурлаком» (бродягой), рассказал некий «южнорус-крестьянин». Работая один день в неделю за дом, они пожили в одном месте. Не желая приписываться к новому помещику, пошли в другое. Старших сыновей отдавали внаем пасти телят, индюков, другой скот. Семья разрасталась, рождались новые дети, а очередные переезды начинались, как только тот или иной помещик, принимавший этих бродяг, заводил разговор о приписке. Даже тогда, когда они оказывались у «доброго» господина, глава семейства не желал приписываться. Такие любители свободы, разумеется, не думали, что в условиях юга, как уже говорилось, приписка не имела силы крепости. Для них это все равно ассоциировалось с крепостничеством. Не останавливал подобных бродяг и риск быть пойманными, что с отцом автора записки случалось неоднократно. Тогда семья фактически оказывалась перед угрозой голода, вся тяжесть ее содержания ложилась на мать и старших сыновей, вынужденных скитаться в поисках работы. Положение таких детей было очень шатким. Попытка отца сделать его более определенным, отдав их на усыновление одесским мещанам, не оправдала надежд. Следствием этих многолетних странствий были пьянство отца, смерть матери, распыление семейства, неопределенность статуса, что создавало проблемы и после 1861 года. Но воля была превыше всего (см.: А. Г. Записки Южнорусского крестьянина // Устои. 1882. Январь. С. 64–89; Февраль. С. 140–172). По мнению историков, поселение беглых крестьян на помещичьих землях Новороссии продолжалось вплоть до реформы 1861 года. Положение их было довольно неустойчивым не только в правовом, но и в экономическом отношении. По приблизительным данным, незакрепощенные крестьяне отбывали двухдневную барщину (см.: Боровой С. Я., Коциевский А. С. Основные моменты в развитии сельскохозяйственного производства и форм эксплуатации крестьян Степной Украины в дореформенный период // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1964 г. Кишинев, 1966. С. 481). Но, как видно из рассказа крестьянина-южноруса, она могла быть и однодневной.

1124

Новицкий Я. П. Народная память о Запорожье: Предания и рассказы, собранные в Екатеринославщине. 1875–1905 г. Рига, 1990. С. 25–26.

1125

ИР НБУВ. Ф. 71. № 1190. Л. 1.

1126

Там же. № 1191. Л. 1–4.

1127

Оглоблин О. Люди старої України. С. 161.

1128

РГИА. Ф. 1285. Оп. 3. Д. 182. Л. 2.

1129

Там же. Л. 2–3.

1130

Генерал-губернатор В. В. Левашов, объезжая весной 1836 года подвластные ему губернии, а потом отчитываясь, отмечал в рапортах Николаю I по поводу состояния врачебно-ветеринарного дела на Полтавщине: «…недостаток в лекарях», на всю губернию «положен один только Ветеринарный врач, тогда как, по значительному скотоводству, необходимо иметь их по крайней мере по одному в каждом уезде, дабы отвратить повторяющиеся почти каждый год падежи». Такая же картина была и на Черниговщине. (См.: [Рапорт чернігівського, полтавського та харківського генерал-губернатора В. В. Левашова про результати обстеження Чернігівської губернії від 24 травня 1836 р.] // Галь Б. Чернігівська, Полтавська та Харківська губернії середини 30‐х рр. XIX ст. (за рапортами генерал-губернатора В. В. Левашова) // Схід–Захід: Iсторико-культурологічний збірник. Харкiв, 2008. Вип. 9–10. С. 199; [Рапорт чернігівського, полтавського та харківського генерал-губернатора В. В. Левашова про результати обстеження Полтавської губернії] // Там же. С. 192.) К сожалению, в предреформенный период ситуация не слишком изменилась. Н. А. Маркевич, описывая в 1855 году народонаселение Полтавской губернии и обращаясь к причинам смертности всех категорий крестьян, важной причиной считал отсутствие надлежащей медицинской помощи, «благовременного пособия больным и родильницам». Коротко сообщив об убогой медицине Гетманщины, известный историк и экономический писатель констатировал: «Правнуки наших прадедов, мы на этот щет не далеко ушли от них». А далее приводил следующие данные на середину XIX века: медиков – 1 на 21 628 душ обоего пола, фельдшеров – 1 на 15 710, оспопрививателей – 1 на 14 518, больниц – 1 на 66 613, богаделен – 1 на 69 389, аптек – 1 на 92 512 человек и 1 повитуха на 50 362 женщины, замечая: «С такими средствами далеко не уедешь». Николай Андреевич считал, что медицинское обеспечение крестьян – это дело помещиков, и для его улучшения вносил свои предложения: «Если бы ближние между собою соседи, которых имения составляют, взятыя вместе, от 500 до 1000 душ, имели медика на общий счет, это бы дело было не только христианское, но выгодное по расчету и для них лично с их семействами полезное. Теперь, неравен случай, пока из‐за тридцати верст привезут к ним доктора, так вы уж и душу Богу отдали или успели лишиться жены, сына, дочери. Владельцу ста душ крестьян нетрудно уделить 100 рублей для доктора, и тогда у него за 16 лет не 30,04 на 100, а 59,76 прибавится». Для скептиков автор приводил аргументы в виде расчетов, показывая все выгоды его предложений и дополнительно повторяя: «…у нас весьма много людей гибнет оттого, что не была подана помощь немедленно или не была подана вовсе» (см.: Маркевич Н. О народонаселении Полтавской губернии. Т. 3. С. 43–44).

1131

ИР НБУВ. Ф. 71. № 1203–1204. Л. 3 об. – 4.

1132

Там же. № 1203–1204. Л. 1 – 1 об.

1133

Там же. № 1204. Л. 4 – 4 об.

1134

Клепацький П. Господарство Диканського маєтку Кочубеїв у першій половині XIX в. // Ювілейний збірник на пошану академіка Дмитра Iвановича Багалія з нагоди сімдесятої річниці життя та п’ятдесятих роковин наукової діяльності. Київ, 1927. С. 989.

1135

Оглоблин О. Люди старої України. С. 160–161.

1136

ИР НБУВ. Ф. 71. № 1198. Л. 1 об. – 2.

1137

Там же. № 1195. Л. 1 об. – 2.

1138

Там же. № 1196. Л. 1–2.

1139

Тихонов Б. В. Обзор «Записок» местных сельскохозяйственных обществ 30–50‐х годов XIX в. // Проблемы источниковедения. М., 1961. С. 98–120.

1140

РГИА. Ф. 1285. Оп. 3. Д. 182. Л. 3.

1141

Там же. С. 14.

1142

Клепацький П. Г. Стосунки урядництва Диканського маєтку Кочубеїв з кріпаками. С. 9.

1143

Там же. С. 11, 13.

1144

Там же. С. 16.

1145

В конце приведенных М. Бужинским хозяйственных записей одного полтавского помещика помещались замечания о наказаниях крестьян: «Все наказания мужиков должны ограничиваться одними денежными штрафами за все проступки, за пьянство особенно (до обедни в шинке). Деньги для мужика жальче спины» (см.: Два документи до історії кріпацтва на Україні. C. 251).

1146

Примечание на предоставленное действительным статским советником Кочубеем учреждение. С. 170.

1147

Там же. С. 167.

1148

Клепацький П. Г. Стосунки урядництва Диканського маєтку Кочубеїв з кріпаками. С. 12.

1149

Материалы для биографии Г. П. Галагана. С. 213–214.

1150

Лучицкий И. В. Из недавнего прошлого // КС. 1901. Апрель. С. 11–12.

1151

Примечание на предоставленное действительным статским советником Кочубеем учреждение. С. 169.

1152

Записка действительного статского советника Кочубея. С. 174.

1153

Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 113.

1154

Про потребу заснувати на Україні «Торговое Малороссийское Общество или Компанию». С. 253–258.

1155

Клепацький П. Декілька документів з Диканського архіву Кочубеїв // Український археографічний збірник. 1930. Т. 3. С. 253.

1156

Про потребу заснувати на Україні «Торговое Малороссийское Общество или Компанию». С. 255, 256.

1157

Один из таких изобретательных полтавских мелкопоместных господ, как считают литературоведы, невольно навеял Н. В. Гоголю идею «Мертвых душ». В частности, известный российский гоголевед Б. В. Соколов привел утверждение дальней родственницы Гоголя, Марии Григорьевны Анисимо-Яновской, о том, что сюжет поэмы имел свои корни в родной для писателя Миргородчине: «Мысль написать „Мертвые души“ взята Гоголем с моего дяди Пивинского. У Пивинского было 200 десятин земли и душ 30 крестьян и детей пятеро. Богато жить нельзя, и существовали Пивинские винокурней. Тогда у многих помещиков были свои винокурни, акцизов никаких не было. Вдруг начали разъезжать чиновники и собирать сведения о всех, у кого есть винокурни. Пошел разговор о том, что у кого нет пятидесяти душ крестьян, тот не имеет права курить вино. Задумались тогда мелкопоместные: хоть погибай без винокурни. А Харлампий Петрович Пивинский хлопнул себя по лбу да сказал: „Эге! Не додумались! “ И поехал в Полтаву да и внес за своих умерших крестьян оброк, будто за живых. А так как своих, да и с мертвыми, далеко до пятидесяти не хватило, то набрал он в бричку горилки да и поехал по соседям и накупил у них на эту горилку мертвых душ, записал их себе и, сделавшись по бумагам владельцем пятидесяти душ, до самой смерти курил вино и дал этим тему Гоголю, который бывал в Федунках, имении Пивинского, в 17 верстах от Яновщины; кроме того, и вся Миргородчина знала про мертвые души Пивинского» (см.: Соколов Б. В. Расшифрованный Гоголь. С. 210–211).

1158

Про потребу заснувати на Україні «Торговое Малороссийское Общество или Компанию». С. 256.

1159

Два документи до історії кріпацтва на Україні. C. 250.

1160

Примечание на предоставленное действительным статским советником Кочубеем учреждение. С. 169.

1161

Боровой С. Я., Коцієвський О. С. Два українські проекти. С. 113.

1162

Клепацький П. Господарство Диканського маєтку Кочубеїв. С. 972.

1163

Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 113.

1164

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова. С. 123.

1165

Лучицкий И. В. Из недавнего прошлого. С. 18–19.

1166

Записка действительного статского советника Кочубея. С. 175.

1167

Долгих А. Н. Российское самодержавие и крестьянский вопрос: 1796–1825 гг.

1168

Записка действительного статского советника Кочубея. С. 173–175.

1169

Эта речь еще в XIХ веке печаталась неоднократно. Были освещены и обстоятельства ее первой публикации, и довольно мягкие последствия для издателя Яценкова (см.: Речь малороссийского генерал-губернатора кн[язя] Н. Г. Репнина к дворянству Черниговской и Полтавской губернии / Публ. С. Лашкевича // КС. 1887. Январь. Изв. и зам. С. 172–177; В. Ю. Речь кн[язя] Н. Г. Репнина и дело об ее напечатании // Там же. 1890. Июль. Док., изв. и зам. С. 118–123). Популярен этот сюжет и в историографии.

1170

В 1804 году генерал-губернатор Алексей Борисович Куракин в письме из Чернигова писал родному брату, известному деятелю эпохи Александру Борисовичу Куракину, скорее всего, не о крестьянах, а о непосредственных своих подчиненных, т. е. о дворянах: «Каждое распоряжение требует послушания и времени: что касается перваго, то мы его еще не понимаем, второе – так трудно, благодаря ленивому характеру украинцев (курсив мой. – Т. Л.), что оно кажется невыносимым, прежде чем к нему привыкнуть» (см.: Письма генерал-губернатора Князя А. Б. Куракина из Малороссии // Труды ПАК. 1903. Вып. 6. Ч. 1. С. 71).

1171

Среди архивных материалов Н. Г. Репнина, В. П. Кочубея сохраняется немало таких свидетельств (см., например: РГИА. Ф. 971. Оп. 1. Д. 10; Ф. 1035. Оп. 1. Д. 67, – и др.).

1172

Письма Д. П. Трощинского, 1798–1813, М. П. Миклашевскому // КС. 1890. Апрель. Док., изв. и зам. С. 151–152.

1173

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 2. Ч. 2. С. 249.

1174

Например, результатом претензий Н. Г. Репнина к дворянству приграничных с Великороссией уездов относительно контрабандной торговли спиртными напитками стали речь глуховского помещика Д. В. Кочубея перед уездным дворянством 10 декабря 1828 года и коллективное решение собрания с апелляцией к монаршим грамотам, в том числе и 1654 года о правах и свободах малороссийской шляхты (см.: РГИА. Ф. 1035. Оп. 1. Д. 10. Л. 15 – 16 об., 25–27). Упоминались эти «спиртные» сюжеты и в литературе (см., например: Павловский И. Ф. Кн[язь] Репнин в его отношениях к дворянству из‐за винной монополии и Д. В. Кочубей // Труды ПАК. 1907. Вып. 4. С. 210–220; Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 122–123 и др.).

1175

Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 116.

1176

Речь малороссийского генерал-губернатора кн[язя] Н. Г. Репнина к дворянству. С. 172.

1177

Отношения военного губернатора князя Репнина к маршалам дворянства о крестьянах // ЧОИДР. 1874. Апрель – июнь. Кн. 2. С. 46–53.

1178

Павловский И. Ф. Полтава в XIX столетии. С. 235–236.

1179

Всеподданнейшее письмо Малороссийского военного губернатора, князя Репнина, из Полтавы. С. 172.

1180

Там же. С. 173.

1181

Основа. 1861. Март. С. VII.

1182

Учитывая большое количество мелкопоместных дворян на Левобережье, а также одновременное владение поместьями в разных губерниях, можно предположить, насколько непростой была эта задача, когда необходимо было поставить 1 рекрута от 500 ревизских душ. Неудивительно, что среди архивных материалов сохранилось немало дворянских жалоб, разного рода прошений, нареканий на злоупотребления местных чиновников и т. д. (см., например: ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 209. 156 л.).

1183

Одним из важных прав дворянства было право делать «складки», т. е. собирать средства на различные потребности, что определялось двумя третями голосов дворянского собрания. Чаще всего это делалось для обустройства сословных учреждений, особенно учебных заведений. За единицу обложения «складкой» дворянские собрания обычно определяли крепостную «душу». Так, полтавское дворянство, создавая институт для воспитания благородных девиц, облагало всех дворян суммой в 50 копеек с души, слободско-украинское дворянство на нужды военного училища, рассчитанного на 40 малолетних дворян, вносило 10 копеек с души в течение пятнадцати лет (Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. С. 269–275). Комитет министров утверждал дворянские «складки» и следил, чтобы они не имели принудительного характера. Однако это не означает, что такое право не было для многих обременительным.

1184

М. П. Миклашевский, выполняя в соответствии с законом распоряжение о строительстве дорог для прогона скота, осенью 1842 года должен был прислать по общему наряду 149 человек рабочих людей, половину – с топорами, половину – с заступами, и 15 повозок с «благонадежными… приставами и с продовольствием на 14 дней». Этот наряд касался помещиков и государственных крестьян. В результате с 10 по 24 октября каждая десятая ревизская душа – в общем тысячи человек – работала на строительстве дорог, отвлекаясь от своих хозяйственных дел («мнение» М. П. Миклашевского по этому поводу см. в: ИР НБУВ. Ф. LXXI. № 1195–1196).

1185

РГИА. Ф. 1035. Оп. 1. Д. 467.

1186

П. А. Румянцев, когда жил в своих имениях в Вишенках и Ташанах, как-то спросил у генерального есаула, члена Малороссийской коллегии, И. Т. Жоравко: «Какая самая выгодная промышленность в Малороссии?» Тот отвечал: «Быть опекуном» (см.: А. Л. Черты характера гр[афа] П. А. Румянцева. С. 80). Насколько сложной стала проблема опекунства, видно из «Представления» мглинского предводителя дворянства, А. И. Покорского-Жоравко, черниговскому губернатору П. И. Гессе от 14 августа 1849 года (см.: ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 392. Л. 23 – 25 об.).

1187

Речь малороссийского генерал-губернатора кн[язя] Н. Г. Репнина к дворянству. С. 176.

1188

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова. С. 123.

1189

Там же. С. 122.

1190

Речь малороссийского генерал-губернатора кн[язя] Н. Г. Репнина к дворянству. С. 174.

1191

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова. С. 123.

1192

Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 41.

1193

В 1847 году предводитель дворянства Рязанской губернии после обследования состояния мелкопоместных дворян пришел к выводу, что значительная их часть жила в крайней нищете, а некоторые даже были вынуждены наниматься «в услужение» к крестьянам (см.: Борецкой А. Захудалое дворянство // Русская мысль. 1882. Декабрь. С. 341).

1194

Н. Г. Репнин, обращаясь в 1823 году к министру финансов Е. Ф. Канкрину, именно с 1812 годом связывал «покривление благосостояния частного» в Черниговской губернии и указывал на четыре главные последствия Отечественной войны: уменьшение народонаселения, «истощение денежных капиталов», падение промышленности и «совершенный голод с его последствиями» (см.: Список с отношения малороссийского военного губернатора, князя Николая Григорьевича Репнина, министру финансов Канкрину, от 24 ноября 1823 года, под № 3546 // Авгиасова конюшня. С. 171).

1195

Попутно замечу, что проблема недоимок, долгое время воспринимавшаяся как наиболее «популярный» показатель кризиса «феодально-крепостнической системы», несколько по-другому трактуется той частью современных русистов, которые пытаются преодолеть парадигму кризиса и непрерывного обнищания крестьянства России в течение XIX – начала XX веков. Б. Н. Миронов, опираясь не только на свои масштабные исследования, но и на выводы зарубежных ученых, считает эту проблему одним из примеров двойной интерпретации, поскольку недоимки могут указывать как на перегруженность налогами и повинностями, так и на желание от них уклониться. Вслед за одним из первых ревизионистов, Дж. Симмсом, он отмечает отсутствие достаточных доказательств тесной связи между доходами, повинностями и недоимками. Поэтому недоимочность нельзя воспринимать как показатель более низкого уровня благосостояния – крестьяне и мещане не спешили платить налоги даже тогда, когда имели для этого средства. Тем более что долги по налогам регулярно прощались верховной властью (см.: Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII – начало XX века. М., 2010. С. 53–55). И, хотя позиции ревизионистов разделяются отнюдь не всем сообществом российских историков, картинка нашего времени и без исследования подсказывает, что так же вполне могло быть и в прошлом. (Я имею в виду не списание государством долгов простого населения, а уклонение разными способами от уплаты налогов, выплат по кредитам и т. п.) Что же касается большей уязвимости помещичьих крестьян по сравнению с другими налоговыми категориями, на чем обычно делают акцент для иллюстрации кризиса крепостнической системы, то исследование опытного экономиста, предводителя дворянства Мглинского уезда, А. И. Покорского-Жоравко, представленное в 1849 году Черниговскому губернатору П. И. Гессе, показало, что «не одни помещичьи крестьяне обременены недоимкою, но она находится в таком же значительном размере и на других сословиях, платящих подушный оклад в Мглинском уезде, а именно на мещанах Христианских числится недоимки на 1038 душах 14 862 рубля 15 копеек, или по 14 рублей 31¼ копейки на душу, на мещанах Евреях на 1057 душах 46 561 рубль 30½ копеек, или 44 рубля 5 копеек на душу, и государственных поселянах на 16 123 душах 166 584 рубля 68¼ копеек, или по 10 рублей 33 копейки на душу». Из помещичьих имений именно мелкие давали наибольшее количество должников по налогам: из 297 помещиков уезда 196 имели меньше 20 душ, и на них приходилась наибольшая сумма недоимки – 23 052 рубля 28 копеек, или по 16 рублей 88 копеек на каждую душу. В некоторых владениях эта цифра составляла более 1000 рублей на душу (ГАЧО. Ф. 133. Оп. 1. Д. 392. Л. 20–28).

1196

Список с отношения малороссийского военного губернатора, князя Николая Григорьевича Репнина, министру финансов Канкрину. С. 172–173.

1197

Бойко А. В. Запровадження общинного устрою на Півдні України останньої чверті XVIII століття. С. 87–88.

1198

Лучицкий И. Из недавнего прошлого. С. 4.

1199

Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Январь. С. 106. В октябре 1814 года в Гофвиле (Швейцария) Филипп Эммануэль фон Фелленберг основал заведение, известное как земледельческая школа (ферма), где были дом для бедных и пансион для богатых. Считается, что Фелленберг послужил Швейцарии и человечеству в агрономии, как и в педагогике. В основе его принципа лежало представление, что ключ к лучшему будущему – в воспитании, поскольку только через воспитание может быть достигнуто политическое и социальное обновление общества. Лучшим способом для этого он считал земледелие и образование. Выпускники земледельческой школы были широко востребованы по всей Европе. Александр I передал Фелленбергу рескрипт и орден Св. Владимира 4-й степени (Пенская Е. Диктатура директората // Русский журнал. 2006. 24 марта // http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/Diktatura-direktorata).

1200

Письмо кн[язя] Н. В. Репнина к императору Николаю Павловичу. С. 558–559 (С. фон Нос опубликовал это письмо именно с такими инициалами его автора). Данный документ публиковался неоднократно. Представляя его в «Киевской старине», И. С. Листовский объяснение позиций Н. Г. Репнина заканчивал призывом не подозревать в словах генерал-губернатора «какой-либо сословной заботы» (см.: Князь Николай Григорьевич Репнин. Его всеподданнейшее представление Государю Николаю Павловичу о разсрочке недоимки помещичьим крестьянам малороссийских губерний / Публ. И. С. Лисовского // КС. 1889. Январь. Док., изв. и зам. С. 217–221).

1201

Равдин Б. Н., Рогинский А. Б. Записка декабриста М. Н. Новикова. С. 128.

1202

Галь Б., Швидько Г. «…Мысли мои о крае сем…» С. 107.

1203

РГИА. Ф. 1035. Оп. 1. Д. 472. Л. 1. Под эгидой Н. Г. Репнина и под председательством Владимира Тарновского проходила в это же время и работа «Комитета, учрежденного в г. Полтаве для составления свода законов, существующих в Малороссии», призванного привести местное право в соответствие с общероссийским законодательством. Насколько непростой на тот момент виделась комитетчикам такая задача, свидетельствует «Представление» Н. Г. Репнину от 18 ноября 1821 года (см.: РГИА. Ф. 1035. Оп. 1. Д. 464. Л. 1–3).

1204

Необходимость решения этой проблемы осознавал не только С. М. Кочубей. Еще в постановлении Полтавского дворянского депутатского собрания от 23 ноября 1826 года о собственных нуждах, подписанном губернским маршалком Д. П. Белухой-Кохановским, уездными маршалками и уполномоченными депутатами, также содержался пункт о судоходстве рек.

1205

[Записка С. М. Кочубея «Еще о Малороссии» від 11 лютого 1832 р.] // Галь Б., Швидько Г. «…Мысли мои о крае сем…» С. 118–123.

1206

[Записка С. М. Кочубея «Еще о Малороссии» від 18 лютого 1832 р.] // Там же. С. 124–127.

1207

[Записка С. М. Кочубея «Еще о Малороссии» від 11 лютого 1832 р.] С. 118.

1208

Винский Г. С. Мое время. С. 90–91.

1209

Шафонский А. Черниговского наместничества топографическое описание. С. 25–26.

1210

Топографічний опис Полтавської губернії, складений старшим вчителем Полтавської гімназії Федором Каруновським 1809 року // Описи Лівобережної України кінця XVIII – початку XIX ст. Київ, 1997. С. 199.

1211

См.: Ганжулевич Т. Крестьяне в русской литературе XIX века. СПб., 1913; Замотин И. И. Романтический идеализм в русском обществе и литературе 20–30‐х годов XIX столетия. СПб., 1907. Согласно воспоминаниям М. А. Максимовича, это было характерно и для писаний И. Ф. Тимковского (см.: Лосиевский И. Я. Русская лира с Украины: Русские писатели Украины первой четверти XIX века. Харьков, 1993. С. 74).

1212

ИР НБУВ. Ф. I. № 304.1292. Л. 1 об.

1213

Там же. Л. 5.

1214

Авгиасова конюшня. С. 147–148.

1215

Там же. С. 111–147.

1216

Авгиасова конюшня. С. 148.

1217

Кулжинский И. Г. Малороссийская деревня. М., 1827. С. V.

1218

Записки о Южной Руси / Издал П. Кулиш. Киев, 1994. Т. 1. С. 235.

1219

[Записка С. М. Кочубея «Еще о Малороссии» від 11 лютого 1832 р.] С. 118–121.

1220

Пичета В. Падение крепостного права в России. С. 25.

1221

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 21.

1222

См.: Шевченко В. М. Скасування кріпосного права в межах Російської імперії і політичний рух дослідників // Проблеми історії України XIX – початку XX ст. Вип. 18.

1223

Белявский М. Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева. С. 305.

1224

Пичета В. И. Противники крепостного права в начале XIX века // Великая реформа. Т. 2. С. 107.

1225

Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. С. 128.

1226

Корнилов А. А. Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России. СПб., 1905; Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 1; Болебрух А. Г. Крестьянский вопрос в передовой общественной мысли России, – и др.

1227

См.: Орешкин В. В. Вольное экономическое общество в России; Семевский В. И. Крестьянский вопрос в Вольном экономическом обществе. С. 85–134; Ходнев А. И. История Императорского Вольного Экономического Общества с 1765 до 1865 года. СПб., 1865.

1228

Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. С. 128, 153.

1229

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 82, 95–96.

1230

Там же. С. 77.

1231

Долгих А. Н. Российское самодержавие и крестьянский вопрос: 1796–1825 гг.

1232

[Вяземский Н. Г.] Послание российского дворянина к князю Репнину // Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Кн. 7. С. 153–164.

1233

Ответ сочинителю Речи о защите прав дворян на владение крестьянами, писанной в Москве апреля 4-го дня, 1818 года, древнему российскому дворянину, старцу, служившему в войске и суде, верноподданному Государя, от Россиянина // ЧОИДР. 1859. Июль – сентябрь. Кн. 3. Смесь. С. 43–50.

1234

ИР НБУВ. Ф. VIII. № 1605. 10 л.

1235

Шандра В. Малоросійське генерал-губернаторство. С. 138.

1236

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в царствование императора Александра I // Русская мысль. 1884. Март. С. 97.

1237

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 129–137; Болебрух А. Г., Куделко С. М., Хрідочкін А. В. Василь Назарович Каразін (1773–1842). Харків, 2005. С. 97–100.

1238

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. С. 127–128, 137.

1239

Выскочков Л. В. Николай I. М., 2003. С. 214.

1240

Довнар-Запольский М. В. Крепостники в первой четверти XIX в. С. 139.

1241

Струве П. Б. Крепостное хозяйство. С. 51.

1242

Покровский М. Н. Крестьянская реформа. [Харьков], 1926. С. 7–9.

1243

Струве П. Б. Крепостное хозяйство. С. 72.

1244

Дружинин Н. М. Декабрист Никита Муравьев. С. 230.

1245

Экштут С. А. На службе российскому Левиафану. С. 81.

1246

Григорян Б. «Фигура бледная, неясная»: Образ помещика в романах Гончарова // НЛО. 2010. № 106 // http://www.nlobooks.ru/rus/magazines/nlo/196/2072/2081/. Разбирая роман И. А. Гончарова «Обломов» с точки зрения соответствия главного героя образу безупречного помещика-домовода, Белла Григорян заметила, что этому герою присуще внутреннее несоответствие между желаемым и действительным, между идеалами и практикой. По ее мнению, Обломов знает, как «сделаться» представителем своего поколения и сословия: «…поселиться в Обломовке, – говорит он, – знать, что такое посев и умолот, отчего бывает мужик беден и богат; ходить в поле, ездить на выборы, на завод, на мельницы, на пристань. В то же время читать газеты, книги, беспокоиться о том, зачем англичане послали корабль на Восток…» «Знает, – констатирует Григорян, – но не умеет».

1247

Насколько широким был круг литературных интересов такого помещика-домовода средней руки в 1830–1840‐е годы, а также тематику «проб пера» демонстрируют исследования российских специалистов (см., например: Головина Т. Н. Из круга чтения помещиков средней руки (по документам 1830–1840‐х годов из усадебного архива) // http://www.nlobooks.ru/rus/magazines/nlo/196/1142/1175/). К сожалению, читательские интересы дворянства этого времени украинскими историками практически не изучены.

1248

Григорян Б. «Фигура бледная, неясная». В исследовании Григорян также представлен краткий обзор недавней историографии, посвященной становлению социального типа помещика-домовода, в частности говорится о работах Элисон К. Смит, Кэтрионы (Катрионы) Келли, Мэри Кэвендер и др.

1249

В письмах к матери Николай Васильевич не только постоянно интересовался хозяйственными делами, но и давал настойчивые рекомендации, как перестраивать жилье, обустраивать крестьян, какие растения высаживать, на какие хозяйственные статьи направлять деньги, которые он присылает, и т. п. (см.: Письма Н. В. Гоголя. СПб., 1901. Т. 4).

1250

В 1816 году в «Харьковском демокрите» было опубликовано стихотворение «Конь барский и кляча» с ярко выраженным звучанием крестьянской темы: «…Молчи и не мешай пахать, / Смиренно Кляча отвечала: / Не будь на свете нас, / Тогда б у вас / Охота бы плясать пропала / …Ах сколько и меж нас Боярских есть Коней, / Что взыскивают все с подвластных им людей, / Гордятся перед ними, / А только и живут крестьянами своими» (цит. по: Федченко П. М. Матеріали з історії української журналістики. Вип. 1: Перша половина XIX ст. Київ, 1959. С. 171).

1251

Леонтьева О. Б. Власть и народ в зеркале исторических представлений российского общества. С. 868.

1252

ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 1. № 1498. Л. 1.

1253

Грушевский А. С. Н. А. Маркевич. С. 60.

1254

Е. М. Косачевская отмечала чрезвычайный интерес Н. А. Маркевича к социально-экономическим проблемам, в том числе к хозяйственной истории. Анализируя состав архивного собрания историка, в отдельный блок она выделила большой массив материалов о хозяйственной жизни Малороссии XVIII – первой половины XIX века. В его классификации они обозначены как факты для статистики «Истории хлебопашества, скотоводства, овцеводства, пчеловодства… истории ремесел, мануфактур и торговли». По количеству источников эта часть составляет почти половину всей архивной коллекции историка Малороссии. Тут также находятся данные, характеризующие «все виды сельскохозяйственного производства, количество производимых продуктов, цены, меры и весы», состояние рудокопален, разведения шелковичных червей в крае, данные о заводе по производству шелка в Киеве, о производстве льна и готовых льняных изделий, о кожевенных заводах, ценах на сырье и сбыте кожи, о табачной промышленности. Документы содержат и сведения о состоянии дорог, переправ, о способах доставки провианта, фуража, складских местах, финансах Малороссии и т. п. (см.: Косачевская Е. М. Н. А. Маркевич (1804–1860). Л., 1987. С. 96–97).

1255

Частная переписка Г. П. Галагана // КС. 1899. Июль. С. 27.

1256

Тут еще раз напомню, что в этом вопросе наиболее значимыми, на мой взгляд, являются исследования уже названных выше историков: А. Н. Долгих, М. Д. Долбилова, Л. В. Выскочкова, А. Б. Каменского, С. В. Мироненко, И. В. Ружицкой, М. М. Шевченко, И. А. Христофорова и др.

1257

В период службы в канцелярии генерал-губернатора Ю. Ф. Самарин считал, что «для первого опыта» инвентарные правила Д. Г. Бибикова «составлены… недурно и нравственное их влияние огромно и в высшей степени благотворно». В 1863 же году, посмотрев на бибиковский проект с научной точки зрения, Юрий Федорович оценил его как не выдерживающий критики: «Это была работа грубая и топорная» (см.: Василенко Н. Крестьянский вопрос в юго-западном и северо-западном крае при Николае I и введение инвентарей. С. 105).

1258

Нольде Б. Э. Юрий Самарин и его время. М., 2003. С. 54, 66, 67.

1259

Корнилов А. А. Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России. С. 459.

1260

Нольде Б. Э. Юрий Самарин и его время. С. 69–70.

1261

О значении такой формы коммуникации подданных с российской монархией см.: Сафронова Ю. Смерть государя. 1 марта 1881 года: эмоциональный срез // Российская империя чувств. С. 170–171.

1262

Сивков К. В. Новые явления в технике и организации сельского хозяйства России. С. 162.

1263

Писарькова Л. Ф. Российская бюрократия в XVII–XVIII веках. С. 19.

1264

Брэдли Дж. Добровольные ассоциации, гражданское общество и самодержавие в позднеимперской России // Российская история. 2011. № 2. С. 3–26; Гросул В. Я. Русское общество XVIII–XIX веков. С. 252–254.

1265

Кимбэлл Э. Русское гражданское общество и политический кризис в эпоху Великих реформ. 1859–1863 // Великие реформы в России. С. 261, 262.

1266

Ханенко М. И. О пользе свеклосахаренной промышленности для Черниговской губернии // ЖМГИ. 1852. Июнь. № 6. С. 237.

1267

Джунковский С. С. Ответ на задачу Вольного Экономического Общества 1803 года «Какия надлежит принять меры, чтоб дух деятельности, ревности и прилежания к трудам <…>». С. 1–69.

1268

П-нъ И. Доброй помещик // Вестник Европы. 1807. Ч. 35. № 9. С. 281–289.

1269

Кирьяков М. Хозяйственные замечания о Херсонской губернии // ЗГ. 1836. № 85. С. 673–678; Палимпсестов И. Новороссийский знаменитый хозяин Виктор Петрович Скаржинский // Труды ВЭО. 1853. Т. 14. № 12. Отдельно. С. 2–16; Краткая биография Виктора Петровича Скаржинского // Сельское хозяйство. 1862. № 2. С. 9–14. В 1872 году, 16 июня, в Городском саду Одессы на средства благодарных потомков был установлен беломраморный памятник-бюст на постаменте с надписью «Виктору Петровичу Скаржинскому, разведшему в знойных степях Херсонской губернии 400 десятин леса хвойной и лиственной породы. Императорское общество сельского хозяйства Южной России и землевладельцы Новороссийского края». В 1930‐е годы памятник был разрушен (см.: Тихонов Б. В. Обзор «Записок» местных сельскохозяйственных обществ. С. 115).

1270

Топачевский А. От Гоголя до наших дней. Духовные основы украинского земледелия // Зеркало недели. 2010. 5–12 февраля. № 4 (784); Барский В. Исполнилось двести лет первой в мире лесополосе // http://www.lesnyk.ru/vek19_5.htm.

1271

Журба О. I. Василь Якович Ломиковський. С. 153–158.

1272

Село с таким названием существует в Полтавской области до сих пор.

1273

Ломиковский В. Об осушении болотнаго места пространством на пять десятин и чтоб на том месте сделать посев хлеба или другое какое полезное употребление // Труды ВЭО. 1821. Ч. 72. С. 107.

1274

Он же. Разведение леса в сельце Трудолюбе. СПб., 1837. С. 71.

1275

ИР НБУВ. Ф. III. № 8835. Л. 1–2.

1276

Гоголь и В. Я. Ломиковский // КС. 1897. Ноябрь. Док., изв. и зам. С. 42.

1277

Самарин Ю. Ф. Записка о крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе // Самарин Ю. Ф. Сочинения. М., 1878. Т. 2. С. 17.

1278

ИР НБУВ. Ф. I. № 65514. Л. 1.

1279

Ломиковский В. Разведение леса в сельце Трудолюбе; Он же. Подробное наставление, составленное заведывающим садами Киево-Печерской Лавры // Лесной журнал. 1837. Ч. 4. Кн. 1. С. 85–134.

1280

Он же. Об осушении болотнаго места. С. 107–111.

1281

Он же. О произведении в южных губерниях России на унавоженной озимой пашне лучшаго урожая, нежели у соседей // Труды ВЭО. 1821. Ч. 72. С. 93–106.

1282

Ломиковский В. Разведение леса в сельце Трудолюбе. С. 3.

1283

Там же. С. 7.

1284

Здесь имеется в виду выпас скота на поле, которое находится «под паром», что также способствует уничтожению сорняков и удобрению.

1285

Он же. О произведении в южных губерниях России <…> лучшаго урожая. С. 97–99.

1286

Последствия этих неурожаев начала 1830‐х годов помнили еще в середине 1880‐х (см.: Голод на Полтавщине 1833 и 34 гг. и меры, принятыя против него // КС. 1886. Ноябрь. Изв. и зам. С. 580–585).

1287

Ломиковский В. Разведение леса в сельце Трудолюбе. С. 60–61, 70.

1288

Например, Василий Яковлевич Джунковский, описывая способ разведения испанских овец в Слободско-Украинской губернии, фактически переносил на нее опыт Полтавщины, а также Екатеринославщины и Херсонщины, где эта отрасль хозяйства имела уже довольно значительные успехи. То же касается и других тем, затронутых этим рационализатором (см.: Джунковский В. Я. О разведении испанских овец в Слободско-Украинской губернии и выгодах, от сего происходящих // Труды ВЭО. 1821. Ч. 72. С. 148–158; Он же. О разных родах мыла, в иностранных землях делаемого // Там же. С. 125–147; Он же. О труфелях // Там же. 1820. Ч. 71. С. 216–227; Он же. [О том, как делать украинский бальзам не хуже рижского] // Там же. С. 358–361). См. также: Каницкий В. Ответ на задачу Вольного Экономического Общества, в 1804‐м году предложенную, о соединении черезполосных владений // Там же. 1806. Ч. 58. С. 1–157.

1289

Ломиковский В. Разведение леса в сельце Трудолюбе. С. 8.

1290

Отрывок из дневника В. Я. Ломиковского. С. 234.

1291

Там же. С. 241.

1292

ОР РНБ. Ф. 791. № 25. Л. 89.

1293

Ельницкий А. Ломиковский, Василий Яковлевич // Русский биографический словарь. СПб., 1914. Т. 10. С. 592.

1294

ИР НБУВ. Ф. II. № 5102–5120. Л. 1–2.

1295

Вешняков В. И. Высочайше учрежденный Комитет об усовершенствовании земледелия в России // Исторические материалы архива Министерства государственных имуществ. СПб., 1891. Вып. 1. С. 1.

1296

Там же. С. 10; Струве П. Крепостное хозяйство. С. 123.

1297

ВЭО выделяло по 20 тысяч рублей ассигнациями ежегодно на командировки молодых людей за границу с целью изучения сельского хозяйства, в течение трех-четырех лет – более 200 тысяч рублей ассигнациями постоянно и еще более 200 тысяч на «единовременные расходы» по поощрению сельскохозяйственной деятельности различных институций (см.: Вешняков В. И. Высочайше учрежденный Комитет об усовершенствовании земледелия в России. С. 9, 22).

1298

Выскочков Л. В. Николай I. С. 210.

1299

О задачах Министерства государственных имуществ см.: Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. М., 1946. Т. 1. С. 521–526; Заблоцкий-Десятовский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 2.

1300

Е. Ш. Заблоцкий-Десятовский Андрей Парфеньевич // Русский биографический словарь. СПб., 1897. Т. 7. С. 128.

1301

Предисловие // Этнографический сборник. 1853. Вып. 1. С. VI–VII.

1302

До 1860 года выходила два раза в неделю, с 1860-го – один.

1303

Введение // ЗГ. 1834. № 1. С. 2.

1304

Там же. С. 1.

1305

История русской экономической мысли. Т. 1. Ч. 2. С. 232–233; Каратаев Н. К. Русская экономическая мысль в период кризиса феодального хозяйства (40–50‐е годы XIX века). М., 1957. С. 41.

1306

Самарин Ю. О народном образовании // Нольде Б. Э. Юрий Самарин и его время. С. 385.

1307

От редакции Земледельческой Газеты // ЗГ. 1836. № 104. С. 832; К читателям Земледельческой Газеты // Там же. 1850. № 104. С. 851–852; Экономический указатель. 1857. № 1. С. [1]; Литвинова Т. Ф. «Земледельческая газета» як джерело до історії соціально-економічної думки України 30–50‐х рр. XIX ст. // УIЖ. 2008. № 4. С. 184–203.

1308

Николай Иванович Гамалея подписывался как помещик села Высокое Мглинского уезда Черниговской губернии. Это имение с 5 душами мужского пола, вероятно, досталось ему от матери, Варвары Федоровны Дудицкой-Лишень. Кроме того, вместе с братьями, нераздельно, он владел небольшим имением с 16 душами и 50 десятинами земли в Стародубском уезде и 9 душами и 210 десятинами – в Трубчевском. Он учился в Нежинском лицее, но не окончил курс, занимал невысокие чиновничьи должности, а после выхода в 1842 году в отставку был в течение 1845–1851 годов попечителем хлебных запасных магазинов Мглинского уезда (см.: Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Киев, 1908. Т. 1. С. 252, 259). Кроме многочисленных текстов в «ЗГ», это все сведения, которые пока удалось найти об одном из активнейших авторов. Но я намеренно привожу их – чтобы показать, насколько различным был имущественный и образовательный статус читателей и авторов этого издания.

1309

Гамалея Н. О топлении овинов вместо дров мяльем // ЗГ. 1843. № 11. С. 87.

1310

Кирьенко. Заметки из опыта в сельском хозяйстве // Там же. 1850. № 63. С. 497–450.

1311

Кандыба Д. О строительстве мукомольных машин // Там же. 1843. № 15. С. 118.

1312

Кандыба А. О молотильной машине // Там же. № 26. С. 206.

1313

Беклемишев А. Просьба к г[осподину] Прокоповичу // Там же. № 31. С. 248.

1314

Ростенберг В. Влияние луны на деревья // Там же. 1850. № 62. С. 492.

1315

Барсуков А. Я. Опытный отчет по сельскому имению // Там же. 1839. № 51. С. 401.

1316

Гамалея Н. О топлении овинов вместо дров мяльем. С. 87.

1317

Полетика В. Пример полюбовного размежевания земель.

1318

Попенченко К. Об учреждении съездов для совещаний по предметам сельского хозяйства // ЗГ. 1843. № 42.

1319

Пироцкий С. О механических заведениях // Там же. № 48; Кандыба Д. Замечания на статью «О механических заведениях», помещенную в № 48 Земледельческой газеты сего года // Там же. № 63.

1320

Замечания г[осподина] Герсеванова о торговле хлебом в Одессе // ЖМГИ. 1847. Ч. XXVIII. № 6. Отд. 3. С. 88–91.

1321

Лялин П. Описание разного рода мельниц, находящихся в Малороссии // ЗГ. 1845. № 95. С. 753–758; № 96. С. 761–764; № 97. С. 769–772; То же // ЖМГИ. 1845. Ч. XVII. № 10–12. С. 106–121.

1322

Маркевич Н. О шелководстве в Полтавской губернии // ПГВ. 1848. № 41. С. 413; То же // ЖМГИ. 1849. № 3. Смесь. С. 108–111.

1323

Базинер Ф. Главнейшие результаты исследования малороссийского табаководства // Труды Комиссии, Высочайше учрежденной при Императорском университете Св. Владимира для описания губерний Киевского учебного округа. Т. 3. С. 1–26; Он же. Главнейшие результаты изследования малороссийского табаководства // ЗГ. 1858. № 64. С. 505–511; № 65. С. 513–518; № 66. С. 521–527.

1324

Герсеванов Н. Статистические заметки о сельском хозяйстве в Таврической губернии // ЗГ. 1849. № 26. С. 201–205; № 27. С. 217–222; То же // Записки Императорского общества сельского хозяйства Южной России [далее – Записки ОСХЮР]. 1848. № 11. С. 723–728; № 12. С. 764–771; Маркович А. М. Как избежать недостатка в продовольствии в трудное время // ПГВ. 1849. № 16. С. 171–175; Мысли г[осподина] Марковича о народном продовольствии // ЖМГИ. 1849. № 3. Отд. 4. С. 149–154; Кирьяков М. Хозяйственные замечания о Херсонской губернии. С. 673–678.

1325

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко (1813–1913 гг.) // Труды Черниговской губернской архивной комиссии. 1915. Вып. 11. С. 37.

1326

Великдан С. Петр Иванович Прокопович // ЗГ. 1850. № 85. С. 677. О престижности личной императорской награды см.: Экштут С. А. «Целая телега с бриллиантами»: Ордена и знаки отличия, украшенные бриллиантами // Мир Клио. Т. 1. С. 397–413.

1327

Кирьяков Михаил Михайлович // Русский биографический словарь. СПб., 1897. Т. 8. С. 671–672.

1328

Отчет Ученого Комитета Министерства Государственных Имуществ о присуждении наград за разрешение предложенных от него в 1842 году задач // ЖМГИ. 1844. Ч. ХII. Отд. II. С. 77–92; Отчет Ученого Комитета Министерства Государственных Имуществ о присуждении наград за разрешение предложенных от него в 1844 году задач // Там же. 1846. Ч. XIX. Апрель – июнь. С. 173–205.

1329

Торжественное собрание Императорского Московского общества сельского хозяйства // ЗГ. 1851. № 5. С. 55.

1330

Чернявский А. Е. О простых способах сахароварения из свеклы // Там же. 1850. № 5. С. 38.

1331

Полетика А. А. [Вопрос к господину Кореневу об улучшении почвы золой] // Там же. 1839. № 28. С. 224; Сушков П. Вопрос о ящуре и другой болезни скота // Там же. № 5. С. 38, – и др.

1332

Лялин П. Описание разного рода мельниц, находящихся в Малороссии // Там же. 1845. № 95. С. 753–758; № 96. С. 761–764; № 97. С. 769–772.

1333

Барсуков А. Я. Опытный отчет по сельскому имению; Кирьяков М. Хозяйственные замечания о Херсонской губернии. С. 673–678; Кореневский В. Крымское сельское хозяйство // ЗГ. 1836. № 1. С. 1–4; О хозяйстве в Новороссийском крае // Там же. 1859. № 23. С. 179–182; № 24. С. 186–191; № 25. С. 194–196; Герсеванов Н. Приблизительное описание хозяйства хозяев-земледельцев средняго состояния в Таврической губернии // Записки ОСХЮР. № 11. С. 209–211; Струков Д. Хозяйственные известия из Новороссийского края // ЗГ. 1851. № 90. С. 715–718; № 91. С. 721–725; Штейгер. Замечания, относящиеся до Новороссийского края // Там же. 1836. № 24. С. 192.

1334

Гамалея Н. О топлении овинов вместо дров мяльем. С. 87; Он же. Хозяйственные заметки // ЗГ. 1845. № 29. С. 230–231; Он же. О конопляниках // Там же. № 34. С. 268–270; Он же. Весна 1845 г. // Там же. № 63. С. 502–503; Он же. Хозяйственные заметки // Там же. 1850. № 6. С. 48; Он же. О посевных семенах // Там же. 1851. № 100. С. 798.

1335

Орден Св. Владимира 3-й и 4-й степени с бантом, Св. Анны 2-й степени, Св. Георгия 4-й степени, Св. Станислава 1-й степени, Св. Леопольда, золотая сабля с надписью «за храбрость», бриллиантовый перстень с императорским вензелем, серебряные медали за Венгерский поход и защиту Севастополя, бронзовая медаль в память войны 1853–1856 годов. Детальнее о нем см.: Кочергін I. О. Земське самоврядування Катеринославщини (персонологічний вимір). Дніпропетровськ, 2011. С. 27–57; Литвинова Т. Ф. Чи був Микола Гєрсєванов захисником кріпосного права? (До історії катеринославського дворянства) // Наддніпрянська Україна: історичні процеси, події, постаті: Збірник наукових праць. Дніпропетровськ, 2008. Вип. 6. С. 95–110; Вона ж. Публіцистичне спрямування інтелектуальної спадщини Миколи Гєрсєванова // Iсторія і культура Придніпров’я: Невідомі та маловідомі сторінки: Науковий щорічник. Дніпропетровськ, 2010. Вип. 7. С. 98–109; Мурзакевич Н. Николай Борисович Герсеванов [Некролог] // Записки Одесского общества истории и древностей. 1872. Т. 8. С. 359–362; Чулков Н. Герсеванов Николай Борисович // Русский биографический словарь. М., 1916. Т. 5. С. 86–89.

1336

Бачинський М. Головні економічні течії 30‐х – 40‐х рр. XIX ст. на Степовій Україні. С. 26–27.

1337

Герсеванов Н. Военно-статистическое обозрение Российской империи. Таврическая губерния. СПб., 1849. Т. ХI. Ч. 2. 347 с.

1338

Он же. Об упадке цен на хлеб // Записки ОСХЮР. 1847. № 4. С. 73–75; Он же. Виды на урожай в нынешнем году // Там же. № 5. С. 93–94.

1339

Он же. Нечто о хозяйстве Молочанских колоний // Там же. № 6. С. 111–113; Он же. Приблизительное описание хозяйства. С. 209–211; Он же. Статистические заметки о сельском хозяйстве в Таврической губернии // Там же. 1848. № 11, 12; 1849. № 1.

1340

Он же. Приблизительное описание хозяйства. С. 209–211.

1341

Сравнительные исследования г[осподина] Герсеванова о хозяйственном быте земледельцев Таврической губернии: менонита, колониста, малороссиянина и ногайца; выводы из этих исследований // ЖМГИ. 1848. Ч. XXVI. № 1. Отд. V. С. 50.

1342

Выставка в городе Кролевце Черниговской губернии // ЗГ. 1851. № 41. С. 321–326; № 42. С. 329–333; № 43. С. 357–340; № 44. С. 345–349; Выставка сельских произведений в Полтаве в 1858 году // Там же. 1858. № 95. С. 753–758; № 96. С. 761–766.

1343

ИР НБУВ. Ф. I. № 6923. Л. 6 об. – 7.

1344

Litvinova T. F. Поляки сквозь призму идентичности украинской элиты середины XIХ в. // Dobre s zle sąsiedztwa. Obce – nasze – inne: monografia / Universitet Kazimierza Wielkiego, red. naukova K. Grysińska-Jarmuła, T. Maresz. Bydgoszcz, 2018. T. 1: Bliscy I dalecy sąsiedzi. С. 102–111.

1345

Ракович Г. О состоянии табачной промышленности в Малороссии и о средствах ее улучшения // ЖМГИ. 1841. Ч. III. Отд. II. С. 438–451.

1346

Попенченко К. Об учреждении съездов для совещаний по предметам сельского хозяйства. С. 334–335.

1347

Первый такой съезд на украинских землях России, кажется, был проведен в апреле 1860 года в Елисаветграде, по инициативе Общества сельского хозяйства Южной России, – для обмена мнениями, опытом, отечественными и зарубежными научными достижениями (см.: Гулак О. И. Отчет о земледельческом съезде, бывшем в Елисаветграде 20, 21, 22 апреля 1860 года // Записки ОСХЮР. 1860. С. 1–108; Струков Д. Елисаветградский съезд землевладельцев // Сельское хозяйство. 1860. № 7. С. 87–99).

1348

О заседании Комитета Шелководства и Московского Общества Сельского Хозяйства 14-го и 16-го октября 1850 года // ЗГ. 1850. № 94. С. 745–748; Торжественное собрание Императорского Московского общества сельского хозяйства. С. 53–57.

1349

Гангеблов А. Обрывание и глотание шерсти у испанских овец // ЗГ. 1849. № 29. С. 225–228; Д. В. В. О средствах к приобретению и хранению впрок кормовых запасов для скота в южном крае России // Там же. 1851. № 68. С. 537–540; Свирский К. И. Султанское просо // Там же. 1850. № 26. С. 206–207; Об урожае хлебов и трав в Полтавской губернии // Там же. 1851. № 4. С. 50–51; Кувшинский С. Мнение на статью, что овес может быть озимым // Там же. 1839. № 30. С. 236–237; Он же. Отчет хозяина о полевых посевах нынешнего года // Там же. № 95. С. 758–760.

1350

Есимонтовский Г. Сельское хозяйство в Суражском уезде Черниговской губернии. Статья 2 // ЖМГИ. 1844. Ч. XI. № 4–6. С. 217–266; Ч. XII. Отд. II. С. 1–24; Лялин П. Нынешнее состояние сельского хозяйства Малороссийского края // Там же. Ч. X. Январь – март. С. 15–49; Он же. О ценах на произведения сельского хозяйства в Малороссии // Там же. 1845. Ч. XIV. С. 73; Он же. Состояние скотоводства в Малороссии // Там же. С. 131–151, 230–246; Маркович А. Об успехах сельского хозяйства в Малороссии // ЧГВ. 1851. № 14. С. 129–130.

1351

Лялин П. Нынешнее состояние сельского хозяйства Малороссийского края. С. 42–43.

1352

[Рапорт чернігівського, полтавського та харківського генерал-губернатора В. В. Левашова про результати обстеження Полтавської губернії]. С. 196.

1353

ГАПО. Ф. 83. Оп. 3. Д. 23, 62, 86, 87.

1354

Байбаков В. Н. Известия о хлебной торговле и пчеловодстве в Полтавской губернии // ЗГ. 1850. № 80. С. 657.

1355

Г. П[арадиев]. Александр Иванович Покорский-Жоравко // Пчеловодный музей. 1901. № 4. С. 117.

1356

Прокопович П. Замечания о новом улье // ЗГ. 1843. № 1. С. 4–6; Он же. Об управлении пчеловодством // Там же. № 9. С. 67–69; Он же. Записка об учениках, отдаваемых в школу пчеловодства // Там же. № 44. С. 351–352; Он же. В школе пчеловодства чтение. О худых качествах обучения надзирателей над пчелами // Там же. 1850. № 2. С. 10–14; № 3. С. 17–20; Великдан С. О худом лете для пчеловодства // ЗГ. 1843. № 2. С. 14–15; Он же. Известие о школе пчеловодства г[осподина] Прокоповича // ЗГ. 1845. № 88. С. 709–711; Он же. Примечания на статью «О совершеннейшем улье, называемом линеечным» // Там же. 1849. № 4. С. 317–318.

1357

Великдан С. Петр Иванович Прокопович // ЗГ. 1850. № 85. С. 675.

1358

Ходнев А. И. История Императорского Вольного Экономического Общества. С. 230.

1359

Покорский-Жоравко А. Опыт исторического обзора развития пчеловодства в России. СПб., 1843. С. 29.

1360

Он же. Появление искусственнаго ухода за пчелами между крестьянами в России. СПб., 1841. С. 8.

1361

Прокопович П. Объяснение учредителя школы пчеловодства Прокоповича на замечания о его школе, помещенныя в 6-й книжке Трудов И. В. Экономического общества 1846 года // ЖМГИ. 1847. Ч. XXIV. Смесь. С. 66–74.

1362

Беклемишев А. Просьба к г[осподину] Прокоповичу. С. 248; Любитель пчеловодства. Отчет новичка-пчеловода в Костромской губернии // ЗГ. 1843. № 44. С. 348–351; Шабельский К. Благодарность за пчеловодство // Там же. 1845. № 6. С. 47–48; Требинский Д. Замечания на статью о втулочном улье // Там же. № 18. С. 142–143; Сабанеев И. Взгляд на школу пчеловодства Петра Ивановича в селе Пальчиках // Там же. 1849. № 46. С. 365–367.

1363

Библиографию, в первую очередь – работ некрологического характера, о П. И. Прокоповиче см. в статьях: Петров А. Прокопович Петр Иванович // Русский биографический словарь. СПб., 1910. Т. 15. С. 35–37; Великдан С. Петр Иванович Прокопович // ЗГ. 1850. № 84. С. 665–668; № 85. С. 672–677.

1364

Великдан С. Известие о состоянии пчеловодства в 1850 году при школе покойного Прокоповича // ЗГ. 1850. № 90. С. 719–720; Он же. Уроки, преподаваемые в школе пчеловодства Прокоповича // Там же. 1859. № 24. С. 186–191; № 25. С. 194–196.

1365

Байбаков В. Н. Известия о хлебной торговле; Костенецкий Я. И. Улей англичанина Нута // ЗГ. 1851. № 1. С. 1–5; № 2. С. 9–11; Он же. Вопрос по пчеловодству // Там же. № 30. С. 237–238.

1366

Маркевич Н. О пчеловодстве в Полтавской губернии // ПГВ. 1850. № 7. С. 60–64; № 8. С. 70–75.

1367

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко. С. 45.

1368

Покорский А. А. «Мы не приемыши, но законные дети этого края…»: К 185-летию со дня рождения А. И. Покорского-Жоравко // http://www.rds.org.ru/dv/0011/index.phtml.

1369

Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Т. 4. С. 106.

1370

Там же. С. 108.

1371

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко. С. 24.

1372

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко; Гарский Б. Покорский-Жоравко А. И. // Русский биографический словарь. СПб., 1905. Т. 14. С. 279; Литвинова Т. Ф. А. И. Покорский-Жоравко и крестьянский вопрос: проблема реформаторства и «помещичьей правды» // Вестник Омского университета. Серия: Исторические науки. 2015. № 4 (8). С. 42–50; Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Т. 4. С. 104–106; Покорская-Жоравко Д. А. А. И. Покорский-Жоравко (Биографический очерк) // Пчеловодный музей. 1901. № 4. С. 113–116; Покорский А. А. «Мы не приемыши, но законные дети этого края…»

1373

Ходнев А. И. История Императорского Вольного Экономического Общества. С. 230.

1374

Г. П[арадиев]. Александр Иванович Покорский-Жоравко. С. 116–118.

1375

Ходнев А. И. Краткий обзор столетней деятельности Императорского Вольного Экономического Общества. С. 14.

1376

Там же. С. 126–127.

1377

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко. С. 38–39.

1378

Приложения к трудам Редакционных Комиссий, для составления Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Сведения о помещичьих имениях. СПб., 1860. Т. 4. С. 20.

1379

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко. С. 28.

1380

Бочков Д. А. Памяти Александра Ивановича Покорского-Жоравко. С. 37, 47–49.

1381

См., например: Лазанская Т. И. Государственные крестьяне в период кризиса феодально-крепостнической системы. Киев, 1989.

1382

Хозяйственные заметки по Черниговской губернии // ЖМГИ. 1841. Ч. III. Смесь. С. 260–264; Хозяйственные замечания по Черниговской губернии в 1843 году // Там же. 1844. Ч. Х. Январь – март. Смесь. С. 103–106; Хозяйственные замечания по Черниговской губернии за первую половину 1844 года // Там же. Ч. ХII. Отд. IV. С. 79–82; Письмо г[осподина] Марковича // Там же. 1846. Ч. XXI. Октябрь – декабрь. Отд. VI. С. 68–70; Хозяйственные известия // Там же. 1852. Июнь. № 6. Отд. III. С. 63–67; Хозяйственные известия // ЗГ. 1858. № 88. С. 699; Хозяйственный отчет г[осподина] Марковича из Глуховского уезда // ЖМГИ. 1848. № 10. Отд. III. С. 24–28; Отчет г[осподина] Марковича о хозяйственном годе по Черниговской губернии // Там же. 1847. Ч. XXV. № 11. Отд. IV. С. 87–91.

1383

Покорский-Жоравко А. Опыт исторического обзора развития пчеловодства в России; Он же. Опыт словаря терминов, употребляемых в пчеловодстве. М., 1851; Он же. Появление искусственного ухода за пчелами между крестьянами в России.

1384

Он же. Гребенчатая шандра (ELSHOLTZIA CRISTATA WILDEN) // Сельское хозяйство. 1862. № 10. Октябрь. Смесь. С. 4.

1385

Он же. Хозяйственные замечания о Черниговской губернии // ЖМГИ. 1844. Ч. ХIII. Смесь. С. 4–11; Он же. Конопля и ее значение. С. 162–172.

1386

Базинер Ф. Главнейшие результаты изследования малороссийского табаководства // ЗГ. 1858. № 64. С. 505–511; № 65. С. 513–518; № 66. С. 521–527; Комаровский П. Е. Мысли о заведении шелководства в Полтавской губернии // ПГВ. 1848. № 2. С. 11; Маркевич Н. Мысли о разведении шелковичных деревьев в Полтавской губернии // Там же. 1849. № 1. С. 6; Он же. О шелководстве в Полтавской губернии // Там же. 1848. № 41. С. 413; О шелководстве вообще и возможность успешнаго разведения его в Малороссии // Там же. 1849. № 12. С. 123–127; Попенченко К., Белоус С. О шелководстве в Черниговской губернии // ЗГ. 1849. № 10. С. 75–77; Тарновский Г. О пользе свеклосахаренных заводов в России в видах улучшения хлебопашества // ПГВ. 1850. № 5. С. 45–46; Чижов Ф. Шелководство, расчет шелководный и способы начать дело на прочных основаниях // ЗГ. 1858. № 17. С. 134–135; № 18. С. 139–143; № 19. С. 149–150; Чернявский А. Е. О простых способах сахароварения из свеклы // Там же. 1849. № 59. С. 469–472; Белуха-Кохановский М. Сухие фрукты // Там же. 1858. № 72. С. 573–575; Сементовский Н. Садоводство в Лубенском уезде // Там же. 1851. № 10. С. 76–79; Кувиченский С. Предложение о застраховании скота в помещичьих имениях Полтавской губернии // Там же. № 30. С. 233–234; Ханенко М. И. О пользе свеклосахаренной промышленности для Черниговской губернии. С. 234–244.

1387

Колокольцов Г. Описание земледелия и промышленности государственных крестьян Полтавской губернии // ЖМГИ. 1851. Ч. XLI. Отд. II. С. 197. В данном описании хозяйства Полтавщины автор высказал целый ряд интересных замечаний, в том числе и о состоянии скотоводства. По поводу отношения населения к хронической смертности скота он писал: «Это бедствие здешнее народонаселение переносило со свойственным ему терпением и покорностью воле Провидения, и, чтобы заплатить своевременно подати, многия общества прибегли к займам». Они достигали 25 тысяч рублей серебром. Г. Д. Колокольцов (1802–1872), помещик Харьковской губернии, в 1840‐е годы предводитель дворянства Валковского уезда, в историографию вошел в первую очередь как автор одного из эмансипационных проектов украинских помещиков, поданного в 1841 году на имя генерал-губернатора Н. А. Долгорукова. Этот документ был обнародован М. Бужинским и неоднократно упоминался историками. Учитывая уже принятые различными российскими правительствами меры по решению крестьянского вопроса и то, что «желание правительства клонится к уничтожению у нас крепостного состояния», Колокольцов предлагал позволить помещикам отпускать на волю подданных не только в одиночку, но и целыми семьями, общинами, кроме старых, слепых, душевнобольных и тех, кто не в состоянии самостоятельно себя обеспечивать. Так могла бы появиться отдельная категория «приписных крестьян», которым нужно было бы предоставить широкие права приобретения собственности, хозяйственной деятельности, возможность самостоятельно определять свой социальный статус через переход в любое податное состояние, при соблюдении необходимых для того условий. Именно это, полагал автор, «может содействовать высоким видам правительства, тем более что это средство соединяет в себе возможность согласовать благосостояние дворянства с свободою крестьян и вместе с тем не вовлечь казну в ущерб ея доходов, отстраняя притом и самую тень какой-либо насильственной меры или крутого переворота, всегда столь гибельнаго в делах государственных» (см.: Два документи до історії кріпацтва на Україні. C. 243–247).

1388

А. П. Заблоцкий-Десятовский, анализируя ситуацию с торговлей зерном в 1846–1847 годах, видимо, не случайно много внимания уделил своей родине, Черниговщине, и в целом Малороссии, ссылаясь в том числе на исследования А. М. Марковича. В результате, проследив цены на хлеб и их колебания в разных городах края, автор вынужден был констатировать: «В хлебную торговлю входит много случайностей, которые нельзя предвидеть». Для того чтобы их минимизировать, необходимо было, по мнению автора, развивать пути сообщения, в частности железные дороги, поддерживать в торговых делах «свободное соперничество» всех, кто ощущает в себе способности и имеет к тому возможности, и, наконец, самое важное – «обеспечение хозяйственного положения главной массы производителей – земледельцев» (см.: Заблоцкий А. Замечания о торговле в России в 1846 и 1847 годах // ЖМГИ. 1847. Ч. XXIV. Август. С. 80–92).

1389

См., например: ЦГИАУК. Ф. 834. Оп. 1. Д. 53, 129, 130, 132; Ф. 1219. Оп. 1. Д. 555; ГАПО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 39; Ф. 222. Оп. 1. Д. 972–999, 2403, 2405, 2416–2420, 2425, 2427 и др.

1390

О шелководстве вообще и возможность успешнаго разведения его в Малороссии. С. 126.

1391

Комаровский П. Е. Мысли о заведении шелководства в Полтавской губернии. С. 11.

1392

Ханенко М. И. О пользе свеклосахаренной промышленности для Черниговской губернии. С. 234–244.

1393

Упоминания о нем см. в источниках: Список членам и кандидатам Харьковского дворянского комитета по устройству быта помещичьих крестьян // ЖЗ. 1858. № 6. С. 161–162; Род Лялиных // http://lialine.narod.ru/history/lyalins.htm. К сожалению, более подробных сведений об этом слободско-украинском помещике-экономисте, активном корреспонденте различных изданий, найти пока не удалось.

1394

Лялин П. Свеклосахаренная промышленность во Франции. С. 171–187, 259–285; Он же. Новости из Франции по свеклосахаренной промышленности // ЖМГИ. 1846. Ч. XVIII. Отд. II. С. 53–62.

1395

Он же. Выгоды, какия может представить рафинадный завод в Малороссии // ЖМГИ. 1844. Ч. ХI. № 4–6. С. 44.

1396

На 1849 год в Полтавской губернии насчитывалось восемнадцать сахарных предприятий, производивших 23 130 пудов сахара в год. Крупнейшими были завод М. П. Позена в селе Демьяновка – мощностью 1200 пудов, Н. А. Маркевича на хуторе Жадьковка – 1200 пудов и М. В. Юзефовича на хуторе Григорьевском – 700 пудов (см.: Перечень фабрик и заводов Полтавской губернии в 1849‐м году // ПГВ. 1850. № 5. С. 41–42).

1397

Ответы на вопросы Комитета г. г. (господ. – Примеч. ред.) Сахароваров по Марьинскому свеклосахарному заводу, помещика М. П. Позена, Полтавской губернии Хорольского уезда, при с[еле] Демяновке // Журнал сельского хозяйства. 1855. № 6. С. 183–184, 191–193.

1398

Ясман З. Д. Попытки введения улучшенных сельскохозяйственных орудий в помещичьих хозяйствах второй половины XVIII в. (по материалам «Трудов» Вольного экономического общества) // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965 г. С. 246–255.

1399

Семь писем Ак. Ак. Сулимы. С. 152.

1400

Клепацький П. Господарство Диканського маєтку Кочубеїв. С. 973–974.

1401

Ясман З. Д. Попытки введения улучшенных сельскохозяйственных орудий. С. 255.

1402

О механических заведениях в России // ЖМГИ. 1846. Ч. XVIII. Отд. II. С. 140–146.

1403

Гуржій I. О. Зародження робітничого класу України. С. 35; Він же. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 220.

1404

Донік О. М. Участь дворян України в промисловому виробництві. С. 132–133.

1405

Струве П. Крепостное хозяйство. С. 75–76.

1406

Кандыба Д. Годовой отчет механического заведения // ЗГ. 1843. № 14. С. 109–110; Он же. Прейс-курант машинам заведения Дмитрия Ивановича Кандыбы Черниговской губернии Конотопского уезда на хуторе Дмитровке на 1843 год // Там же. С. 110–112; Он же. О строителях мукомольных машин // Там же. № 15. С. 116–119; Он же. Нечто об обращении с молотильными машинами и о новых орудиях // Там же. № 38. С. 301–303; Он же. Замечания на статью «О механических заведениях». С. 501–502; Он же. Рычажно-конный пресс для свекловицы // Там же. 1845. № 60. С. 475–477; Зевакин. Отчет о механическом заведении // ЗГ. 1845. № 28. С. 223–224.

1407

О механических заведениях в России. С. 132.

1408

Кандыба Д. Годовой отчет механического заведения. С. 109–110.

1409

О механических заведениях в России. С. 133, 136.

1410

Политковский С. Разность цен на машины и земледельческие орудия заведений Буденопов, Кандыбы и Потемкина // ЗГ. 1843. № 20. С. 155–157.

1411

Кандыба Д. Замечания на статью «О механических заведениях». С. 502.

1412

О механических заведениях в России. С. 136.

1413

Там же; Выставки сельских произведений в России в 1846 году // ЖМГИ. 1846. Ч. XXI. № 11. С. 57–58.

1414

Кандыба Д. О картофельном винокурении в Малороссии // ЗГ. 1843. № 65. С. 513–517.

1415

Кандыб, авторов «ЗГ», иногда трудно точно идентифицировать. Скорее всего, это именно тот Андрей Андреевич Кандыба – владелец Капитоновки, как сказано в его статье; впоследствии член Черниговского губернского комитета по обустройству быта помещичьих крестьян; «замечательный <…> по своему богатству и скупости», по характеристике А. М. Лазаревского, – семейную драму которого историк описал в своих воспоминаниях о конотопцах.

1416

Кандыба А. О молотильной машине. С. 206–207; Рихтер И. Объявление о переносных молотильнях и веяльницах // ЗГ. 1845. № 42. С. 336.

1417

О механических заведениях в России. С. 132.

1418

Лялин П. Описание разного рода мельниц, находящихся в Малороссии // ЖМГИ. 1845. Ч. XVII. № 10–12. Отд. II. С. 121.

1419

О механических заведениях в России. С. 133–134.

1420

Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Киев, 1910. Т. 2. С. 267.

1421

Интересно, что популярной и в это время оставалась затронутая еще Ф. О. Туманским «ледовая» тема – очевидно, особенно актуальная для теплых краев Полтавщины. Но на этот раз редакция губернской газеты прибегла к перепечатке из «Эконома» и «Трудов ВЭО» (см., например: Правильное устройство ледника // ПГВ. 1850. № 6. С. 54–55; Особый способ нагружения погребов льдом и осушивание их от сырости // Там же. 1852. № 2. С. 14–16).

1422

А. Ж. Замечания по поводу статьи «Об условиях между помещиками и управляющими» // ЗГ. 1851. № 51. С. 405–406.

1423

См.: Сушков П. Вопросы об учреждении системы в сельском имении // Там же. 1839. № 33. С. 259–260; Полетика А. А. О маке // Там же. № 15. С. 116–118; Золотницкий Ф. Наблюдения над простыми средствами, которыми крестьяне лечат от укушения бешеною собакою и от лихорадки // Там же. № 13. С. 96–99.

1424

Ростенберг В. Влияние луны на деревья. С. 491–495.

1425

Барсуков А. Я. Опытный отчет по сельскому имению. С. 440–405.

1426

Г. М. М. Отчет и замечания сельского хозяина // ЗГ. 1839. № 69. С. 544–551, 554–558.

1427

Замечу, что наблюдения малороссийских авторов за погодой, климатом представляют один из интересных сюжетов, ведь такие известия не только передавались в виде замечаний в личной переписке, но и направлялись в различные газеты и журналы. Например, Д. П. Трощинский почти в каждом письме Л. И. Голенищеву-Кутузову делился впечатлениями от малороссийской погоды. Если учесть, что эпистолярный разговор происходил в течение многих лет с регулярностью несколько писем в месяц, на их основе можно создать целую картину погоды и людских переживаний, связанных с ее изменениями. Описания и исследования климата иногда превращались в своеобразные диалоги на страницах периодики, как это было в случае с трудом Н. А. Маркевича «О климате Полтавской губернии», представленным на заседании Московского общества сельского хозяйства. Автор не только обосновал пользу климатологии для сельской экономики, но и, помимо прочего, подверг критике народный календарь погоды, который не совпадал с его непосредственными многолетними наблюдениями и записями (Маркевич Н. О климате Полтавской губернии // Журнал сельского хозяйства и овцеводства. 1850. № 4. С. 37–74). Члены этого же Общества князья В. и Е. Львовы высказали ряд замечаний, основной пафос которых заключался в призывах поддержать «наблюдательность народа» (см.: Львов В., Львов Е. Донесение о предыдущем сочинении г[осподи]на Д[ействительного] Члена Н. А. Маркевича // Там же. С. 75–80).

Н. А. Маркевич, сравнивая количество дней, необходимых для выполнения определенного вида сельскохозяйственных работ, указанное десятью помещиками, за имениями которых он наблюдал, и то, что на практике было потрачено на уборку сена на 2001 десятине 265 косарями, выявил значительные расхождения. Если по помещичьим урочным положениям для этого выделялось 15 дней, то реально, в силу разных обстоятельств («отлучка, другия занятия неожиданныя или спешныя, болезнь, погода»), в 1845 и 1846 годах было потрачено по 23 дня, в 1847 году – 28, в 1848‐м – 18, 1849‐м – 23, 1850‐м – 20, в 1851 году – 28 дней (Маркевич Н. О многоземелье в степях // ЖМГИ. 1855. Май. С. 105–106).

1428

Ракович Г. Мировая серпа с косою // ЗГ. 1849. № 11. С. 81–84; Тарновский Г. Сравнительный опыт уборки хлеба косою и серпом // Там же. № 45. С. 357–359; Б. А. Несколько замечаний на статью о хлебокошении, помещенную в № 45 Земледельческой газеты, и вообще на способ снимать хлеб косою // Там же. № 81. С. 641–646; Р. К. Голос в защиту косы // Там же. № 88. С. 697–699.

1429

Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Т. 4. С. 240–241; Приложения к трудам Редакционных комиссий по крестьянскому делу. Сведения о помещичьих имениях. Т. 6: Полтавская губерния. С. 38–39.

1430

Обсуждение проблемы «плуг или соха» началось еще в начале XIX века. Граф Ф. В. Ростопчин, увлекавшийся экспериментаторством в области сельского хозяйства, использовал новые орудия и удобрения, выписывал из Англии и Голландии породистый скот, сельскохозяйственные машины, агрономов, создал специальную школу и достиг значительных успехов на этом поприще. Постепенно разочаровавшись в западноевропейских методах ведения хозяйства, он опубликовал «остроумную», по определению П. Б. Струве, брошюру «Плуг и соха» (М., 1806) с эпиграфом «Отцы наши не глупее нас были», где пытался доказать преимущества обработки земли с помощью сохи (см.: Струве П. Б. Крепостное хозяйство. С. 68–69). В 1807 году в Петербурге было напечатано «Мнение о плуге и сохе» Е. Р. Дашковой (см.: Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России. С. 36). В дальнейшем эта тема не сходила со страниц экономических изданий. Левобережное дворянство включилось в дискуссию позже, прямо или косвенно затрагивая данный вопрос. Но, в отличие от Г. Раковича, большинство авторов, хотя и признавало необходимость усовершенствования традиционного тяжелого плуга, все же было убеждено в невозможности обойтись на целинных или затвердевших почвах в некоторых местностях юга без такой «тяжелой техники» (см.: Быт Малорусского крестьянина (преимущественно в Полтавской губернии) // Этнографический сборник, издаваемый Императорским Русским географическим обществом. СПб., 1858. Вып. 3. С. 12; Лаврентьев С. О малороссийском плуге // ПГВ. 1849. № 43. С. 467–472; Тарновский В. В. О делимости семейств в Малороссии. С. 12). Что касается практики, то в начале второй четверти XIX века, например, в Диканьском имении Кочубея по рекомендации владельца, учитывая бедность крепостных, была предпринята попытка заменить «украинские восьмиволовые плуги на великорусские одноконные сошки». Как писал П. Г. Клепацкий, «такое нехитрое орудие действительно давало возможность слабосильным хозяйствам худо-бедно „царапать“ поле, чтобы что-то на нем посеять; однако массовое применение этого полудикарского орудия привело бы к понижению здешней сельскохозяйственной культуры, поэтому неудивительно, что управляющий Клеберг не спешил с исполнением воли своего господина, и вряд ли эта идея была осуществлена в каком-то большем масштабе» (см.: Клепацький П. Г. Стосунки урядництва Диканського маєтку Кочубеїв з кріпаками. С. 9). Сам Г. Ракович потратил, как он отмечал, очень много усилий, чтобы приучить крестьян к пользованию изобретенным им плугом.

1431

Ракович Г. Изследование причин бедности и неустроенности состояния жителей Малороссийского края // ЗГ. 1839. № 101. С. 801–807; № 102. С. 809–813; № 103. С. 817–822; Он же. Замечания о хозяйстве Полтавской губернии // ЖМГИ. 1844. Ч. ХI. С. 29–43.

1432

Бутовский А. Общинное владение и собственность // РВ. 1858. Т. 16. Июль – август. С. 48–49.

1433

На современном уровне разработки проблемы более точную картину материального положения крестьян установить трудно, хотя украинские историки уже прибегают к таким попыткам (Молчанов В. Рівень життя селян України у першій половині XIX ст. (до 1861 р.) // Iсторичний журнал. 2007. № 1 (31). С. 8094). Часто выводы о нищете крестьян делаются на основе описаний, наблюдений, составленных образованной социальной или интеллектуальной элитой, представления которой о модели потребления, жизненных стандартах быстро менялись. Крестьянский образ жизни и потребления, с точки зрения элиты, норме не соответствовал. Но ведь именно в этот период между различными социальными группами углублялся разрыв в представлениях о потребностях. Поэтому, учитывая неприхотливость крестьянства, отсутствие у него, как писал С. М. Кочубей, стремления «к лучшему», в целом удовлетворить основные жизненные потребности было не так уж и трудно. В Малороссии, если не считать неурожайные годы, проблема обеспечения питанием, одеждой, жильем – да, особенно питанием, что считается показательным при определении материального положения, в частности нищеты, – не была острой. Край, богатый плодами, при ограниченном сбыте, низких ценах на продукцию сельского хозяйства, мог накормить свое население.

1434

Трутовский К. Из воспоминаний о поездках по Малороссии // КС. 1889. Сентябрь. С. 585.

1435

Ракович Г. Изследование причин бедности и неустроенности. С. 801.

1436

Ракович Г. Изследование причин бедности и неустроенности. С. 802, 807.

1437

Так считал и М. Бачинский, который одним из первых в украинской историографии обратил внимание на тексты Раковича (см.: Бачинський М. Головні економічні течії 30‐х – 40‐х рр. XIX ст. на Степовій Україні. С. 17).

1438

Гун О. фон. Поверхностные замечания по дороге от Москвы в Малороссию в осени 1805 года: В 3 ч. М., 1806; Сумароков П. Досуги крымского судьи, или Второе путешествие в Тавриду: В 2 т. СПб., 1803–1805; Долгорукий И. М. Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда в 1810 году. М., 1810.

1439

Ракович Г. Изследование причин бедности и неустроенности. С. 802, 812, 817.

1440

См.: Синицкий Л. Д. Малороссия по рассказам путешественников конца прошлого и начала нынешнего столетия // КС. 1892. Февраль. С. 229.

1441

Сумароков П. Досуги крымского судьи. С. 64; Долгорукий И. М. Славны бубны за горами. С. 59, 242, 243; Он же. Путешествие в Киев в 1817 году. С. 26.

1442

Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке.

1443

См.: Маркович Я. Записки о Малороссии, ее жителях и произведениях. СПб., 1798; Гун О. фон. Поверхностные замечания по дороге от Москвы в Малороссию; [Левшин А. И.] Письма из Малороссии, писанные Алексеем Левшиным. Харьков, 1816.

1444

Стороженко Н. К истории малороссийских козаков в конце XVIII и в начале XIX века // КС. 1897. Ноябрь. С. 148.

1445

См.: Быт Малорусского крестьянина (преимущественно в Полтавской губернии). С. 12.

1446

Плещеев И. Замечания на статью г[осподина] Раковича, напечатанную в З. Г. в 1839 году, под заглавием: «Изследование причин бедности и неустроенности состояния жителей Малороссийского края» // Записки ОСХЮР на 1841‐й год. 1841. С. 24–32.

1447

Гакстгаузен А. Изследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. М., 1870. С. 432.

1448

Дружинин Н. М. А. Гакстгаузен и русские революционные демократы // Дружинин Н. М. Избранные труды: Революционное движение в России в XIX в. С. 435–448; Dennison T. K., Carus A. W. The invention of the Russian rural commune: Haxthausen and the evidence // The Historical Journal. 2003. № 46. Р. 561–583.

1449

Кроме этой оценки, А. Бутовский также выступил против заблуждения зарубежного автора о роли общины, которое в то время произвело значительное влияние на образованную публику, особенно благосклонную к славянофильским идеям. По этому поводу он заметил: «У нас часто ссылаются на барона Гакстгаузена, когда выставляют преимущества общинного пользования землею; но этот путешественник прельстился мнимыми социальными выгодами общинного порядка, и все его хвалы истекают из видимо предвзятой мысли. Под влиянием этой мысли он выражается иногда весьма странно. Ему чудится, что у нас осуществлена утопия европейских социалистов в применении одного из главных начал народной жизни». Не нравилось Бутовскому, который, кстати, был знаком с идеями Прудона, Кабе, и отсутствие у Гакстгаузена глубоких знаний этой народной жизни, как и то, что «…нигде не говорится обстоятельно о наших законах, о собственности, и, проследив все три тома его путевых записок, можно прийти к тому заключению, что народный быт наш действительно утвержден на основаниях, преподанных корифеями социализма, но только еще не вполне сообразно с ними развился. …Такое заключение едва ли может польстить нашему русскому здравому смыслу» (Бутовский А. Общинное владение и собственность. С. 56–57).

1450

См.: Маррезе М. Л. Бабье царство. С. 15.

1451

Афанасьев-Чужбинский А. Поездка в Южную Россию. СПб., 1861. Ч. 1: Очерки Днепра. С. 22. Следует сказать, что такой взгляд на крепостных земледельцев был присущ не только русскому культурному пространству-времени. В частности, нечто подобное приведенным выше мнениям можно встретить и у Жорж Санд, которая, вспоминая французского земледельца, заметила: «Послушные животные, впряженные в плуг, были столь же медлительны, как он» (см.: Санд Ж. Чертово болото // Санд Ж. Собрание сочинений: В 9 т. Харьков, 1974. Т. 8. С. 14).

1452

Быт малорусского крестьянина преимущественно в Полтавской губернии // ПГВ. 1858. № 34. С. 258–259.

1453

Там же. № 36. С. 274. Г. Базилевич, говоря об «отличительном» характере жителей города Александровка, называл и «трудолюбие». Для убедительности автор описания отмечал: «Что они действительно трудолюбивы, видно даже из того, что у них каждая работа ознаменована такою песнею, в которой труд похваляется, а леность порицается» (см.: Базилевич Г. Местечко Александровка, Черниговской губернии Сосницкого уезда // Этнографический сборник. 1853. Вып. 1. С. 327).

1454

Быт малорусского крестьянина преимущественно в Полтавской губернии. № 34. С. 259. Отмечу, что проблема трудовой этики крестьянства периода крепостного права не ставилась и не разрабатывалась в украинской историографии. Насколько она сложна в российском измерении, видно из дискуссии вокруг работ Б. Н. Миронова. В то же время даже те историки, которые не полностью воспринимают его тезис: «…крестьяне без особого рвения относились к сельскохозяйственному труду, а потому его производительность могла поддерживаться только при посредстве внеэкономического принуждения», соглашаются, что в России «трудовая этика осталась потребительской… не изменилось, как на Западе Нового времени, отношение к труду: его ненавидели и до сих пор ненавидят, стараясь избежать; труд так и не превратился в главную ценность и добродетель, поскольку был принудительным» (Супоницкая И. М. Социальная история России и проблемы модернизации. О книге Б. Н. Миронова. С. 379).

1455

Быт малорусского крестьянина преимущественно в Полтавской губернии. № 36. С. 274.

1456

Есимонтовский Г. Сельское хозяйство в Суражском уезде. Ч. ХII. Отд. II. С. 12, 18–19.

1457

Маркович А. М. Как избежать недостатка в продовольствии в трудное время.

1458

Есимонтовский Г. Сельское хозяйство в Суражском уезде. Ч. ХI. Отд. II. С. 221.

1459

Лялин П. Нынешнее состояние сельского хозяйства Малороссийского края. С. 27.

1460

Унгерн-Штернберг Ф. Описание Курской губернии // ЗГ. 1851. № 96. С. 761–764; № 97. С. 777–781; № 100. С. 793–795; № 101. С. 801–806; Базилевич Г. Местечко Александровка, Черниговской Губернии. С. 313–336; Маркевич Н. О многоземелье в степях. С. 93–120; Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. С. 44–45; Полетика В. Пример полюбовного размежевания земель.

1461

Тарновский В. О делимости семейств в Малороссии. С. 2.

1462

Тарновский В. О делимости семейств в Малороссии. С. 3–15.

1463

Протокол допиту О. В. Марковича у Київській фортеці. 1847 р. // Кирило-Мефодіївське товариство. Київ, 1990. Т. 3. С. 111.

1464

Ракович Г. Изследование причин бедности неустроенности. С. 822.

1465

Быт малорусского крестьянина преимущественно в Полтавской губернии. № 36. С. 275–276; Авгиасова конюшня. С. 112; Есимонтовский Г. Сельское хозяйство в Суражском уезде. Ч. ХII. Отд. II. С. 9.

1466

Быт малорусского крестьянина преимущественно в Полтавской губернии. № 36. С. 276.

1467

Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. С. 55.

1468

ИР НБУВ. Ф. 160. № 294. Л. 1 – 3 об.

1469

Маркович А. М. Историческая и статистическая записка о дворянском сословии и дворянских имуществах Черниговской губернии. С. 55.

1470

ЧИМ. Ал. 504/79/9. Л. 1 – 1 об.

1471

Отчет Ученого Комитета Министерства Государственных Имуществ о присуждении наград за разрешение предложенных от него в 1842 году задач. С. 80.

1472

Чижевский Д. И. Неизвестный Гоголь. С. 314; Барабаш Ю. Гоголь. Загадка «Прощальной повести» («Выбранные места из переписки с друзьями». Опыт непредвзятого прочтения). М., 1993. С. 172.

1473

Чижевский Д. И. Неизвестный Гоголь. С. 314.

1474

Барабаш Ю. Гоголь. Загадка «Прощальной повести». С. 171.

1475

Лист П. Куліша до Пєтра Плетньова. Мотронівка, 4 лютого 1847 р. // Куліш П. Повне зібрання творів. Листи. Т. 1. С. 150.

1476

ИР НБУВ. Ф. I. № 6926. Л. 1 об. – 2.

1477

Отчет Ученого Комитета Министерства Государственных Имуществ о присуждении наград за разрешение предложенных от него в 1842 году задач. С. 82.

1478

Протокол допиту О. В. Марковича в Києві, проведеного I. I. Фундуклєєм у присутності О. С. Траскіна і полковника Білоусова. 3 квітня 1847 р. // Кирило-Мефодіївське товариство. Т. 3. С. 84.

1479

ЧИМ. Ал. 504/55/33, 34; Ал. 504/55/40; Ал. 504/77/35.

1480

ИР НБУВ. Ф. I. № 6923. Л. 6.

1481

Протокол допиту О. В. Марковича в Київській фортеці. С. 112.

1482

ЧИМ. Ал. 504/79/9. Л. 2 об. – 3.

1483

ИР НБУВ. Ф. I. № 6923. Л. 6 об. – 7.

1484

К истории освобождения крестьян // КС. 1901. Март. Док., изв. и зам. С. 131–132.

1485

См.: Отмена крепостного права в России: Указатель литературы (1856–1989 гг.) / Сост. Л. Г. Захарова. Томск, 1993.

1486

Сошлюсь на мнение авторитетного для меня историка: «Вопрос о том, почему было отменено частное крепостничество, до сих пор остается спорным и, значит, открытым» (см.: Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 1. С. 393).

1487

История Украинской ССР: В 10 т. Киев, 1983. Т. 4. С. 271.

1488

Iсторія українського селянства. Т. 1. С. 357–363.

1489

Лещенко Н. Н. Крестьянская реформа 1861 года в Харьковской губернии // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1964 г. С. 603–614; Он же. Результаты проведения реформы 1861 г. в Екатеринославской губернии по уставным грамотам // Там же. 1965 г. М., 1970. С. 381–388; Він же. Соціально-економічні передумови реформи 1861 р. на Україні // Наукові записки Iнституту історії. Т. 9. С. 160–192; Лихина Л. С. К вопросу о проведении реформы 1861 г. в Полтавской губернии // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1960 г. С. 437–445; Пойда Д. П. К вопросу о подготовке и ходе реформы 1861 года в Екатеринославской губернии // Научные записки / Днепропетровский государственный университет. Т. 42: Сборник работ исторического отделения историко-филологического факультета. Киев, 1954. Вып. 2. С. 85–106; Теплицький В. П. Реформа 1861 р. і аграрні відносини на Україні. Київ, 1959.

1490

Только в трех российских архивохранилищах было выявлено 370 записок дворянства (см.: Баграмян Н. С. Помещичьи проекты освобождения крестьян (К проблеме «кризиса верхов») // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1962. С. 19).

1491

Корнилов А. А. Губернские комитеты по крестьянскому делу в 1858–1859 гг. // РБ. 1904. № 5. С. 76.

1492

Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам. С. 11.

1493

Илляшевич Л. В. Краткий очерк истории Харьковского дворянства. Харьков, 1885; Зеленый П. Херсонское дворянство и Херсонская губерния в 1862 г. // Северный вестник. 1889. № 8; Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2.

1494

Флоровский А. В. Освобождение крестьян по проектам Губернских комитетов Новороссийского края. С. 1.

1495

Ковалевский А. Освободительная реформа Александра II и ее осуществление в пределах Черниговской губернии (1858–1861). Киев, 1911; Дорошенко П. Я. Очерк крепостного права в Малороссии. С. 25–57; Материалы по истории освобождения крестьян / Под ред. В. Л. Модзалевского // Труды Черниговской губернской архивной комиссии. Вып. 9. С. 58–411; Павлов Ф. Об открытии Черниговского губернского комитета по крестьянскому делу и о закрытии заседаний онаго // ЧГВ. 1859. № 9. С. 55–65.

1496

Попутно замечу, что эти исследования иногда становятся для современных историков источником не только вдохновения, но и прямого заимствования (см.: Опанасенко В. В. Місце дворянського стану Чернігівської губернії в проведенні земельної реформи 1861 р. // УС. 2001. Вип. 2. С. 40–43).

1497

Слабченко М. Є. Матеріали до економічно-соціальної історії України XIX століття. Т. 1. С. 298.

1498

См.: Баграмян Н. С. Помещичьи проекты освобождения крестьян; Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев» (1858–1860) // Дружинин Н. М. Избранные труды: Социально-экономическая история России. С. 6–97. Понятно, что украинская специфика в таких работах не учитывалась.

1499

Дружинин Н. М. Московское дворянство и реформа 1861 г. // Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1948. Т. V. № 1. С. 62–78; Лооне Л. А. Крестьянский вопрос в общественной мысли Эстонии в период революционной ситуации // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1962. С. 423–443; Сладкевич Н. Г. Оппозиционное движение дворянства в годы революционной ситуации // Там же. С. 64–92.

Флоровский А. В. Крестьянская реформа и высшая администрация Новороссийского края; Он же. Освобождение крестьян по проектам Губернских комитетов Новороссийского края.

1500

Приведу одну из многих подобных цитат о народных движениях как об угрозах, пугающих российские власти. В частности, А. А. Левандовский по этому поводу писал: «…как раз в отношении предреформенной эпохи тезис об „опасности“ не работает совершенно. По одной простой причине: не было тогда проявлений недовольства сколько-нибудь серьезных, способных произвести на власть впечатление настолько сильное, чтобы заставить ее разрушить то, что, как казалось, составляет надежный фундамент русской жизни. Крестьянские волнения, конечно, бывали (когда их в царской России не было?). Но они носили разрозненный, эпизодический характер». Историк также привел рассказ П. А. Зайончковского о том, к каким чрезвычайным усилиям приходилось прибегать составителям советского многотомного издания «Крестьянское движение в России», чтобы издание это соответствовало концепции активизации крестьянского движения: «…известия о потравах барской запашки крестьянским скотом, об убиении нескольких помещичьих кур и пр[оч]. – все шло в ход» (см.: Левандовский А. А. Предисловие // Ляшенко Л. М. Александр II, или История трех одиночеств. М., 2003. С. 16).

1501

Шевченко В. М. Скасування кріпосного права у 1861 році. С. 41.

1502

Там же. С. 22–34.

1503

Там же. С. 17; Гуржій О. I. Податне населення України XVI–XVIII ст.: Нариси історії та статистики. Черкаси, 2009. С. 70–85; Донік О. М. Участь дворян України в промисловому виробництві. С. 123.

1504

Рындзюнский П. Г. Вымирало ли крепостное крестьянство перед реформой 1861 г.? // ВИ. 1967. № 7. С. 54–70.

1505

Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России. С. 26–27.

1506

Голобуцкий В. А. К вопросу о промышленном предпринимательстве в помещичьем хозяйстве Левобережной Украины во второй половине XVIII в. // Вопросы истории сельского хозяйства, крестьянства и революционного движения в России: Сборник статей к 75-летию академика Н. М. Дружинина. М., 1961. С. 88–95; Гуржий И. А. Сельские и городские базары на Украине в конце XVIII – первой половине XIX в. и их роль в развитии товарного производства // Там же. С. 96–105.

1507

Тарновский В. В. О делимости семейств в Малороссии. С. 13.

1508

Быт Малорусского крестьянина (преимущественно в Полтавской губернии). С. 44–45.

1509

Шапиро А. Л. Об опасности модернизации экономической истории русского крестьянства XVII – первой половины XVIII в. С. 59–60.

1510

Вешняков В. Крестьяне-собственники в России: Историко-статистический очерк. СПб., 1858. С. 10–11; Хромов П. А. Экономическое развитие России. С. 77–78.

1511

Шульгін М. Дворянське та селянське землекористування в Росії та на Україні: Нарис з історії поземельних відносин. Харків, 1927. С. 23.

1512

Орлик В. М. Подушна система оподаткування в українських губерніях Російської імперії у кінці XVIII – середині XIX ст. // Проблеми історії України XIX – початку XX ст. Вип. 12. С. 119–125.

1513

Пичета В. Падение крепостного права в России. С. 30.

1514

Миронов Б. Н. Историк и социология. С. 52.

1515

Смолій В. А. Велика реформа 1861 р.: сучасне бачення // Проблеми історії України XIX – початку XX ст. Вип. 18. С. 5–6.

1516

Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера: Этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М., 2010. С. 170.

1517

Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991. С. 40.

1518

Чулков Н. П. Русское дворянство еврейского происхождения // Вестник архивиста. 2002. № 4–5 (70–71). С. 304.

1519

Как считают современные российские историки имперской политики на Кавказе, именно благодаря М. П. Позену и его программе организации гражданского управления этим краем, представленной Николаю I, в 1842 году были созданы VI Временное отделение в составе Канцелярии императора и Комитет по делам Закавказского края. Позен и был назначен на должность управляющего VI Отделением и одновременно стал членом Комитета по Закавказью. Председателем Комитета стал военный министр А. И. Чернышев, а членами, на основании своей должности, – министр финансов Е. Ф. Канкрин, министр государственных имуществ П. Д. Киселев, председатель департамента законов Государственного совета Д. Н. Блудов, министр внутренних дел Л. А. Перовский, министр юстиции В. Н. Панин, а также, как уже сказано, управляющий VI Временным отделением М. П. Позен. Управляющим делами Комитета был назначен статский советник П. А. Булгаков. Чтобы придать этому учреждению особое значение и авторитет, в Комитет вошел по назначению и великий князь Александр Николаевич. В феврале 1845 года VI Временное отделение было ликвидировано в связи с изменениями системы управления Кавказом – введением наместничества. Реформировался и Комитет по делам Закавказья – был превращен в Кавказский комитет, первым председателем которого стал Позен (см.: Мальцев В. Н. Формирование центральных органов управления Кавказом: VI Временное отделение и Комитет по делам Закавказского края (1842–1845 гг.) // http://www.vestnik.adygnet.ru/files/2007.2/448/maltsev_2007_2.pdf). Именно по инициативе Позена, поддержанной Николаем I, в 1844 году были назначены специальные стипендии для кавказских воспитанников, которые учились в Лазаревском институте восточных языков, в Межевом институте, на медицинском факультете Московского университета (см.: Из воспоминаний А. А. Харитонова // РС. 1894. Февраль. С. 112).

1520

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 53–54; Давидович И. Позен Михаил Павлович // Русский биографический словарь. Т. 14. С. 265–266.

1521

Аксаков И. С. Письма к родным (1849–1856) / Изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1994. С. 173.

1522

Бодянский П. Памятная книжка Полтавской губернии за 1865 год. С. 313.

1523

Приложения к трудам Редакционных комиссий по крестьянскому делу. Сведения о помещичьих имениях. Т. 6: Полтавская губерния. С. 48–49.

1524

О настоящем устройстве крестьян имения Позена Московской губернии в Богородицком уезде // Журнал сельского хозяйства. 1858. № 8. Разд. V. С. 1–8.

1525

Ответы на вопросы Комитета г. г. Сахароваров по Марьинскому свеклосахарному заводу, помещика М. П. Позена. С. 173–198.

1526

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа // РС. 1900. Январь. С. 54.

1527

Иванюков И. Падение крепостного права в России. СПб., 1903. С. 85; Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1968. С. 111; Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. 1856–1861. М., 1984. С. 31, 189, 198; Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России. С. 89; Гросул В. Я., Итенберг Б. С., Твардовская В. А., Шацилло К. Ф., Эймонтова Р. Г. Русский консерватизм XIX столетия. С. 207, 209; История Украинской ССР: В 10 т. Т. 4. С. 271; Шандра В. С. Рец. на: П. Захарченко. Розвиток права власності на землю в Україні (середина XVIII – перша чверть XX ст.). Київ: Атака, 2008. 296 с. // УIЖ. 2008. № 6. С. 220, – и др.

1528

Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. С. 30–31. См. также: Левшин А. И. Достопамятные минуты в моей жизни. Записка // РА. 1885. Кн. 8. С. 494–495; Попельницкий А. З. Секретный Комитет в деле освобождения крестьян от крепостной зависимости // Вестник Европы. 1911. № 2. С. 51. А. В. Никитенко, который находился «в самой гуще литературных и общественных событий Петербурга, был хорошо осведомлен о многом существенном и важном, совершавшемся за его пределами», сам из крепостных, «тихий профессор», по определению В. К. Кантора, «оказался зорким, злым наблюдателем российской действительности, которую он оценивал с точки зрения классического либерала, тем более классического, что ему не приходилось приспосабливать свои записи к сиюминутной конъюнктуре» (см.: Айзеншток И. Дневник А. В. Никитенко // Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Л., 1955. Т. 1. С. V–VII; Кантор В. К. Санкт-Петербург. С. 302–303). Относительно своих встреч с М. П. Позеном в конце 1856 – начале 1857 года и собственных впечатлений от знакомства с его проектами, записками, письмами к императору мемуарист писал: «Это человек с большим практическим умом. Говорили, будто его вызывают сюда, чтобы употребить в дело. Это было бы хорошо. Но вряд ли, по крайней мере я так заключил из его собственных слов. …Между прочим, был у Позена и просидел у него около часу. По его проекту об освобождении крестьян назначен комитет под председательством самого государя. <…> Обедал у (М. П.) Позена. Он дал мне прочесть письма свои к государю, сопровождавшие проекты о разных отраслях государственного правления. Проекты эти составлены Позеном по требованию его величества. Проект о необходимости начертать программу и определить систему управления отличается многими светлыми и основательными мыслями, хоть и в нем есть общие места» (см.: Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 449, 453, 454).

1529

Чернуха В. Г. Совет министров в 1857–1861 гг. // Вспомогательные исторические дисциплины. 1973. Вып. 5. С. 125–126. А в своей монографии по этому поводу более обстоятельно исследовательница писала: «Мысль о создании коллегии министров была высказана полтавским помещиком М. П. Позеном в одной из записок 1855 г., поданных Александру II. Доказывая необходимость создания „общей системы“, которая объединила бы „все части в одно стройное целое“, Позен писал, что такая система может быть разработана только в учреждении, находящемся под наблюдением самого императора» (см.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма. С. 139–140).

1530

Богучарский В. Я. Яков Иванович Ростовцев // Великая реформа. Т. 5. С. 62–68.

1531

Еленев Ф. П. Первые шаги освобождения помещичьих крестьян в России. С. 381–382; Записки сенатора Я. А. Соловьева о крестьянском деле // РС. 1882. Январь. С. 245, 250; Семенов-Тян-Шанский П. Начало эпохи освобождения крестьян от крепостной зависимости // Вестник Европы. 1911. № 3. С. 7–8, – и др.

1532

Эгерия – римская нимфа источника, жена или возлюбленная, а также советница римского царя Нумы Помпилия. Он – законодатель, мудрый, уважаемый царь, давший Риму первые законы. Она – символ мудрости. Ее чествовали вместе с Каменой, которая символизировала красоту.

1533

Ляшенко Л. М. Александр II. С. 183.

1534

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. С. 69.

1535

Еленев Ф. П. Первые шаги освобождения помещичьих крестьян в России. С. 382; Слабченко М. Є. Матеріяли до соціально-економічної історії України XIX століття. Т. 1. С. 291.

1536

Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. С. 97.

1537

Позен М. П. Письмо к издателю «Сельского благоустройства» о статистических сведениях по губернским комитетам // СБ. 1858. № 9. С. 117–136.

1538

Корнилов А. А. Губернские комитеты по крестьянскому делу в 1858–1859 гг. // РБ. 1904. № 2. С. 229.

1539

Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861–1874 (к вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. С. 29–30.

1540

Корнилов А. А. Губернские комитеты по крестьянскому делу в 1858–1859 гг. // РБ. 1904. № 3. С. 30.

1541

Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. С. 94–96.

1542

Семенов-Тян-Шанский П. П. Эпоха освобождения крестьян в России (1857–1861 гг.) в воспоминаниях бывшего члена-эксперта и заведовавшего делами Редакционных комиссий. СПб., 1911. Т. 1. С. 65–66.

1543

Там же. С. 60–64.

1544

Особенно едкие замечания по этому поводу звучали от князя А. С. Меншикова, который терпеть не мог статс-секретаря Позена (см.: Исторические рассказы и анекдоты. Шутки, остроты, заметки, мелочи. (Записки Богуславского) // РС. 1879. Ноябрь. С. 558–560). Интересно, что со временем сам князь за Крымскую кампанию будет предан уничтожающей критике. А на его защиту кинется екатеринославский помещик Н. Б. Герсеванов.

1545

Российский историк, крупный государственный деятель, известный мемуарист, барон М. А. Корф касательно отношения к Позену записал следующее: «Михаил Павлович Позен был человек умный, даже необыкновенно умный, и вместе добрый, благородный и благонамеренный. Но он имел против себя два важных обстоятельства: во-первых, свое происхождение, внушавшее недоверчивость к нему в общественном мнении, особенно между аристократией, во-вторых, нажитое им значительное состояние, которого добросовестные источники – несколько смелых спекуляций, участие в золотых промыслах, в винных откупах и проч. – весьма лишь немногим были в точности известны, так что масса, всегда подозрительная и часто несправедливая, относила его богатства к корыстным действиям по службе. Если завистливая толпа могла еще сколько-нибудь перенести неслыханную, по происхождению и роду Позена, карьеру его, то уже никак не могла она простить ему внезапного его обогащения» (см.: Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 51).

1546

Памятная записка Я. И. Ростовцева о размолвке с М. П. Позеном // Еленев Ф. П. Первые шаги освобождения помещичьих крестьян в России. С. 403.

1547

Индова Е. И. Крепостное хозяйство в начале XIX века. По материалам вотчинного архива Воронцовых. М., 1955. С. 37. В подтверждение своей оценки историк привела также цитату из «Записок» Ф. Ф. Вигеля: «От подчиненных ему чиновников он требовал личной ему преданности и службы не государству, а лично ему, Воронцову, словно феодальному сюзерену».

1548

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 25–56; Воспоминания М. П. Щербинина // РА. 1876. № 11. С. 285–313.

1549

Письма Н. И. Греча к Ф. В. Булгарину // НЛО. 2008. № 91 // http://magazines.russ.ru/nlo/2008/91/gr9.html.

1550

Из воспоминаний А. А. Харитонова. С. 108.

1551

Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. С. 21.

1552

Материалы для истории упразднения крепостнаго состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра II. Берлин, 1860–1861. Т. 1–3.

1553

Записки сенатора Я. А. Соловьева о крестьянском деле. С. 245.

1554

Воспользовавшись выражениями известного специалиста по биографистике, И. Л. Беленького, скажу, что в историографической судьбе М. П. Позена с этого и начался «спектакль голосов» и «разных миров», «спектакль-игрище персонологических высказываний» (Беленький И. Л. Биография и Биографика в отечественной культурно-исторической традиции. С. 54). Подробнее о причинах этого, а также краткие биографические сведения см. в работе: Литвинова Т. Ф. Прижизненная репутация и историографическая судьба М. П. Позена // Вестник Омского университета. Серия: Исторические науки. 2014. № 4. С. 44–50.

1555

Плимак Е. Г., Пантин И. К. Драма российских реформ и революций. С. 133.

1556

Долбилов М. Д. Сословная программа дворянских «олигархов». С. 34.

1557

Интересно, что внук М. П. Позена, Леонид Владимирович Позен, известный скульптор-передвижник, государственный деятель, сенатор, тайный советник, был автором установленных в Полтаве памятников Н. В. Гоголю и И. П. Котляревскому, знаковым фигурам в украинской национальной культуре. Именно с «Энеиды» Котляревского в историографии начинается отсчет «украинского национального возрождения».

1558

Семенов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Пг., 1915. Т. 3. С. 138.

1559

Иванюков И. Роль правительства, дворянства и литературы в крестьянской реформе // Отечественные записки. 1880. № 10. С. 490; Долбилов М. Д. Сословная программа дворянских «олигархов». С. 34.

1560

«До тебе прихильна, дарма, що кавалергард»: Листи Є. I. Милорадович до Г. О. Милорадовича (1860–1865) / Упор. С. О. Половнікова. Чернігів, 2002. С. 74–75.

1561

Коваленко О. Б., Половникова С. О. Передмова // «До тебе прихильна, дарма, що кавалергард». С. 8–9.

1562

«До тебе прихильна, дарма, що кавалергард». С. 75–76.

1563

Павловский И. Ф. К истории Полтавского дворянства. Т. 2. С. 47.

1564

В 1877 году этот тогда еще молодой и активный член Полтавского губернского комитета, недовольный «Памятными книжками», «Статистическими сведениями» по губернии, в том числе и достаточно популярными «Материалами» П. Бодянского, изданными в 1865 году, составил «Сборник сведений о Полтавской губернии», в этнографическом разделе которого не обошел вниманием уже известный тезис о связи между характером «ленивого хохла» и повадками вола, подав этот тезис не как собственное мнение, а как устойчивый стереотип, который, правда, не соответствует действительности. Богданович считал, что за лень часто принимается «нелегко возмутимая натура» малоросса (Богданович А. В. Сборник сведений о Полтавской губернии. Полтава, 1877. С. 156).

1565

Крестьянское дело в царствование императора Александра II. Материалы для истории освобождения крестьян. По официальным источникам составил Александр Скребицкий. Бонн-на-Рейне, 1862–1868. Т. 1–4. Н. П. Семенов, член Редакционных комиссий от Министерства юстиции, вскоре заметил, что для персональных пояснений в Редакционные комиссии приглашались только те депутаты первого призыва, которые сами того пожелали. Пояснения в виде ответов на поставленные вопросы имели целью «устранить будущия недоразумения при разсмотрении депутатских мнений». Отмечу, что такие объяснения захотели дать, кроме М. П. Позена и А. В. Богдановича от полтавчан, черниговские представители А. М. Маркович и В. О. Подвысоцкий, харьковский депутат Д. А. Хрущев, избранник дворянства правобережных губерний А. А. Грабянка. Последний также подал «мнение» на доклад по малороссийским губерниям (см.: Семенов Н. Вызов и прием депутатов первого приглашения по крестьянскому делу в С.-Петербурге в 1859 году (по изданным и неизданным документам) // РВ. 1868. Ноябрь. С. 67; По Полтавской губернии // Приложения к трудам Редакционных комиссий для составления положений о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Отзывы членов, вызванных из Губернских комитетов. СПб., 1860. Т. 1. С. 785–889; Грабянка А. А. Мнение члена Редакционных комиссий по докладу о Киевском генерал-губернаторстве // Приложения к трудам Редакционных комиссий. Отдельные мнения членов Редакционных комиссий (Дополнение). СПб., 1860. С. 15–102; Он же. Мнение члена Редакционных комиссий по докладу о Малороссийской губернии // Там же. С. 102–183).

1566

Приложения к трудам редакционных комиссий для составления положений о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Отзывы членов, вызванных из Губернских комитетов. Т. 1. С. 785–934.

1567

Коваленко О. Б., Половникова С. О. Передмова // «До тебе прихильна, дарма, що кавалергард». С. 8.

1568

Семенов-Тян-Шанский П. П. Эпоха освобождения крестьян в России. Т. 1. С. 64.

1569

Бумаги по крестьянскому делу М. П. Позена. Дрезден, 1864. С. 322–323.

1570

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 54.

1571

Левшин А. И. Достопамятные минуты в моей жизни. С. 494.

1572

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. С. 111.

1573

Кони А. Ф. Великая княгиня Елена Павловна // Великая реформа. Т. 5. С. 14–34; Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. С. 51; Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России. С. 23.

1574

Резникова Е. Е. Крестьянский вопрос в России и проекты Великой княгини Елены Павловны (1830‐е годы – 1861 год) // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 1999. № 1. С. 11–24.

1575

См.: Товстоляк Н. М. Меценати і суспільні діячі Тарновські, їх місце і роль в історії України XIX ст.: Автореф. дис. … канд. іст. наук. Дніпропетровськ, 2006. Следует сказать также, что, кроме упомянутых лиц, на начальном этапе подготовки данного документа активное участие в его разработке принимал один из самых крупных деятелей Крестьянской реформы – Н. А. Милютин. В 1856 году по просьбе великой княгини Елены Павловны он составил проект освобождения для крестьян ее полтавского имения (см.: Милютин Н. Выдержки из писем 1857 г. // РА. 1881. Июль. С. 401). Именно Милютин как создатель проекта называется в историографии чаще всего. При этом другие, не менее причастные к делу, или остаются в его тени, или же совсем не упоминаются.

1576

ИР НБУВ. Ф. I. № 13446. Л. 1. А. З. Попельницкий в своих комментариях на полях данного письма предположил, что в нем В. В. Тарновский говорит о трех записках, принадлежавших А. И. Кошелеву, Ю. Ф. Самарину и В. А. Черкасскому. Очевидно, историк не был в деталях знаком с «карловским делом». Скорее всего, этот письменный рассказ Тарновского касался тех записок, которые имели непосредственное отношение к интересам великой княгини, а именно – записки Н. А. Милютина, Гакстгаузена, возможно, самого К. Д. Кавелина и тогдашнего управляющего Карловки – К. Энгельгардта. Вряд ли точные экономические расчеты последнего Тарновский вспоминал бы, называя их «немецкой запиской».

1577

Резникова Е. Е. Крестьянский вопрос в России. С. 21, 24.

1578

ИР НБУВ. Ф. III. № 46105. Л. 1.

1579

Материалы для биографии Г. П. Галагана // КС. 1898. Сентябрь. С. 190.

1580

Список членам и кандидатам Полтавского дворянского комитета по устройству быта помещичьих крестьян // ЖЗ. 1858. № 6. С. 158–159.

1581

Капнист И. Несколько данных, на основании которых можно улучшить положение крестьян в Южной России // Там же. № 7. С. 111–120.

1582

ИР НБУВ. Ф. I. № 13447. Л. 1.

1583

ЧИМ. Ал. 504/40/1.

1584

Р[игельма]н Н. Об устройстве земледельческого сословия в Австрии // Русская беседа. 1857. Кн. 1. С. 105–136.

1585

См., например: Самарин Ю. Упразднение крепостного права и устройство отношений между помещиками и крестьянами в Пруссии // СБ. 1858. Кн. 1. № 1. С. 35–78; № 2. С. 136–172; О крестьянском вопросе в Польше // Там же. Кн. 3. № 7. С. 96–106.

1586

Ригельман Н. О крестьянском вопросе в Малороссии // Там же. 1859. Кн. 1. Январь. С. 23–38.

1587

Историки приводят произнесенный во время торжеств, проходивших в августе – сентябре 1856 года в Москве по поводу коронации Александра II, «недвусмысленный тост» Л. В. Кочубея, который трактуется как выражающий стремление дворянства сохранить крепостнические порядки: «…за здравие не немецкого, не польского дворянства, а… за здравие и честь дворянства великороссийского». Такую дискриминацию предводитель объяснял тем, что «поляки хотят освободить крестьян» (см.: Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера. С. 171). Однако И. Ф. Павловский – вероятно, более осведомленный относительно позиций полтавского предводителя – писал о его сочувствии идее эмансипации (см.: Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 51).

1588

ИР НБУВ. Ф. III. № 46095. Л. 2.

1589

О нем см.: Литвинова Т. Ф. Катеринославський губернатор – діяч селянської реформи. С. 107–117; Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Т. 1. С. 495.

1590

ИР НБУВ. Ф. III. № 45835. Л. 2; № 45836. Л. 2 об.

1591

Ракович Михаил Александрович (1816–1899) – помещик Нежинского уезда Черниговской губернии, чиновник Государственного совета, племянник В. В. Тарновского.

1592

ИР НБУВ. Ф. III. № 46098. Л. 2.

1593

Там же. № 46099. Л. 1 об.

1594

Записки Александра Ивановича Кошелева (1812–1883 годы). Берлин, 1884. С. 93–94.

1595

Имеется в виду журнал «Русский вестник», который в 1856 году в Москве начал издавать М. Н. Катков. В историографии это издание классифицировалось и как «виднейший орган антидемократической журналистики в 1860–1870‐х гг.» (см.: Маслов В. С. «Русский вестник» и «Московские ведомости» // Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1965. Т. 2. С. 217), и как «значимый либеральный орган», с которым сотрудничали «многие видные либерально настроенные ученые и общественные деятели – историки С. М. Соловьев, Б. Н. Чичерин, экономисты и финансисты – И. К. Бабст, В. П. Безобразов, Ю. А. Гагемейстер, юристы – С. И. Баршев, П. К. Щебальский, филологи и историки литературы – Ф. И. Буслаев, Н. С. Тихонравов. Тут публиковались Салтыков-Щедрин, Тургенев, Плещеев, Огарев, Михайлов». В крестьянском вопросе журнал «выступил за отмену крепостного права путем реформы „сверху“, за преобразования в области суда, образования, за освобождение общества от государственной опеки, что вызвало к нему симпатии не только либерально-оппозиционных кругов, но и представителей демократического направления» (см.: Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850‐х – начала 1860‐х гг. М., 1974. С. 20–21).

1596

ИР НБУВ. Ф. III. № 46100. Л. 1.

1597

Там же. № 46099. Л. 2.

1598

Там же. № 46102. Л. 2.

1599

Там же. № 46107. Л. 2 об. – 3.

1600

Там же. № 46104. Л. 3 об.

1601

На заре крестьянской свободы // РС. 1897. Октябрь. С. 27.

1602

ИР НБУВ. Ф. III. № 46109. Л. 2 – 2 об.

1603

Надо отметить, что в «национальном вопросе» Г. П. Галаган стоял на малороссийских позициях, полностью солидаризируясь с М. В. Юзефовичем, М. А. Максимовичем, Н. А. Ригельманом и другими и тоскуя по поводу разъединения и споров между «нами, Малороссиянами». Верность Галагана малороссийским взглядам на национальный вопрос подчеркивается также и А. И. Миллером (см.: Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении. С. 212). Но позволю себе несколько не согласиться с уважаемым историком по поводу его утверждения о симпатии Григория Павловича к украинофилам (С. 71). На мой взгляд, и неопубликованная переписка Галагана это подтверждает, он симпатизировал Кулишу и К° до тех пор, пока у них не стала ярко проявляться именно украинофильская направленность. Фактически переписка Галагана дает возможность в определенной степени зафиксировать этот момент начала разрыва между малороссийской и украинской идентичностями в среде левобережных интеллектуалов, озабоченных национальными проблемами.

1604

Материалы для истории упразднения крепостнаго состояния. Т. 3. С. 111–112.

1605

R. На заре крестьянской свободы // РС. 1898. Январь. С. 77.

1606

ИР НБУВ. Ф. III. № 5680. Л. 2.

1607

Там же. № 46129. Л. 1 об.

1608

ЧИМ. Ал. 504/57/12. Л. 1 об.

1609

Там же. Ал. 504/127/1. Л. 6. Отмечу, что эта записка сохранилась в фонде Тарновских и иногда ошибочно приписывается В. В. Тарновскому – старшему, как и другой текст А. П. Бакуринского – «История поземельного владения в Малороссии» (см.: Там же. Ал. 504/128).

1610

Там же. Ал. 504/127/1. Л. 8 – 8 об.

1611

Материалы для истории упразднения крепостнаго состояния. Т. 3. C. 112.

1612

ИР НБУВ. Ф. III. № 45835. Л. 1 об.; № 45836. Л. 2; ЧИМ. Ал. 504/57/12. Л. 2.

1613

ЧИМ. Ал. 504/40/1, 2.

1614

Лист О. Кудлянського до Г. В. Нечаєва від 13 лютого 1858 р. // Епістолярна спадщина родини Нечаєвих (кінець XVIII – перша половина XIX століття) / Упор. С. Абросимова, I. Анцишкін, Н. Сурева та інш. Наук. ред. А. Бойко // Джерела з історії Південної України. Запоріжжя, 2003. С. 204–205. Необходимо обратить внимание на то, что составителями сборника это письмо ошибочно датировано 1848 годом. См. также: Прошение крестьян Г. В. Нечаева м[естечка] Еремеевки Золотоношского у[езда] шефу Корпуса жандармов А. Ф. Орлову. С. 149–153.

1615

См.: ЧИМ. Ал. 504/60/5. Л. 37–40; Ал. 504/128. 58 л.; ИР НБУВ. Ф. I. № 6933.

1616

ИР НБУВ. Ф. III. № 5680. Л. 1 об.

1617

ЧИМ. Ал. 504/128. Л. 1.

1618

Там же. Л. 2 – 2 об.

1619

Там же. Л. 53 об. – 56.

1620

Дорошенко П. Я. Очерк крепостного права в Малороссии. С. 38.

1621

ЧИМ. Ал. 504/127/1. Л. 14 – 14 об.

1622

ИР НБУВ. Ф. III. № 45135. Л. 1 об.; № 46136. Л. 2.

1623

Два письма Г. П. Галагана 1859 г. (К истории освобождения крестьян) // КС. 1895. Январь. Док., изв. и зам. С. 70.

1624

ИР НБУВ. Ф. III. № 169. Л. 6.

1625

Ригельман Н. О крестьянском вопросе в Малороссии. С. 23.

1626

Маркович А. Об отношениях крестьян к помещикам // Журнал сельского хозяйства. 1858. № 3. С. 54.

1627

См.: Герасимова Ю. И. Отношение правительства к участию печати в обсуждении крестьянского вопроса // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1974. С. 81–105; Она же. Славянофильский журнал «Сельское благоустройство» и его крестьянская программа (1858–1859 гг.) // Там же. М., 1978. С. 181–193; Дмитриев С. С. Архив редакции «Сельского благоустройства» (1858–1859 гг.) // Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Вып. Х. С. 33–43; Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев». С. 6–97.

1628

От издателя // СБ. 1858. Кн. 1. С. 2.

1629

О гласности в крестьянском вопросе // РВ. 1858. Т 16. Июль – август. Современная летопись. С. 34.

1630

ГАПО. Ф. 222. Оп. 1. Д. 705. Л. 1 об.

1631

Чужбинский А. Замечания на статью «Несколько слов о крестьянском труде в барщинном хозяйстве» // Атеней. 1858. № 47. С. 265–272; Он же. О хозяйстве в Полтавской губернии (письмо к редактору) // Экономический указатель. 1858. № 45.

1632

Новороссийский помещик. Несколько слов о крестьянском труде в барщинном хозяйстве, по поводу статьи: «О новых условиях сельского быта», напечатанной в № 2 Современника 1858 года // СБ. 1858. Кн. 3. Июль – август. С. 1–9.

1633

Трегубов П. Замечания на статью г[осподина] Бутовского: «Статистические данные для проекта положения об улучшении быта помещичьих крестьян Полтавской губернии» // Там же. С. 297–306.

1634

Данилевский Г. Харьковский крестьянин в настоящее время // ЖЗ. 1858. Май. № 3. С. 1–10; Июнь. № 7. С. 39–58; Октябрь. № 13. С. 1–18.

1635

Розалион-Сошальский А. [Обзор статей:] Харьковский крестьянин в настоящее время (письма в редакцию). Письмо 1-е. Д. (Журнал землевладельцев, 1858 года, № 3). Северная и южная Россия. Н. Никифорова (Журнал землевладельцев, 1858 года, № 3) (Письмо к издателю) // Там же. Август. № 8. С. 59–72.

1636

Свод мнений по крестьянскому вопросу // Там же. 1859. № 22. С. 249–272; Славинский П. Обзор журнальных статей, относящихся к улучшению крестьянского быта // Отечественные записки. 1858. Ноябрь. Т. 121. Кн. 11. Отд. 4. С. 1–50, 55–100; Библиография книг и журнальных статей по улучшению быта крестьян за сентябрь – ноябрь 1858 года // СБ. 1858. Кн. 4. С. 25–126, 179–205. Замечу, что составитель последней библиографии довольно много внимания уделил работам авторов из украинских регионов.

1637

Маслов С. Из Москвы в Глухов // ЖЗ. 1858. Апрель. № 1. С. 8.

1638

Самарин Ю. Общинное владение и собственность А. Н. Бутовского (Русский вестник. 1858, № 13) // СБ. 1858. Кн. 4. Октябрь. С. 38.

1639

Ермолин П. Заметка на статью Г. Г. Р. «О некоторых вопросах по устройству быта помещичьих крестьян» // Там же. С. 15–19.

1640

Р. Г. О некоторых вопросах по устройству быта помещичьих крестьян // Там же. Кн. 2. Апрель – июнь. С. 207–220.

1641

Данилов Н. Заметка на статью г[осподина] Т-ского // ЖЗ. 1858. № 8. С. 84–88; Он же. Заметки на статью Е. Г…ко «Мысли об улучшении сельского хозяйства и быта земледельцев» // Там же. № 7. С. 43–50; Он же. Заметки на статью г[осподина] Лободы «О мелкопоместных дворянах» // Там же. С. 51–58. См. также работы Егора Степановича Гордиенко, которые почему-то не учтены в творческом наследии этого известного деятеля Крестьянской реформы на Харьковщине, университетского профессора, доктора медицины, гласного Городской думы Харькова: Г…ко Е. Мысли об улучшении сельскаго хозяйства и быта земледельцев // СБ. 1858. Кн. 2. Май. С. 93–106; Г…ко Е. О народных нравах и обычаях // Там же. Апрель. С. 232–245; Гордиенко Е. О необходимости исправительных рабочих домов // Там же. Кн. 4. Декабрь. С. 348–356; Он же. О свободном труде // Там же. Кн. 3. С. 167–192.

1642

Ланге Н. Несколько слов по поводу статей гг. (господ. – Примеч. ред.) Власовского и Покорского-Жоравко // Архив исторических и практических сведений, относящихся до России. СПб., 1859. Кн. 2. Приложения. V. С. 40–48; Власовский А. Письмо в редакцию // РВ. 1858. Т. 14. Апрель. Кн. 1. Современная летопись. С. 282–285; Кришталович А. По поводу статьи Полтавского помещика об улучшении быта помещичьих крестьян Полтавской губернии // Санкт-Петербургские губернские ведомости. 1859. № 102; Р*, помещик Полтавской губернии. Письмо в редакцию // РВ. 1858. Т. 14. Апрель. Кн. 1. Современная летопись. С. 286–289; Помещик Черниговской губернии. Письма к издателю // СБ. 1858. Кн. 3. № 8. С. 106–110 (в указателе В. И. Межова публикация названа «О правилах для комитетских совещаний по крестьянскому делу», поскольку в ней автор предлагал свои правила для работы губернских комитетов – чтобы не было «базара» и каждый мог довести до сведения других свою позицию).

1643

Назову здесь лишь публикации преимущественно авторов с Левобережья и из других украинских регионов, а также отдельные статьи, на которые те непосредственно реагировали: А. И. К. Мнение о вернейших средствах к улучшению быта помещичьих крестьян Полтавской губернии // ЖЗ. 1859. № 22. С. 266–268; Билевич И. О дворовых людях и переходе их в свободное состояние. С. 341–347; Бунге Н. Кредит и крепостное право // РВ. 1859. Т. XIX. Ч. 2. С. 125–136; Т. XX. Ч. 4. С. 350–373; Вернадский И. Туман в крестьянском деле // ЧГВ. 1859. № 35. С. 265–268; Данилов Н. П. О «Повинностях срочно-обязанных крестьян к помещику», по смыслу II-го отделения VI главы Высочайше утвержденной программы положения, для улучшения крестьянского быта // ЖЗ. 1859. № 19. С. 58–63; Значение ипотечных книг для юга России // Одесский вестник [далее – ОВ]. 1861. № 8; Кошелев А. И. О мелкопоместных дворянах // СБ. 1858. Кн. 1. С. 129–135; Помещик Полтавской губернии. Взгляд помещика на устройство поземельного кредита в России // Русский инвалид. 1860. № 218. С. 825–826; Р. Г. О некоторых вопросах по устройству быта помещичьих крестьян. С. 207–220; Ракович А. Дополнительные вопросы по улучшению быта крестьян // ЖЗ. 1858. № 3; Ракович Г. О ценности крестьянских усадеб // СБ. 1858. Кн. 4. № 1–12. С. 175–179; Тарновский В. Об основаниях для определения ценности земель // Юридические записки. 1859. Т. 3. С. 78–83; Он же. О вознаграждении за землю, предоставляемую в пользование крестьянам // СБ. 1858. № 5. Май. С. 135–140; Тихменев М. О крепостном праве и его стоимости // РВ. 1858. Т. 16. Июль – август. Современная летопись. С. 118–131; Троцина К. О крестьянском поземельном наделе // СБ. 1858. Кн. 4. № 10–12. С. 167–174; Штейн А. Взгляд на новый быт с хозяйственной точки // ЖЗ. 1859. № 21. С. 89–96.

1644

Волков Н. Соображения об устройстве крестьян в Черниговской губернии // ЖЗ. 1858. Октябрь. № 13. С. 13–19; Гайворонский Н. Мысли об улучшении быта помещичьих крестьян Полтавской губернии // Там же. 1859. № 22. С. 271–272; Дьяков И. Заметки о заселении земель и о наделении ими в Константиноградском уезде // ЖМГИ. 1860. Ч. LXXIV. Август. С. 56–70; Загряжский Д. Мнение об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян // ЖЗ. 1859. № 19. С. 51–57; Мнение о способах к улучшению быта помещичьих крестьян Харьковского уезда // СБ. 1858. Кн. 3. Июль – август. С. 271–282; Мнение об освобождении крепостных и об улучшении их быта Деревенского старожила // ЖЗ. 1859. № 24. С. 454–457; Капнист И. Несколько данных, на основании которых можно улучшить положение крестьян в Южной России. С. 111–120; Полтавский помещик. Об улучшении быта помещичьих крестьян Полтавской губернии // Отечественные записки. 1858. № 10; Рославский-Петросский А. Статистико-экономические заметки о Харьковской губернии // Экономический указатель. 1857. Вып. 25. С. 586–589; Скальковский А. Крестьянский вопрос и земледелие в Новороссии // Русский дневник. 1859. № 56, 57.

1645

Маркович А. Об отношениях крестьян к помещикам. С. 53.

1646

Маслов С. Из Москвы в Глухов. С. 8.

1647

Издатель. Вопросы по сельскому благоустройству // СБ. 1858. Кн. 1. С. 2; От издателя // Там же. С. 1–2.

1648

Покорский-Жоравко А. Что стоило нам крепостное право? // РВ. 1858. Т. 18. Ноябрь. Кн. 2. Современная летопись. С. 198.

1649

Антонов А. Возможность сделать крестьян собственниками без обременения их и без ущерба для помещиков // ЖЗ. 1858. Декабрь. № 17. С. 25; Гаршин М. Мнение харьковского помещика // Там же. Июль. № 7. С. 128–129; Капнист И. Несколько данных, на основании которых можно улучшить положение крестьян в Южной России. С. 111.

1650

Позен М. П. Письмо к издателю «Сельского благоустройства» о статистических сведениях по губернским комитетам. С. 120.

1651

Среди опубликованных материалов обычно можно найти только те, которые удостоверяют колебания довольно бедного, еще плохо знакомого с правительственными намерениями уездного дворянства Левобережья на начальном этапе реформирования (см.: Донесение полтавского губернатора о разногласиях между представителями дворянства губернии по вопросу освобождения крестьян от крепостной зависимости // Отмена крепостного права на Украине: Сборник документов и материалов. С. 100–101; Постановление собрания дворян Полтавского у[езда] о несогласии их на освобождение крестьян от крепостной зависимости. 21 января 1858 г. // Там же. С. 98–100).

1652

ИР НБУВ. Ф. I. № 6916. Л. 1 – 1 об., 9 об.

1653

Макашин С. Салтыков-Щедрин на рубеже 1850–1860 годов: Биография. М., 1972. С. 470–471.

1654

Мнение об освобождении крепостных и об улучшении их быта Деревенского старожила. С. 454.

1655

ИР НБУВ. Ф. 61. № 282. Л. 1 об., 2 – 2 об., 8.

1656

Там же. Ф. I. № 5743. Л. 1 об.

1657

ЧИМ. Ал. 504/61. Л. 1; Ригельман Н. О крестьянском вопросе в Малороссии. С. 24; ГАПО. Ф. 222. Оп. 1. Д. 707.

1658

Павловский И. Ф. К истории полтавского дворянства. Т. 2. С. 45–47.

1659

Покорский-Жоравко А. Что стоило нам крепостное право? С. 200.

1660

Материалы по истории освобождения крестьян // Труды Черниговской губернской архивной комиссии. Вып. 9. С. 71.

1661

Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: Социальные теории и историографическая практика. М., 2011. С. 464.

1662

См.: История Украинской ССР: В 10 т. Т. 4. С. 271.

1663

Иванюков И. Падение крепостного права в России. С. 166.

1664

Корнилов А. А. Губернские комитеты по крестьянскому делу в 1858–1859 годах // РБ. 1904. № 2. С. 232.

1665

Долбилов М. Д. Аристократы-конституционалисты 1850–1860‐х годов и проблема дворянской «олигархии» в России. С. 52.

1666

Записка о лучших средствах к постепенному исходу из крепостного состояния // Трубецкая О. Материалы для биографии кн[язя] В. А. Черкасского. М., 1901. Т. 1. Кн. 1. С. 15.

1667

Бумаги. С. 1–28.

1668

Записка о лучших средствах к постепенному исходу из крепостного состояния. С. 63.

1669

Попов И. П. «Соображения» А. М. Унковского и либеральное движение в период подготовки крестьянской реформы // Революционная ситуация в России в середине XIX века: деятели и историки. С. 139.

1670

Проект Унковского // Колокол. 1859. № 39. С. 316–321.

1671

Унковский А. М. Соображения по докладу Редакционных комиссий // Голоса из России. 1860. Кн. IХ. С. 1–75.

1672

Мемуары К. А. Рощаховскаго времен освобождения крестьян // КС. 1887. Июнь. С. 396–450. Фрагмент из «Мемуаров» был также опубликован в сборнике: Конец крепостничества в России. С. 396–403.

1673

Составители биобиблиографического указателя приводят отрывок из письма А. А. Русова к редактору «Киевской старины» А. С. Шашкевичу: «Но, внимая ужасам, с которыми произносится мое революционное имя, прошу Вас принять во внимание то, как ко мне относятся власти, и если это может как-нибудь повредить журналу, то вычеркните это имя и со страниц обложки, и под настоящей статьею („Осада и взятие Очакова“. – Т. Л.) и поставьте не А. Русов, а только А. Р.» (Олександр Олександрович Русов (Біобібліографічний покажчик) / Уклад. і вступ. ст. О. Я. Рахна. Чернігів, 2004. С. 21–22).

1674

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 400.

1675

Там же. С. 448. Курсив К. А. Рощаковского.

1676

Там же. С. 407.

1677

Межов В. И. Крестьянский вопрос в России. С. 49, 87, 209, 210, 237, 247, 255, 270, 287.

1678

Рощаковский К. Введение уставной грамоты // ОВ. 1861. № 136. С. 593–594; Он же. Разверстка угодий и выкупного платежа // Там же. 1862. № 7. С. 31–32; Он же. Пользование, вознаграждение и выкуп // Там же. 1861. № 65. С. 281; Он же. Записка о земских банках // Там же. 1860. № 142. С. 673–675; Он же. Дополнение и объяснение к записке о земских банках // Там же. 1861. № 20. С. 85.

1679

Рощаковский К. Письмо по вопросу о наказании крестьян // Там же. 1862. № 5; Он же. Разверстка угодий и выкупного платежа.

1680

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 398.

1681

Очевидно, интеллектуальное и психическое напряжение испытывал не только К. А. Рощаковский. Но, как отметила О. Макарова, на примере России это явление исследовано недостаточно, хотя молодая психиатрия первых пореформенных десятилетий уже делала попытки связать психические и социальные процессы. В частности, российский психиатр И. П. Мержеевский, говоря о неожиданности реформ 1860‐х годов, писал, что их реализация «вызвала более умственного труда и более реакций на внешние события, более волнений; вообще, большей работы психического механизма и большей его порчи» (см.: Макарова О. «Женский вопрос не вошел еще в общественное сознание…»: Проблемы эмансипации в ранней журналистике А. С. Суворина // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. М., 2011. № 19. С. 245).

1682

Там же. С. 397.

1683

Подобная же «судьба» постигла и других представителей общественной и экономической мысли первой половины XIX века. Показательно, что даже в отношении таких персоналий, как А. А. Скальковский – которому достаточно много внимания уделено в литературе и тексты которого, казалось бы, должны были основательно анализироваться, – стереотипы, закрепленные в советской историографии, в частности с легкой руки С. Я. Борового, крепко держатся и сейчас (см.: Iсторія економічної думки України. С. 57 и др.). Скальковский так и остается в «крестьянском вопросе» «апологетом крупного помещичьего хозяйства», «представителем интересов крупных землевладельцев-дворян» (странно, но сам «новороссийский Геродот» не имел поместий), тем историком народного хозяйства, чья концепция «была порождена страхом перед народными массами, безоговорочным осуждением всяких посягательств на права крепостников, землевладельцев» (см.: Боровой С. Я. Про економічні погляди А. О. Скальковського // З історії економічної думки на Україні. С. 56–75; Он же. А. А. Скальковский и его работы по истории Южной Украины // Записки Одесского археологического общества. Одесса, 1960. Т. 1 (34). С. 175–185).

1684

Слабченко М. Є. Матеріали до економічно-соціальної історії України XIX століття. Т. 1. С. 287, 293, 296.

1685

Гуржій I. О. Розклад феодально-кріпосницької системи в сільському господарстві України. С. 383; Гребцова И. С. Периодическая печать в общественном развитии Южного степного региона Российской империи (Вторая треть XIX в.). Одесса, 2002. С. 171–172.

1686

Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев». С. 5–97.

1687

Он же. Письмо в редакцию (Ответ М. Н. Покровскому) // Дружинин Н. М. Избранные труды: Социально-экономическая история России. С. 98.

1688

Он же. «Журнал землевладельцев». С. 79.

1689

Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам. С. 35.

1690

Гросул В. Я., Итенберг Б. С., Твардовская В. А., Шацилло К. Ф., Эймонтова Р. Г. Русский консерватизм XIX столетия. С. 204.

1691

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 397; Рощаковский К. Ответ г[осподину] Бэлю // ЖЗ. 1858. Октябрь. № 13. С. 21; Приложения к трудам Редакционных комиссий по крестьянскому делу. Сведения о помещичьих имениях. Т. 6: Полтавская губерния. С. 6–7.

1692

Рощаковский К. Ответ г[осподину] Бэлю. С. 18.

1693

Панашенко В. В. Соціальна еліта Гетьманщини. С. 58, 61.

1694

Теличенко И. Очерк кодификации малороссийского права до введения Свода Законов // КС. 1888. Сентябрь. С. 421. Автор писал, что в состав Комиссии вошел «некто Рощаковский». В. В. Панашенко, перечисляя первый состав Комиссии, ошибочно назвала значкового товарища Черниговского полка Рощаковского (см.: Панашенко В. В. Соціальна еліта Гетьманщини. С. 91). К. Вислобоков, представляя уточненный и расширенный на основе архивных материалов «Список членов Кодификационной комиссии», под № 32 указал бунчукового товарища Захария Рощаховского, занимавшегося законотворчеством в 1729 году (см.: Вислобоков К. Визначна пам’ятка українського права: джерела, зміст, система та соціально-політичні передумови створення // Права, за якими судиться малоросійський народ. 1743. С. ХLIХ).

1695

Рощаковский К. Еще несколько мыслей по предмету изменения отношений крестьян к помещикам // ЖЗ. 1858. Сентябрь. № 10. С. 60.

1696

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 397.

1697

Робуш был также адъюнктом Харьковского университета и преподавал военные науки (см.: Епістолярна спадщина родини Нечаєвих. С. 176, 419).

1698

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 398.

1699

Там же. С. 399.

1700

Исторический обзор 50-летней деятельности Императорского Общества сельского хозяйства Южной России с 1828 по 1878 г. / Сост. М. П. Боровский. Одесса, 1878. Приложение. С. 17.

1701

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 398.

1702

Там же. С. 399.

1703

Приложение к трудам Редакционных комиссий. Сведения о помещичьих имениях. СПб., 1860. Т. 6: Херсонская губерния. С. 18–19.

1704

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 400–401.

1705

Там же. С. 402.

1706

Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев». С. 18.

1707

Рощаковский К. Ответ г[осподину] Бэлю. С. 19.

1708

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 401.

1709

Что касается необходимости временного сохранения телесных наказаний для крестьян, в чем обвиняли херсонского автора историки, замечу, что данную меру отстаивали и «прогрессивные» реформаторы, например В. А. Черкасский. Но, несмотря на то что и он, и издатель «Сельского благоустройства» А. И. Кошелев за публикацию статьи, в которой об этом говорилось, «были просто-напросто привязаны журналистикою к позорному столбу» (см.: Записки Александра Ивановича Кошелева. С. 97), серьезного влияния на их историографические образы это не имело.

1710

Приложение к трудам Редакционных комиссий. Сведения о помещичьих имениях. Т. 6: Херсонская губерния. С. 18–19.

1711

Рощаковский К. Еще несколько мыслей. С. 60.

1712

Этот тезис подтверждается и наблюдениями Н. М. Дружинина. Проанализировав (насколько позволяли источники) состав подписчиков и авторов «ЖЗ», историк пришел к выводу, что по своему хозяйственному положению авторы-землевладельцы принадлежали к среднепоместному дворянству (см.: Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев». С. 14).

1713

Фет А. А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. С. 151–152.

1714

Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев». С. 14. Славу «ЖЗ» как крепостнического органа поставил под сомнение и еще один известный специалист по истории XIX века – А. А. Корнилов (см.: Корнилов А. А. Курс русской истории XIX века. С. 235). Несмотря на достаточно скрупулезное фактографическое опровержение Дружининым положения о крепостническом характере «ЖЗ», в советской историографии все же закрепилась точка зрения на журнал как на орган «твердолобых крепостников, желавших оттянуть момент отмены крепостного права» (см.: Цаголов Н. А. Очерки русской экономической мысли периода падения крепостного права. М., 1956. С. 168; Сладкевич Н. Г. Борьба общественных течений в русской публицистике. С. 20, – и др.).

1715

Дружинин Н. М. «Журнал землевладельцев». С. 16.

1716

Рощаковский К. Ответ г[осподину] Бэлю. С. 19.

1717

Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России. С. 43.

1718

О «пиквиках» см.: Швидько Г. К. Катеринославський Піквікський клуб. 1858–1860. Дніпропетровськ, 2003.

1719

Заметка о дворянских собраниях // РВ. 1858. Т 16. Июль – август. Современная летопись. Смесь. С. 72.

1720

По вопросу о наказании крестьян (и письмо по этому вопросу г[осподина] К. Рощаковского) // ОВ. 1862. № 5; Рощаковский К. Введение уставной грамоты; Он же. Пользование, вознаграждение и выкуп; Он же. Разверстка угодий и выкупного платежа; Он же. Дополнение и объяснение к записке о земских банках. С. 85.

1721

Он же. Объяснение по поводу письма г[осподина] Миницкого // ОВ. 1858. № 34; Миницкий И. Письмо к издателю // Там же. № 33; Он же. В ответ на статью об обществе распространения грамотности // Там же. 1860. № 120; Гулак И. Замечания на статью «Одесского вестника» о существенных условиях процветания промышленности земледельческой // Там же. 1858. № 41; Ответ на замечания г[осподина] Гулака, помещенныя в № 41‐м Од[есского] В[естника] // Там же. № 42; Касинов Е. По поводу устройства земских банков в Херсонской губернии // Там же. 1861. № 6. С. 25–27; № 7. С. 29–30; Крестьянский вопрос // Там же. 1860. № 14; Заметка землевладельца // Там же. 1861. № 28. С. 117 (это ответ на статью Рощаковского); Значение ипотечных книг для юга России // Там же. № 8; Помещик Б… уезда. [Письмо в редакцию] // Там же. 1858. № 30. С. 132; Шостак В. Несколько слов по поводу ст[атьи] г[осподина] Кокорева об уничтожении народных откупов // Там же. 1859. № 8, – и др.

1722

Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850‐х – начала 1860‐х гг. С. 6.

1723

Список губерниям и областям, в которых находятся крепостные люди и производится устройство быта помещичьих крестьян // ЖЗ. 1858. Декабрь. № 16. С. 258.

1724

Рощаковский К. Мысли о применении основных начал к действительному улучшению быта помещичьих крестьян Новороссийского края // Там же. Июль. № 6. С. 37.

1725

Он же. Мысли о применении основных начал. С. 40.

1726

Рощаковский К. Еще несколько мыслей. С. 62.

1727

Он же. Ответ г. Бэлю. С. 19.

1728

Мемуары К. А. Рощаховскаго. С. 406.

1729

Рощаковский К. Дополнение и объяснение к записке о земских банках. С. 85.

1730

Мурзакевич Н. Николай Борисович Герсеванов. С. 361.

1731

Лернер Н. К истории освобождения крестьян // РС. 1905. Январь. С. 148–151.

1732

Пойда Д. П. К вопросу о подготовке и ходе реформы 1861 года в Екатеринославской губернии. С. 85–106; Ребрин И. А. Крестьянская реформа в Екатеринославской губернии (исторический очерк) // Памятная книжка и адрес-календарь 1903 года. Екатеринослав, 1903.

1733

Боровой С. Я. К вопросу о применении наемного труда в помещичьих хозяйствах Степной Украины в предреформенный период // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965 г. С. 295; Сладкевич Н. Г. Борьба общественных течений в русской публицистике. С. 18; Дмитриев С. С. Архив редакции «Сельского благоустройства». С. 42; Лядов М. Архив Д. А. Милютина и крестьянская реформа // Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. М., 1941. Вып. Х. С. 93.

1734

См., например: Кочергін I. О. Соціальна трансформація катеринославського дворянства (друга половина XIX ст. – початок XX ст.). Дніпропетровськ, 2015. Попытку пересмотреть устоявшиеся оценки см. в работе: Грищенко Е. С. Штрихи к историографическому образу екатеринославского публициста середины XIX века Н. Б. Герсеванова (этические проблемы героя и его исследователя) // Iсторіографічні та джерелознавчі проблеми історії України. Професійна етика історика у міждисциплінарному просторі. С. 72–87.

1735

Тихонов Б. В. Обзор «Записок» местных сельскохозяйственных обществ. С. 108.

1736

Герсеванов Н. Б. О социализме Редакционных комиссий. Письма к председателю их, генералу Ростовцеву, помещика Е[катеринославской] губернии. Берлин, 1860. 64 с.

1737

Чулков Н. Герсеванов Николай Борисович. С. 88.

1738

Лядов М. Архив Д. А. Милютина и крестьянская реформа. С. 93. Правда, источниками это не подтверждается.

1739

Герсеванов Н. Гоголь перед судом обличительной литературы. Одесса, 1861. С. 8. Далее в скобках ссылки на эту книгу.

1740

Находясь впервые в Москве и посещая театр, молодой человек, будучи в то время земским писарем уездного суда, ожидал увидеть, каким образом на сцене будут представлять его в образе уездного писаря Грицька. Удивление А. М. Марковича, правда, вызвало уже само имя героя, ведь, как он писал в дневнике, «у нас всякого поветового писаря называют по имени и отчеству, как дворянина и чиновника, служащего по выборам дворянства». Но еще большее удивление вызвало увиденное действо. Он был поражен несоответствием образов реалиям его родины: «Каково было мое изумление, когда вместо поветового писаря выглянула в окошко отвратительная фигура в белой рубашке, а потом та же самая фигура появилась в красных сапогах и в красном платке, с чуприною, коверкаясь как обезьяна и кланяясь униженно мужику Прудиусу. Видно, сочинитель не заглядывал в статут (выделено автором дневника. Речь идет о еще действовавшем в то время Литовском статуте. – Т. Л.), не знает, что поветовый писарь всегда избирается из дворян и чиновников, что должность его совсем другая, а не та, какую возложил на него сочинитель комедии». Понимая, что у искусства свои законы, Маркович все же не был в восторге от того, что «Малороссия для автора лежит в тридевятой земле, в тридевятом царстве», и «для чести своей» считал необходимым сообщить, что «ни один поветовый писарь во всей Малороссии не похож на Грицька, и никогда не был похож, и что поступки их никак не могут быть сходны с поступками сего чудовищного Грицька. Правда, что в этой комедии все само на себя не похоже» (см.: Лазаревский А. М. Прежние изыскатели малорусской старины. Александр Михайлович Маркович // КС. 1897. Февраль. С. 277).

1741

Кантор В. К. Санкт-Петербург. С. 311–315.

1742

Скалдин [Еленев Ф. П.]. В захолустье и столице. СПб., 1870. С. 45.

1743

Кавелин К. Д. Дворянство и освобождение крестьян // Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 125.

1744

Корнилов А. А. Губернские комитеты по крестьянскому делу в 1858–1859 гг. // РБ. 1904. № 2. С. 209.

1745

Американский русист Стивен Хок, пытаясь объяснить специфику самого закона о крестьянской реформе, которую нельзя понять без учета кризиса банковской системы 1859 года, этого «бича реформы» (растущий государственный долг, инфляция, отрицательный платежный баланс, неблагоприятный климат для внешних заимствований, невозможность восстановить конвертируемость рубля и, наконец, крах государственных кредитных учреждений), дал оценку и тогдашним российским реформаторам банковской системы, в том числе Н. Х. Бунге, Н. А. Милютину: «Хотя этих людей историки часто называют просвещенными бюрократами, они имели узкий взгляд на вещи, рассматривая решение проблем, стоящих перед Россией, преимущественно через фискальные рамки. Они были захвачены идеей железных дорог и в не меньшей степени враждебны к помещичьей расточительности» (см.: Хок С. Банковский кризис, крестьянская реформа и выкупная операция в России. С. 91, 95). То, что в высших реформаторских кругах отсутствовали четкие представления о конечном продукте своей деятельности, было отмечено и другими зарубежными историками. В частности, Яни Коцонис по этому поводу писал: «…бюрократические усилия и самодержавная воля, отменившие крепостную зависимость в 1861 г., так и не смогли подняться до ясного представления, какой порядок должен ее заменить» (см.: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. С. 30–31).

1746

Мещерский В. П. Воспоминания. С. 82.

1747

Корнилов А. А. Губернские комитеты по крестьянскому делу в 1858–1859 гг. // РБ. 1904. № 5. С. 75.

1748

См.: Павлов Н. И. Редакционные комиссии 1859–1860 гг. (Отрывок из воспоминаний) // Исторический вестник. 1901. № 11. С. 515–529; Семенов Н. Вызов и прием депутатов первого приглашения по крестьянскому делу в С.‐Петербурге в 1859 году. С. 33–87; Он же. О желаниях русского дворянства во время освобождения крестьян, с запиской камергера М. А. Безобразова // РА. 1888. Кн. 12. С. 601–603 и др.

1749

Материалы для истории упразднения крепостнаго состояния. Т. 1. С. 297–298.

1750

R. На заре крестьянской свободы // РС. 1898. Март. С. 469.

1751

Не знаю, насколько Н. Б. Герсеванов был знаком с «западными идеологическими парадигмами», с которыми связывают бурный расцвет в России конца 1850‐х годов новой «локалистской» или «регионалистской» идеологии, но если был, то в отношении нашего героя вполне справедливо замечание И. А. Христофорова касательно рецепции западных идей в России, которые «не столько формировали русскую мысль, сколько помогали ей оформиться и озвучить сугубо внутренние проблемы» (см.: Христофоров И. А. Судьба реформы: Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права (1830–1890‐е гг.). М., 2011. С. 108).

1752

ИР НБУВ. Ф. II. № 24847. Л. 1–8.

1753

R. На заре крестьянской свободы // РС. 1898. Март. С. 469–470.

1754

ЧИМ. Ал. 504/127/1. Л. 7 об.

1755

R. На заре крестьянской свободы // РС. 1898. Март. С. 470.

1756

Там же. С. 485.

1757

ИР НБУВ. Ф. II. № 24847. Л. 4 об. – 5.

1758

О социализме Редакционных комиссий. С. 16, 44. Далее в тексте ссылки на страницы этого издания.

1759

Стремоухов П. Д. Записка одного из депутатов первого призыва // РС. 1900. № 4. С. 139–144.

1760

Современные русисты подобным образом представляют финансовую ситуацию в России того времени и ажиотаж, возникший в связи с ее ухудшением в стране (см.: Долбилов М. Д. Проекты выкупной операции 1857–1861 гг. С. 16).

1761

ЧИМ. Ал. 504/40/2.

1762

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 43.

1763

Бумаги. С. 157.

1764

Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 454.

1765

Бумаги. С. 271. Эти развернутые замечания к проекту реформы, составленному Редакционными комиссиями, М. П. Позен тогда же отправил и императору. Кроме позеновских «Бумаг», это письмо, как отдельное мнение члена-эксперта и дворянского депутата, было опубликовано среди других материалов Редакционных комиссий (см.: Письмо Тайного Советника М. П. Позена к г[осподину] Председателю Редакционных Комиссий // Приложения к трудам Редакционных комиссий для составления положений о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Отзывы членов, вызванных из Губернских комитетов. Т. 1. С. 889–934).

1766

Бумаги. С. 92, 98, 110, 145, 224, 307.

1767

Там же. С. 297.

1768

Там же. С. 218, 220, 221, 222.

1769

Там же. С. 112, 127.

1770

Бумаги. С. 272.

1771

Письма Александра Ивановича Покорского-Жоравко к жене Серафиме Павловне, рожденной Потье-де-ла-Фромандиер (1858–1859) с Приложением отрывка из воспоминаний А. И. Покорского-Жоравко о Черниговском губернском Комитете об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян. С примечанием В. Модзалевского // Труды ЧАК. 1915. Вып. 11. С. 85–86.

1772

Черниговский губернатор К. П. Шабельский в мае 1858 года направил в Министерство внутренних дел не только просьбу дворянства об открытии губернского комитета, но и специальную записку, которой обращал внимание правительства на особенности подведомственного ему края и настоятельно просил учитывать их в дальнейшем реформаторском процессе (см.: Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. Пг., 1915. Т. 1. С. 155–159).

1773

Материалы для биографии Г. П. Галагана. С. 215.

1774

Лисяк-Рудницький I. Iнтелектуальні початки нової України // Лисяк-Рудницький I. Iсторичні есе: У 2 т. Київ, 1994. Т. 1. С. 174.

1775

См. об этом: Журба О. I. «Представьте вы себе, какой зверь был Гетман! Это были пренечестивые деспоты!» (з листа свідомого українського патріота, автономіста та традиціоналіста початку XIX століття) // ДIАЗ. 2009. Вип. 3. С. 161–220.

1776

Saunders D. The Ukrainian impact on Russian culture. Р. 9.

1777

Шкловский В. Тетива. О несходстве сходного. М., 1970. С. 27.

Content

Татьяна Литвинова
«Помещичья правда» Дворянство Левобережной Украины и крестьянский вопрос в конце XVIII — первой половине XIХ века

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА 1. ОТ ЗАМЫСЛА К ЦЕЛИ (ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ)

ГЛАВА 2. В ПОИСКАХ АНАЛИТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ «КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА»

ГЕНЕЗИС «КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА» КАК НАУЧНОЙ ПРОБЛЕМЫ

ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНО-ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИХ ДИСКУРСОВ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА

ИСТОРИОГРАФИЯ ПРОБЛЕМЫ В УСЛОВИЯХ ИДЕЙНО-НАУЧНОГО ПЛЮРАЛИЗМА

ГЛАВА 3. РЕЦЕПЦИЯ «КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА» В КРУГУ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА НА РУБЕЖЕ XVIII–XIX ВЕКОВ

ОТ «МУЖИЦКОГО» К «КРЕСТЬЯНСКОМУ» ВОПРОСУ: СПЕЦИФИКА СОЦИАЛЬНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ДВОРЯНСТВА ЛЕВОБЕРЕЖНОЙ УКРАИНЫ

КРЕСТЬЯНСКАЯ ПРОБЛЕМА В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНЫХ ПОТРЕБНОСТЕЙ И УСТРЕМЛЕНИЙ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА

Ф. О. ТУМАНСКИЙ КАК РЕПРЕЗЕНТАНТ ИДЕЙНОЙ ИНКОРПОРАЦИИ МАЛОРОССИЙСКОГО ДВОРЯНСТВА В «КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС»

ГЛАВА 4. ПОМЕЩИКИ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ В СОЦИАЛЬНЫХ ПРАКТИКАХ КРЕПОСТНИЧЕСТВА

ФОРМИРОВАНИЕ ЭТИКИ СОЦИАЛЬНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ДВОРЯНИНА-ПОМЕЩИКА

КРЕСТЬЯНСКО-ПОМЕЩИЧЬИ СОЦИАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

АПЕЛЛЯЦИЯ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА К ВЛАСТИ В ПОПЫТКАХ РЕШЕНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ

ГЛАВА 5. ВЫХОД НА ПУБЛИЧНЫЙ УРОВЕНЬ: СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРОЕКТЫ ДВОРЯНСТВА

МАЛОРОССИЙСКОЕ ДВОРЯНСТВО В ОБЩЕРОССИЙСКОМ «АГРОНОМИЧЕСКОМ ДВИЖЕНИИ»

РЕАЛЬНАЯ АГРОЭКОНОМИКА В СОЦИАЛЬНОЙ МЫСЛИ И ПРАКТИКЕ ДВОРЯНСТВА

МОРАЛЬНО-ЭТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА В ТЕКСТАХ ПОМЕЩИКОВ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ

ГЛАВА 6. ПОМЕЩИКИ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ ПЕРЕД ПРОБЛЕМОЙ «ГОСПОДСТВОВАТЬ ИЛИ ВЫЖИВАТЬ»

РЕАКЦИИ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА НА ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ КУРС ЭМАНСИПАЦИИ КРЕСТЬЯНСТВА

ДВОРЯНСТВО В ПУБЛИЧНОМ ОБСУЖДЕНИИ КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕФОРМЫ

«ПОМЕЩИКИ-КРЕПОСТНИКИ» КАК СТОРОННИКИ ОСВОБОЖДЕНИЯ КРЕСТЬЯН

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Примечания