Дерек Тремейн, Полин Тремейн

Как раскрыть убийство. Истории из практики ведущих судмедэкспертов Великобритании

Информация от издательства

Оригинальное название: How to Solve a Murder: True Stories from a Life in Forensic Medicine

Научный консультант Сергей Шигеев, д. м. н., профессор, главный специалист по судебно-медицинской экспертизе Москвы и ЦФО РФ

На русском языке публикуется впервые

Серия «Страшно интересно»

Тремейн, Дерек

Как раскрыть убийство. Истории из практики ведущих судмедэкспертов Великобритании / Дерек Тремейн, Полин Тремейн; пер. с англ. А. Усачевой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00169-812-8

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Derek and Pauline Tremain, 2021 This edition published by arrangement with Robert Smith Literary Agency, Louisa Pritchard Associates and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Посвящается нашим детям: Россу, Джемме, Роуэну и Эмбер, а также нашим семьям

Предисловие Ричарда Шеперда

Когда смотришь криминальный сериал, может показаться, что убийцу ловит всего один герой. Что это будет за незаменимый человек, зависит от темы сериала: полицейский, патологоанатом или следователь-криминалист. Но у всех этих фильмов есть одна общая черта: главный герой делает всю работу и сам находит все улики. В конце серии его обычно осеняет ослепительная вспышка озарения, за которой следуют быстрый арест и признание преступника. Дело сделано, все отправляются пить чай. Я знаю, вы не верите всему, что видите на экране, но все равно идете на поводу у истории, даже если, как и я, чувствуете некоторое неудовлетворение и задаетесь вопросом «Как же все бывает на самом деле?».

Блестящая книга Дерека и Полин расскажет вам, что происходит в реальности. Вы узнаете обо всех аспектах судебной медицины, включая мозги, пули и кости. Эта книга в мельчайших подробностях поведает об испытаниях, реалиях и завораживающих деталях расследования убийств, которыми занималось отделение судебной медицины во всемирно известной лондонской больнице Гая[1].

Вскоре вы убедитесь, что, несмотря на плеяду звезд, работавших в отделении в разные периоды, — таких как профессора Кит Симпсон и Кит Мэнт, а позже и доктор Иэн Уэст, — множество раскрытых убийств связаны не с их громкими именами, а с целой командой судебно-медицинских экспертов, которые сообща трудились в тесных лабораториях в самом конце отдаленного корпуса больницы. Они приводили научно обоснованные медицинские доказательства, подтверждали причины смерти, устанавливали личности погибших и преступников и определяли факты, без которых было не добиться признания вины.

Команда отделения судебной медицины больницы Гая за годы работы расследовала несколько тысяч смертей: семейно-бытовые и серийные убийства, несчастные случаи, а позднее и смерти в результате террористических атак. Погибали младенцы, дети, взрослые и старики. Расследование каждого случая требовало особых навыков, которые год от года совершенствовались и оттачивались. Со временем в отделении происходили перемены: появлялись новые, доказавшие свою эффективность методы исследований, в том числе микроскопия, идентификация оружия, серология и токсикология.

Дерек и Полин долгое время были ключевыми сотрудниками отделения и в течение многих лет занимались расследованием самых широко освещаемых трагедий, в том числе катастрофы на железной дороге в Клэпхеме и крушения судна Marchioness. При этом громкие происшествия не отменяли необходимости расследовать смерти, наступившие по естественным причинам, в результате насильственных действий или вследствие трагических событий, — нужно было успевать всё. Расследования гибели высокопоставленных людей и знаменитостей всегда осложнялись присутствием прессы, а о смерти бездомных в грязных кварталах, заброшенных зданиях и переулках почти никогда не сообщали в газетах. Тем не менее трупы этих людей тщательно исследовали всё те же неутомимые судебно-медицинские эксперты больницы Гая. Такими были и рабочие будни Дерека и Полин.

Я хорошо помню, как Дерек сидел в лаборатории — в этой комнате всегда гудели приборы и пахло химикатами, часто с примесью ноток гниения. Полин в основном находилась у себя в кабинете, где всегда пахло кофе, что было гораздо приятнее. Она умело справлялась с административными задачами и контролировала (или пыталась контролировать) патологов, которые базировались в этом национальном центре судебной медицины. У Полин также получалось вежливо, но жестко ставить на место полицейских, следователей и даже судей. Ее повседневная рутина не была ограничена стенами кабинета: в течение многих лет она ежедневно работала в моргах вместе с патологоанатомами, наблюдая за вскрытиями. Они с Дереком выезжали на места преступлений, делали фотографии, брали образцы и составляли детальные описания. Дерек и Полин, каждый в своей сфере, по праву носят звание экспертов: их бесценный профессионализм, навыки и разносторонний опыт многократно упростили поимку преступников в делах, в которых они участвовали.

В своей книге Дерек и Полин отразили суть процесса расследования убийства в отделении судебной медицины: радость успеха и разочарование от ненадежных доказательств; стресс от работы с мертвыми телами или их частями и необходимость держать все чувства под контролем; долгие, изнурительные часы работы в сложных условиях до получения нужного результата и абсолютно ненормированный график, потому что судебные медики не обращают внимания на такие мелочи.

Эта книга не только дает представление о специфике работы судебно-медицинского эксперта, но и помещает читателя в центр событий, которые разворачиваются прямо у него на глазах. Будьте готовы к тому, что ваша вера в человечность подвергнется серьезной проверке. У этой книги есть и другой побочный эффект: после ее прочтения вы уже не сможете смотреть криминальные сериалы без понимающей улыбки и здорового скептицизма.

Воспоминания Дерека и Полин захватывают и увлекают (как и сама судебная медицина), а иногда повергают в шок — в этом и заключается реальность работы, связанной с раскрытием убийств.

Введение

Вы когда-нибудь пытались угадать, кем работает человек, который едет рядом с вами в общественном транспорте? Многие любят коротать время в поездке за подобной игрой. Держу пари, вы бы вряд ли угадали наш род деятельности. Внешне мы ничем не выделяемся на фоне остальных. Вас мог бы смутить только едва уловимый, но все же узнаваемый запах, сопровождающий нашу профессию, — запах разложения…

Мы приглашаем вас погрузиться в мир, где немыслимое — это норма, нецензурное — обязательная часть словарного запаса, а леденящие кровь звуки и картины — повседневная рабочая обстановка. Все это мир судебной медицины, который увлек нас еще в молодости, хотя он совсем не похож на то, что обычно привлекает молодежь.

Если вы поклонник детективных сериалов, триллеров, а также документальных фильмов и автобиографий судмедэкспертов, эта книга не только даст возможность взглянуть на интересующую вас тему под новым углом, но и разрушит неприступные стены вокруг целого непознанного мира. Этот мир не для слабонервных, что подтверждают наши леденящие кровь истории. Мы расскажем, что значит работать, непосредственно соприкасаясь с самыми темными сторонами человеческой жизни.

Тема смерти всегда была табуирована. В западной культуре к ней примешивается страх перед неизвестностью, потому что современная наука не в состоянии объяснить, что происходит с «самосознанием» и личностью после смерти. Мы лишь знаем наверняка о недолговечности своего физического тела. Это вселяет беспокойство. По вполне понятным причинам мы стараемся не слишком задумываться о смерти, если для этого нет серьезного повода. Большинству людей неприятна мысль, что определенные специалисты добровольно участвуют в расследованиях, связанных со смертью. Для большинства совершенно необъяснимо, как можно проводить исследование фрагментов тканей человека, частей тела или фотографий повреждений — а именно в этом и состояла наша работа. Для людей с таким образом мышления нет достаточно убедительных оснований, которые могли бы оправдать желание изучать мертвые тела, — даже таких аргументов, как необходимость установить причину смерти, помощь обществу или поиск справедливости.

Когда сталкиваешься с естественной смертью каждый день, она перестает приводить в состояние оцепенения и внушать страх. Ты успеваешь свыкнуться с ее концепцией. Конечно, над этим не всегда комфортно размышлять, но очевидно, что смерть — это неизбежный финал жизни. Физическое разложение тела служит доказательством жизни, какой бы скоротечной она ни была. В результате становится важным то, как ты живешь. Тесная работа со смертью бросает вызов вашему восприятию жизни и побуждает постоянно пересматривать приоритеты и переоценивать то, что действительно важно лично для вас.

Несомненно, смерть скоро начинает восприниматься как нормальное явление, так как большинство поступающих в морг людей умирают от естественных причин. Именно поэтому у меня и моих коллег есть одно преимущество: у нас сильнее развита способность переключаться в «профессиональный режим», который помогает заниматься организационными вопросами кончины близкого друга или родственника. Наше мировоззрение позволяет создавать порядок из хаоса и не дает взять верх водовороту эмоций. Но, разумеется, смерть близких поражает нас точно так же, как и любого другого человека.

Есть люди, которым настолько отвратительна область судебной медицины, что они позволяют себе заявлять, что работающие в нашей сфере специалисты лишены чувства такта и в некоторой степени даже психического равновесия, что в нас, должно быть, нет ни сочувствия, ни сострадания. Мы надеемся, что наша книга сумеет доказать обратное.

Судебная медицина — это не «обычная» работа, а целое приключение, к которому невозможно в полной мере подготовиться. Ее особенности повергают в трепет: да вот хотя бы осознание того, что труп недавно умершего человека при определенных условиях сохраняет морфологические особенности, по которым патолог устанавливает причину смерти. Такие признаки сохраняются в тканях и органах, или о них красноречиво говорят последствия травмы. Как вы узнаете из этой книги, оба типа доказательств изучает специалист по судебной медицине и, используя набор технических приемов, устанавливает истинную причину смерти.

Одно из самых захватывающих зрелищ — это наблюдение за работой патолога. И вдвойне интересно, если посчастливилось стать одним из его ассистентов и учиться на его опыте. В нашей профессиональной среде поощрялась любознательность, а свобода мысли сочеталась со свободой слова. Мы говорили на темы, которые редко затрагивают в обычном офисе. В нашем отделении мы находились в окружении людей без предрассудков, так как здесь работали те, кто уже видел все или почти все.

С помощью этой книги мы хотим приоткрыть завесу тайны над работой судебно-медицинских экспертов. Мы хотим показать, как судебно-медицинская наука позволяет находить ключевые доказательства, которые предоставляют на судебные разбирательства и на основе которых выносят обвинительные приговоры. Мы хотим познакомить вас с теми аспектами в расследовании преступлений, которые, как правило, неизвестны широкой публике: как важно правильно выполнить фотографии тела на месте преступления и в морге, как самые незначительные мелочи могут стать важнейшими зацепками для поимки убийцы.

Добро пожаловать в наш мир. Надеемся, вам будет интересно разделить его с нами.

Глава 1. Кошмарная идентификация личности

(Рассказывает Дерек.)

В конце рабочего дня, когда все покидают свои посты и расходятся по домам, в отделении судебной медицины в больнице Гая не стоит засиживаться допоздна. Хотя сам я как ученый и, прежде всего, судебно-медицинский эксперт часто оставался там после захода солнца. Когда под тусклым светом ламп удлиняются тени, у меня повышается чуткость восприятия. Провожая последнего уходящего коллегу, я вижу, как лампочки в коридоре начинают нервно мелькать и гаснуть одна за другой, оставляя меня одного в мутном пятне света. Кажется, что я мысленно сопровождаю каждый раздающийся шаг, когда сотрудники покидают другие этажи здания. Без их ободряющего человеческого присутствия я еще явственнее чувствую себя одиноким и отрезанным от мира. Я инстинктивно двигаюсь тише, болезненно осознавая каждый производимый мной шорох и окружающий шум — звук постоянно работающих холодильников и морозилок в полной тишине…

Я настороженно слежу за всеми процессами, которые в свете дня совершенно меня не тревожат, но с наступлением ночи в размытых очертаниях окружающей обстановки они нагоняют жуть. Знакомые запахи, которые каждое утро по дороге к рабочему месту действуют на меня успокаивающе, теперь заметно меньше вселяют уверенность: нотки химикатов, которые уже убрали на ночь, теплого воска, которым заливают и восстанавливают образцы тканей, душок пропахших плесенью старых шкафов, битком набитых странными объектами.

Редкие пылинки, которые днем кружат в лучах солнечного света, уже мирно улеглись, и воздух застыл, лишившись даже намека на шевеление мелких частиц. Все вокруг замерло в ожидании ночи. Кроме меня.

Еще днем отделение, как мы его называем, было таким оживленным, наполненным шутливыми перепалками и кипучей деятельностью сотрудников, которые так любят свою профессию, что спешат скорее приступить к работе. С наступлением ночи все приобретает особую значимость. Одинокий череп на соседнем столе, который в повседневной обстановке воспринимается как учебное пособие и редкий экземпляр из коллекции главного патолога, теперь вызывает леденящие кровь ассоциации. Его все тяжелее считать подходящим дополнением к пресс-папье и канцелярским принадлежностям, с которыми он соседствует. Предмет, который днем казался занятным и соответствующим обстановке отделения судебной медицины, превращается в зловещего провожатого в ночной мрак. Падающая на него тень резко выделяет пустые глазницы и две круглые дырки — входное и выходное отверстия от пули, красноречиво свидетельствующие об убийстве. Ночью я думаю только о том, что когда-то эта пустая голова служила вместилищем мозга живого человека.

Череп, как правило, символизирует неизбежный конец человеческой жизни. Но в нашем отделении к объектам такого рода относились исключительно как к вещественным доказательствам, подчеркивающим тот факт, что в основном мы работаем с насильственной смертью. В полумраке лаборатории он также напоминал мне о том, почему я получаю несказанное удовлетворение от своей работы. Я вношу свой вклад в расследование преступлений. Мои навыки помогают раскрывать жестокие убийства. И все же от таких явных напоминаний у меня по спине время от времени пробегал холодок.

* * *

«Смотри-ка, Трогг, что я нашел!»

Доктор Кевин Ли, в то время второй по старшинству патолог в отделе, вернулся с задания из Долины Темзы[2] на исходе рабочего дня, как у него обычно это бывало. Он только что проделал неблизкий путь от больницы Святого Петра в Чертси, что в графстве Суррей.

Я уже снял белый халат и доставал из шкафчика шлем, предвкушая получасовую поездку домой на мотоцикле. Но тут мне неожиданно пришлось задержаться.

«Мне нужна твоя помощь», — сказал Кевин, и в глаза мне сразу бросилось огромное белое «ведро с мозгами», которое он тащил.

Как старший научный сотрудник, которым я был в то время, я уже привык получать материал для исследований в ведрах. Однако предстоящая задача не имела ничего общего с повседневной работой в лаборатории. Для ее выполнения требовались особые профессиональные навыки и знание анатомии, но это еще слабо сказано.

В ведре лежала ужасно изуродованная голова убитой женщины. Тело не прилагалось — только отрезанная голова и всё. В минувший полдень труп бросили на рельсы таким образом, чтобы поезд прошел точно по голове. Несомненно, это было сделано в надежде, что лицо жертвы нельзя будет опознать.

Тот отрезок железной дороги находился на загруженном участке между Сурреем и Лондоном. В момент столкновения скорый поезд Intercity 125 наехал на голову на огромной скорости и нанес ей страшные увечья. Лицо стало практически неузнаваемым. Практически, но не полностью — на этом основании мне и пришлось тем вечером выступить в незнакомой для себя роли.

От поверхностных структур кожи головы остались одни лоскуты и обрывки. Вся внешняя часть была покрыта кровью, а внутри почти ничего не осталось: все фрагменты мозга уже изъяли в морге. Череп по большей части был раздроблен после удара поезда, и некоторые отделившиеся фрагменты сохранили в морге для последующего изучения. Передо мной лежала голова, которая скорее была похожа на кровавый, изодранный, искореженный «пустой мешок», а Кевин хотел, чтобы мы восстановили ее.

Доктора Кевина Ли во всем отделении знали за его любовь к шуткам и розыгрышам, и вполне возможно, что его предложение восстановить голову могло показаться одной из таких выходок. Но я сразу понял, что Кевин настроен серьезно. Его просьба преследовала в высшей степени практическую и необходимую цель. По его замыслу, когда мы получим более узнаваемую структуру, мы сможем сделать фотографии, зарегистрировать повреждения, описать их и пронумеровать, что в дальнейшем можно использовать в качестве справочного документа. На этом основании отчет о вскрытии можно было бы предоставить к последующему разбирательству по делу об убийстве, если, конечно, полицейское расследование дойдет до этой стадии. Все зависит от того, обнаружатся ли другие вещественные доказательства, а также сможет ли полиция найти виновника. И вот тем вечером я неожиданно принялся за самую заковыристую задачу в своей жизни.

Сначала мы очистили кожу. Затем я понял, что нам необходима основа для головы, что-то твердое, на чем она бы плотно держалась и не теряла формы, пока мы ее восстанавливаем. Для этой цели я воспользовался большой лабораторной мензуркой. Чтобы придать голове желаемые очертания, в качестве опоры нам был необходим мозг, вокруг которого мы могли бы составлять элементы. В отделении судебно-медицинской экспертизы всегда найдется объект нужного свойства, поэтому я довольно быстро прямо за спиной отыскал в одном из контейнеров старый мозг, стоявший на полке в секционной. Этот мозг давным-давно был погружен в формалин — консервирующий раствор, с которым я постоянно работаю. Свежий мозг по консистенции очень мягкий и податливый, но формалин придает ему желаемую твердость, в результате чего мы нашли идеально плотную, округлую форму, подходящую для наших целей. Мы начали со всей возможной осторожностью вставлять мозг в полость головы и выправлять бесформенные останки.

Закончив с приданием голове общей формы, мы перешли к работе над более конкретными чертами лица, методично сшивая вместе все оставшиеся кусочки кожи, лоскуток за лоскутком, как будто трудились над кошмарным лоскутным одеялом.

Нам пришлось заниматься пугающе омерзительной работой, но мы с доктором Ли чувствовали себя вместе очень непринужденно, и весь процесс воссоздания головы сопровождался дружескими шутками. Я не сомневаюсь, что посторонний человек увидел бы в нас типичных сумасшедших ученых. Ночь, освещенная электрическим светом тесная комнатка в пустой темной лаборатории, и мы посмеиваемся за работой. Сначала это казалось фантастическим, а затем, когда стала проявляться личность погибшей, — зловещим. Посмотрим фактам в лицо: не каждый день тебя просят собрать заново отнятую голову. Если бы мы не старались поддержать настроение друг другу, то, скорее всего, окончательно впали бы в тоску, раздумывая над судьбой несчастной жертвы.

Прошло несколько часов, прежде чем мы с облегчением удостоверились, что все до последнего кусочки плоти были пристроены на место и сшиты. Мы работали только с кожей, потому что все костные структуры были изъяты, но тем не менее лицо приняло узнаваемые черты — вполне определенный человек, которого теперь можно опознать по фотографии.

Затем я сделал несколько снимков на рабочий фотоаппарат, чтобы получить изображение каждого повреждения с разных ракурсов. Этими фотографиями при необходимости Кевин смог бы дополнить отчет о вскрытии, который он составил на следующий день.

Когда я покончил со съемкой, доктор Ли сделал несколько записей касательно обнаруженных повреждений. Одна из травм образовалась вследствие столкновения с выступающими частями локомотива. На лоб жертвы пришелся сильный удар, оставивший глубокую рваную рану. В комментарии доктор Ли указал направление удара, а потом еще целый час записывал другие сложные параметры. Наконец мы погрузили голову в большой контейнер с формальдегидом для хранения образцов, чтобы позже, на судебном разбирательстве, представить ее в качестве доказательства.

На следующий день я все еще пребывал в шоке от пережитого. Это не выходило у меня из головы и было совершенно отвратительно даже с учетом специфики моей профессии. Все это происшествие похоже на сон, от которого не хотелось бы просыпаться среди ночи.

Поразительно, но дальнейшее расследование все же принесло результат. Вскоре полиция заинтересовалась мужем убитой женщины — и не только потому, что он состоял с жертвой в близких отношениях. Положение мужчины как главного подозреваемого упрочилось после заявления соседа, который видел его неподалеку от железной дороги в том месте, где была обнаружена голова. Отмечу, что земельные участки подозреваемого и его соседа находились прямо рядом с железнодорожным полотном.

Мужа погибшей женщины признали виновным в убийстве и приговорили к пожизненному заключению.

Глава 2. Музей ужасов

(Рассказывает Дерек.)

До сих пор не устаю задавать себе вопрос «Как я выбрал для себя эту жуткую профессию?».

Все началось с чистой случайности, когда мне было пятнадцать и выпускной класс был не за горами. Однажды я заскочил в гости к другу, который жил в паре сотен метров от моего дома в Бельведере в районе Норт-Кент.

— Здорово, Лопата! Как работа?

В нашей глуши у каждого было свое прозвище. Я знал, что Лопата уже три года работает в Медицинской школе больницы Гая.

— Знаешь, Трогг, мне нравится. Сейчас я работаю в биологическом отделении, и там ужасно интересно.

Услышав это, я сразу же загорелся и в шутку спросил:

— А вам люди не нужны?

— Да, в музей, расположенный в соседнем здании, как раз требуется лаборант.

— Ого… Тогда замолви за меня словечко. Мне нравится биология. Было бы здорово поработать в таком месте.

Через несколько дней куратор музея поручил моему товарищу назначить мне дату собеседования. Недолго думая, я надел элегантный светло-серый костюм старшего брата, сел в электричку до Лондона и через полчаса был на месте.

Я знал, что хочу там работать, и утвердился в этом мнении еще до того, как прошел через колоннаду на главной площади, спустился по каменным ступеням, миновал большой парк с цветущими клумбами и вековыми деревьями и свернул направо за угол — туда, где располагалось большое, величественное здание, увитое плющом, который даже весной расцвечивал фасад в насыщенные розовые оттенки. Это и была Медицинская школа.

По широкой крутой лестнице из белого известняка, которую по обеим сторонам стерегли два старинных черных фонарных столба, я поднялся прямо к внушительному входу. И вот тут все стало по-настоящему.

Двойные деревянные парадные двери вели в просторный прохладный вестибюль с выложенным мрамором полом. На пьедесталах стояли мраморные и бронзовые бюсты самых именитых хирургов и врачей больницы Гая. Скульптурные портреты напоминали сотрудникам и посетителям, в какое выдающееся место они собираются войти, и рассказывали о заслугах бывших работников больницы, составляющих богатство ее истории.

Поскольку в то время на входе не было ни стойки регистрации, ни охранника, я направился направо, где, судя по указателю, находился Музей патологии Гордона.

В офисе меня представили главному технику Джо, которому дали задание провести со мной собеседование. Он прекрасно подходил для этой задачи и произвел на меня впечатление дружелюбного и приятного человека. Джо изо всех сил расхваливал вакантную должность, хотя меня не нужно было ни в чем убеждать.

В конце собеседования меня проводили в Медицинскую школу на четвертый этаж для знакомства с куратором музея, профессором Китом Симпсоном. Он оказался стройным, подтянутым мужчиной с редеющими волосами и профессиональными, обходительными манерами в духе «старой школы». Ко всем собеседникам он обращался только по фамилии.

«А-а-а, Треме-е-ейн, приятно познакомиться».

Я получил должность, и первый рабочий день мне назначили через несколько недель — 15 октября 1964 года.

Я понятия не имею, откуда у меня появился интерес к науке, но его точно привили мне не родители. Во время Второй мировой войны мой отец был сварщиком, он работал с танками и военным снаряжением в Королевском арсенале в Вулидже, а мать была крановщицей и разгружала суда на пирсе Эрит. Позже родители устроились в паб The Leather Bottle неподалеку от дома, а мы с двумя братьями росли как трава: строили шалаши и лазали по деревьям в древних лесах за Леснесским аббатством (построенным в 1178 году)[3].

Когда в первый рабочий день мне выдали мой первый белый халат, я стал настоящим техником-лаборантом и присоединился еще к трем техникам, которые уже числились в музее. Формальной должностной инструкции у меня не было, и весь рабочий день планировал за меня Джо.

Уже на второй день работы меня попросили сходить в морг. Скажу честно, меня эта просьба сильно напугала, ведь мне было всего пятнадцать и я до сих пор не освоился в новой обстановке. В том возрасте я еще не успел пережить сильных потрясений, особенно эмоциональных, поэтому понятия не имел, какие ощущения вызовет этот опыт и как он повлияет на меня в дальнейшем. Но все же в полном смятении я отправился в морг.

Если есть на свете человек, которого можно назвать «подходящим для работы с покойниками», то это заведующий морга Лен Бини. Я пожал его протянутую руку и убедился, что он полностью соответствует моим ожиданиям: низкорослый, лет пятидесяти, в черном костюме с галстуком, повязанным поверх белоснежной рубашки, в начищенных до блеска черных туфлях, в которых можно было увидеть свое отражение. По-видимому, стиль одежды он перенял у гробовщиков.

Прежде я никогда не видел труп, в особенности после аутопсии, все еще вскрытый, который вскоре должны зашить и снова отправить в холодильную камеру. От этого зрелища у меня пошел мороз по коже, но Лен постарался сделать мой первый визит увлекательным, поэтому страх и отвращение вскоре сменились глубочайшим интересом.

Среди четырех увиденных тел одно меня особенно поразило: это был мальчик примерно десяти лет, которого сбил грузовик. Я был немногим старше и, глядя на его расплющенную голову, ощущал горечь и тревогу. Это было невыносимо тяжело, особенно в первый день знакомства со смертью. Сбоку на лице мальчика отпечатался протектор шины как доказательство суровой реальности, которая может обрушиться на ребенка и его безутешную семью. По понятным причинам на это зрелище я отреагировал сильнее, чем на трупы взрослых людей, которые в целом воспринимал спокойнее. Я обязан Лену тем, что он сделал мой первый опыт посещения морга как можно менее мучительным.

Позже я узнал Лена ближе, и одна из сторон его личности стала для меня полной неожиданностью. Он показал мне карточную игру, которую готовил к продаже, и объяснил, что в свободное время увлекается разработкой игр. Оказалось, что в прошлом он уже успел с большим успехом продать подобные игры нескольким компаниям. Мне и в голову бы не пришло, что этот тихий и скромный мужчина в строгом черном костюме на самом деле увлеченный изобретатель. История Лена Бина подтверждала, что о книге не стоит судить по ее обложке.

В общей сложности я проработал в Музее патологии Гордона, в стенах этого грандиозного квадратного здания по соседству с Медицинской школой, семь лет. Оно занимало несколько соединенных винтовой лестницей этажей от вестибюля вверх и вниз — в подвальные помещения. Большие мансардные окна на потолке помогали массивным люстрам освещать залы. Здание складывалось из четырех квадратных пространств, отходящих от центральной лестницы. Верхние этажи состояли из открытых галерей, имевших полы, выложенные стеклянной плиткой, и украшенных по периметру коваными перилами с официальной эмблемой больницы Гая. Нижние этажи больше походили на залы обычного музея.

Вдоль галерей тянулись многочисленные ряды полок, на которых в прозрачных плексигласовых ящиках стояли образцы разных размеров и возрастов. Вторая лестничная клетка располагалась в углублении в стене и вела через галереи, расположенные на трех этажах. Она меньше привлекала внимание, и обычно ей пользовались лаборанты.

Музей не был публичным. Попасть в него могли только люди, имеющие к нему отношение: нужно было работать в больнице Гая или проходить там практику, будучи студентом-медиком или стажером, обычно претендующим на место в Скорой помощи Святого Иоанна[4]. Иными словами, это место служило для учебы и исследований.

На первом этаже выставлялись притягивающие внимание восковые анатомические модели в натуральную величину, великолепно выполненные рукой скульптора Джозефа Тауна (1806–1879). Восковые произведения искусства отличались потрясающей детализацией и считались поразительно точными с анатомической точки зрения. Эти реалистичные «тела» лишали самообладания, если приходилось последним уходить из музея и отключать в подвале электрический щиток. Обычно дорога наверх из подвала к выходу занимала меньше времени, чем дорога вниз.

Еще в одном из залов размещалась коллекция восковых моделей дерматологических заболеваний, на многие из которых просто невозможно было смотреть. Например, там было лицо, полностью съеденное бактериальной инфекцией, что в прошлом являлось типичной картиной сифилиса. Другая фигура демонстрировала неестественные конечности, чудовищно раздутые слоновьей болезнью. Сильно бросалось в глаза лицо, покрытое черными нарывами вперемешку с красными и желтыми пустулами. Моделей было очень много, насколько я помню, больше сотни, и если ты находился среди них слишком долго, то успевал забыть, что все эти заболевания исчезли с лица земли с приходом современной медицины.

Студенческая аудитория находилась на первом этаже, там же, где висели подлинные картины художника Гуаня Цяочана (Ламква), написанные в период с 1836 по 1852 год. На них изображены патологии, с которыми сталкивался американский медик-миссионер, преподобный доктор Питер Паркер (не путать с Человеком-пауком). Когда доктор практиковал в Китае, перед хирургической операцией он просил зарисовывать пациентов с различными дефектами. Известно, что в те времена не существовало никакой анестезии, при этом врачи нередко проводили ампутации конечностей и удаляли опухоли. Я знаю, что операции проводили очень быстро — хватало всего нескольких минут, чтобы пациенты как можно меньше страдали от нестерпимой боли. Но у меня все равно каждый раз при виде этих иллюстраций сжималось все внутри, когда я представлял, что приходилось переносить несчастным пациентам.

В последнем зале первого этажа находились стеклянные витрины, какие можно встретить в любом научном музее. Среди экспонатов были старинные медицинские инструменты, микроскопы и другие образцы раннего хирургического оборудования. Главное место занимал отделанный бархатом ящик для хирургических инструментов, которым пользовался судовой врач при Трафальгарском сражении. Также внимания заслуживали антисептический спрей Листера и антикварное анестезиологическое оборудование.

Верхние этажи музея отводились под «влажные экспонаты» — так называли образцы человеческих тканей и органов, содержащихся в жидких средах в плексигласовых емкостях. Были среди них и такие, от которых невозможно было оторвать взгляд. Рассматривая огромную коллекцию анатомических диковинок, посетители постепенно переходили от заурядных экземпляров к самым отвратительным.

Все секции были организованы в соответствии с анатомическими системами тела и занимали обе половины целого этажа согласно отведенному месту под каждую категорию. На каждой банке стоял регистрационный номер, а рядом лежал каталог, в котором посетитель мог найти соответствующую цифру и подробное описание экспоната. В некоторых случаях прилагалась полная история болезни.

Большинство образцов попадали в музей после хирургического удаления или из морга. Когда я там работал, их насчитывались сотни, причем некоторые были современниками Джозефа Тауна. Самые старинные экспонаты находились в стеклянных сосудах, наполненных смесью спирта и глицерина и запечатанных черным битумом (дегтем) по методике того времени.

Незабываемый случай произошел со мной уже на второй день работы в музее. Мне дали задание следить за соблюдением комендантского часа (17:00), когда экспозиции закрывали на ночь. Эта процедура была необходима, чтобы выпроводить всех запоздалых посетителей и строго соблюсти часы работы музея. Заодно и все сотрудники уходили домой вовремя.

Джо, как мой непосредственный руководитель, проинструктировал меня немедленно направлять всех к выходу и игнорировать любые надуманные предлоги, которые, как он предупредил, «некоторые попытаются изобрести». Итак, без четверти пять я обошел все здание музея, напоминая каждому встречному, что мы скоро закрываемся. Я и не подозревал о том, что на балконе проводил занятие со студентами-медиками один из ведущих хирургов больницы Гая. Когда я сделал ему замечание, меня чуть не снесло волной его возмущения. Сейчас его реакция мне кажется оправданной: какой-то нахальный младший техник подходит к нему и перед всей аудиторией пытается бесцеремонно выставить его за дверь.

Разумеется, он набросился на меня с криком: «Ты хоть знаешь, с кем говоришь?» Мне были даны четкие инструкции, и я знал, что делать с теми, кто оказывает сопротивление. «Нет, и мне все равно, кто вы такой. Вам нужно уйти. Немедленно! А ну, проваливайте!»

Позже я узнал, что он обсудил этот профессиональный конфуз на самом высоком уровне — с куратором музея, профессором Китом Симпсоном, который был его другом и моим начальником. Я почувствовал большое облегчение и даже гордость, когда профессор заступился за меня. Он объяснил, что я просто выполнял свою работу и напоминал о скором закрытии музея. Это было очень неожиданно. Здесь чувствуется характер человека, который решился защитить «зеленого» подчиненного от обидчивого высокопоставленного коллеги. (Благодаря этому случаю меня за всю жизнь ни разу не смутило чувство собственной важности и высокое положение других людей — как минимум в медицинских кругах.)

Первые недели работы в музее я в основном проводил в кабинете куратора, который также служил препараторской. В это помещение можно было попасть с главного входа в Медицинскую школу, но еще в него был секретный внутренний проход через дверь в основной галерее музея на верхнем этаже. Мне было предначертано судьбой начать работу рядом со специфическими экспонатами, содержащимися в этой части музея: я оказался в галерее пенисов.

В галерее пенисов, как вы можете себе представить, демонстрировались разнообразные экземпляры вполне определенного свойства. Среди них один экспонат с необычайным происхождением гарантированно вызывал смешки у молодых медсестер. В XIX веке он принадлежал мужчине, который получил так называемое божественное откровение. Испытывая глубочайшее раскаяние в том, что использовал эту часть своей анатомии для «совершения греха», он решил во имя искупления отсечь повинный орган от тела. Он незамедлительно отрезал гениталии и швырнул их в нерастопленную печь, где намеревался их уничтожить. Кто-то нашел это покрытое угольной крошкой причинное место и поместил в музей на всеобщее обозрение. Еще один оригинальный объект из галереи пенисов был снабжен металлическим кольцом, продетым через крайнюю плоть, и считался одним из первых примеров боди-арта.

В препараторской, она же кабинет музейного куратора, под тусклым светом обыкновенных ламп накаливания всегда царили полумрак и беспорядок. В конце этой длинной и узкой комнаты размещались две лабораторные мойки, а в центре стоял массивный дубовый стол, на котором мы проводили вскрытия. Если, конечно, удавалось выкроить на нем свободное местечко: как правило, он был вечно заставлен разными образцами. Современные стеклянные и пластиковые контейнеры стояли здесь вперемешку со старомодными пузатыми банками с медными крышками. На углу стола лежал пухлый «Журнал учета», в котором мы регистрировали все поступавшие анатомические образцы.

Под деревянным столом находились вместительные белые эмалированные баки с представляющими особый интерес объектами, которые хранились там неопределенно долгий срок. В одном из них лежала огромная доброкачественная опухоль яичников невероятного размера — 60 на 40 см. Очевидно, до операции ее владелица вынуждена была при ходьбе катить перед собой тележку. В другом баке хранилась матка с разнояйцевыми близнецами. Этот экземпляр был крайне полезен для студентов-медиков, обучающихся на врачей скорой помощи, которые иначе и не узнали бы, что у разнояйцевых близнецов две разные плаценты, а не одна общая.

Слева от пола до потолка тянулись полки, уставленные материалами, ожидающими заливки. На подоконнике прямо над мойкой стояли два внушительных 50-литровых аспиратора, представляющих собой огромные банки. Из них мы набирали консервант, по мере необходимости подставляя под кран банки с образцами.

Справа под светом люминесцентной лампы стоял длинный лабораторный стол для заливки материала. Дневной свет проникал сюда только из нескольких высоко расположенных квадратных окон — помещение находилось в полуподвале, так что здесь всегда не хватало освещения. Большую часть дня я исполнял там обязанности младшего техника бок о бок с коллегами, занятыми схожей работой: обрабатывал материалы, учился правильно фотографировать образцы, помещал их в плексигласовые банки для музейной экспозиции. Я не помню, чтобы шкафы и рабочие поверхности хоть раз не ломились под тяжестью незаконченных экспонатов. Отсюда можно заключить, что работы у нас хватало.

К галерее второго этажа примыкала моя любимая комната, где утром или после обеда мы устраивали себе перерыв на чай. Когда-то там располагалась учебная операционная, и ее интерьер удалось сохранить в первозданном виде. Каждый раз, входя туда, я чувствовал, что попадаю в прошлое столетие. Я представлял студентов-медиков, которые заглядывают в овальный проем площадью почти три квадратных метра, чтобы внимательно следить за демонстрационной работой квалифицированного специалиста. Возможно, наблюдая сверху за «мастер-классом», они наклонялись вперед, прижимаясь к декоративным кованым перилам и надеясь, что никто не потеряет сознание и не провалится в проем.

За чашкой чая или кофе я, как завороженный, исследовал эту комнату и делал небольшие открытия. Там все дышало стариной. Мне удавалось раскапывать старинные образцы, которые по каким-то причинам никогда не выставляли. Мне попадались удачные находки вроде набора антикварных стеклянных банок с толстыми донышками разного объема. Крышки этих овальных сосудов запечатывали дегтем и затем переносили в выставочный зал. Еще я отыскал старинное проекционное оборудование, несколько старомодных рам для картин, другие модели Джозефа Тауна, которым так и не придали достаточно законченный вид, чтобы выставить их в нижнем зале… В сущности, это была ветхая, затхлая сокровищница, которая меня очень занимала. Оказавшись в ней, ты сразу чувствовал, что перемещаешься в том же пространстве, прикасаешься к тем же вещам, вдыхаешь тот же воздух и выполняешь те же обязанности, что и твои предшественники сто лет назад. Стоя там в возрасте 15 лет, я остро ощущал связь не только с Музеем Гордона, но и со всей больницей Гая.

Глава 3. Анатомия убийства

(Рассказывает Дерек.)

Жуткая атмосфера музея затягивала меня, и зал, посвященный судебной медицине, очень скоро стал моим любимым. Я ни во что не ставил тех, кому леденящая кровь тема убийств не казалась увлекательной: как можно предпочесть стандартные анатомические образцы стеклянным шкафчикам с коллекцией предметов, доказывающих факт умышленного преступления, которые были собраны с мест самых громких убийств в истории Британии? Для меня выбор был очевиден.

В этой секции музея выставлялось оружие и части тел, взятые из материалов судебных дел, которыми занимался профессор Симпсон во время работы на Министерство внутренних дел Великобритании в качестве судмедэксперта. В своих мемуарах Forty Years of Murder («40 лет убийства») он описал все судебные дела, с которыми столкнулся на протяжении своей долгой и выдающейся карьеры. Меня охватывало удивительное чувство, когда я смотрел на экспонаты, непосредственно связанные с работой профессора, и запоминал все сопровождающие их вопиющие подробности — вплоть до имени убийцы и его дальнейшей судьбы.

Одно из самых прославленных дел профессора Симпсона, в котором добытые им вещественные доказательства сыграли ключевую роль, было связано с серийным убийцей, орудовавшим в 1940-х годах. Джон Джордж Хэйг, также известный по прозвищу «Убийца с ванной кислоты», за финансовые махинации попал в тюрьму, где узнал от других криминальных личностей блестящие способы совершения убийств — иными словами, методы «идеального преступления». Хэйг вспомнил, что когда-то читал статью о деле парижского адвоката Майтри Саррета, который убил свою любовницу и ее друга за попытку шантажа и растворил их тела в серной кислоте. Идея совершить «идеальное убийство» буквально заворожила будущего маньяка. Он решил провести необходимые эксперименты. В тюрьме работала мастерская по лужению и пайке металлических изделий, где использовалась серная кислота. Он устроился в мастерскую, где стал понемногу воровать кислоту, и погрузился в опыты над мертвыми мышами. Так он выяснил, сколько времени требуется для полного растворения небольшого трупика.

Освободившись из тюрьмы, Хэйг приобрел мастерскую и стал подыскивать доверчивых людей, которых можно было обобрать до нитки. Будучи исключительно обаятельным и привлекательным мужчиной, он вращался в кругах богачей и старательно выбирал своих жертв, искусно подделывая их подписи. Ему удавалось обманным путем получать страховые выплаты и повышать собственное материальное благосостояние. Но его амбиции простирались гораздо дальше…

Взяв в аренду дом, Хэйг установил там большую металлическую бочку и наполнил ее кислотой. Под безобидным предлогом злоумышленник приглашал жертв, обычно женщин, навестить его жилище. Затем он убивал их дубинкой или выстрелом из пистолета и погружал тела в кислотную ванну. Некоторое время спустя Хэйг возвращался, чтобы слить превратившиеся в жидкость останки, однако трупы растворялись не полностью. На дне бочки собирался осадок, который ему приходилось доставать и выбрасывать на запущенном участке позади дома.

Когда Оливия Дюран-Дикон познакомилась с Джоном Хэйгом, он выдавал себя за инженера. Немного погодя их разговор перешел на обсуждение конструкции для изготовления накладных ногтей, которую она спроектировала. Он заманил ее к себе под предлогом «обсуждения этой идеи», и, едва женщина переступила порог его дома, Хэйг застрелил ее. Поместив тело убитой в кислоту на всю ночь, чтобы на следующий день прибрать ее останки, он сразу же попытался продать роскошную дорогую шубу, в которой она пришла к нему в гости. Именно эта неосторожность стала причиной его поимки. Когда миссис Дюран-Дикон исчезла, ее обеспокоенная подруга начала молить Хэйга отправиться вместе с ней в полицию и заявить о пропаже состоятельной дамы. Он был последним, с кем она контактировала перед исчезновением, поэтому полицейские сразу же объявили Хэйга подозреваемым и обыскали его дом. На его несчастье, пистолет, из которого он застрелил Дюран-Дикон, все еще лежал на видном месте. Вскоре полиция отыскала ванну с кислотой, а рядом вставную челюсть жертвы. Убежденные в виновности Хэйга хранители порядка арестовали его на основании собранных вещественных доказательств.

Однако убийца хорошо знал законы и был уверен в своей неприкосновенности. Он издевательски сообщил полицейским: «Миссис Дюран-Дикон больше не существует, я растворил ее в кислоте. Вы не можете доказать убийство без тела[5]».

Затем он назвал имена еще восьми жертв, которые также исчезли в его «ванне». Он был убежден, что улик для предъявления ему обвинений не существовало.

Профессор Кит Симпсон работал судмедэкспертом в районе, где произошло убийство, поэтому его вызвали на место преступления. После осмотра мастерской он сразу же заинтересовался участком позади дома, куда злоумышленник сливал содержимое бочки. Наклонившись к земле, он подобрал с нее несколько кусочков костей и камень из желчного пузыря. Окружающие решили, что камень был обнаружен по счастливой случайности, но профессор Симпсон удивил всех, заявив, что именно его и искал. По его мнению, женщина такой внушительной комплекции, как миссис Дюран-Дикон, несомненно, страдала от желчнокаменной болезни.

Это вещественное доказательство прибавили к другому изобличающему факту, а именно к попытке Хэйга продать шубу несчастной жертвы, вследствие чего его осудили за совершение убийства и в 1949 году повесили. Спустя почти 15 лет я смотрел на те самые камни из желчного пузыря, попавшие в коллекцию вещественных доказательств профессора Симпсона в Музее патологии Гордона. Они по сей день лежат там, под стеклом, и свидетельствуют о высоком профессионализме судмедэксперта, который смог отыскать важнейшие вещественные доказательства, позволившие арестовать серийного убийцу.

В секции судебной медицины находились несколько экспонатов, представляющих большую историческую ценность. Например, музею удалось заполучить вставную челюсть Гиммлера после его самоубийства на исходе Второй мировой войны: чтобы избежать плена, он раскусил стеклянную ампулу с цианидом. Самое поразительное в этой челюсти то, что между зубов все еще можно было рассмотреть застрявшие кусочки стекла.

Для ознакомления с одними экспонатами требовался крепкий желудок, а с другими — железные нервы. Например, там стояла банка с головой лондонского брокера, который под давлением финансовых трудностей сунул в рот дробовик и начисто снес себе лицо. Как вы можете себе представить, вид у головы был чудовищный, но этот объект был полезен для изучения последствий выстрела из дробовика с целью самоубийства.

Если вы все-таки преодолевали в себе нерешительность и отвращение, то могли изучить различные повреждения, полученные жертвами в результате убийства. Когда проходишь мимо судебно-медицинских образцов, невозможно не задержать на них взгляд и не прочесть сопроводительную информацию, которая затягивает не меньше самих экспонатов. Таким образом, очень скоро вы погружались в изучение отвратительных объектов с поразительным хладнокровием.

Коллекция объектов судебно-медицинской экспертизы шокировала не только состоянием экспонатов, но и их разнообразием. Например, здесь были запястья самоубийцы со вскрытыми артериями и перерезанная глотка. На других образцах можно было изучить влияние огнестрельного ранения на подкожные слои тканей. Кроме того, в зале выставлялись сломанные кости, кожа с ножевыми ранениями и черепа, разбитые от удара тупым предметом, таким как молоток. Короче говоря, тут можно было найти все мыслимые криминальные артефакты, связанные со смертью и убийствами.

В современной политкорректной среде выставка такого характера кажется по меньшей мере нецелесообразной и даже неприемлемой. Но напомню, что прежде всего Музей Гордона служил образовательным целям и готовил медицинский персонал к работе с травмами. Каждый экспонат углублял знания будущих хирургов и врачей скорой помощи, которые могли столкнуться в дальнейшем с точно такими же повреждениями. Экспозиция помогала накрепко запомнить подробности человеческой анатомии. Например, разве вы теперь сможете забыть, что желчные камни не растворяются в кислоте?

В зале хранился еще один объект, который по современным стандартам никак нельзя назвать приемлемым. Почему? Во-первых, он хранился в стеклянной витрине, во-вторых, доступ к нему могли получить простые посетители. Речь идет о служебном револьвере. Профессор Симпсон обнаружил его на месте преступления и использовал в качестве вещественного доказательства.

Несколько лет спустя, когда на большом острове стало угрожающим присутствие Ирландской республиканской армии, мы задумались над тем, что стеклянный шкафчик — слишком слабая защита от возможного налета. Я помню, что Джо начал всерьез беспокоиться и решил убрать револьвер в более надежное место, а взамен поместил в витрину фотографию оружия.

От музея у меня, пятнадцатилетнего парня, захватывало дух, и я чувствовал себя счастливчиком от того, что мне нашлось в нем место. В обеденный перерыв я с большим удовольствием пересматривал материалы и каталоги и вскоре обнаружил, что запомнил описание каждого образца и экспоната. На меня возложили обязанность заливать все новые материалы, которые к нам поступали, и благодаря этой работе у меня сформировалась надежная база знаний. В дальнейшем это открыло мне дорогу к более сложной и масштабной работе в сфере судебно-медицинской экспертизы.

Иногда я подрабатывал в пабе The Leather Bottle, выполняя поручения хозяина. Однажды я нашел в сарае старую барабанную установку, и он сказал мне, что если я все лето буду работать за троих, то установка станет моей. Так что к 15 годам я стал барабанщиком-самоучкой и сколотил с приятелями рок-группу. Если мое прозвище «Трогг» кажется вам неблагозвучным, то что вы скажете про клички остальных ребят: Стиг («клеймо»), Могман («ошибка природы») и Боунхед («остолоп»)? Эл (Алан) еще легко отделался: мы прозвали его Элджерноном. Звучали мы довольно неплохо, и со временем The Stonehouse Band (мы назвали свою группу в честь городской психиатрической лечебницы!) перешла на блюз, и нас даже приглашали выступать в лондонском концертном зале «Раундхаус»[6].

Через пару лет я стал водить экскурсии по Музею патологии Гордона для врачей скорой помощи, которые заказывали индивидуальные туры с целью углубить знания об анатомии человека и познакомиться с особенностями всевозможных повреждений. В свободное время сотрудники могли подрабатывать гидами за скромную плату — два фунта на деньги 1960-х годов — и брать чаевые. Я с удовольствием задерживался после работы на пару часов ради этого занятия. Мне было приятно делиться знаниями с другими, и к тому же это была прекрасная возможность отточить навыки презентации, которые позже мне пригодились в преподавательской деятельности.

Некоторые экземпляры больше других привлекали внимание посетителей. Например, серьги-колечки на мужских гениталиях, представленные в галерее пенисов, гарантированно вызывали нервный смех. Затем мы переходили к более неприятным вещам, таким как физические отклонения. Сначала гости бравировали тем, что могут спокойно смотреть на любые экспонаты, но все менялось, когда час спустя я подводил их к самым бесчеловечным и невероятным из них. Даже посещавшие музей стажеры Скорой помощи Святого Иоанна не были готовы к тому, что я им демонстрировал. Самой тошнотворной была емкость с двухголовым младенцем, от которого делалось не по себе всем, кто не привык работать с медицинскими аномалиями. Я подводил свою группу к этому экспонату постепенно, позволяя людям морально подготовиться. Но иногда посетителям становилось откровенно плохо. Порой я принимался чересчур рьяно смаковать подробности и излишне драматизировать и однажды так увлекся, что шести моим слушателям стало плохо, а двое из них одновременно потеряли сознание.

Глава 4. Части тела

(Рассказывает Дерек.)

Однажды вечером была моя очередь дожидаться группу посетителей. Вдруг раздался телефонный звонок — звонил один из членов хирургической бригады больницы Гая. Он сказал, что у них есть для нас часть тела, и спросил, можно ли ее передать в музей прямо из операционной.

Нам принесли руку. У этого образца оказалась очень страшная и грустная история. В час пик на соседней железнодорожной станции мужчина упал на пути и во время падения задел рукой токопроводящий рельс. К счастью, он приземлился на бок, поэтому напряжение прошло по руке и ноге и благополучно вернулось в землю. Электрический ток не задел сердце и мозг, что в противном случае привело бы к гибели человека. Его отправили на скорой в больницу Гая в крайне тяжелом состоянии и немедленно перевели в операционную.

Хирург, который пересказывал мне случившееся, выражался очень образно. Он сказал, что электричество «зажарило» руку пострадавшего. В операционной хирург в прямом смысле слова вытянул ее из сустава и отделил от тела, «как жареную куриную ножку».

С большим облегчением я узнал, что пациент, выживший благодаря судьбе и заботе врачей, вскоре полностью поправился.

Рука оказалась гораздо теплее обычных образцов, так как прибыла прямо из операционной. От нее исходил сильный запах, который быстро распространился на все помещение. Запах паленой человеческой плоти поразительно напоминает запеченное мясо, которое традиционно подают в Британии на воскресный обед. Прошло много времени, прежде чем я снова смог прикоснуться к блюду из жареной свинины.

Части тел попадали в музей различными способами, однако еще ни разу меня не просили перевозить их по Лондону в электричке. Я получил это ответственное задание, проработав в музее уже два года, когда в одной из больниц на окраине города оказалась часть тела, представлявшая для нас интерес, и ее требовалось оттуда доставить.

Прибыв в больницу, я без лишних объяснений понял, что лежит в черном свертке: в нем безошибочно угадывалась половина ноги. Расширяющаяся с одной стороны продолговатая форма очевидно была хорошо развитой икроножной мышцей, а согнутое под прямым углом основание — стопой.

Этот образец поступил от хирурга, который обнаружил у пациента необычную опухоль и ампутировал конечность ниже колена. Он позвонил нам в музей, убежденный, что этот материал можно использовать в качестве наглядного пособия.

Теперь передо мной встала достаточно щекотливая задача довезти ценную часть тела до больницы Гая. К несчастью, размеры свертка и его узнаваемые очертания красноречиво говорили о том, что у меня в черном пластиковом мешке лежит человеческая голень. Оказавшись в час пик в общественном транспорте, я безуспешно старался делать вид, что перевожу самый обычный предмет. Пассажиры лондонских пригородных поездов обычно избегают прямого зрительного контакта и предпочитают не пялиться друг на друга, а незаметно изучать соседей и их багаж. Я постоянно ловил на себе любопытные взгляды: скорее всего, людей волновало, что произойдет с содержимым подозрительного мешка, когда я доберусь до места назначения.

В лаборатории мы занялись «творческой» стороной данного предприятия. Поскольку музей получил ногу с целью ее превращения в один из экспонатов, от нас требовалось обстоятельно подготовить ее к консервации.

Прежде всего нужно было найти контейнер, в который поместилась бы вся нога целиком. Подобрав подходящую емкость, мы заполнили ее на 70% спиртом так, чтобы хватило для полного погружения ноги в жидкость. Затем мы начали добавлять в спирт твердый диоксид углерода — эффектное непрозрачное вещество белого цвета, состоящее из кусков СО_2. Скорее всего, вы знакомы с этим химическим веществом по более распространенному названию — сухой лед. Его используют для создания визуальных эффектов в театре, когда на сцену пускают дым. В научных целях он требовался нам как замораживающий агент, аналогичный жидкому азоту. Он мгновенно снижает температуру любых объектов, с которыми входит в непосредственный контакт. Сухой лед в то время было проще достать, чем жидкий азот, и его доставляли в твердых брикетах, а не в виде жидкости. Ученым необходимо приступать к работе с сухим льдом в тот же день, чтобы он не нагревался при комнатной температуре, поэтому мы надели защитные перчатки, очки и начали молотком раскалывать большие куски твердого вещества. Когда мы насыпали мелкие кусочки в резервуар с денатурированным спиртом, лаборатория стала похожа на сцену из фильма ужасов: ее заволокло плотным белым туманом, который поднимался от сухого льда и стелился по рабочим поверхностям. Когда он рассеялся, мы погрузили в контейнер ногу, поднимая зрелищные волнистые облака. Там мы оставили ее на несколько часов, чтобы раствор придал ей прочность и твердость.

Я понял, почему хирург усмотрел в опухоли на ноге ценный образец: она была размером с мой кулак. Чтобы внутренняя структура опухоли была видна посетителям музея, затвердевшую ногу вместе с патологическим новообразованием нужно было вскрыть. Вооружившись ленточной пилой, мы распилили ногу по центру, чтобы получить наглядный срез голени и опухоли.

В 17 лет мне еще никогда прежде не приходилось заниматься такой работой, и этот процесс шокировал меня. Хотя экспонат получился очень интересным.

В колледже я занимался углубленным изучением гистологии целых пять лет, чтобы получить возможность продвижения по службе. Сначала я три года изучал общий технический курс, а потом еще два года специализировался на гистологии, связанной с моей работой. Поначалу все гистологические исследования для нужд Музея Гордона выполнял Джо, но позже он принялся обучать нас техникам, которыми пользовался сам. Для гистологического исследования требовалось получить срез небольшого фрагмента ткани толщиной 3 мм (квадратик со стороной 1 см). Затем с помощью особых химических красителей и манипуляций патология, то есть болезнетворный процесс, приобретала другой цвет. Клетки обычно принимали форму или цвет, отличавшийся от окружающей здоровой ткани. Когда патолог изучал под микроскопом выполненные мной срезы, он устанавливал истинную причину смерти.

С последнего экзамена я вышел на час раньше остальных и очень переживал, что забыл написать что-то очень важное, но, к счастью, страхи не оправдались, я окончил обучение с отличием и получил технический диплом. Меня повысили с младшего до полноправного техника-лаборанта, что по времени совпало с появлением у меня постоянной девушки по имени Джеки, преданной поклонницы нашей рок-группы.

Мое положение самого юного и самого незначительного сотрудника Музея Гордона изменилось после реорганизации отдела: коллега перевелся в другое медицинское отделение, и его обязанности перешли ко мне. Параллельно с работой в музее он проводил анализ органов жертв, которые погибли в результате утопления и которых профессор Симпсон систематически доставлял к нам на стол. Всегда можно было безошибочно определить, что профессор передал ему материалы расследования: за коллегой тянулся шлейф резкого неприятного запаха разлагающегося человеческого тела. С его уходом обязанность по выполнению расследований такого рода перешла ко мне как к начинающему гистологу.

Однажды я занимался изучением не одного, а сразу трех дел по факту утопления. К тому времени, как их выловили из Темзы, все три трупа уже сильно разложились. Самое неприятное в процессе гниения — это запах, который глубоко проникает повсюду и не выветривается. К нему невозможно привыкнуть, и чем дольше ты сидишь вблизи него, тем отвратительнее он становится. Запах забирается далеко в носовые пазухи, просачивается в поры и сопровождает тебя весь остаток дня.

Несмотря на то что на мне весь день была защитная маска, я не мог не чувствовать ужасной вони, которая постепенно пропитывала волосы, кожу и одежду. Вечером я опустился на свое место в закрытом купе старомодного вагона на двенадцать человек и, как обычно, смотрел в окно, пока поезд оживленно заполняли пассажиры со станции «Лондон Бридж». Спустя несколько минут, уже перед самым свистком, я огляделся и обнаружил, что остался совсем один. Несложно было догадаться, почему все покинули мое купе в такой спешке. Я бы тоже с удовольствием сбежал от гнусной вони, если бы смог.

Гистология быстро превратилась в важнейшую часть моей повседневной работы. Я получал колоссальное удовольствие от исследований и даже ставил перед собой цель обработать определенное количество образцов за ограниченный период времени, а потом стремился побить собственные рекорды. Поскольку ежедневно мне приходилось обрабатывать огромное количество гистологического материала, я познакомился с многочисленными видами заболеваний. Я с таким энтузиазмом выполнял работу и так мастерски применял техники окрашивания, что вскоре люди начали спрашивать моего совета. Смею сказать, что в Медицинской школе у меня сложилась репутация эксперта в данной области.

Печальный побочный эффект такого рвения проявил себя очень скоро. На работе я каждый день пользовался формалином, не подозревая о его токсичности. Вскоре у меня развился профессиональный контактный дерматит — чрезвычайно изнурительное и тяжелое заболевание, от которого отекали пальцы, а на сгибах фаланг появлялись глубокие болезненные трещины. При контакте с формалином кожа сохла и слезала чешуйками. Стоило только поднять тяжелую банку или прибор, да и просто крепко ухватиться за любой предмет, как кожа на ладонях трескалась.

В то время мы не знали, что из всех химикатов, с которыми мы контактировали, именно формалин вызывал эти мучительные симптомы. В инструкциях по технике безопасности и охране труда не было рекомендации носить защитные резиновые перчатки при работе с образцами, поэтому мы обходились без них. И до тех пор, пока у меня не появилась своя секционная в отделении судебной медицины (где без резиновых перчаток нельзя было подступиться к работе с материалом), к моему контактному дерматиту относились как к неприятной издержке профессии.

В 1972 году профессор Симпсон решил объединить гистологические лаборатории Музея патологии Гордона и отделения судебной медицины. Он спросил, заинтересует ли меня перевод в отделение на постоянное место научного сотрудника. Я страшно обрадовался этому предложению и предвкушал переход на новую должность. С того момента мой круг обязанностей расширился до нескольких направлений медицинской экспертизы.

Настала пора перемен. Мы с Джеки поженились сразу после того, как я перевелся из музея, и у нас родилось двое детей: Росс в 1976 году и Джемма в 1979-м.

В тот период профессор Симпсон готовился выйти на пенсию и уже ушел с поста куратора Музея Гордона, и бразды правления перешли в руки профессора Мэнта, его заместителя.

Глава 5. Вечеринки, испытания препаратов и алкоголь

(Рассказывает Дерек.)

В 1977 году, когда мне было 28 лет, меня повысили до старшего научного сотрудника. Во время отсутствия патологов я вел бухгалтерию, заказывал химикаты и оборудование для нужд отделения. Мне было прекрасно известно, что на свою зарплату я никогда не смогу стать миллионером. Само собой разумеется, что вознаграждение за работу ты в основном получаешь в виде удовольствия от процесса, а не в денежном эквиваленте. Именно поэтому я никогда не упускал возможности вместе с лаборантами из других отделений больницы принять добровольное участие в испытании медицинских препаратов. В то время сто фунтов казались вполне приемлемой компенсацией за незначительные неудобства. Деньги для семейного человека никогда не лишние. Я ничего не имел против того, чтобы иногда проводить выходные в палате с другими коллегами-добровольцами, где мы лучше узнавали друг друга и общались в неформальной обстановке без белых халатов.

Тесты, в которых мы принимали участие, проходили за несколько лет до катастрофы испытания «Человек-слон», когда сразу после введения препарата у волонтеров проявились страшные побочные эффекты. Спустя несколько минут люди заметались в агонии, у них появились ужасные отеки и стали отказывать внутренние органы, а один из участников потерял кончики пальцев на руках и ногах из-за спазма сосудов, вызванного нарушением функций организма. Что до меня и всех остальных, кто приходил со мной на тестирования, мы без зазрения совести становились подопытными мышами и добровольно шли на риск. Видимо, мы родились под счастливой звездой, потому что ни разу не испытали даже легких побочных эффектов.

Между нами устанавливалось чувство товарищества. Пока медсестры измеряли давление и проверяли общее состояние здоровья, мы непринужденно болтали с ними. Каждый из нас без лишних раздумий мирился с любым дискомфортом и, не моргнув глазом, терпел боль и зуд, чтобы не прослыть на все отделение слабаком.

Если испытания проходили в будний день, то мы сразу после получения дозы возвращались к рабочим обязанностям. В сущности, это был легкий заработок — нужно было только не опоздать на последний осмотр и вовремя сдать кровь. Нам не требовалось отпрашиваться на день с работы, мы не теряли зарплату и не тратили на участие в тестировании свое личное время — только рабочее, что не составляло особого труда.

* * *

У меня сохранились яркие впечатления об испытании одного медикамента, хотя подробности я помню довольно смутно. Это был самый веселый эксперимент, в котором мне довелось участвовать. Скажу вам по секрету, все дело в алкоголе, которого было ОЧЕНЬ много. На нас тестировали лекарство по типу «Зантака» для лечения язвы желудка. Исследователи поставили цель выяснить, как именно попавший в кровеносную систему лекарственный препарат взаимодействует с алкоголем. Обычно медикаменты такого типа не рекомендуется принимать со спиртным (случайно или преднамеренно), и нас предупредили, что мы можем испытать необычно сильное опьянение. Мы были молоды, и данная перспектива нас совершенно не смущала, поэтому мы с радостью согласились на бесплатные напитки!

Проводившие испытание медики работали на нашем этаже в фармакологическом отделении, и мы все друг друга хорошо знали. Они с удивлением обнаружили, что вместо обычной жалкой группки из трех испытуемых к ним явились целых шестеро: разнесся слух, что в фармакологии намечается «вечеринка». Мы пришли в семь утра, за два часа до работы, и по просьбе исследователей опрокинули на голодный желудок по шесть стаканов водки с апельсиновым соком. К девяти утра мы нарезались в хлам и поздравляли друг друга с тем, что нам за это еще и платят. Пока мы сидели, громко переговариваясь и смеясь, наблюдавшие за происходящим руководители исследования веселились ничуть не меньше нашего.

Понятия не имею, как тем утром нам удалось добрести до своих рабочих мест, и я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из нас получал ответственные задания. По условиям тестирования нас обязали регулярно возвращаться в палату на проверку уровня алкоголя в крови. Как вы думаете, помню ли я хоть один из этих походов? Разумеется, нет! Слава богу, к пяти вечера мы все протрезвели и смогли благополучно разъехаться по домам. Так прошел еще один замечательный рабочий день!

В следующий раз нам потребовалось лечь в больницу на три дня, чтобы испытать на себе действие препарата для разжижения крови. Каждому из нас в руку установили канюлю и сделали несколько уколов… в ягодицу, из-за чего всем было неловко и больно, да и без алкоголя было совсем не весело.

Я постоянно вспоминаю устройство с тремя опасными бритвами, с помощью которого нам пускали кровь. Его прижимали к коже и одним движением оставляли длинные, расположенные друг над другом полосы. Звучит очень интересно, но, к сожалению, процедура была крайне болезненной и повторялась три раза в час. Кровь обильно вытекала из порезов, и медсестры наблюдали, сколько времени ей требуется для свертывания. Выступавшую кровь промокали фильтровальной бумагой, и у меня на руке до сих пор видны те мелкие разрезы. Позже боль заглушили невероятные 400 фунтов (тогда это были большие деньги!), которых оказалось достаточно, чтобы компенсировать три дня официального отпуска, потраченных на то, чтобы быть «изрезанными».

В рамках одного испытания мы каждый день в течение недели питались рыбой. Сам я заядлый рыбак и обожаю рыбу, поэтому очень обрадовался, когда мне вручили большой пакет морепродуктов. У меня в морозилке появились крылья ската, филе трески, камбала и креветки, которые шли «на закуску». К счастью, к рыбе можно было подавать овощи и картофель (даже жареный), главное было полностью исключить из рациона мясо и птицу. В то время морепродукты стоили дорого, и мне казалось роскошью иметь доступ к ним целую неделю. Плюс ко всему мы с семьей неплохо сэкономили на продуктах.

Но у эксперимента были и свои недостатки. Целую неделю от нас требовалось собирать всю мочу, поэтому мы постоянно носили с собой бутылку с закручивающейся крышкой. Все бы ничего, если бы не могучий рыбный дух! Одно только это можно было считать настоящим испытанием, и после очередного пополнения бутылки я как можно скорее закручивал на ней крышку.

По плану исследователей собранную мочу проверяли на содержание ртути; кроме того, у нас брали анализы крови с целью выявления этого металла. В 1980-х годах еще никто не знал о том, что в морепродуктах содержится высокая концентрация ртути и других тяжелых металлов, поэтому наш эксперимент с рыбной диетой позволил обнаружить этот факт. В итоге я был несказанно рад окончанию испытания. У меня первая группа крови, и мне как никогда хотелось вернуть в мой рацион мясо.

Как-то раз очередное исследование обернулось для нас неожиданно смешными последствиями. По замыслу врачей, мы должны были проглотить рентгеноконтрастные гранулы. Исследователи хотели следить за перемещением гранул по пищеварительному тракту (от ротовой полости к анальному отверстию) с помощью рентгена и выяснить, за какое время препараты перевариваются в системе. Предусмотрительно проводился контрольный снимок, чтобы убедиться, что все гранулы благополучно покинули тело.

Кажется, что на этот эксперимент решиться легче, чем позволить резать и колоть свое тело. Однако в данном случае возникала малоприятная перспектива собирать за собой фекалии в последующие 24 часа. По противоестественному требованию исследователей нам приходилось ходить по нужде во вместительный пластиковый контейнер. Процедура была неприятной для всех, потому что контейнеры периодически вскрывали, изучали и просвечивали рентгеном, чтобы посчитать, сколько гранул успело выйти. Сутки — это долгий срок, особенно если приходится собирать свои испражнения на работе. Хотя дома тоже приходилось несладко.

Наш коллега Тим однажды утром не смог доехать до лаборатории, так как у него возникли непредвиденные трудности. Ирландская республиканская армия в те дни проявляла активность на территории Великобритании, и бдительная полиция старательно обыскивала все подозрительные свертки и всех людей с необычным багажом на наличие бомб. Особенно они усердствовали в таком важном городе, как Лондон.

Тогда Тим красил волосы яркими цветными полосами и часто привлекал излишнее внимание. Очень некстати в его руках оказалось белое ведро, наполненное коллекцией отборных фекалий, которым он помахивал, проходя по привокзальной площади. Яркая внешность Тима не скрылась от глаз доблестной полиции, как и белая емкость, выделявшаяся на фоне типичных портфелей и рюкзаков. Как и следовало ожидать, его задержали и попытались выяснить, что именно он перевозит в своем подозрительном ведре. Его притянутая за уши история об участии в клиническом исследовании не удовлетворила полицию, и вокруг него собрались офицеры: «Молодой человек, откройте крышку».

Это была большая ошибка. Полицейские кинулись в разные стороны, в ужасе глядя на вонючее содержимое ведра. Неудивительно, что ему немедленно разрешили продолжить путь, но только в совершенно противоположном направлении.

Возвращаясь к теме алкоголя, скажу, что мы ценили его за способность ставить на рельсы общение в любой компании, а также он был крайне полезен в лаборатории. С его помощью мы придавали яркость музейным экспонатам, то есть выделяли патологии таких органов, как мозг, почки и легкие. Сначала все ткани необходимо было заливать формалином. Под его действием естественные цвета тканей становились темными и тусклыми, а этот эффект был нежелательным. Например, кровь из красной делалась коричневой. По этой причине после консервации тканей в формалине мы погружали образцы в спирт, чтобы вернуть им естественную окраску, и только потом помещали в плексигласовую банку и заливали глицерином. Алкоголь был нужен для всех образцов без исключения — и чаще всего в больших количествах.

Через несколько недель постоянного использования спирт терял эффективность, превращаясь в слабый раствор, и не давал образцам нужной яркости. Тогда мы переливали разведенный спирт из контейнера в другую емкость и отстаивали его некоторое время, обычно одну ночь. Потом сливали назад прозрачную жидкость, а мутный осадок выливали.

Профессор Симпсон посчитал это упущением, и мы стали отдавать мутную жидкость ему — он заливал ее в свой «Ровер» в качестве антифриза.

Лаборатории музея нужно было огромное количество спирта, и от нас требовалось указывать в заказах, что вещество используется только в медицинских целях. Нам больше нравился денатурированный — иначе говоря, метиловый — спирт, потому что он обходился нашему отделению относительно дешево. Причина низкой стоимости заключалась в том, что из-за метанола — крайне токсичного вещества — его невозможно было употреблять внутрь. В метиловый спирт, который в основном продается в строительных магазинах, добавляют краситель голубого цвета и пиридин, от которого раствор приобретает характерный запах. Дополнительные ингредиенты необходимы, чтобы резкий запах и вкус отпугивал всех, кроме разве что заядлых и отчаянных алкоголиков. Кроме того, на него не нужно было оформлять таможенные документы и акцизы, потому что он не относился к разряду пищевого спирта, который по дешевке продают на черном рынке. Денатурированный спирт ядовит и не является биологически совместимым веществом. Он не расщепляется в организме, как обычный алкоголь. Если вы вдруг начнете его пить, то со временем лишитесь рассудка и заспиртуете свой организм изнутри.

Но если отделу требовался спирт для социальных целей, мы закупали исключительно самый лучший — 100-процентный этанол. Для рождественской вечеринки в Медицинской школе мы заказывали 20-литровую бочку. Этиловый спирт был очень чистым, превосходного качества и почти не уступал приличной водке. Поскольку мы были учеными, то умели смешивать спирт с водой в идеальных пропорциях, и любому гостю, которому при входе в Медицинскую школу ударял в нос умиротворяющий фруктовый аромат, было понятно, откуда тянет алкоголем. Мы готовили наш авторский пунш по уникальной рецептуре в большом хирургическом тазу с добавлением сока свежих лимонов, лаймов и апельсинов. Каждый год мы предвкушали открытие нашего подпольного «алкогольного цеха» (препараторская в подвале), где варили свое зелье. Аромат варева разносился по всему первому этажу Медицинской школы, наполняя нас духом Рождества.

Налегая на чудесный напиток, гости вкушали плоды нашего труда и непринужденно напивались в стельку. На один вечер разница между главврачом и скромным лаборантом стиралась… как стирались и все воспоминания о прошедшей ночи.

Об успехе вечеринки можно судить по ее последствиям на следующий день. Я помню вспышками, как наступил на бесчувственное тело в мужском туалете, как подслушал сопение и стоны, доносящиеся из-под первой парты в лекционном зале, но как сошел с поезда и, пошатываясь, полмили плелся до дома, я совершенно не запомнил.

С научной точки зрения я находил алкоголю применение и в других обстоятельствах. Например, в некоторых залах уборщики натирали до блеска полы, которые у нас всегда содержались в первозданной чистоте и выглядели очень профессионально. Хотя полироль придавал помещениям изысканный вид, со временем с ним появлялись проблемы. Края и углы обычно не натирали, и там скапливалась темная вязкая грязь, которую невозможно было ничем соскрести. Несмотря на то что никому из посетителей не приходило в голову рассматривать полы в музее, нас это беспокоило. Мы любили свой музей и дорожили его атмосферой.

И вот тут на помощь пришел алкоголь. Оказалось, что если щедро залить черный угол денатурированным спиртом и пройтись шлифовальной машиной, то он становится как новый. Но нам никогда не приходило в голову, что стоит зажечь спичку, как тут же прогремит мощный взрыв.

Однажды мне едва удалось избежать опасности в химическом отделении. По поручению руководителя я пришел забрать вещества и увлекся беседой с коллегой. Прямо позади меня техник за длинным столом дистиллировал алкоголь в вертикальном конденсаторе, чтобы получить чистый спирт. В конденсаторе перегонного аппарата этанол отделяется от воды. При нагревании раствора в этой стеклянной колбе этанол быстрее испаряется и оседает, скапливаясь в концентрированную жидкость. У воды и спирта разная температура кипения, поэтому процесс перегонки является потенциально опасным и требует от специалиста повышенного внимания, поскольку у спирта высокая воспламеняемость.

Каким-то образом трубка охлаждающего конденсатора застряла в ящике, из-за чего давление внутри резко возросло. И вдруг эта часть аппарата взлетела в воздух, как ракета «Сатурн-5». Все инстинктивно нырнули под столы. Врезавшись в потолок, стеклянный конденсатор раскололся на тысячи мелких кусочков, осыпавшихся дождем на пол.

На самом деле происшествие могло закончиться намного печальнее: персонал лаборатории мог получить травмы и болезненные химические ожоги; нельзя исключать и вероятность мощного взрыва и пожара. Но вскоре все уже со смехом вспоминали этот случай, который стал одной из излюбленных баек нашего отделения.

Глава 6. Знакомство с необычным рабочим местом

(Рассказывает Полин.)

Как так вышло, что довольно наивная молодая женщина 20 лет от роду решила связать свою карьеру с таким нездоровым учреждением, как отделение судебной медицины?

Любовь к медицине у меня проявилась еще в детстве. В десять лет я попала в больницу Гарольд Вуд в Эссексе и пролежала там неделю в детской палате. Мне нравилось быть пациентом — конечно, если не считать страданий, которые мне причинял аппендицит и болезненный послеоперационный период. Атмосфера больницы казалась мне волшебной.

Я бы с удовольствием осталась в ней, будь у меня такая возможность. Мне не хотелось прощаться с магией этого места и забыть, как живется пациентам: ими дорожат и спешат выполнить любую прихоть. Уходя, я навсегда сохранила в памяти эти впечатления. У меня возникло предчувствие, что однажды я тоже вступлю в ряды персонала больницы. Правда, моя интуиция мне подсказывала, что это будет не в качестве доктора или медсестры, хотя на тот момент я не представляла другого способа, как этого достичь. Мой отец был заместителем директора в крупной бухгалтерской фирме, расположенной в лондонском Сити. Мама тоже там работала на должности оператора ЭВМ. Я росла в далекой от медицины семье, хотя моя старшая сестра получила квалификацию специалиста по оккупационной терапии.

Когда мне было 15 лет, классная руководительница миссис Кидд открыла для меня существование должности медицинского секретаря, которая сразу меня заинтересовала. Она проложила мне путь к больнице, к тому же за эту работу неплохо платили. Так я поступила в колледж, чтобы получить диплом по окончании двухлетнего обучения.

В колледже мы изучали стенографию, учились печатать на машинке, проходили основы первой помощи, выучили сотни медицинских терминов и даже ходили на экскурсию в больницу, чтобы понаблюдать за проведением операции по удалению миндалин. Мы проходили двухнедельную стажировку в трех разных медицинских учреждениях, на работу в которых могли претендовать после получения диплома. Мы познакомились с обстановкой в каждом из них: в больнице, в местной поликлинике и в частной клинике врача общей практики.

Разумеется, мне больше всего понравилось в больнице. Больница London Chest[7], располагавшаяся в районе Бетнал-Грин в восточной части города, подарила мне бесценный опыт. Мне посчастливилось понаблюдать за установкой сердечного катетера на человеке в полном сознании и присутствовать при сборе различных анализов, необходимых для диагностики тяжелых легочных заболеваний. Именно там я узнала, что медицинские секретари могут находиться рядом с докторами во время осмотра пациентов, наблюдать за взаимодействием доктора и больного, запоминать рекомендации и схемы лечения. Это было настоящее откровение. Как завороженная, я следила за тем, как симптомы превращаются в диагноз и программу лечения.

Однако у практических занятий в кабинете врача была одна особенность, которую я не предполагала, — это шквал эмоций у пациентов после оглашения диагноза. Мне было всего шестнадцать, и я была совершенно не готова наблюдать за развернувшейся передо мной трагедией. Престарелый джентльмен привел с собой родственника, о тяжелом состоянии которого они не подозревали. Когда им сказали о необходимости немедленной госпитализации для проведения операции, оба посетителя настолько обеспокоились неудобствами друг для друга, что последующая сцена взаимного самоотверженного сострадания просто ошеломила меня. Я даже не заметила, что у меня по щекам текут слезы, пока врач многозначительно не кивнул секретарю, наблюдавшему за моей работой в кабинете. Я была уверена, что по окончании приема мне укажут на дверь, потому что я продемонстрировала недостаток профессионального самообладания. А потому я очень удивилась, узнав, что мои работодатели переживали за меня и мое благополучие и чувствовали вину за то, что слишком увлеклись, знакомя меня с работой амбулатории. Это было очень неожиданно, и их забота помогла мне быстрее прийти в себя и продолжить работу на послеобеденном приеме, который прошел уже без осложнений.

Я была безмерно благодарна за то, что ко мне отнеслись с таким вниманием. Из этой ситуации мне удалось вынести понимание того, что прием у врача может принять неожиданный поворот. Я осознала, с каким волнением пациенты приходят на консультацию к хирургу и что существует множество обстоятельств, которые они не в силах контролировать. Это был урок эмпатии, который я не раз вспоминала, когда стала сама заведовать клиниками.

После этой временной «свободы» от колледжа, когда мы все были погружены в бурную деятельность, последние несколько месяцев учебы показались бесконечно долгими. Я вздохнула с облегчением, когда в 1977 году получила свою первую работу в Национальной кардиологической больнице в Вест-Энде в качестве младшего секретаря профессора Магди Якубы. Его имя позже стало у многих ассоциироваться с покойной принцессой Дианой, которую фотограф запечатлел наблюдающей за одной из его операций на сердце. На новой должности я не только присутствовала на приеме больных профессора, но и совершала вместе с ним обходы. Прямое взаимодействие с пациентами меня восхищало и многому научило.

Еще одним плюсом новой работы стала возможность наблюдать за операциями на открытом сердце. При каждом удобном случае я приходила в смотровую галерею, и за несколько обеденных перерывов мне удалось увидеть весь процесс: рассечение грудной клетки, раскрытие ребер и обнажение органа. Меня поразил вид живого бьющегося сердца. Наблюдение за операциями позволило мне связать сложную хирургическую терминологию, которую я изучила, с реальным процессом, и моя работа с каждым днем становилась все увлекательнее.

Переведясь через несколько месяцев в больницу Святого Варфоломея[8] в Сити, я получила огромное удовлетворение от работы в условиях крупной клинической больницы со множеством специализаций и, конечно, широкими социальными возможностями. Некоторое время спустя мне дополнительно предложили практику стенографа при детском враче, который работал с СДВГ и аутизмом. Передо мной встала практически невыполнимая задача уместить еще одну дневную занятость в полностью загруженный рабочий день, но меня приводило в восторг разнообразие в работе. К тому же меня отметили как очень способного сотрудника, что оказалось не лишним, когда открылась вакансия на руководящую должность. Вскоре мне поручили в управление целое диабетическое отделение. Думаю, это была вершина моей карьеры в Национальной службе здравоохранения Великобритании, до которой я добралась в возрасте 19 лет.

* * *

До повышения я работала в урологическом отделении, где меня заметил консультирующий хирург Джон Уикхэм — настоящий джентльмен, глубокоуважаемый профессионал и светило в области хирургии почек. Позже он предложил мне стать его личным помощником и вести дела в частной консультации на Харли-стрит, пока его помощница находилась в декрете. Я немедленно ухватилась за этот шанс, хотя мне тяжело было оставить диабетическое отделение, свою работу и любимых коллег. Но моим главным стремлением всегда было развитие, и я вышла из колледжа с намерением перейти в негосударственный сектор. Теперь мне полагался офис в элитном районе и высокая зарплата. Правда, приходилось довольно долго добираться на метро, но это были мелочи. Тем более что проезд и обед оплачивал работодатель. Кроме того, я могла лично доставлять сообщения пациентам, остановившимся в роскошном отеле Claridge’s, одновременно наблюдая за людьми и осматривая достопримечательности.

Дом номер 149 по улице Харли-стрит располагался на углу Риджентс-парка и тыльной стороной примыкал к Девоншир-плейс, где соединялся скрытым проходом с Лондонской клиникой[9]. Через эту дверь мы ходили к нашим пациентам в послеоперационных палатах. Часто до нас долетали слухи о том, кто из знаменитостей лег в больницу, а еще мы всегда подбегали к окну, чтобы посмотреть проезд высочайших особ по перекрытой улице. В основном наши пациенты были родом с Ближнего Востока, носили титулы или известные фамилии. Некоторых из них я знала по светской хронике Найджела Демпстера, за которой много лет добросовестно следила.

В число моих обязанностей также входила организация доступа к достаточному количеству крови для нужд операционной на текущую неделю и обслуживание потока пациентов. Иначе говоря, потока наличных. Я и без того отличалась завидным энтузиазмом и трудолюбием, но в этих условиях требовалось вывести исполнительность на новый уровень. Одна замечательная дама прислала из своего поместья письмо на тисненой гербовой бумаге, где в самых обходительных и сдержанных выражениях сообщала, что письма и постоянные звонки по телефону не прекратятся, пока я не получу результаты ее анализов — а это заняло у меня три дня. И все это время я названивала человеку, с которого их можно было спросить. Меня вдруг осенило, что в нашем учреждении вежливые и учтивые просьбы поторопиться дают практически мгновенные результаты. Стоит отметить, что в то время между частными клиниками и государственными больницами зияла пропасть, которую благодаря компьютеризации почти удалось преодолеть. Весь коллектив Харли-стрит работал в форсированном режиме, и, хотя временами бывало тяжело, мне нравилось находиться в этой атмосфере.

Когда я работала на Харли-стрит, мне попалась автобиография профессора Симпсона Forty Years of Murder. Она захватила мое внимание и перевернула мои идеалы. Прежде я никогда не слышала о том, что секретари сопровождают своих начальников «в полях» — в прямом и переносном смысле. Секретарь профессора Симпсона так же часто имела дело со смертью, как и сам доктор: они вместе cклонялись над телами убитых, и она записывала результаты наблюдений профессора. Позже она перепечатывала записи в отделении судебной медицины или в морге, сидя за складным столиком.

У меня открылись глаза. Вот чего я хотела на самом деле. Я никогда не стремилась быть исключительно офисным работником. Мне сразу показалось, что описанная в книге работа мне подойдет, и я пообещала себе, что, как только мне попадется подходящая вакансия, я за нее немедленно ухвачусь. Я и представить себе не могла, что кто-то сможет добровольно оставить такую работу в самой больнице Гая.

Дальше все части моей жизни начали меняться синхронно и с головокружительной скоростью. Три месяца спустя я открыла бесплатный еженедельник Ms London, который раздавали в подземке и на остановках, и обнаружила там вакансию на должность главного секретаря в отделении судебной медицины больницы Гая. Это была не просто подходящая работа, а работа моей мечты.

Оглядываясь назад, я понимаю, что если бы по какой-то причине пропустила это объявление, то лишилась бы не только карьеры, но и будущего мужа.

Это была нестандартная работа, поэтому мне следовало подготовить себя к тому, что собеседование пройдет в своеобразном формате, который не шел ни в какое сравнение с моим опытом и ожиданиями. К нам не присоединился сотрудник отдела кадров, и собеседование проводил непосредственно сам профессор Мэнт. Я была потрясена, когда он предложил лично провести для меня экскурсию по отделению.

Возможность своими глазами увидеть место, о котором я столько читала, привела меня в восторг. Профессор представил меня коллективу, который насчитывал трех человек, включая старшего научного сотрудника Дерека: все патологи по утрам работали в моргах. В принципе все выглядело достаточно привычно, за исключением попадавшихся иногда черепов на столах и костей в стеклянных витринах.

Наконец мы повернули за угол, чтобы попасть в последнюю комнату, и очутились на пороге маленького внутреннего кабинета, который оказался секционной. С первого взгляда помещение походило на склад. Я обратила внимание на составленные друг на друга круглые пластиковые разномастные контейнеры с белыми крышками, которые плотными рядами прижимались к задней стене помещения, практически полностью закрывая ее от пола до потолка. Должно быть, емкостей было больше сотни, и они, постепенно уменьшаясь в объеме, составлялись в шаткие башни, напоминая сложенные ребенком кубики (извини, Дерек!).

Размашистые подписи, наспех сделанные черной ручкой, указывали на содержимое контейнеров: почки, печень, мозг. Как я верно догадалась, многие из этих экземпляров хранились там годами и не планировали покидать своих мест в будущем.

Помню, как один объект в этой комнате привлек мое внимание, и я, чувствуя угрызения совести, время от времени продолжала бросать на него любопытные взгляды. Я так и не поняла, что это такое, и направилась к выходу, предполагая, что мы продолжим нашу экскурсию. Однако профессор Мэнт застыл в дверях, что убедило меня в необходимости повторного осмотра помещения. Я рассмотрела образцы повнимательнее, постоянно оборачиваясь на загадочный объект в лабораторной мойке, который буквально меня заворожил. Я видела только верхнюю треть контейнера, и его содержимое — чем бы оно ни было — скрывалось под плотным слоем огромных неподвижных молочных пузырьков. Пена поднималась на несколько дюймов над краем емкости, не позволяя угадать очертания объекта.

Пока я рассматривала ведро и гадала о его содержимом, я поняла, что мы уже довольно долго стоим в дверях, и мне стало неловко тратить время профессора Мэнта. Но… я почувствовала, что «центральный экспонат» этой выставки находился здесь неслучайно и, несомненно, от меня ожидали, что я его тщательно осмотрю. И то, что я увижу, мне совершенно не понравится. Я принялась строить предположения. И чем больше я думала, тем быстрее развеивался ореол романтики вокруг работы моей мечты, и его место занимала элементарная логика. Итак, мы на пороге медицинской лаборатории в окружении объектов, которые не могут быть ничем иным, кроме частей человеческих тел разных размеров и свойств, а в мойке стоит ведро очень внушительного размера.

— Там лежит голова.

Это заявление прозвучало деловито и сухо, почти шепотом мне на ухо, но я все равно испытала сильный шок. Кажется, я тогда подпрыгнула, что с учетом обстоятельств не так уж удивительно. Но замешательство мгновенно вытеснили другие соображения: «А что, если он блефует? Может быть, профессор решил пошутить? Он дразнит меня, чтобы прощупать степень моей наивности?»

Но в его голосе не слышалось ни тени веселья, он выглядел серьезным и сосредоточенным.

Тот факт, что мы остались неподвижно стоять, застыв в нерешительности в дверях лаборатории, послужил ответом на мои вопросы. Должно быть, он наблюдал за моей реакцией и, скорее всего, даже слышал бешеные удары моего сердца. Может быть, сейчас я повернусь к нему спиной и с криками выбегу из отделения?

Мои мысли бешено неслись во всех направлениях: «Серьезно? Кто кладет голову в ведро и растворяет ее ткани… в кислоте? Разве нормальный человек станет этим заниматься, а потом держать у себя результат этого действа на манер трофея? Может быть, в этом отделении работают одни психопаты?!»

На тот момент эти выводы мне казались вполне логичными. Да мне и сейчас так кажется. Как я позже узнала, ни один из здешних сотрудников не стал бы особо беспокоиться, если бы случайно обнаружил в ведре с химикатами чью-то голову. В отделении такого типа подобные вещи были «обычным делом». А конкретно в этом отделении это был очередной «проект» Дерека.

Глава 7. Первые встречи

(Рассказывает Дерек.)

Впервые я заметил Полин, когда утром выходил из Медицинской школы. Я увидел молодую привлекательную девушку лет двадцати, которая мило беседовала с нашим аспирантом — фармакологом-токсикологом Полом Моррисоном. Он встретил ее, когда она с несколько потерянным видом блуждала в фойе, и предложил проводить до нашего отделения на собеседование. Позже меня коротко представил ей профессор Мэнт во время экскурсии.

После собеседования с Полин мы собрались для обсуждения всех кандидатов. На самом деле их было всего двое — сейчас это кажется невероятным, но в то время очень немногие люди знали о судебной медицине. Кроме того, мы дали объявление только в одном журнале и не обращались в агентство. Тогда не существовало социальных сетей, через которые наша вакансия смогла бы выйти за пределы круга читателей Ms London. Необходимый нам сотрудник должен был обладать высокой квалификацией и, что немаловажно, не смущаться работать бок о бок с трупами. Нас поразило, что Полин была молода, красива, обладала высокой культурой речи (хотя родилась в Эссексе!) и была прекрасно одета. Мы все просмотрели ее резюме и были впечатлены скоростью стенографического письма и машинописи. Мы были готовы с радостью принять ее в свой коллектив.

* * *

(Рассказывает Полин.)

От предвкушения первого дня на новом месте я рано встала, на электричке добралась из дома в районе Джидея-парк в Эссексе до Лондона, вышла на Ливерпуль-стрит, прошлась до Лондонского моста и пришла в офис за 50 минут до начала рабочего дня.

Тогда я еще не знала, что все патологи по утрам работают в моргах. Уборщица Милли, увидев меня, очень удивилась, но радушно пригласила войти, и мы вместе дожидались прихода первого сотрудника. Через 15 минут к нам подоспел лаборант Майк из серологической лаборатории (исследование крови), и в приветливой и дружелюбной атмосфере мы сели поболтать за чашечкой чая. Они то и дело поглядывали на часы и оптимистично заявляли: «Дерек придет с минуты на минуту», а затем снова принимались развлекать меня занимательными историями, которых у Майка было хоть отбавляй, и рассказывал он их мастерски.

Мои новые знакомые, очевидно, дожидались представителя руководства, который взял бы за меня ответственность и нашел бы мне занятие, а значит, решила я, скоро придет кто-то авторитетный. Так что я немного удивилась, когда ровно через полчаса в шлеме и мотоциклетной экипировке в офис завалился Дерек. Он совершенно не отвечал тому образу, который я себе придумала за время ожидания.

Приход долгожданного коллеги сразу оживил обстановку в комнате. Все почувствовали себя свободнее, когда он сделал себе чашку растворимого кофе и подсел к нам. При первой встрече мы стояли далеко друг от друга и мне не удалось разглядеть его внешность, но теперь я заметила его высокий рост, черные кудри (в то время перманент делали даже мужчины) и темные глаза. Отхлебнув горячий напиток, он привычным движением удобно откинулся на спинку черного пластикового стула и с легкостью повел содержательный и интересный разговор. И тут мне стало ясно, почему его так ждали: ему было комфортно общаться с незнакомыми людьми. Он поддерживал беседу, создавая ощущение беззаботности и непринужденности. Его коллегам заметно полегчало от того, что он избавил их от необходимости поддерживать вежливый разговор с незнакомым человеком. Дерека любили за его смелые добродушные шутки, за прямоту и оригинальное чувство юмора, за теплоту и доброту. В то первое утро в новом коллективе, который пока не стал мне родным, я заметила, что Дерек умеет держать себя, обладает живым характером, неподдельным дружелюбием и может посмеяться над собой.

Спустя полчаса Дерек произнес судьбоносную фразу: «Здесь ты найдешь для себя всё». И еще одну: «Если ты видишь, что вопрос не связан с работой нашего отделения, то о нем вообще не стоит задумываться». За последующие несколько месяцев я поняла, насколько оба высказывания попали в точку.

В современных больницах обязанности одного медицинского секретаря выполняют не менее трех человек. В прошлом мне приходилось справляться просто с огромным объемом работы, а на новом месте еще и слышать и видеть такие вещи, от которых начинало тошнить. Позже стало очевидно, что здесь мне предстоит испытать нечто новое.

Как всегда, приоритетом было сочетание скорости и точности. От меня требовалось четко передавать информацию патологу, когда к нам поступал вызов на место преступления. Врач сообщал время явки, и я передавала эти сведения главному следователю. Уже через несколько минут патолог выезжал к месту обнаружения тела.

Раньше у меня уходила уйма времени на поиски личных дел пациентов в архиве размером с самолетный ангар. Теперь все досье были занесены в таблицу, которая отсылала к нужному ящику в шкафу позади меня, и для получения необходимого документа мне достаточно было повернуться на стуле. Все аспекты моей деятельности теперь умещались в одном помещении, что значительно ускоряло выполнение задач.

Пока я работала исключительно в офисе, я настолько погрузилась в работу отделения, что почти забыла о том, как сильно хотела сопровождать патологов на выездах к месту преступления. Сохраню ли я свой трудовой энтузиазм после первого настоящего выезда и работы в морге вместе с патологоанатомом? Вопрос пока оставался открытым.

Имея дело с судебной медициной, в досье жертв я постоянно натыкалась на такие описания, которые навсегда врезались в память. Я прекращала печатать и просто читала материалы дела. Таким образом я отдавала дань уважения погибшим людям и уделяла внимание их судьбам. Каждое досье давало мне почву для размышлений вне зависимости от причин смерти.

Уже через несколько дней я осознала, насколько безобидной была моя прежняя жизнь. Неважно, сколько у меня было энтузиазма и воодушевления, на них нельзя было полагаться вечно. Теперь мне требовалась известная доля храбрости, способность шагнуть за пределы того, что ты видишь и слышишь, умение задавать вопросы и доходить до сути. Каждый день я неминуемо возвращалась к мысли о том, какое странное я выбрала себе место работы. Здесь все было иное, иногда разговоры велись полушепотом, и вообще вся наша деятельность была связана с убийствами. Кроме того, новые коллеги рассказывали такие мрачные вещи, что голова шла кругом. Порой во мне поднималась настоящая тревога, но в то же время все это поразительно быстро стало нормой.

У Дерека и остальных мое появление тоже вызвало небольшое потрясение. Очевидно, они не привыкли видеть в конце дня ящик для входящей документации абсолютно пустым. Я так быстро справлялась со своими обязанностями, что Дерек дал мне прозвище Супер Спинк (Спинк — моя девичья фамилия).

Профессор Кит Симпсон не обманул моих ожиданий. Он действительно был мастером своего дела и, по мнению многих, культовой фигурой судебно-медицинской патологии. Он прекрасно держал себя, был настоящим джентльменом и обладал очарованием и харизмой. Кроме того, он был очень скромен и при этом вызывал величайшее уважение.

Никогда не забуду день, когда мы познакомились. Он быстрым шагом вошел в офис и, увидев новое лицо, вежливо спросил мое имя и протянул руку для приветствия. Ответив на рукопожатие, я, как всегда, назвала только имя. Однако, судя по всему, этого было недостаточно, так как повисла напряженная пауза, во время которой наши руки продолжали покачиваться в воздухе. Тут до меня дошло, что он ожидал непременно услышать фамилию. С той самой встречи он называл меня только мисс Спинк.

Официально профессор вышел на пенсию из больницы Гая в 1972 году, но все равно каждый день заезжал за своей корреспонденцией. Эти визиты стоили ему некоторых усилий: он жил в Белгравии[10], и при умеренной загруженности дорог до больницы ему приходилось добираться минут сорок. Если бы я его случайно не увидела, то никогда бы не узнала о его приходе: настолько тихо он появлялся и так же скромно уходил через три минуты.

Профессор Симпсон затевал беседу, только если был серьезный повод поговорить, что только укрепляло его авторитет. Когда он приходил, каждый сотрудник вне зависимости от занимаемой должности чувствовал его превосходство над собой.

Наши отношения носили исключительно деловой характер в течение нескольких лет, пока однажды вечером нас обоих не пригласили на корпоратив по случаю отъезда старшего патолога, доктора Кевина Ли в Австралию. Как раз на запланированное мероприятие выдался самый жаркий день в году, и, когда на город опустился знойный вечер, мы все собрались на вершине Примроуз-Хилл. Пока мы пили шампанское и наслаждались чарующим закатом над панорамой Лондона, профессор Симпсон решил со мной поболтать. Позже, когда мы покончили с первым блюдом, для продолжения ужина нас попросили пересесть на шесть кресел левее, из-за чего мое место оказалось прямо рядом с ним. Тогда впервые в жизни между нами завязался искренний, задушевный разговор. Он проявил ко мне неподдельный интерес и, как оказалось, многое обо мне знал. О моей работе в отделении он отзывался с большим уважением, подчеркивая, насколько ценной благодаря мне стала эта должность. Из этого я заключила, что он специально выяснял, что именно я делаю в отделении. Я и не подозревала о его «тайном» расследовании, хотя стоило бы, ведь он обладал навыком точно подмечать детали. Но больше всего меня шокировало, что во время беседы он назвал меня просто по имени и продолжил ко мне так тепло обращаться весь остаток вечера.

На следующий день мы вышли на работу, где нас снова ждала деловая атмосфера, и он немедленно вернулся к обычным формальностям. Между нами восстановилась профессиональная дистанция, как будто вчерашнего «нарушения протокола» и не было.

* * *

Когда я пришла работать в больницу Гая, популярность Дерека распространялась на всю Медицинскую школу. В течение рабочего дня к нему постоянно забегали многочисленные друзья как из научного сообщества, так и с разных кафедр школы. Патологи считали его надежным и простым в общении. В 1985 году его повысили до главного научного сотрудника, и после утренней работы в морге патологи приносили к нему в кабинет отчеты о вскрытии и образцы для последующего исследования.

В условиях постоянного профессионального взаимодействия с патологами Дерек и я очень много времени проводили в их компании. В обеденное время мы часто отбывали прямиком в винный бар Boot & Flogger на Боро-Хай-стрит. Врачи считали нас своей фактической командой ассистентов как в работе, так и в моменты отдыха. Мы сплотились в маленький коллектив внутри большой организации, и их отношение к нам было бесценным. Эта сопричастность породила глубокую симпатию и преданность между нами, которые выражались через приглашения на коктейли, обеды и даже ужины. Кроме того, ежегодно приезжающие на стажировку специалисты из разных стран тоже рассчитывали на нас, так как видели высокую степень нашей вовлеченности. Больше всего нам нравились социальные преимущества большой лондонской учебной больницы, потому что за обучением и практикой всегда следовало празднование академических достижений.

Со временем мы заметили, что эти приглашения отягощались некоторыми обстоятельствами, а именно проявлением зависти у тех сотрудников, которых патологи не возвышали до своего уровня. Мы никогда не стремились разговаривать на «служебные» темы в нерабочее время, что, бесспорно, поставило бы в невыгодное положение наших отсутствующих коллег. Тем не менее появилось ощущение, что нам стоит поменьше участвовать в жизни врачей. Разумеется, приняв это контрпродуктивное решение, мы потакали недоброжелателям. Мы выстраивали близкие отношения с патологами много месяцев, а в случае с Дереком много лет, и это общение помогало нам на время отстраняться от материалов и документов, связанных только со смертью и убийствами. Хотя в нашем отделении вопрос служебного положения никогда не стоял остро, все равно в эти минуты мы чувствовали особое единение, потому что система рангов на время отходила на второй план.

Наше отделение находилось на Темзе, на южном берегу в районе Саутуарк, и обслуживало не только ближайшую область (сам Саутуарк), но и другие районы — Эссекс на севере и Суррей на юго-западе. К отделению также относился Оксфорд и вся Долина Темзы. Территория получилась огромной, поэтому вызовы патологов на места обнаружения трупов при подозрительных обстоятельствах были у нас обычным делом. В месяц к нам поступало примерно по шесть вызовов, но бывало и больше. Четыре года спустя мы объединились с больницей Святого Фомы, и, когда доктор Иэн Уэст встал во главе нашего отделения (и переехал в наши помещения), он «прихватил» с собой и свой район обслуживания. Так к нам добавились Вестминстер, Сохо и Сассекс.

Самыми неотложными событиями были для нас вызовы патологов. Все было направлено на поиски свободного специалиста, который выезжал из отделения уже через несколько минут. Разумеется, до его появления место преступления необходимо было сохранить в нетронутом виде, чтобы врач смог провести важнейшие наблюдения и определить время смерти. Вызовы могли поступать в любое время дня и ночи. Довольно часто случалось, что посреди ночи за несколько миль от дома патологи, невзирая на недосып, уже приступали к работе, описывая от десятка до сотни ранений в мельчайших подробностях.

Впервые я увидела труп, что удивительно, не в больнице Гая. Это случилось за полтора года до ухода из больницы Святого Варфоломея. Врач-консультант направил меня в патологическое отделение, в котором я еще ни разу не бывала, для получения необходимых материалов. Я отправилась в долгий поход, завершившийся в безмятежном и красивом сквере напротив дверей самого дальнего крыла здания. Там до моих ушей долетели стук и скрежет, доносящиеся из коридора. Эти звуки мне пока не были знакомы, хотя в последующие годы они стали привычными: там работала механическая — возможно, ленточная — пила и тяжело опускался молоток. Но тогда мне показалось, что где-то идет ремонт и у рабочих можно спросить дорогу.

В конце коридора меня встретили широко раскрытые двойные двери. Я вежливо постучала, но никто не откликнулся, и тогда я наклонилась вперед, рассчитывая поймать чей-нибудь взгляд. Тем временем механические звуки не затихали.

То, что предстало перед моими глазами, уже никогда не изгладится из памяти. Нагнувшись, я увидела бледные ноги человека, распростертого на жестком столе из нержавеющей стали. Физически ощутив ужас, я поняла, что пришла в морг. Я удивилась, что двери в него были открыты любому желающему. Уйти? Но тогда я не смогу справиться со своим заданием, и позже мне все равно придется идти за образцами. У меня было слишком много работы, чтобы позволить себе еще одну прогулку, поэтому я набралась храбрости и решила довести дело до конца, позвав кого-нибудь из комнаты.

Я снова наклонилась, и мой взгляд от бледных ног скользнул выше к животу, грудной клетке и до конца грудины. Я чувствовала себя виноватой, что рассматриваю тело без спроса — обычно двери морга закрыты для всех, кроме работающих там людей, — и у меня бешено забилось сердце. Я не могла справиться с ощущением, что смотрю на нечто недозволенное, но решительно настроилась добиться своего. Собрав волю в кулак, я переступила порог и стала ждать, что меня заметит человек с механическим устройством и прервет свое занятие.

Я снова скосила глаза на бледный труп, и на этот раз мой взгляд упал на голову. Наконец я смогла рассмотреть всю картину… и буквально подпрыгнула от ужаса. Сердце глухими ударами колотилось о ребра, и я только и могла, что постоянно повторять про себя: «У человека нет лица!»

Это было почти правдой. Очевидно, я слышала звук электропилы, которой патологоанатом отрезал верхнюю часть черепа, чтобы обеспечить доступ к мозгу. Голова была наклонена вперед, подбородком к груди, и подпиралась деревянным бруском, а мозг уже был вынут. Сильнее всего мой взгляд привлекла волосистая часть кожи головы, которая была вывернута и опускалась на лицо. Моим глазам предстала красная внутренняя часть кожи черепа, под которой угадывался только выступающий на лице нос. Труп на самом деле оказался без лица.

Зрелище было чудовищным, но хуже всего был острый угол, под которым кожа безжизненно свисала со лба примерно на уровне глаз. То есть я видела безликую, обрезанную голову в половину меньше нормального размера. Ее вид меня ошеломил, и я на несколько секунд оказалась во власти ужаса, пытаясь осмыслить эту противоестественную аномалию. Я совсем недавно посмотрела страшный фильм «Кома» (Coma, 1978) — футуристический медицинский триллер, который полностью оправдывал распространенные в обществе страхи, связанные с больницами, моргами и трупами. В панике я поняла, что очутилась лицом к лицу с моим — и писателя Робина Кука — страхом о том, что творится за дверями моргов.

Резкое движение в дверях наконец дало понять одному из двух сотрудников морга, что у них появился гость и свидетель их манипуляций. Мужчина в белом халате безучастно представился и, как мне показалось, посмотрел на меня с легким самодовольством. Каким-то чудом я смогла выдавить из себя связное предложение, и он быстро поднялся в офис и вернулся с материалом, за которым я пришла.

Знакомство с моргом далось мне очень непросто, и меня еще некоторое время била крупная дрожь. Это мог оказаться первый и последний раз, когда я решилась иметь дело с подобными учреждениями. Но, видимо, у судьбы были на этот счет другие планы.

Второй раз я очутилась в морге примерно через два месяца после начала работы в больнице Гая. К нам на творческий отпуск прибыл австралийский коллега, патолог из Мельбурна. Именно доктор — ныне профессор — Стефен Корднер разжег во мне жажду знаний и зародил восхищение судебной медициной. Благодаря ему я утвердилась в своем желании стать личным ассистентом врача на выездах.

Чтобы не пользоваться диктофоном, он пригласил меня пойти в морг вместе с ним и вести за ним записи напрямую. Мне тоже больше нравилось записывать стенографией, но я начала отказываться из-за пережитого в больнице Святого Варфоломея. Но Стефен настаивал, и около двух часов дня мы с ним отправились в другой корпус нашей больницы. По дороге он болтал со мной о жизни, по-видимому, стараясь заглушить все недобрые предчувствия об ожидающей нас работе.

Одно дело — увидеть труп с частично срезанной головой, но совершенно другое — оказаться в морге, где их множество. И именно туда мы направлялись. Мысли о побеге, безусловно, меня посетили не раз, когда мы тихо вошли в низенькое, безобидно выглядящее здание, расположенное вблизи оживленной транспортной магистрали. Оно ничем не выдавало своего истинного назначения.

Когда я снова увидела Стефана, он уже «облачился» в рабочую одежду и был готов приступить к делу. Проследовав за ним в круглый морг (что уже само по себе навевало ощущение клаустрофобии), я вошла в море человеческих трупов. Все имевшиеся в чистом помещении столы были заняты. Пока я оглядывала их, Стефен повернулся ко мне и произнес с гортанным австралийским акцентом бессмертную фразу: «Видишь, они никуда не уйдут, не так ли?»

С ним было трудно не согласиться. Я делала записи, а он занимался своей работой. Для меня это был очень непростой день. Я испытала серьезное потрясение от вида красивой маленькой девочки, одетой в изысканный, тонкий шелк и кружево. Она мирно лежала, и можно было подумать, что она просто спит. С самого детства у меня ярко проявлялся материнский инстинкт, и мне было очень тяжело удержаться, чтобы не подбежать к малышке и не взять ее на руки. Несколько секунд мне пришлось бороться с собой, чтобы подавить сильное желание обнять ее. Но вскоре за ним последовало тяжелейшее осознание: даже сделав это, я ничего уже не смогу исправить. Это было невероятно тяжелое испытание для первого дня работы в морге.

До профессора Мэнта дошла весть, что я стоически пережила свое первое знакомство с работой патологов. И он стал приглашать меня с собой в морг Саутуарка, куда я регулярно сопровождала его еще шесть месяцев — вплоть до его выхода на пенсию. Я ездила на вызовы вместе с доктором Кевином Ли и периодически помогала доктору Стефену Корднеру в морге больницы Гая.

* * *

(Рассказывает Дерек.)

Полин всегда поражала меня умением держать себя в руках при любых обстоятельствах, но у нее иногда проявлялся талант попадать в нелепые ситуации. Я ничего не знал об истории, которая произошла практически перед самым выходом профессора Мэнта на пенсию — до тех самых пор, пока мы не сели писать книгу. Несмотря на смущение Полин, я считаю, что этим рассказом нужно поделиться. Передаю ей слово…

* * *

(Рассказывает Полин.)

Шел 1983 год — эпоха задолго до появления ситкома «Фрейзер»[11] на телеканале Channel 4, который познакомил британских «язычников» с настоящим кофе и снобизмом, окружавшим этот напиток в Сиэтле, на родине «Старбакс». В то время у нас в офисе сплотилась небольшая группа людей, которые втихаря покупали свежемолотый кофе. Для тех, кто не состоял в «кофейном клубе», этот напиток представал только в виде порошка из стеклянных банок с закручивающейся крышкой, разбавленного гнусной водопроводной лондонской водой.

Мы готовились к первому визиту высокоуважаемого профессора Хью Джонсона. Профессор судебной медицины Джонсон планировал перейти к нам из больницы Святого Фомы и занять место руководителя, которое неминуемо пришлось бы освободить профессору Мэнту в связи с выходом на пенсию. На тот момент больницы Гая и Святого Фомы уже начали объединение, и мы восприняли это изменение как первый шаг к слиянию. Так случилось, что профессор Джонсон так и не успел принять бразды правления, потому что неожиданно скончался от сердечного приступа еще до завершения объединения медицинских учреждений. Вакантная должность досталась его заместителю, доктору Иэну Уэсту. Но в тот день никто из нас еще не знал об этом, и один наш дотошный коллега Иэн Брэнбрук выспросил все у профессора Мэнта. Стремясь поделиться особо важными сведениями, он сделал нам три первостепенных предупреждения: высокий и представительный профессор Джонсон обладает суровым характером и едва ли станет поощрять шутливые выходки; он известен тем, что не терпит болванов и часто нагоняет страх на окружающих; ходят слухи, что он очень быстро выходит из себя. Мы поняли, что на гостя неплохо было бы произвести хорошее впечатление.

К счастью, у нас был большой опыт организации социальных мероприятий для представителей судебной медицины. Конечно, мы немного нервничали, но что в самом деле могло пойти не так? Что ж…

В тот день я надела свое любимое платье для особых случаев. Это было короткое хлопковое платье-рубашка в клетку с низкой талией, прошитое по низу тончайшей прорезиненной полоской, целью которой было не давать платью подскочить с бедер. Ниже этой полоски оставались каких-то 15 см ткани, считавшихся юбкой, но меня это не пугало. Единственное, вещь нужно было часто поправлять — каждый раз, когда я вставала или садилась. Но я была готова примириться с элементом непредсказуемости в угоду моде.

Я несла ответственность за создание приятного впечатления и прежде всего предложила горячие напитки профессорам Джонсону и Мэнту, которые беседовали, стоя примерно в 20 футах позади меня. Чайные пакетики уже были наготове, но неожиданно гости попросили кофе. Я хорошо помню ту злополучную банку Nescafe. Помню этикетку, сколько кофе в тот момент оставалось в банке, ее высоту, ширину, вес и ее вид в углу на самой высокой полке. Определенно, не я принимала решение поставить банку на высоту пять футов три дюйма (160 см). Чтобы добраться до нее, мне пришлось поднять руку и сильно вытянуться. Этого дополнительного напряжения тонкая резиночка вокруг бедер не выдержала… и со свистом подскочила до уровня талии.

Разве это такая большая проблема? Я могла бы стянуть юбку назад вниз, сделать остроумное замечание, чтобы спасти положение, и посмеяться над нелепым случаем. Но мне было всего 23 года, ситуация была напряженная, я не знала нашего нового гостя, боялась его вспыльчивости и запаниковала.

Драгоценные секунды утекали, пока я стояла в оцепенении. Наконец я решила, что, если вернуть платье на место сейчас, ситуация станет еще унизительнее. Теперь самое лучшее было продолжать делать вид, что все в порядке, и надеяться, что профессор Мэнт уведет профессора Джонсона к библиотеке в другом конце комнаты.

Позади меня профессор Мэнт, уже привыкший к моему стилю в одежде, попробовал продолжить беседу, но ничего не получалось. Воцарившаяся гробовая тишина была красноречивее слов. В том момент я думала только о том, как сильно подвела своего профессора. Его унижение для меня было в сто раз невыносимее собственного.

И тут меня осенило: я надела стринги!

В глазах потемнело, щеки загорелись еще яростнее… Время остановилось. Но, слава богу, руки сами механически выполняли всю работу: взять кружки, насыпать кофе, положить сахар, включить кран, поставить чайник.

Чайник закипал целую вечность. А я мучительно ждала, по-прежнему повернувшись спиной к изумленным профессорам. Несколько минут в моей голове беспорядочно путались мысли. Я понимала: поправить юбку сейчас — значит признаться профессорам, что все это время я прекрасно знала о недоразумении со своей одеждой… и позволила им смотреть. Уму непостижимо! Если оставить платье как есть и кто-нибудь увидит нас из коридора, возникнет резонный вопрос, какого черта здесь вообще происходит. Так будет еще хуже. В итоге я просто продолжала делать вид, что ничего необычного не случилось: это была единственная спасительная возможность.

Но тут появилась еще одна серьезная проблема. К кофе нужно было подать молоко. Оно находилось на самой нижней полке в дверце небольшого холодильника, под лабораторным столом сбоку от меня. Снова ударившись в панику, я попыталась просчитать свои движения. Если сесть на корточки, то резинка опять натянется и платье подскочит еще выше. Когда это случится, у меня вообще не останется юбки. В то же время, если я развернусь к профессорам хоть немного боком, они увидят мое лицо и пылающие щеки. А это по непонятной причине казалось мне страшнейшим унижением из возможных. Может быть, я смогу быстро наклониться вниз, хотя на шатких каблуках по 12 см я рискую потерять равновесие и растянуться в нелепой позе на полу. Но у меня просто не было другого выбора. Не дав себе времени передумать, я вцепилась в ручку холодильника, распахнула его так, что содержимое яростно загремело, коршуном кинулась вниз, схватила молоко и резко захлопнула дверцу. Казалось, я провернула это дело одним грациозным танцевальным движением, но на самом деле я согнулась пополам и открыла взорам кое-что похуже стыдливых щек.

Когда я завершила свою миссию по приготовлению напитков, мне показалось, что прошло уже несколько часов. Я повернулась и, стараясь не подходить близко, вручила кружки профессорам. Думаете, я рискнула поднять глаза и узнать, какие выражения застыли на их ошеломленных лицах? Шок? Стыд? Недоумение? Или… что-то похуже?

Конечно, нет!

Мужчины неразборчиво пробормотали слова благодарности и, несколько ошарашенные, направились к двери.

На трясущихся ногах я шла к своему столу и думала, какое впечатление я умудрилась произвести на моих начальников — старого и нового. Я тяжело опустилась на стул, но сначала резко одернула сбежавший подол на место.

Глава 8. Смерть при подозрительных обстоятельствах

(Рассказывает Полин.)

Слава богу, «инцидент с юбкой» не повлиял на мою профессиональную репутацию. Когда к нам пришел доктор Иэн Уэст, я начала проводить половину офисного времени на выездах. Такой формат меня очень вдохновлял, к тому же ради него я и пришла на эту должность.

Все решилось буквально в течение недели. Я думаю, что многие знали о моей готовности работать в морге. Скорее всего, новый начальник узнал об этом от Кевина, потому что они дружили. Так или иначе, вскоре я стала проводить большую часть рабочего дня на выездах с Иэном. Каждое утро я брала такси прямо от больницы Гая и ехала к нему в Вестминстерский морг. Если после обеда к нему поступал вызов в юго-восточный район, я сопровождала его и туда.

Целый день на выезде с патологом — это была работа мечты, ровно такая, как я себе представляла: захватывающая, волнующая и продуктивная. Нет ничего интереснее, чем находиться в эпицентре событий, когда они разворачиваются прямо у тебя на глазах.

Фигура патолога в полицейском расследовании была ключевой, поэтому полицейские окружали его почетом и вниманием, и часть этого расположения распространялась и на меня. Я стояла рядом с ведущим специалистом в области судебно-медицинской экспертизы, пока он выяснял детали предшествующих смерти событий и определял причину гибели жертвы. И, более того, я могла привносить в этот процесс что-то ценное от себя. Стенографируя под диктовку, я ускорила их коллективную работу. Иэн не так давно купил для меня электронную печатную машинку, которую я брала с собой на выезды в морги. Теперь я могла перепечатывать надиктованные им записи в обстоятельства дела, не возвращаясь в офис. Эти новшества пришлись по нраву главному детективу и следователю, которые получали «свеженапечатанный» протокол вскрытия сразу, а не через несколько дней или недель. Этот документ был чрезвычайно важен, так как давал полиции нужное направление расследования и позволял сконцентрироваться на других, более важных аспектах дела.

Я убеждена, что Иэн заметил мой неподдельный интерес к работе на выездах, к тому же я экономила ему массу времени. Но на самом деле мы оба помогали друг другу. Думаю, мне очень повезло, что доктор не любил делать записи на диктофон. То есть мы все время работали бок о бок, и я вела за ним записи стенографией. Это был огромный плюс, потому что мне никогда не нравилось расшифровывать скучные, безликие аудиозаписи. Кроме того, фоновый шум морга иногда заглушал слова. Стенография позволяла мне получать информацию из первых рук и затем быстро делать очень точные расшифровки.

Я по-прежнему вела дела бригады патологов и каждый день в обеденное время принимала звонки от Иэна из Вестминстерского морга. Он диктовал мне все отчеты о вскрытиях, которые провел за утро. Затем он мчался на спортивном автомобиле из Вестминстера до Лондонского моста. За эти двадцать минут я, бросив все другие дела, печатала для него больше десятка отчетов. Обычно он не задерживался в офисе надолго и уезжал домой в Суррей, а следователи из Вестминстера получали все отчеты уже на следующее утро. Мы справлялись с рабочей нагрузкой чрезвычайно эффективно.

Теперь, когда я стала регулярно посещать Вестминстерский морг по будням, меня допустили до подробного изучения объектов вскрытия. Патологи показывали мне затвердевшие артерии, сгустки крови в сердце и мозге, опухоли, переломы и глубокие гематомы в мышечной ткани. Мне открылись загадки патологических процессов, обычных и сложных причин смерти, что позволило посмотреть на имеющиеся у меня анатомические знания с новой точки зрения. У меня в голове за двадцать лет скопился огромный «банк» изображений, к которому я обращалась, если нужно было зарисовать травму, — такие рисунки я выполняла для отделения судебной медицины.

Когда я впервые попала на место преступления с доктором Иэном Уэстом, я поразилась тому, насколько сложнее оказалась процедура расследования гибели при неясных обстоятельствах, чем я предполагала.

За несколько часов работы мне едва удалось присесть. Рано утром Иэн залетел ко мне в кабинет и сообщил, что мы выезжаем через пять минут на вызов в юго-восточную часть города. Проведя два часа в дороге, мы оказались в респектабельном районе, где у ворот одного из домов нас дожидался старший следователь. Было одиннадцать утра, и, хотя я не видела движения занавесок в окнах, остро ощущалось, что за нами наблюдают. В доме уже работали несколько криминалистов, постоянно возвращаясь к фургону на улице. Их белые халаты сильно резали глаз на фоне идиллических солнечных лужаек. Зайдя внутрь, мы попали в мрачный антураж, где в каждом углу усердно трудились криминалисты. Впервые в жизни я наблюдала за их работой вживую: прежде мне, как и большинству людей, удавалось видеть их только в кино и новостях. Сосредоточенные, целеустремленные действия специалистов быстро напомнили мне о цели нашего визита.

Иэна немедленно повели в другое помещение, чтобы он осмотрел тело. Он всегда внимательно ко мне относился, и, так как это было мое первое в жизни место преступления, он тепло улыбнулся и предложил подождать его в открытой кухне, совмещенной с гостиной и проходом в задние комнаты. Я нашла уголок, где, как мне показалось, я никому не буду мешать, и стала оглядываться по сторонам.

Прежде всего меня поразил откровенный беспорядок. Раковина и разделочный стол были заставлены грязной посудой. На полу в гостиной валялись раскиданные игрушки. Меня осенило, что всего несколько часов назад в этих стенах шла простая семейная жизнь и, судя по игрушкам, тут возились маленькие дети. И затем неожиданно произошло нечто, что положило ей конец.

Я стала прислушиваться к голосу Иэна и гадать, что происходит в остальных комнатах. Я выглянула в холл и очень удивилась, когда увидела лежащее на лестнице тело. Оно принадлежало женщине 25–30 лет. Она лежала на животе, и ее лицо потемнело от крови. Положение тела девушки выглядело очень подозрительно. Она неестественно изогнулась над ступеньками, правая рука была согнута, и казалось, что тело вообще не касается окружавших его поверхностей. Если бы ее толкнули, пока она спускалась, то при падении она бы вытянула руки вперед. Без сомнения, она лежала в странной позе.

Старший следователь сообщил Иэну, что прошлым вечером в доме состоялась ссора между мужем и женой. Супруги выясняли отношения, стоя наверху около лестницы. В какой-то момент женщина потеряла равновесие, возможно, ударилась головой, и муж не смог привести ее в чувства.

Вскрытие было назначено на два часа дня в местном морге, и, прежде чем приступить к работе, мы сходили перекусить. Я расположилась в кресле, которое поставили специально для меня в паре метров от секционного стола, и приготовилась вести за Иэном протокол вскрытия. На этом расстоянии я слышала каждое слово, но с полдюжины детективов, окружавшие стол, почти полностью закрывали мне обзор. Помню, что это дело вызывало у меня необычные предчувствия. К тому времени я уже успела напечатать несколько тысяч отчетов о вскрытиях и лично присутствовала на многих из них. Однако это был первый раз, когда я наблюдала за вскрытием тела человека, погибшего при подозрительных обстоятельствах, истинность которых еще требовалось установить. Я не знала, чего ожидать, но результаты могли попасть в одну из трех категорий: смерть от естественных причин, непредумышленное убийство или умышленное убийство.

Я уже знала об особенностях трупного окоченения. Сначала тело положили лицом вниз — так, как нашли на лестнице. Верхняя часть спины оказалась выгнута вверх и вправо и не касалась стола. Эту информацию занесли в результаты наружного осмотра, после чего тело перевернули. Правая рука была согнута в локте под острым углом и в защитном движении прижата к груди, правая ладонь раскрыта и находилась рядом с лицом. Было похоже, как будто женщина умоляла кого-то или пыталась закрыться от ударов. Обе руки закрывали доступ к передней поверхности тела и не давали Иэну осмотреть лицо, шею и грудь на предмет внешних повреждений — старых или новых.

То, что произошло следом, меня очень удивило. Одарив извиняющейся улыбкой всех собравшихся, Иэн вдруг поднял обе свои руки вверх и со всей силы ухватил погибшую женщину за руки. Он с трудом начал разводить их в стороны. Помещение наполнилось громким треском, и руки неохотно стали поддаваться его силе. Жуткая сцена и сопровождавшие ее звуки, разносившиеся эхом в тишине морга, вызвали у присутствующих легкий шок. Я впервые оказалась в ситуации, когда окоченевшие конечности пришлось разгибать.

Когда руки расположили по сторонам от тела, у всех вырвался вздох изумления, потому что скрывавшаяся за ними правда оказалась ничем не прикрыта. Нам хорошо был виден ряд подозрительных кровоподтеков овальной формы в основании шеи женщины. Эти отметины, как чудовищное ожерелье, обрамляли всю переднюю поверхность шеи — четыре серо-синие гематомы по форме подушечек пальцев. Когда Иэн слегка повернул тело, на шее нашелся и пятый отпечаток большого пальца. В этот момент все поняли, как именно умерла женщина и как сильно эти улики компрометируют человека, который последним видел ее живой. Когда Иэн рассек шею, видимые снаружи следы удушения подтвердились результатами внутреннего исследования: кровоизлияния в тканях шеи и сломанная подъязычная кость относились к классическим признакам удушения руками.

Позже меня ошеломило известие, что это дело завершилось не так, как мы предполагали. Дело закрыли по юридическим причинам, и мужа выпустили на свободу.

С точки зрения человека, впервые оказавшегося на месте убийства, этот день принес мне очень увлекательный, хотя и эмоционально тяжелый опыт. Было странно притягательно следить за тем, как события разворачивались прямо у меня на глазах. Узнать причину смерти в одно время с патологом — невероятная удача, хотя трагические обстоятельства, окружавшие это дело, даже много лет спустя не дают мне покоя.

Я испытала невероятное ощущение, стоя в обычной уютной, домашней атмосфере, перечеркнутой внезапным проявлением жестокости. Я присутствовала в доме погибшей, когда ее тело все еще лежало в нем ровно на том месте, где оборвалась ее жизнь. Этот дом уже никогда не станет прежним. Он навсегда останется в памяти семьи, полиции и соседей как место трагедии. Однако самая тяжелая мысль, которая сопровождала меня до дома спустя двенадцать часов, была связана с детьми, потерявшими мать. Наверняка это произошло при жестоких и ужасающих обстоятельствах. Мне было невыносимо думать о том, что они могли не только подслушать ссору родителей, возможно, не в первый раз, но и стать свидетелями гибели матери. Тем утром сотрудники местной полиции пронесли их вниз по лестнице прямо мимо тела женщины. Полицейским требовалось как можно быстрее и деликатнее убрать детей с места преступления, в которое неожиданно превратился их дом. Мгновенная вспышка насилия навсегда лишила детские жизни спокойствия и безмятежности, потому что в течение нескольких секунд матери этих детей вообще отказали в праве на жизнь.

Я никогда не забуду, при каких обстоятельствах впервые побывала на месте преступления и своими глазами увидела работу судебно-медицинского эксперта.

Глава 9. Неожиданные истории

(Рассказывает Полин.)

В первое время работы в отделении я постепенно привыкала к новой, необычной обстановке.

Иногда я слышала звук, который было ни с чем не спутать. Периодически он раскатисто звучал в коридоре, вызывая смешки и колкие замечания у проходящих мимо лаборантов и патологов. Когда я впервые это услышала, то решила, что люди случайно проходят мимо какого-то особенно неприятного зрелища. Но я бы никогда не догадалась, что этот звук исходил не просто из логова старшего научного сотрудника (Дерека), а его воспроизводил сам старший научный сотрудник. Да, оказалось, что человек, который много времени сидит по локоть в мерзкой гадости, регулярно борется с подступающей тошнотой.

Дерека тошнило не от вида образцов, а от их отвратительного запаха. Эти образцы извлекали из утонувших тел, и они никогда не бывали свежими. Если тело пролежало какое-то время в Темзе или в каком-то другом водоеме, то достаточно было только приоткрыть крышку ведра, чтобы отделение огласили громкие позывы к рвоте.

Итак, рвотные позывы были у нас частым явлением. Но был еще один звук, который сопровождал куда более страшные события в лаборатории Дерека, — свист. Сначала я думала, что он говорит о поглощенности интересным занятием, но совсем скоро я поняла, что, как правило, любые громкие звуки из секционной Дерека сигнализируют о неприятных вещах, от которых лучше держаться подальше. Короче говоря, рвотные позывы означали зловоние, свист — ужасное зрелище. Мы все научились обходить стороной секционную Дерека, когда он насвистывал, чтобы нас самих не затошнило.

Вообще мне редко удавалось заслышать вонь, так как обычно Дерек прогонял нас взмахом руки, пока занимался своими делами. Но иногда от ужасного зрелища нельзя было спастись, если появлялась необходимость заглянуть к нему в кабинет. В первое время в больнице Гая мне и в голову не приходило, сколько омерзительных задач берет на себя направление медико-криминалистической экспертизы Дерека.

В его лаборатории выполнялась вся текущая работа, и, если нам требовалось собраться для обсуждения рабочих вопросов, я всегда стояла подальше. Помню, я натренировалась мгновенно отводить взгляд в сторону, смотреть ниже или выше самого объекта, на котором он заострял наше внимание, иначе неминуемо испытывала ужас.

Центром композиции в секционной часто становилось белое ведро, большой нож и разделочная доска. В конце концов, это было рабочее пространство человека, который занимается органами, частями тела, разрезанием и реконструкцией — иначе говоря, кровью и внутренностями. Например, Дерек постоянно занимался удалением мягких тканей с костей. После этой процедуры патологам легче обнаружить травмы на скелете, а полностью очищенные кости можно сохранить в качестве вещественного доказательства для последующего судебного разбирательства. Когда на собеседовании я натолкнулась на мойку с растворяющейся головой в ведре, то как раз застала этот процесс в самом разгаре. Оказалось, что я ошибочно определила кислоту в качестве растворяющего агента. Та голова замачивалась в перекиси водорода, иначе — в отбеливателе. Отбеливатель не только растворяет мягкие ткани, но и осветляет кости, а это важно для сохранности образцов.

В следующий раз мне пришлось увидеть отвратительную картину, когда я шла передать Дереку срочное сообщение. Я не обратила особого внимания на то, чем он занят, но уже в дверях мой взгляд привлекло какое-то шевеление. Дерек стоял, опустив руки по локоть в несколько слоев толстого прозрачного полиэтилена, и я никак не могла взять в толк, почему шевелится что-то внутри мешка. Я испытала шок, так как в пакете, по всей видимости, хранился фрагмент человеческого тела.

— Какого черта там лежит? — воскликнула я.

Объект в пакете с виду был очень тяжелым и громоздким. Я пригляделась повнимательнее и увидела кровь темно-красного цвета, затекшую в складки полиэтилена. Кровь также обильно покрывала сам объект.

Не моргнув глазом, Дерек ответил:

— Это человеческая голова.

— Ага, ну конечно, очень смешно, — не поверила я. — Новая шутка — отрезанная голова все еще… шевелится. Очень весело, но только я на это не куплюсь.

— Нет, правда. Смотри!

Я пригляделась, но все равно заметила только обильные разливы крови, которые скрывали остальные детали.

— Погоди, сейчас покажу.

Дерек начал бережно и медленно раскрывать пакет.

В ту же секунду я пожалела о своем любопытстве. Передо мной оказалась окровавленная рыхлая человеческая голова, а по ней ползали полчища личинок! Я поспешно отступила на безопасное расстояние к двери на случай, если придется бежать.

— Вот ужас! Как ты только выносишь копание в этих личинках?

Его ответ озадачил меня еще сильнее:

— А я их сам туда запустил.

— Зачем?

— Смотри.

Дерек все еще держал эту голову лицом ко мне, чтобы я разглядела ее получше. Раньше мне не приходилось так близко рассматривать личинок, и, несмотря на отвращение, я приросла к месту в каком-то странном восхищении. Пока Дерек поддерживал голову, в ней без устали все копошилось и двигалось. Мне даже было жаль с ними расставаться, когда он положил голову в мойку.

Армия разжиревших опарышей, извиваясь, ползла сквозь плоть. Они залезали в глазницы, забивались в носовые проходы, вываливались изо рта и ушей. Должна признаться, что наблюдать за ними было увлекательно, несмотря на мои серьезные сомнения в том, что происходящее научно и вообще приемлемо. Это действо завораживало. Кровь и отрезанная человеческая голова отошли на второй план: меня поражала скорость, с которой личинки уничтожали плоть, исчезающую прямо у меня на глазах.

Выяснилось, что опарыши будут там находиться до тех пор, пока не съедят всю плоть дочиста. Когда я пришла в лабораторию, Дерек как раз занимался текущей проверкой и смотрел, как у них идут дела. Он объяснил, что постоянные движения и активность личинок создают тепло, которое ускоряет процесс отделения тканей в замкнутом пространстве мешка. Если содержать личинок в тепле, то они счистят плоть примерно за два или три дня. Еще я узнала, что личинки очень эффективно и тщательно выполняют свою работу. Но самое поразительное во всей этой истории то, что Дерек считал это совершенно нормальным способом провести день!

* * *

(Рассказывает Дерек.)

Разумеется, для меня это было будничным занятием. Мне часто поступали задания восстановить череп после удара тяжелым предметом, и для этого я подключал к работе личинок. Просто поразительно, как эти маленькие создания вгрызаются в плоть и начисто объедают все ткани, чтобы дать возможность судмедэксперту поработать с костями.

Я пользовался этим методом всю свою карьеру, а впервые с ним познакомился в Музее патологии Гордона. Я заядлый рыбак, так что вид шевелящихся червей мне не противен. Личинки, которых я получал, были разного возраста, и поэтому некоторые превращались в куколок еще до завершения своей работы. Но эта жизнь рыболовно-судмедэкспертных опарышей была не так уж и плоха. Сначала им предлагали роскошный пир, а не их самих скармливали другим, а потом выпускали на свободу на какой-нибудь свалке, которая была мне по дороге.

* * *

(Рассказывает Полин.)

Как секретарь я гораздо быстрее, чем можно было себе представить, стала воспринимать особенности отделения судебной медицины как часть нормальной рабочей обстановки. Приходя в офис, мы сразу с головой погружались в «кокон», который был так далек от обычного и тривиального мира, что, выходя за порог отделения, ты как будто покидал зону комфорта, а не входил в нее. Бывало, меня шокировала обычная жизнь Лондона и толкучка в метро, а не реалии судебной медицины.

Мы всегда представляли себе, какой будет реакция у других пассажиров в вагоне, узнай они, что рядом с ними едет человек, просидевший весь день в морге, где он вскрывал или восстанавливал тела или удалял плоть с костей с помощью химикатов или личинок, как Дерек. Разве кто-нибудь из них смог бы в это поверить?

Я любила свою работу, но по возвращении домой я не пыталась намеренно вернуться мыслями к прошедшему дню. Его подробности лежали далеко за пределами зоны комфорта. У родных вообще не получалось вписать пережитые мной события в привычные рамки. Они слушали меня с большим интересом, но всё же самые острые углы приходилось сглаживать, особенно перед ужином. Чтобы поговорить о том, что нового произошло на работе, нужно было сначала подготовить слушателей, а на это у меня совершенно не было сил.

Часто бывало, что в голове я уносила с работы такие картины, которые стоило бы — нет, даже было необходимо — начисто забывать. Из них для меня наихудшими были фотографии, к виду которых я была не готова. Некоторые я до сих пор помню во всех подробностях. После таких дней я возвращалась домой с четким осознанием того ужаса, который творится в нашем отделении. У меня не было ни малейшего желания нагружать этим других людей, тем более многочисленными печальными подробностями.

Мои друзья — более молодые и менее впечатлительные — стали моей отдушиной. К их чести, они воспринимали все, что я им рассказывала, с необычайной стойкостью, никогда не сомневаясь в правдивости моих историй. Хотя порой от некоторых страшных рассказов у них волосы вставали дыбом.

Все сотрудники нашего отделения испытывали неподдельный интерес не только к судебной медицине, но и к медицине вообще, а особенно к научным исследованиям. Здесь все с удовольствием делились информацией, и, если патологи обсуждали друг с другом детали очередного дела, мы не чувствовали себя лишними и пользовались случаем узнать от них много нового. Мне повезло больше остальных, потому что подобные обсуждения часто проходили прямо в моем кабинете. У нас не возбранялось задавать вопросы и получать развернутые объяснения, которые иногда даже заканчивались демонстрацией конкретных моментов. Так, например, Кристин показала мне, как она применяет метод газовой хроматографии, чтобы определить содержание наркотиков и алкоголя в крови. Майк объяснил, как проводится тест на отцовство, пока утром разливал кровь по пробиркам. А Дерек даже разрешил мне отрезать микротомным лезвием несколько полосочек человеческой ткани, залитой в восковой блок для гистологии. С самого начала культура нашего общения подразумевала открытость и вовлеченность, чего не было у меня ни на одной работе.

Увлеченные патологи предоставляли нам много полезной информации. Мы, в конце концов, были очень благодарной аудиторией и жадно слушали все подробности их утренних происшествий. По мере появления новых — и часто тревожных — фактов мы иначе начинали смотреть на мир судебной медицины. Так у нас появился барометр того, что считалось нормальным на работе. В нашем мире одна жуткая история сменялась другой, и так изо дня в день. Так рождался наш собственный профессиональный фольклор. И неделю за неделей, год за годом эти истории постепенно становились всё страшнее, хотя я воспринимала их со всевозрастающим спокойствием. Однако некоторые случаи даже мне казались откровенно странными и неожиданными.

У сотрудников отделения судебной медицины есть такой термин, как «мертвый сезон». Это название возникло из-за возрастающего числа убийств и самоубийств, связанных с определенными погодными условиями. Логично было бы предположить, что этот сезон выпадает на холодные месяцы, когда удлиняющиеся ночи и понижение температуры воздуха начинают сказываться на человеческой психике. В этих условиях процветают чувство физической изоляции и депрессия, не говоря уже о сезонных обострениях заболеваний, вызванных недостатком солнечного света и витамина D. Для некоторых триггером становится приближение Рождества, у других плохие мысли приходят в канун Нового года, когда нет настроения веселиться.

Несмотря на все эти разумные доводы, «мертвый сезон» на самом деле наступает в период сильного повышения влажности, что обычно происходит летом.

Странные события, конечно, случались в любое время года, особенно в секционной Дерека. Я радовалась, что у меня бывает так мало поводов заходить туда, да и во внешней лаборатории я тоже никогда не спешила появляться. Это было мрачное помещение с объектами, которые неизбежно навевали тревожные мысли. Мне никогда особенно не нравилось находиться рядом с анатомическими материалами, главным образом из-за запаха. Даже свежайшие человеческие органы обладают «ароматом», который безошибочно указывает на их связь с мертвым телом. Поначалу этот запах лишал меня присутствия духа.

Однажды на пороге секционной неожиданно появился высокий круглый темно-синий бак. Я невысокого роста, и бочка, имевшая в обхвате примерно 45 см, доходила мне почти до груди. Сначала я отметила только тот факт, что бак стоял в проходе и загораживал дорогу. Мне не показалось, что он здесь не к месту, наоборот, он даже как-то сливался с фоном. Вспоминая об этом, я удивляюсь, как я могла не спросить о содержимом огромной бочки, стоявшей не где-нибудь, а рядом с секционной. Но тогда я не стала упоминать ее в разговоре с Дереком.

Ближе к концу недели у меня снова возник повод пройти мимо синей бочки. На этот раз я заметила, что на ней нет крышки, а из центра что-то выдается вверх. Разумеется, я не смогла удержаться и присмотрелась повнимательнее. Не знаю, что я ожидала увидеть, но сначала я заметила только плотную массу пены из крупных желтых пузырьков, которая вылезала из бочки. Это зрелище мне было знакомо по тому ведру с головой, но поверьте мне, на этот раз все было еще отвратительнее.

Из пены торчала… человеческая стопа. Она могла бы не так сильно шокировать, если бы не кривые, костлявые, деформированные пальцы, всё еще покрытые остатками бледной сморщенной плоти и увенчанные длинными нестрижеными желтыми ногтями. Они, как вершина пирамиды, возвышались над перекисью водорода.

Меня начало тошнить, но вместе с тем во мне взыграло любопытство. Я заглянула в секционную, набралась храбрости и спросила:

— А почему нога из бочки наружу торчит? Под ней есть что-то еще?

— А, это, — спокойно ответил Дерек, — там тело внутри.

— Не может быть, — ответила я. — Там слишком мало места.

— Да, тело. Я разделил его на части. А головы нет, и ее ты, должно быть, видела. Она была в мойке, когда ты приходила на собеседование.

Так вот оно что… Но я все равно приросла к месту от ужаса.

— Правда? А почему головы нет и зачем ты разрезал тело? — еле выговорила я.

— Мне было удобнее положить голову, которая уже разложилась и почти высохла, в отдельный контейнер. А оставшуюся плоть я растворяю до костей.

Я все еще была озадачена:

— А откуда идут все эти пузыри?

— Так действует перекись водорода, когда попадает на человеческую плоть и вообще органику. Она превращается в шапку пены.

— Это отвратительно!

Но здесь была и приятная сторона: ничем не воняло. Перекись водорода отбеливала содержимое бочки и нейтрализовывала запах, который в других обстоятельствах неминуемо бы распространялся.

Дерек выполнял массу необычных заданий, но я не думала, что в их число входит расчленение. Однако я выяснила, что, когда тело нашли, оно уже успело частично превратиться в скелет. Дерек сказал, что некоторые части тела стали «хлипкими» (как образно!), а основные кости находились в «разобщенном состоянии». Иначе говоря, за время разложения тело развалилось на несколько частей. Наш австралийский коллега Стефен принес останки в отделение судебной медицины и вручил их Дереку, а он решил разделить их на еще более мелкие части, чтобы все тело поместилось в один бак. Залив его перекисью водорода, он преследовал цель полностью удалить плоть с костей и отбелить скелет.

Голова, как и тело, принадлежала старому бездомному мужчине, которого нашли на лестничной клетке многоуровневой парковки и доставили в морг. К сожалению, личность мужчины установить не удалось, и уполномоченные органы, не найдя способов связаться с родственниками, приняли решение похоронить его в безымянной могиле. Но доктор Корднер рассудил, что бесхозные останки еще могут послужить для образовательных целей. Сегодня к этому телу было бы другое отношение, но тогда Стефен решил сделать из него скелет для студентов-медиков в больнице Гая.

Насколько я помню, бак оставался на своем месте около шести недель, и каждый раз мы ходили мимо торчащей ноги, безмолвно напоминавшей о его содержимом. А потом бочка незаметно исчезла. Очевидно, в медицинской школе появилось новое наглядное пособие.

Следующие два события не завершились грандиозной развязкой, зато они отражают образ мышления, который я со временем переняла. Если возникали вопросы, а никого из патологов не было на месте, то мне приходилось сохранять объективность, потому что я не могла угадать, что в итоге окажется важным.

Однажды утром ко мне в офис зашла женщина примерно лет тридцати пяти. Она была очень привлекательной, стройной, подтянутой, обладала высокой культурой речи и была со вкусом одета. Я уловила в ней легкое меланхоличное настроение, однако она очень уверенно села на краешек кресла напротив меня и начала задавать вопросы о специфике работы нашего отделения. Особенно ее интересовало, какого рода расследования мы можем проводить. В ходе беседы выяснилось, что она ищет патолога, который смог бы взять у нее несколько анализов на токсины. Женщина хотела выяснить, нет ли у нее в организме следов яда. Она даже назвала потенциального отравителя — своего мужа.

Я испытала настоящий шок. История полнится рассказами о викторианских отравителях, и патологоанатомы того времени часто имели дело с жертвами такого популярного вида убийства. Яд заработал себе репутацию «оружия женщины» по той простой причине, что женщинам ничего не стоило достать мышьяк: его открыто продавали в аптеках в качестве отравы для крыс. В викторианском обществе женщине в доме отводилось центральное место: она отвечала за закупку продуктов, приготовление еды на всю семью и подачу напитков. Так что на первый взгляд преданной жене и матери было относительно легко незаметно подсыпать яд в еду или напитки. Мышьяк не обладает характерным запахом или вкусом. Кроме того, признаки отравления мышьяком напоминали симптомы распространенных в то время заболеваний, таких как холера и тиф. Сначала человеку становится трудно глотать, затем организм теряет способность удерживать воду, не говоря уже о пище. Диарею и рвоту сопровождает сильнейшая боль в животе. Если продолжить давать несчастному яд, то он начнет обильно потеть, демонстрировать признаки спутанности сознания и биться в конвульсиях. Через некоторое время жертва впадает в кому и умирает. Была середина 1980-х, и я не могла себе даже представить, что подобные сюжеты еще могут разворачиваться в современном обществе. Хотя я слышала о применении мышьяка в отношении советских перебежчиков. Но ко мне пришла женщина, проживающая в пригороде Лондона, и ее подозрения определенно касались бытовой обстановки.

Я почувствовала себя обязанной выдать ей «кредит доверия», и мне хотелось передать ее тем специалистам, которые смогут незамедлительно оказать ей любую помощь. Если ей удастся поговорить с патологом, то, скорее всего, ее направят в отделение экстренной медицинской помощи или даже в расположенное рядом токсикологическое отделение. Если ее подозрения были оправданны, то ее жизни угрожала серьезная опасность.

Но у нас возникла проблема: утром в отделении не было ни одного патолога. Я спросила, уведомила ли она полицию о своих подозрениях, и она ответила, что там ее жалобами не слишком заинтересовались. Меня это удивило. Она также упрямо отвергла и следующее предложение — обратиться за экстренной медицинской помощью, так как не видела в этом смысла. Она была убеждена, что ей поможет только патолог.

Я работала на Харли-стрит и знаю, как упертые клиенты умеют добиваться своего. С первого взгляда я распознаю твердую решимость. Эта женщина мне показалась здравомыслящей, достаточно умной и убедительной. Но она явно была смущена теми обстоятельствами, которые заставили ее искать помощи в нашем отделении. Мы еще какое-то время обсуждали ее ситуацию и пришли к выводу, что самое главное — убедиться, не кажется ли ей все это. Она категорически не хотела раскрывать какую бы то ни было личную информацию властям, чтобы слухи об этом не дошли до ее мужа, которого она откровенно боялась. Она всерьез полагала, что на карту поставлена ее жизнь. К сожалению, я смогла порекомендовать ей только прийти попозже, желательно в обеденное время, когда в офис вернутся патологи и займутся ее проблемой. Она сникла и поспешила уйти.

Позже я пересказала наш разговор старшему патологу, который попросил позвать его, как только она придет.

Я была совершенно уверена, что она вернется в обед, но время шло, а она так и не появилась. Меня это обеспокоило, но она не оставила контактной информации, и у меня не было никакой возможности связаться с ней.

Она пришла на следующее утро. В то же самое время, в 10:30 утра. С одной стороны, я испытала облегчение — она все еще была жива. Но, с другой стороны, мы снова оказались в той же ситуации: от встречи с патологом ее отделяли два часа. На этот раз я прониклась к ней большим участием, у меня даже развилась паранойя. Представляю, как я бы себя чувствовала, если бы меня саму пытался отравить близкий человек. В то утро она выглядела неопрятно, волосы были не мыты и не причесаны. На ней была точно та же одежда, что и вчера, к тому же измятая. Скорее всего, она не ночевала дома и спала где-то прямо в уличной одежде. И не сочла необходимым воспользоваться дезодорантом.

Как и в прошлый раз, у нее не получилось встретиться с патологом. Я прождала ее весь остаток дня и надеялась, что она придет. Меня немного озадачило, что она появилась снова только на следующий день. В третий визит ей удалось прийти в обеденное время и застать нашего старшего специалиста. Выглядела она еще хуже. От былого очарования не осталось и следа: волосы жирные, кожа сальная и грязная. Такая степень пренебрежения к внешнему виду шла вразрез с образом интеллигентной женщины, которая приходила ко мне в офис всего два дня назад. Все та же одежда была чудовищно мятой и распространяла сильный запах несвежего тела. Кроме плачевных изменений внешнего вида я также отметила, что ее требования стали более конкретными. Она спрашивала, сможет ли патолог прямо сейчас взять на анализ ее волосы или мазок с кожи. Видимо, поэтому она и не мылась, чтобы анализы показали точный результат.

Когда она скрылась за дверями кабинета патолога, я осталась сидеть как на иголках. Я готовилась услышать что-то ужасное и была поражена, когда дверь кабинета открылась и спустя несколько минут ко мне вошел патолог — один. Я спросила, что с женщиной, и он ответил, что она потихоньку ушла в направлении токсикологического отделения.

— Так ей назначили какие-то анализы? — спросила я.

Ответ патолога оказался неожиданным и весьма коротким:

— Я посоветовал ей сходить к врачу. По-моему, она страдает от какой-то формы психического расстройства.

Я ожидала какой угодно развязки, кроме той, что произошла в действительности. Женщина больше не появлялась, и я не знаю, что с ней стало, но искренне надеюсь, что она получила квалифицированную помощь.

* * *

Самый неожиданный случай нашего отделения был связан с работой секретного подразделения британской армии. Возможно, вы спрашиваете себя, какое отношение отделение судебной медицины имеет к секретному британскому воздушно-десантному спецназу, но могу ответить, что мы задавались тем же вопросом.

Оказалось, что у одного из наших патологов есть связи в этих кругах. Мы пребывали в блаженном неведении до тех пор, пока он не пришел на работу в компании человека, которого представил нам как офицера спецслужб. День за днем доктор продолжал появляться в офисе вместе со своим новым компаньоном. Так продолжалось около восемнадцати месяцев, хотя количество сопровождающих иногда менялось. Однажды он познакомил меня, как мне показалось, с явным удовольствием сразу с семью мужчинами. Посетители были неброско одеты, выглядели не слишком официально, но и не буднично, в основном предпочитали темные тона, и в целом об их внешности нельзя было сказать что-то определенное. На меня как на стороннего наблюдателя они не произвели особого впечатления, к чему, я думаю, они и стремились.

Эти мужчины так незаметно слились с жизнью отделения, что нам и в голову не приходила истинная цель их визитов. Иногда у нас появлялась мысль, что жизни патолога угрожает смертельная опасность и ему требуются специально обученные телохранители. Но, скорее всего, мы излишне драматизировали. Одно было ясно наверняка: если офицер сопровождал доктора, значит, ему дозволялось покидать штаб и ежедневно навещать наше отделение. Но где именно располагался этот штаб? Некоторые из них, как нам было известно, приезжали с базы в Херефордшире, но в основном посетители приходили в офис рано и с завидной регулярностью, поэтому предположительно их рабочее место располагалось ближе, где-то в казармах Челси. Но все равно казалось странным, что представители спецслужбы завели себе такой необычный распорядок дня, ежедневно сопровождая патолога на работу. Хотя у этой дружбы были очевидные преимущества: как только с официальной частью работы было покончено, они все направлялись в паб.

В какой-то момент мне довелось выполнять обязанности личного помощника в обществе этих военных, и все прошло как обычно. Они чувствовали себя абсолютно комфортно рядом со мной и не обращали никакого внимания на то, что творилось у них под самым носом. Хотя, если подумать, записывать под диктовку слова патолога, сидя бок о бок с офицерами воздушно-десантного спецназа, — ситуация крайне необычная; в нашем отделении случались и не такие странности. Кроме того, на тот момент мы уже свыклись с их присутствием и не задавали вопросов. Нас успокаивала мысль, что спецназовцы изучают в морге раневые процессы. Так или иначе, у нас стал постоянно базироваться так называемый клуб мальчиков.

Однажды утром пришли два офицера из высшего командного состава и один из них попросил меня на пару слов. Меня это привело в замешательство. Какого черта им нужно от меня? Разве я сделала что-то противозаконное?

Он сел напротив меня, и я приготовилась к самому худшему. Офицер начал разговор.

— Мы хотели попросить вас сопровождать доктора Уэста в качестве личного помощника на нашу базу в Херефорде на выходных. Мы пригласили доктора выступить у нас через пару недель, и нам бы хотелось, чтобы вы прибыли вместе с ним.

Ого! Чудеса, да и только! Я почувствовала себя как Лидия Беннет в романе Джейн Остин «Гордость и предубеждение», которая с горящими глазами восхищалась «целым лагерем солдат»!

Но, к моей огромной досаде, у меня уже были планы на те выходные.

— Простите, — ответила я упавшим голосом, казня себя за эти слова. — У меня уже есть планы на выходные, которые нельзя отменить.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я буквально читала его мысли: «Серьезно? Вы действительно готовы упустить такую возможность, которая дается раз в жизни? Другие бы пошли на убийство ради этого шанса. Вы в своем уме?»

Я уже почти сдалась, но вскоре моя уверенность окрепла:

— Я не могу подвести своих друзей, с которыми мы собираемся уехать на целую неделю. Я не могу все отменить ради двух дней работы.

Но, как оказалось, у судьбы были другие планы. В те выходные патологу пришлось отменить свой визит из-за срочного вызова на место обнаружения человека, погибшего при подозрительных обстоятельствах. Так я была спасена от необходимости казнить себя всю оставшуюся жизнь!

Пока с нами постоянно проводили время представители спецподразделения, у доктора Иэна Уэста неожиданно возникла одна идея. Как-то за обедом в дворике паба он поделился своими мыслями:

— У меня есть идея для укрепления нашего командного духа.

Никто тогда не слышал такого слова, как тимбилдинг, поэтому слова доктора были встречены с удивлением.

— Я решил, что нам нужно мероприятие, в котором все смогут принять участие.

Мы продолжали выжидающе смотреть на него.

— Мы будем прыгать с парашютом!

Пробудившееся было любопытство пропало в тот же миг.

— Да ладно вам, в чем проблема?

Он наблюдал за нашей реакцией, и мы его «не подвели». Я, например, смертельно побледнела, ноги у меня стали ватными, и я вся мелко тряслась. В наполненных ужасом глазах читались проносившиеся перед моим мысленным взором картины, где я камнем лечу к земле с нераскрытым парашютом навстречу неминуемой гибели!

— Не волнуйся на этот счет, — сказал он. — Десантники нас всему научат. Они будут с нами заниматься совершенно бесплатно.

Ни за что! Мне все равно не нравилась эта идея. Весь ужас был в том, что его предложение звучало как давно решенное дело!

— Мы поднимемся на самолете на высоту 15 000 футов. И когда наступит ваша очередь прыгать, то ПРИДЕТСЯ прыгать, иначе вас ВЫТОЛКНУТ, — продолжал Уэст.

Произнося это, он с упоением наблюдал за моим состоянием. Я дрожала всем телом, меня оглушила бешено стучавшая в висках кровь. При этом судорожные движения в животе убедительно намекали мне, что ситуация выйдет из-под контроля в ту же минуту, как самолет оторвется от земли! Самое ужасное, что Иэн всегда принимал окончательные решения. К тому же он был нашим начальником. И как нам теперь было выкрутиться?

Ни Дереку, ни остальным коллегам затея начальника тоже не пришлась по вкусу. Несмотря на то, с каким удовольствием Иэн наблюдал за нашими мучениями, к счастью, кто-то из вышестоящих принял решение законсервировать этот проект. Возможно, воздушно-десантный спецназ отказался обучать нас, потому что мы не высказали коллективного согласия.

Когда я узнала, что все отменилось, сказать, что мне полегчало, было ничего не сказать.

* * *

Спустя полтора года после внедрения сотрудников спецслужб в работу нашего отделения случилось еще одно происшествие.

Мы уже довольно долго взаимодействовали с этим спецподразделением, поэтому я ничуть не удивилась, когда ко мне в офис зашел мужчина, на вид лет за тридцать пять, и представился десантником. Он спрашивал все того же патолога, и я позвонила в морг, чтобы уведомить его о неожиданном посетителе. Доктор попросил меня занять посетителя чем-нибудь на пару часов, пока он не закончит работу.

Гость расположился ждать доктора. С первой секунды этот человек произвел на меня сильное впечатление, хотя совершенно не то, на которое он рассчитывал. Я не вполне понимала, о чем говорят его демонстративные манеры — о невероятной уверенности в себе или о претенциозности, — и инстинктивно выбрала последнее. Но сильнее всего меня поразила его нарочитая бдительность. Наблюдательность свойственна сотрудникам британских спецслужб, но этот человек просто вызывающе меня изучал пристальным пытливым взглядом.

Пока он вещал, я думала о том, как сильно он не похож на других десантников, с которыми я встречалась. От них исходила атмосфера непринужденности и спокойствия, с ними всегда было легко. Ко мне они неизменно обращались вежливо, профессионально, хотя и с некоторой долей отстраненности. Но в моем посетителе не было ничего похожего на отстраненность. К тому же его решение беззастенчиво забраться ко мне в кабинет указывало на элементарное отсутствие хороших манер.

За прошедшие годы ни один спецназовец ни разу не рассказывал ничего о себе. Но на этот раз спустя каких-то двадцать минут я уже знала о похождениях этого человека больше, чем о жизни всех солдат вместе взятых. Он уже успел раскрыть передо мной такие подробности, которые наверняка противоречили их степени секретности.

По-видимому, он уловил, что мой интерес к нему начал угасать. Не теряя напряженного зрительного контакта, он неожиданно поднялся и принялся ходить по комнате, требуя к себе стопроцентного внимания. Посетитель начал заметно беспокоиться. Он никак не мог найти себе места: то вскочит и с минуту походит по комнате, то вдруг сядет напротив меня, наклонится и заговорщически продолжит говорить полушепотом. Он карикатурно упивался собственной важностью и даже закатал повыше рукава на футболке, чтобы я оценила его мускулистые руки и плечи.

Спустя примерно сорок пять минут, когда мое вежливое внимание истощилось, он повеселел и начал вспоминать о выполнении секретных миссий в разных уголках планеты. Вдруг ни с того ни с сего он сменил тактику. Снова подсев ко мне, он с явной враждебностью заговорил о том, что командование ему не оказало необходимой поддержки, когда он находился на задании в одиночку. Его гнев нарастал с каждой новой историей о том, как с ним плохо обращались. Он выговаривал это с такой поспешностью, что мне было сложно уследить за ходом его мысли. Вдруг он стремительно поставил на стол свою кружку, наклонился поближе и, впившись в меня глазами, начал без остановки методично перечислять пытки, которым его подвергали.

Если он ждал какой-то бурной реакции, то я его разочаровала. Меня его история совсем не тронула. Работа в отделении судебной медицины делает человека до некоторой степени невосприимчивым к кошмарным и пугающим подробностям. Кроме того, хотя, возможно, это несправедливо, в то время я придерживалась мнения, что если вы хотите произвести впечатление, то добьетесь большего успеха, если расскажете, как вам удалось избежать пленения. Я начала сомневаться в правдивости его рассказа, ведь вполне возможно, что это была просто уловка для привлечения внимания.

В конце концов мое безразличие заставило его уйти. Я потратила на него все силы. Но он смог найти себе новых слушателей — сначала в лице Дерека, а потом он пристал к Кристин. Случайным образом это сыграло нам на руку, потому что мы смогли обменяться мнениями о нашем госте. Всем троим он рассказал абсолютно идентичные подробности одних и тех же событий, причем в том же порядке. Я подумала, что, может быть, слишком строго его судила: в конце концов, он мог рассказывать все эти вещи «на автопилоте», и потому они меня не «зацепили». Но, с другой стороны, мы все придерживались мнения, что такой откровенности никак нельзя было ожидать от сотрудника секретной службы.

Через пару часов он вернулся и как раз в это время подошел патолог. По-видимому, их встреча шла гладко. Они громко разговаривали и от души хохотали, когда я подавала им в комнату напитки. Казалось, что они отлично поладили. Но, как позже оказалось, я сделала слишком поспешные выводы — равно как и все остальные.

К вечеру патолог передал высокопоставленным офицерам все детали встречи с этим человеком, в том числе имя, которым он назвался. Несколько проверок спустя им не удалось обнаружить ни единого свидетельства его службы в воздушно-десантных войсках. Более того, никто не мог понять, откуда назвавшийся вымышленным именем мужчина узнал о совместной работе нашего патолога с военными. Было объявлено чрезвычайное положение. Нам поручили быть начеку и немедленно поставить в известность нужных людей, как только он появится снова.

Когда пришло официальное подтверждение, что странный мужчина никогда не служил в секретном британском спецназе (по крайней мере, под тем именем), мы смогли прийти только к одному выводу: он все выдумал. Мы осмелились предположить, что его признали негодным для военной службы и с тех пор он ругал британскую армию последними словами при любой возможности. Он изо всех сил старался представить эту структуру в самом невыгодном свете каждому, кто готов был его выслушать. Если бы он не потратил столько моего времени впустую, то я бы даже пожалела его. В конце концов, человек приложил столько усилий, чтобы выглядеть убедительно. Но ему не удалось обмануть самый надежный критерий истины — человеческий инстинкт. Так или иначе, этот человек больше ни разу не появлялся.

* * *

(Рассказывает Дерек.)

— О, Дерек, у меня как раз кое-что есть для тебя…

Профессор Мэнт вручил мне белый пластиковый пакет весьма зловещего вида. Он привез его с места преступления из небольшого лесочка в Долине Темзы, где было обнаружено тело женщины. Он сообщил мне, что в мешке лежал ее череп с многочисленными фрагментами плоти и теперь ему нужно, чтобы я удалил все мягкие ткани для проведения детального осмотра костей на предмет повреждений.

По пути на работу я заехал в рыболовный магазин и купил две пинты личинок. Они продавались пинтами или полпинтами, и их даже набирали обычными пивными кружками из паба. Личинок перелили в коробку с маленькими вентиляционными отверстиями, я поставил ее в багажник мотоцикла и отправился в офис.

Я решил начать работу с опарышами на следующий день, поэтому мне требовалось подыскать для них надежное укрытие на ночь. Мне пришло в голову поставить их в вытяжной шкаф. За надежно запертой стеклянной дверцей они были в полной безопасности. Разумеется, я не ожидал, что кто-то вздумает подходить к моей коробочке.

На следующий день я приехал на работу, надел белый халат и направился прямиком к вытяжному шкафу. Я поднял стекло, открыл контейнер, чтобы посмотреть на опарышей… но он оказался пуст. Я тщетно искал их по всей лаборатории. Скорее всего, вырабатываемое личинками тепло приподняло крышку, которая, вопреки моим ожиданиям, была неплотно закрыта, и они устроили побег. Дальше они могли прогрызть внутреннюю стенку лабораторного шкафа, проползти вверх по вытяжной трубе, вылезти под кровельной панелью и разойтись по медицинской школе.

Мне так и не удалось разгадать эту загадку. Никто не сообщал о неожиданном появлении мух, и, слава богу, никому за шиворот внезапно не обрушился дождь из опарышей…

* * *

(Рассказывает Полин.)

Что сказать о тех случаях, когда я оставалась в морге одна, закончив вести протокол утренних вскрытий (пока Иэн Уэст переодевался)? Странно, но мне не было страшно. Во-первых, в морге всегда очень ярко горел свет, во-вторых, я бывала там только в дневное время и никогда не заходила вечером. А главное, никто из нас никогда не видел ни малейших признаков жизни в телах умерших.

Однако с моей стороны было бы нечестно утаить, что мне рассказывали, как случалось, что у мертвых снова начинало биться сердце. Бывали случаи, когда в морге люди просыпались… и тогда можно было поспорить, кто испытывал больший ужас — сотрудники морга или недавно отошедший в мир иной!

Нам довелось пережить еще несколько удивительных случаев, о которых говорят «нарочно не придумаешь». Представьте, в жаркий летний полдень одному из ваших коллег приходит в голову блестящая идея: почему бы не пойти после работы в паб и не пропустить кружечку-другую. Вы приходите на место и видите всего один свободный столик. Пока вам готовят напитки, вы рассматриваете окружающих, лениво привалившись к стойке. Вы видите тех, кто любит изредка выпить в приятной компании. Замечаете завсегдатаев, которые знают весь персонал и подсаживаются за барную стойку к хозяину, чтобы поболтать с ним.

Всей компанией вы с кружками садитесь за столик и постепенно понимаете, почему это место осталось незанятым. За соседним столом двое пьянчуг — мужчина и женщина — с раскрасневшимися лицами очень громко общаются, едва выговаривая слова. Час был не поздний, но, судя по всему, они засели здесь уже давно. Вы, конечно, этого не знаете, но парочка в тот день пришла в паб уже на второй решительный заход. Вы стараетесь терпеливо улыбаться, пока вашу беседу то и дело прерывают буйное веселье и бесцеремонные выкрики соседей. Бросив на них быстрый взгляд, вы убеждаетесь, что эти люди весьма счастливы. Звон кружек говорит о том, что они поднимают тосты. Скорее всего, они здесь что-то отмечают.

Вдруг ваш коллега, сидящий ближе всех к ним, наклоняется к центру стола с испуганным видом: «Послушайте, о чем говорят люди за соседним столиком!»

Теперь все тщательно прислушиваются к разговору пары, хотя расслышать их совсем не трудно. Они и не собирались понижать голос, так что вы слышите каждое слово их жуткой, зловещей беседы.

На дрожащих ногах вы идете к бару, где отчаянно пытаетесь привлечь внимание хозяина, не вызывая подозрений. Со стороны может показаться, что вы просто заказываете еще по кружке, но на самом деле хотите передать ему крайне важные сведения. И вот вы снова украдкой смотрите на буйную парочку. Вас пугает не столько их разговор об убийстве, сколько окровавленная одежда.

Все началось с попойки в пабе в компании трех завсегдатаев: двух мужчин и одной женщины. Они долгое время дружили, и одному из мужчин захотелось рассказать товарищам о полученных страховых выплатах, с которых у него набежала кругленькая сумма. Он даже во всех подробностях описал им, где прячет эти деньги.

В тот судьбоносный день троица пьянчуг завалилась в паб около полудня. Они, как всегда, много выпили и, по словам окружающих, очень веселились и громко разговаривали. В какой-то момент все трое отправились домой к ничего не подозревающей жертве. Двое попытались его ограбить, но ситуация быстро вышла из-под контроля. Потерпевший решил драться не на жизнь, а на смерть, несмотря на алкогольное опьянение. Однако вскоре двое нанесли ему смертельное ножевое ранение, и мужчина умер.

У парочки душегубов возникла проблема: у них на руках оказался труп. От него следовало незаметно избавиться, если они не хотели привлечь внимание и изобличить себя. Обсудив все возможные варианты, они сошлись на том, что у них есть только одно оптимальное решение — расчленение тела. Даже находясь в сильном опьянении, они поняли, что одного ножа им будет мало. Отправившись на кухню, они нашли новейший трудосберегающий бытовой прибор — электрический нож для разделки мяса. Это было как раз то, что нужно. Они подхватили тело, положили его в ванну, подключили электрический нож к розетке и приступили к своей чудовищной работе.

Они успешно орудовали приспособлением, и работа продвигалась быстро. Но довести ее до конца в душном летнем мареве было невозможно. Их начала мучить нестерпимая жажда, и они приняли решение: пришла пора освежиться. Вода, разумеется, не годилась. Сложив инструменты и оставив недорезанное тело, они покинули окровавленную комнату и отправились в тот же самый паб. Остальное вы уже знаете.

Когда полиция прибыла в паб для осуществления ареста, деваться паре преступников было уже некуда. Для начала против них сыграло количество свидетелей. Не улучшал их положения и тот факт, что они были с головы до ног покрыты кровью жертвы. А самыми неопровержимыми уликами стали окровавленные инструменты, оставшиеся в доме убитого, и, конечно, не до конца расчлененное тело в ванной.

Не было рассмотрено ни одной апелляции. Судья, не дрогнув, назначил обоим пожизненное заключение.

* * *

Работа в отделении судебной медицины определенно не лишена мрачности, потому как касается убийств, смертей при подозрительных обстоятельствах и суицидов. Мы старались прикрыть этот зловещий элемент ширмой легкой фривольности и добродушного подшучивания. Но каждый понимал, что на самом деле скрывается за напускной веселостью. Как правило, мы старались использовать этот прием и в обычной жизни — возможно, мы никогда об этом не говорили, но доказательством тому служило наше стремление острить в любой ситуации. Альтернативы — уныние и депрессия — были не так привлекательны. Неизбежным побочным продуктом нашей деятельности становилась «толстокожесть» — особый род пресыщенности, который в реальности был лишь способом инстинктивно защитить себя от нежелательных эмоций.

Заходили ли когда-нибудь наши шутки слишком далеко? На самом деле юмор отлично помогал отвлечься от мрачных мыслей. Он стирал границы между начальниками и подчиненными, и шуткой мы разряжали напряженную обстановку. Если приходилось выбирать между слезами и смехом, то последнее нам больше подходило для поддержания духа.

В основе нашей работы лежали расследования убийств, тем не менее атмосфера в отделении была непринужденной, даже среди патологов. При любой возможности мы старались подурачиться и не упускали ни одной стоящей шутки. Когда я пришла в отделение, там было принято дразнить друг друга без злого умысла. В такой атмосфере редко удавалось побыть в плохом настроении.

Доктор Кевин Ли, наш самый востребованный патолог, начинал вкладывать все свое остроумие в создание приятной рабочей атмосферы, как только переступал порог моего кабинета. Он всегда был весел и пребывал в отличном настроении. Вы никогда бы не подумали, что этот человек провел все утро в морге. Его интересные и забавные истории доставляли мне огромное удовольствие. Находчивый, остроумный Кевин умел совершенно преобразить окружающую обстановку. После обеда время проходило за шумным беззаботным весельем: от его ироничных комментариев все покатывались со смеху.

Он, как никто, умел в естественной и безобидной манере вворачивать самые нелепые реплики. Однажды после обеда меня вместе с ним вызвали на место преступления. Мы добрались на поезде до городка Чертси в графстве Суррей, где ему предстояло провести вскрытие тела, обнаруженного при подозрительных обстоятельствах. Человека нашли дома с явными признаками удушения: у него на голове был завязан пакет. Возник вопрос, было ли это преднамеренное убийство или самоубийство. На истинную причину смерти должны указывать следы борьбы и характерные повреждения, такие как царапины и следы ногтей на шее, где был завязан мешок. Они указали бы на стремление человека избавиться от полиэтилена и защитить свою жизнь.

Кевин надел защитный костюм и натянул лабораторные перчатки. Мы стояли рядом с телом, я держала наготове блокнот и ручку для стенографии и ждала начала осмотра. Сначала он должен был сделать поверхностные наблюдения, затем рассечь шею и осмотреть ткани изнутри, чтобы назвать причину смерти. Для вскрытия Кевину нужны были определенные инструменты: хирургические зажимы, чтобы придерживать кожу и мягкие ткани, и скальпель для их рассечения. Он внимательно осмотрел все близлежащие поверхности в поисках инвентаря и произнес одну из своих бессмертных цитат: «Так, где же мой нож и вилка?»

Совершенно неожиданно… в высшей степени непочтительно… и плоско, я знаю. Но я не смогла сдержать смех от этой нелепости.

Я еще не успела до конца оправиться, как через несколько секунд прозвучало следующее саркастическое замечание, когда он изучал состояние тела на момент прибытия в морг. Здесь я должна сделать отступление и пояснить, что в то время по телевизору шла популярная реклама одной сети супермаркетов. Она привлекала внимание покупателей к определенным мерам, которые недавно приняли в магазине для сохранения максимальной свежести продуктов. Именно эту рекламу вспомнил Кевин, когда рассматривал признаки удушения. Оказалось, что погибший сам себя задушил, что меня крайне удивило, потому что раньше мне не приходилось сталкиваться с такой формой суицида. Когда патолог увидел, что голова умершего завернута не в один, а в два слоя прозрачной пленки, он выдал следующее: «А двойная упаковка… для сохранения свежести!»

* * *

(Рассказывает Дерек.)

Всякий раз, когда Кевин заходил ко мне в лабораторию, он норовил превратить мое научное оборудование в метательные снаряды. Если вдруг у нас выдавалась свободная минута, мы принимались размышлять о том, как мы могли провести обеденный перерыв, совершенствуя «ракеты», изобретенные накануне.

В колледже я изучал стеклодувное дело. Как бы странно это ни звучало, это умение оказалось очень полезным, потому что я сам мог изготавливать подходящие мензурки. Так поступали многие лаборанты, самостоятельно подбирая себе оборудование.

Однажды я нашел длинные стеклянные трубочки, которые в прошлом использовались для изготовления пробирок, и у меня созрел блестящий план. Мои предшественники и более изобретательные современники отрезали небольшие кусочки от метровой трубочки диаметром всего 5 мм следующим способом: трубочка нагревалась, отрезок вытягивался, его отсекали алмазным диском и запечатывали нижний край. Мы с Кевином нашли более интригующее применение этим трубочкам.

Я выяснил, что большая игла от шприца длиной 6 мм прекрасно входит в длинную стеклянную трубку. Сначала я удалил все неровности по краям стерильной иглы, поместил ее в трубочку, и мы приготовились запускать наши «дротики» в мишень. Если сильно дунуть в трубку с одного конца, то с другого вылетала игла. Мы изготовили мишень из крышки контейнера для образцов и стали проводить закрытые альтернативные соревнования по игре в дартс. На наше счастье, иглы изготавливали из прочного пластика, и они продержались до тех пор, пока наш интерес к игре не угас. На счастье наших коллег, мы играли в комнате, где стояли микроскопы (маленькое помещение внутри моей лаборатории), и никому не могли случайно навредить. Мы постоянно нацеливали трубочки на мишень, стоя на расстоянии полуметра, и перерыв на обед пролетал незаметно.

Кевин любил разбирать и собирать заново лабораторное оборудование и часто изобретал еще более рискованные пусковые устройства. Как-то он сделал конус из кончика пластиковой пипетки и продел в него иглу от шприца. Затем он наполнил иглу любимым химическим взрывчатым веществом и выдул из трубочки. Гениально! Выскочив из трубки, игла поразила цель и громко взорвалась. Результат: один улыбающийся и довольный собой патолог.

Дальше была моя очередь… Но тут ситуация приняла неожиданный оборот. Я выдул иглу из трубки так же, как Кевин, но на полпути шприц с наконечником почему-то застрял и взорвался слишком рано, все еще находясь в трубке. Дальний конец принял на себя основной удар, и вся конструкция разлетелась на тысячу осколков, дождем осыпавших всю лабораторию. Такое нельзя было превзойти.

Через какое-то время наше увлечение взрывами превратилось в настоящее искусство. Мы не могли остановиться и постоянно придумывали разные шутки. Когда нам надоедало подшучивать друг над другом, мы выбирали новую жертву. Например, по утрам Полин иногда садилась на свой стул и тут же подскакивала от громкого взрыва!

Как-то утром я приехал на работу и, как обычно, пошел относить шлем в шкафчик. Я и не подозревал, что прошлым вечером Кевин расставил в нем очень простую, но крайне эффективную ловушку. На дверце шкафчика по горизонтали располагался ряд длинных вентиляционных отверстий, к которым Кевин с помощью скрепки прикрепил резинку. Другой ее конец он протянул через шкафчик и зацепил за перекладину, на которую вешают одежду. Он даже додумался смазать ручку на дверце, чтобы сделать ее скользкой, и нанес на внешний край шкафчика два вещества, которые, соприкасаясь, дают максимальный взрывной эффект. Разумеется, все это было хитроумно сокрыто от моих глаз.

Ничего не подозревая, я открыл дверцу, ручка выскользнула из пальцев, и дверца с силой захлопнулась, активировав заложенную взрывчатку. Оглушительный грохот как следует взбодрил меня. Жаль, что Кевина не было рядом и он не увидел, как высоко я подпрыгнул.

Постепенно совершенствуясь, мы приняли решение (кому-то оно покажется нецелесообразным) смешать глицерин с другим химикатом, который вступает с ним в сильную реакцию. Мы залили их в пробирку и сложили в большой белый бак для образцов, а сам бак поставили в глубокую лабораторную мойку. Едва мы закрыли на нем крышку, как ее тут же оторвало взрывом, а темно-фиолетовое содержимое ведра разлетелось по потолку. В результате на потолке остались две фиолетовые вмятины. К несчастью, во время ремонта в лаборатории доказательства наших научных достижений исчезли под слоем свежей краски.

Иногда нас чересчур заносило с экспериментами, у которых порой оказывались неожиданные последствия. Как-то жарким летним днем я нанес взрывчатую смесь на листочек фильтровальной бумаги и оставил его подсохнуть на подоконнике. К сожалению, мне пришлось отвлечься (на выполнение настоящей работы!), и я совершенно о нем забыл. Несколько минут спустя в кабинет вошел профессор Мэнт и сел за свой стол. Тут внезапно подул ветерок и подхватил мой листочек, который, перевернувшись, устроил невероятно громкий взрыв прямо рядом с профессором. Я сам от неожиданности подпрыгнул, а профессор так смешно заметался, что мне было тяжело удержаться от хохота… и объяснить, что произошло.

Веселые проделки были необходимостью, которая помогала нам отвлечься от ужасных вещей, с которыми мы сталкивались в процессе работы. Нам нужно было поддерживать баланс, иначе мы бы скатились в бездну безысходности. Всего несколько минут смеха помогали почувствовать облегчение. Без шуток мы бы долго не протянули в атмосфере трагических и душераздирающих событий.

Самое страшное, когда эти события касались детей. Однажды мне дали задание сфотографировать множественные следы укусов на теле четырехлетней девочки, которые ей наставил отчим. Я выполнял обязанности штатного фотографа, поэтому мне пришлось войти в палату и заснять ее увечья, так как на суде в качестве вещественных доказательств обвинение намеревалось представить фотографии. Мне было известно, что девочка не выживет после полученных травм, и все ожидали ее скорую смерть. Ее подвергали таким ужасным издевательствам, что я не смог взять под контроль свои эмоции и буквально кипел от гнева. Я находился под впечатлением от увиденного несколько недель. Я до сих пор испытываю те же чувства, если вдруг вспоминаю об этом случае.

В другой раз нам рассказали о молодой женщине, которая затащила двух своих маленьких детей на крышу многоэтажного дома. Несмотря на их страх и мольбы, мать спрыгнула, потянув детей за собой. Хуже всего было узнать, что после падения все трое умерли не сразу.

Слушая такие вещи, мы испытываем абсолютно нормальные эмоции: огорчение, ярость, неспособность понять мотивы преступника. Мы чувствуем себя разбитыми и бессильными. Но, к несчастью, на работе с такими случаями нам приходилось сталкиваться постоянно.

Пока я работал в лаборатории, я регулярно встречал патолога из министерства внутренних дел Великобритании, доктора Алана Гранта. Он был приземистым, сутулым, пожилым джентльменом старой закалки. В молодости он попал в аварию и получил искривление позвоночника, поэтому его рост не превышал полутора метров и ходил он шаркающей походкой, свесив голову. Обычно он звал меня по дороге в свою лабораторию, где сам брал кровь у пациентов для проведения экспертизы особого рода — установления отцовства. Нам всегда казалось странным, что в отделении судебной медицины — где расследуются дела мертвых, а не живых — предоставлялась такая услуга. Но это была специализация доктора Гранта, и она пришла к нам в отделение вместе с ним.

Каждую среду у нас проводили тесты на установление отцовства, и иногда перед нами разыгрывались нестерпимые, душераздирающие сцены. К нам приходили пары, целые семьи и даже иногда знаменитости. Всех бывших супругов объединяла открытая враждебность друг к другу и ко всем родственникам с обеих сторон. Матери и отцы приезжали отдельно, что было очень кстати для поддержания порядка. Пациенты прибывали в отделение и выстраивались в очередь, постепенно теряя терпение. Прежде всего их возмущала сама необходимость сдавать кровь, и они серьезно намеревались сойтись в схватке с человеком, по вине которого им приходится проводить свой день таким неприятным способом.

Появление доктора Гранта безошибочно угадывалось по едкому запаху трубочного табака, который облаком окружал его фигурку. Я считал его большим оригиналом, и меня очень веселил его неожиданно обширный запас ругательств. Время от времени из его кабинета до меня долетали причудливые бранные словечки, если что-нибудь шло не по плану. Эти возгласы заставали меня врасплох и доводили до истерического смеха: настолько потешно этот обычно тихий человек выпускал пар. С ним всегда было приятно поговорить, хотя он не был особенно общительным. Придя к полудню в офис, он тихо шаркал по коридору к лаборатории, где готовился принимать анализы. Вскоре к нему выстраивалась вереница пациентов — обычно он рассматривал с полдесятка случаев в неделю.

Доктору Гранту было уже за восемьдесят, и у него очень сильно тряслись руки. Серьезная обеспокоенность пациентов перерастала в панику, когда доктор склонялся над рукой ребенка или взрослого с неистово дрожащей иглой. Почти всегда мне приходилось отрываться от своей лабораторной работы и идти к нему на помощь. От меня требовалось держать вырывающихся детей и плачущих грудничков, пока он брал у них кровь. По сравнению с размерами малыша иголка казалась огромной. Мне нисколько не помогал тот факт, что доктор Грант был уже очень старым и дряхлым. Ребенок изо всех сил старался вырваться и убежать от незнакомого дяди со страшной иглой. Иногда задача удержать извивающегося ребенка оказывалась непосильной, и мне приходилось брать его в захват.

Каким-то образом доктор Грант превозмогал свой тремор и раз за разом метко поражал свою цель. Но однажды произошел случай, который ребенок и его мать запомнили на всю жизнь, равно как и я. В тот раз мы работали с очень маленьким и худеньким малышом, который так сильно брыкался, что игла доктора Гранта прошила его ручку насквозь! Шла ли у малютки кровь? На самом деле не сильно, потому что доктор Грант мигом вытащил иголку.

В другой раз он вдруг начал встревоженно звать меня на помощь. Я вбежал в двери соседнего кабинета и увидел, как потерявший сознание грузный мужчина завалился вперед. Доктор Грант из последних сил удерживал на себе вес этого здоровяка. Он работал докером и был сложен как британский линкор. Видя, как крохотный человечек безуспешно пытается помочь своему пациенту не растянуться на полу, я еле удержался, чтобы не разразиться громким смехом. Я поспешил к нему на выручку, и тут доктор Грант взглянул на меня поверх очков и раздраженно выпалил: «Сраный тупой кретин грохнулся в обморок!» От этого меня прорвало, и я почти обессилел от смеха, но все равно каким-то чудом усадил мужчину на стул. Приведя его в чувство, я все еще продолжал смеяться, да так, что слезы катились по лицу. Должно быть, ему стало интересно, что меня так развеселило, но, к счастью, он не настолько обиделся, чтобы вырубить меня одним ударом огромной ручищи.

* * *

(Рассказывает Полин.)

В таких обстоятельствах нам приходилось работать, и, как правило, никто не беспокоился о том, что мы будем делать, если все пойдет наперекосяк. Меня как молодую девушку это тревожило, и могу уверенно сказать, что среда была моим нелюбимым днем недели. Одно дело — знать, что к тебе на помощь прибежит толпа лаборантов, и совсем другое — находиться рядом с бывшими супругами.

Глядя на происходящее с точки зрения требований современной техники безопасности, я убеждена, что мы находились в зоне риска, где скандал мог разразиться в любой момент. Если бы ситуация вышла из-под контроля — начались бы крики, ругательства, удары, пинки, средние и тяжкие телесные повреждения, — нам некуда было бы сбежать из тесного помещения. Посетители могли устроить разборки, и, чтобы этого избежать, мы просили мужчин дожидаться своей очереди в коридоре подальше от двери доктора Гранта. Женщин, детей и других родственников я приглашала разместиться у себя в кабинете, где они терпеливо сидели на жестких пластиковых стульях. Мне было сложно печатать или совершать звонки перед целым залом зрителей, которые подслушивали разговоры на судебно-медицинские темы и пристально следили за каждым моим движением, да будут они все здоровы.

Женщинам не оставалось другого выбора, кроме как занять все мое рабочее пространство, потому что вместе с ними приходили многочисленные родственники. Малыши сидели на полу и занимались игрушками. Мне это не мешало до тех пор, пока не появлялась необходимость пробраться к двери через скопище ног, чтобы воспрепятствовать ссоре. Супруги и их дети узнавали голоса друг друга, что было очень грустно, если малыши скучали по отцам. Иногда враждебная атмосфера в моем кабинете накалялась до предела, но в большинстве случаев мне удавалось поддерживать баланс. Хотя каждую неделю вопрос, как будут развиваться события, оставался открытым.

Мы не могли ничего поделать, если посетителям хотелось проводить время за пределами моего кабинета, потому что все пациенты в конечном счете посещали одно и то же помещение — лабораторию доктора Гранта. Оставалось только надеяться, что супруги выйдут из отделения разными коридорами и покинут территорию больницы без происшествий.

Я помню, как в эти дни быстро менялась окружающая обстановка, когда вдруг раздавался тяжелый звук шагов и за дверью посетительницы слышали знакомый мужской голос. Состояние повышенной боевой готовности наших сотрудников все равно не спасало от периодических агрессивных выпадов. Не раз бывало, что супругов приходилось физически разнимать. К счастью, эти случаи происходили до моего появления. У нас считалось, что если пара устроит скандал в другом отделении, то ответственность за их поведение берут на себя другие люди. Это спасительное правило вселяло в меня уверенность, потому что каждую среду после обеда неминуемо наступали тяжкие испытания.

* * *

(Рассказывает Дерек.)

В отличие от Полин, я работал техником-лаборантом, имея дело с тканями и частями тел, поэтому вскоре отделению понадобилась моя собственная кровь. Однажды доктор Грант решил из любопытства сделать мне анализ крови и обнаружил, что у меня очень распространенная группа — первая положительная. Многие знают, что первую группу крови можно переливать любому пострадавшему в отделении неотложной помощи. Первая отрицательная — как раз та самая универсальная кровь, которую используют для переливаний. У меня была положительная, поэтому она не годилась для этих целей. Но доктору Гранту моя первая положительная помогала проверять резус-фактор других пациентов. Используя мою кровь как контрольный образец, доктор Грант определял резус-фактор детей и младенцев. Для этого он смотрел, есть ли у образцов реакция на мою положительную кровь. Если кровь пациента от моей сворачивалась, то резус пациента был отрицательный, а если реакции не было — кровь не сворачивалась, — то наши резусы были совместимы, то есть оба положительные.

Внезапно у меня стали брать кровь каждую неделю. Разумеется, я не был в восторге от этих кровопусканий по средам, но я был вынужден идти на эту высокую жертву. В то время у нас не было другого выбора, потому что все это происходило задолго до современных достижений в области генетики и высоких технологий. Иногда я чувствовал себя подушечкой для булавок.

Глава 10. Донор спермы

(Рассказывает Дерек.)

Была еще одна малопопулярная отрасль, в которой специализировался доктор Алан Грант, — исследование спермы. Иногда к нам в отделение заходили мужчины и высказывали подозрения, что жены им изменяют. Часто у них при себе были женские трусики, которые они потихоньку доставали из стирки, а один раз нам даже предложили целую простынь. Эти вещи я исследовал на наличие спермы. Для отделения судебной медицины это была не вполне обычная практика, поэтому я не понимал, откуда людям в принципе известно, что я могу находить на материале сперму. Но каким-то образом слухи распространились.

Однажды ко мне в кабинет постучал мужчина. Весь его вид говорил о том, что он точно знал, кто может ему помочь. Едва я представился, он очень возбужденно и торопливо объяснил мне, что подозревает свою жену в неверности. У нас завязался разговор, и тут он неожиданно вытащил из кармана пластиковый пакет с трусами жены. Я был слегка потрясен, но мужчине было важно, чтобы я исследовал для него эту вещь.

В то время я занимался судебно-медицинской экспертизой спермы и у меня всегда были наготове нужные реагенты, что значительно ускорило процесс тестирования. Он дожидался результата у меня в кабинете, пока я в течение полутора часов исследовал материал. Мне удалось обнаружить следы спермы на трусиках.

Было жаль расстраивать мужчину плохими новостями. Он явно испытал потрясение, когда самые худшие его подозрения оправдались. Но он удовлетворился результатами и даже нашел в себе силы спросить, сколько он мне должен за выполненную работу. Я отказался от платы, но он все равно засунул мне десятку в нагрудный карман халата.

Иногда я получал отрицательные результаты, но мне всегда было грустно, если они оказывались положительными.

Для обнаружения спермы материал нужно было исследовать на наличие простатической (то есть получаемой из простаты) кислой фосфатазы — фермента семенной жидкости. Прежде всего я определял, была ли поверхность материала с пятнами влажная или сухая. Если ткань уже высохла, то я смачивал ее несколькими капельками слабого физраствора (водный соляной раствор) из пипетки. Теперь я мог получить отпечаток влажного пятна с одежды (или простыни) на фильтровальной бумаге. Далее все манипуляции я проводил без взаимодействия с настоящим пятном, чтобы оно оставалось в первоначальном виде и сохранило свои свойства для дальнейших исследований.

Я распылял реагент на фильтровальную бумагу и дальше получал положительный или отрицательный результат определения простатической кислой фосфатазы. Если фермента не обнаруживалось, то реагент на фильтровальной бумаге оставался прозрачным. Если следы находились, то под действием реагента бумага уже через несколько секунд становилась пурпурной или темно-фиолетовой. Бумагу с положительным результатом я снова проверял на наличие сперматозоидов в семенной жидкости и выносил окончательный вердикт.

Вторая часть теста — когда сперма обнаруживалась — начиналась со сбора мазка с настоящей вещи на предметное стекло. Далее я капал на него реагент гематоксилин, который помогал находить отдельные сперматозоиды, окрашивая их в два оттенка синего. Если точнее, головки становились голубыми, шейки темнели от реакции с ДНК, а хвостики получались темно-синими. Существовала вероятность, что сперматозоиды разрушатся из-за времени, механических повреждений или условий, в которых они хранились, например при повышенной влажности. В таком случае хвостики отваливались от головок, и мужские клетки выглядели размытыми и нечеткими. Но в любом состоянии головки сперматозоидов окрашивались в голубой цвет под воздействием гематоксилина.

Как любой другой предприимчивый ученый — в том числе вымышленный доктор Джекил[12], — после описанного выше процесса я проводил контрольный тест, используя себя в качестве образца. Чтобы проверить эффективность метода, мне требовалась собственная сперма. Прежде всего я подготовил материал, перенеся свою сперму на рубашку, чтобы затем испытать на нем весь пошаговый процесс: если метод и химический краситель действительно работали, то мои сперматозоиды обязательно бы обнаружились. Высохшую рубашку я поместил в пластиковый пакет, надписал на нем дату и положил его в шкафчик в лаборатории с микроскопами. Через несколько дней на меня навалилась срочная работа, и я совершенно забыл об этом исследовании. Поскольку на пакете стояла дата, то, открыв по какой-то другой надобности этот шкафчик снова и обнаружив рубашку в том же пакете для улик, я понял, что прошло ровно пятьдесят три месяца.

За это время в отделении произошли кое-какие изменения. Прежде всего у меня появилась ультразвуковая ванна, в которой я чистил лабораторную стеклянную посуду. И тут меня посетила идея. Возможно, мне удастся сочетать методы ультразвука и ультратонких микропористых фильтров, с помощью которых я исследовал материал после утопления, чтобы извлечь сперматозоиды с рубашки. Если опыт окажется успешным, то мне удастся открыть метод определения сохранности сперматозоидов.

Я отрезал небольшой кусочек от рубашки с пятном и залил его несколькими миллилитрами физраствора в лабораторной колбе. Я поместил ее в ультразвуковую ванну и включил высокочастотную вибрацию на несколько минут. Затем я пролил получившуюся жидкость через ультратонкую фильтровальную бумагу и высушил фильтр на плите. Если в растворе были сперматозоиды, то они должны были высохнуть вместе с бумажным фильтром.

Закончив сушку, я окрасил фильтр гематоксилином. После реагента я снова высушил фильтр, на котором должны были проявиться окрашенные сперматозоиды. Затем я положил бумагу на предметное стекло и завершающим шагом добавил среду для заключения: это вещество превращало плотную фильтровальную бумагу в прозрачную. Наконец я положил сверху еще одно предметное стекло, чтобы сохранить результаты в неизменном виде.

Исследуя под микроскопом материалы с рубашки, которая пролежала пятьдесят три месяца, я с удивлением обнаружил, что сперматозоиды сохранились и, более того, не потеряли форму. Все части клеток были целы, даже хвостики на месте.

Мой коллега из Греции, профессор Панос Эпиватианос, который в то время проводил у нас творческий отпуск, пришел к выводу, что причина этого явления — в идеальных условиях хранения материала. Высохшую рубашку я сразу поместил в пакет, который лежал в теплом и сухом шкафу. Мы не ожидали, что сможем обнаружить сперматозоиды с неизмененными характеристиками, даже с хвостами, спустя такое длительное время. Эта находка нас так впечатлила, что мы написали по ней научную работу и опубликовали во французском судебно-медицинском журнале.

Еще в начале нашей работы интересный случай исследования спермы произошел с парой, отношения которой уже завершились. Женщина обвиняла бывшего партнера в том, что его действия привели к ее беременности, хотя мужчина был твердо уверен, что не имеет к этому отношения, так как он прошел процедуру стерилизации (вазэктомию).

Сначала мы провели тест на отцовство, чтобы посмотреть, будет ли совпадать кровь у мужчины и ребенка. Совпадения обнаружились. Результаты говорили о том, что обвиняемый был отцом малыша. Однако дело от этого только усложнилось: мужчина настаивал на ошибочности теста, ссылаясь на вазэктомию.

Доктор Грант попросил его сдать на анализ сперму, и я исследовал материал с помощью гематоксилина. В нем обнаружилось большое количество жизнеспособных сперматозоидов.

На основании этого анализа мужчина продолжил свое расследование и узнал, что ему некорректно провели вазэктомию: семявыносящие протоки не разрезали, а только перевязали, поэтому сперматозоиды все равно проходили.

Ситуация была очень необычная, и результаты оказались неприятными. Однако метод химического окрашивания доказал обеим сторонам, что мужчина был отцом ребенка.

Доктор Грант еще много лет продолжал заниматься тестами на отцовство в больнице Гая. Кроме того, он выполнял обязанности патолога в морге. Однажды мы с большим сожалением узнали, что он упал и умер прямо во время вскрытия. Я неплохо его знал и был уверен, что именно так ему и хотелось уйти.

Глава 11. Смерть от утопления

(Рассказывает Дерек.)

Почти сразу после перевода из Музея патологии Гордона в отделение судебной медицины исследование материала после утопления стало одной из моих основных задач. Наше учреждение находилось рядом с Темзой, поэтому я на постоянной основе работал с жертвами утопления, которые погибали по разным причинам — от несчастных случаев до суицида. Иногда к нам попадали тела, которые утопили уже после убийства. Анализ материала после утопления был не только моей основной работой, но и сферой, в которой я быстро освоился и заработал репутацию эксперта.

На момент написания книги утопление является третьей по частоте причиной смерти от непреднамеренных травм в мире — ежегодно тонут 360 000 человек. Официально подтверждено — разумеется, я это и так знаю из опыта, — что от утопления чаще гибнут мужчины. Если быть точным, смертность мужчин превышает женскую в два раза. Это объясняется тем, что мужчины чаще занимаются рискованными действиями на воде, например плавают в одиночестве или в лодках. Кроме того, мужчины чаще употребляют алкоголь перед купанием. Среди детей утопление тоже является серьезным фактором риска и входит в пять первостепенных причин гибели детей от года до 14 лет.

В мировом масштабе профессиональные риски также представляют существенный фактор. К ним относятся коммерческая рыбная ловля и рыбалка на мелких плавсредствах с целью прокорма. Очевидно, что большему риску утопления подвергаются люди, живущие поблизости от водоемов, в том числе канав, дамб, прудов, ирригационных каналов и плавательных бассейнов, где вода главным образом представляет опасность для маленьких детей.

Во время наводнений на утопление приходится 75% смертей. В последние годы к распространенным причинам добавилась еще одна — переправа беженцев морем. В основном они путешествуют на переполненных суденышках, которые тонут, унося с собой жизни пассажиров.

Таким образом, утопление — это серьезная проблема глобальной системы здравоохранения, независимо от экономической среды или региона. По статистике, более 90% случаев непреднамеренного утопления приходится на страны с низким и средним уровнем дохода. Самые большие показатели наблюдаются в африканских странах, превышая количество смертей в Великобритании в 15 и даже 20 раз.

Однако эти данные нельзя считать надежными. Официальная статистика не учитывает преднамеренные смерти от утопления в случае самоубийств. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) не включает в мировую статистику утопления в результате наводнений и затопления плавсредств. ВОЗ также признает, что данные из стран с высоким уровнем дохода могут быть представлены только на 50%. Кроме того, статистика утоплений без летального исхода также ненадежна, потому что такие случаи не всегда документируют. Сегодня в Великобритании очень немногие ученые исследуют материал после утопления. Их гораздо меньше, чем во время моей работы в Музее патологии Гордона, хотя я и тогда насчитал всего с полдесятка специалистов по всей стране, занятых в этой области.

Расследование утопления обычно начинается с образцов, которые патолог берет из тела во время вскрытия. Если возникало подозрение на утопление, то полиция связывалась со мной через специалиста по судебной экспертизе, который предоставлял мне лабораторию для проведения расследования. Органы временно замораживали, как только они поступали в лабораторию, и у меня уходило от пяти до десяти рабочих дней, чтобы доехать до них. Я успевал закончить анализ материалов за 24 часа.

Процесс исследования материала после утопления заключается в подробном научном анализе отдельных человеческих органов, в ходе которого я ищу диатомеи, иначе говоря, микроводоросли. Эти одноклеточные растительные организмы населяют водоемы и живут за счет солнечного света. Их размеры варьируются от 5 до 500 микрон — микронами измеряется их длина и толщина. На сегодняшний день известно феноменальное количество видов диатомей — более сотни тысяч. Они живут в морской, пресной, солоноватой воде (где пресная вода смешивается с морской) и в почве. Их даже можно обнаружить на влажных поверхностях, таких как скалы, деревья и так далее. Поскольку водорослям необходим солнечный свет, их можно найти в хорошо освещаемых толщах воды на поверхности водоемов.

Под уникальной кремниевой клеточной стенкой диатомей, называемой панцирем, располагаются сложные структуры. Они не только отличаются размерами, но и складываются в разные узоры — от завитков и полосочек до точек и треугольников. Форма зависит от типа клапана на внешнем панцире. Обычно микроводоросли окрашены в зеленый цвет из-за хлорофилла. Этот пигмент дает зеленую окраску растениям и микроорганизмам, которые живут за счет фотосинтеза.

Под увеличительным стеклом диатомеи выглядят просто восхитительно. Их рисунок и узор практически невозможно предугадать, как у снежинок. Но с другой стороны, за многолетнюю карьеру я наблюдал четкие, характерные формы и сочетания узоров, соответствующие определенным местностям и разным типам водоемов. Некоторые повторялись чаще, чем другие. Есть ряд факторов, которые влияют на вид водорослей, в том числе рН (кислотно-щелочной баланс), температура воды, количество солнечного света и степень загрязненности токсинами.

Иногда жертва утопления глотает ил со дна озера или реки, и в этом случае обнаруживаются пустые панцири мертвых диатомей, осевших на дне водоема и ставших частью ила. Даже сегодня скелеты диатомей можно найти в пустынях, на вершинах гор и на месте обнаружения останков динозавров.

Возможно, вы по незнанию подумали, что определить факт смерти от утопления не составляет труда — по наличию воды в легких. Но на самом деле все не так просто. Мало кто знает, что существует два вида утопления: утопление первого типа, также известное как «сухое», или вторичное; и утопление второго типа — истинное, или первичное («мокрое»), утопление.

Первый тип — «сухое» утопление — менее известная форма гибели. Она происходит от шока, который испытывает человек при попадании очень холодной воды на заднюю стенку глотки. В этот момент возникает спазм и закрытие дыхательных путей (гортани). Таким образом организм пытается уберечь легкие от попадания воды, но при этом перекрывает доступ воздуху.

Также осложняет ситуацию тот факт, что в момент попадания холодной воды на заднюю стенку глотки мозг активирует блуждающий нерв. А за этим следует немедленная остановка сердца — этот процесс известен также под названием «вагальное торможение». В условиях остановки важнейших для жизни процессов — дыхания и сердцебиения — через несколько секунд наступает смерть. В этом случае вода не успевает попасть в легкие, а значит, при «сухом» утоплении в дыхательных органах невозможно обнаружить диатомеи.

Второй тип — истинное, или «мокрое», утопление — явление совершенно противоположное, которое как раз и олицетворяет распространенные представления о смерти в этих обстоятельствах. Оказавшись под водой, человек делает несколько последних вдохов, и вода проникает в нижние доли легких. Высокое давление воды разрывает мешочки с воздухом, называемые альвеолами, и диатомеи вместе с водой попадают в кровь. Между тем сердце продолжает работать до самой смерти, которая наступает после расходования всего оставшегося кислорода. Попавшие через легкие в кровеносную систему диатомеи циркулируют по всему организму, и таким образом еще до наступления смерти микроводоросли достигают большинства органов тела вплоть до костного мозга. Если человек заглотил пыльцу или ил, они также обнаружатся в дыхательных путях и легких. Во время вскрытия патологоанатомы иногда находят следы растительности и даже мелких рыбок.

Возможно, вам будет неприятно об этом узнать, но в ваш организм диатомеи тоже попадают вместе с пищей — зеленью, фруктами и овощами, которые выращивают на влажных или заболоченных грядках. Возникает вопрос: если мы едим диатомеи и запускаем их в пищеварительную систему, не влияет ли это обстоятельство на результаты анализов? Разве микроводоросли не присутствуют в теле каждого человека из-за употребления таких продуктов? Но дело в том, что диатомеи не могут пройти сквозь стенку кишечника, то есть они не попадают в кровеносную систему из желудка и пищеварительного тракта. Если съесть микроводоросли, то они выйдут из тела естественным путем, а именно по маршруту «желудок — кишечник — унитаз».

На этом можно заключить, что диатомеи могут попасть в человеческие органы только в результате истинного утопления. Мне, как выполняющему исследование ученому, диатомеи говорят о том, что человек был жив и дышал после погружения в воду и что вода с диатомеями циркулировала по его организму до тех пор, пока не остановилось сердце.

Безусловно, самый необычный случай из моей практики показал, как мало требуется воды для смерти от утопления. Он произошел до введения строгих запретов в отношении алкоголя, когда по закону еще можно было водить машину, если человек выпил не более трех порций и может пройти по прямой перед инспектором.

Зимней ночью двое мужчин ехали домой по автомагистрали М3. На улице завывал ветер и хлестал ливень. Сидящие в машине приятели были совершенно пьяны и практически недееспособны. Тем не менее водителю удавалось придерживаться дорожного полотна. В какой-то момент пассажир попросил выпустить его в туалет. Сместившись на крайнюю полосу, водитель притормозил на обочине, а его товарищ вышел наружу. Водитель ждал, но его друг так и не вернулся в машину. В какой-то момент он устал сидеть и поехал дальше, а зайдя домой, сразу повалился на кровать. Второй мужчина так и не вернулся домой, и наутро его семья обратилась в полицию.

Когда полицейские прибыли домой к водителю и объявили, что занимаются поисками его пропавшего друга, он смог только смутно припомнить события прошлой ночи. Он даже не знал, что приятель до сих пор не вернулся, но по крайней мере смог указать место, где оставил пропавшего. В результате полиция обнаружила тело, лежавшее неподалеку от шоссе и того места, где ожидал водитель. Судя по положению тела, пьяный мужчина забрался на вершину насыпи, чтобы помочиться. Предположительно он потерял равновесие и свалился с насыпи — возможно, отключившись еще на лету. Его тело лежало лицом вниз у основания насыпи на залитом водой поле, на глубине всего пять сантиметров. У него обнаружились все внешние признаки истинного утопления.

Кроме исследования органов мужчины на наличие диатомей я проверил образец воды, из которой его достали. В ней было множество микроводорослей, и я предположил, что часть из них обнаружится в теле погибшего. Но в его органах не нашлось ни одной диатомеи. Также не обнаружилось других патологических данных, объясняющих причину смерти. Хотя это противоречило всем ожиданиям, на основании имеющихся сведений патологам пришлось заключить, что смерть наступила в результате «сухого» утопления.

Утопление связывают не только со смертью вследствие несчастного случая, но и с убийствами. Например, в городских каналах часто случались убийства на почве наркотиков, проституции и тому подобных вещей, а также обнаруживались жертвы утопления при неясных обстоятельствах.

Один из случаев произошел обычным летним днем. Прохожий заметил подозрительный сверток в реке. Внешние признаки, размеры и форма свертка позволяли предположить, что в нем находилось человеческое тело, которое медленно плыло по течению Темзы мимо города Кингстон в графстве Суррей. Тело было завернуто в черный полиэтилен и перетянуто веревками, отчего приобрело сходство с египетской мумией. Полиция немедленно направила к реке команду водолазов, которые вытащили тело из воды. Его доставили в ближайший морг, куда пригласили нашего патолога для проведения вскрытия. Тело развернули и обнаружили, что в пакете лежит скелет без головы. Появилось подозрение о чудовищном убийстве через отсечение головы, но оказалось, что скелет был не человеческим, а сделанным из пластика.

Через местные СМИ полиция просила поделиться информацией всех, кто что-либо знает об этом происшествии. Вскоре в отделение пришла группа красных от стыда студентов Университета Кингстона. Они признались, что затеяли розыгрыш — который оказался вполне успешным — на студенческую Неделю благотворительности. Они взяли из кабинета учебное пособие и решили бросить его в Темзу, чтобы одурачить полицейских и заставить их расследовать убийство.

Конечно, в теории их задумка казалась блестящей. Но в действительности этот поступок был совсем не остроумным. На это дело было потрачено много сил и средств: мобилизация профессиональных ныряльщиков, которые доставали «тело» из реки, а также услуги патолога. Плюс британское общество тоже понесло определенный ущерб: водители не могли проехать по главным улицам города в том районе, где полиция занималась извлечением «тела».

Можно представить, какие предостережения стали делать всем поступающим в университет после этого происшествия. И разумеется, этот случай превратился в излюбленную байку.

Метод анализа материала после утопления, которому я отдавал предпочтение, выглядел следующим образом. Я опишу его простыми словами, чтобы он был понятен всем читателям.

В кристально чистой лаборатории я мелко нарезал органы человека. На основании опыта я составил список предпочтительных органов, которые подходят для исследования диатомей. Мне нравится работать как минимум с двумя органами, одним из которых должны быть легкие. Крайне важно не допустить перекрестного загрязнения, чтобы получить достоверные результаты исследования, поэтому я всегда просил перевязывать основные дыхательные пути до извлечения легких из тела. Таким образом из них не выливалась вода и растворенные в ней диатомеи. Кроме того, это значительно снижало риск перекрестного загрязнения от других внутренних органов, которые разрезали на одном и том же столе. Самым любимым органом у меня была почка, которую я предпочитал получать в капсуле. Я мог самостоятельно извлечь ее из капсулы в стерильных лабораторных условиях и не допустить перекрестного загрязнения. Также годилась одна из долей печени.

В результате длительного разложения тела эти органы могли оказаться разрушенными, и тогда я просил предоставить мне бедренную кость. Большую кость по возможности нужно было сохранить цельной. Я сам распиливал ее и извлекал костный мозг из незагрязненного спила. Костный мозг неидеально подходил для такого типа исследования, но это была самая крайняя мера: мне приходилось тратить уйму времени на выковыривание вещества из самых потаенных уголков — очень неудобное и трудоемкое занятие.

В первое время работы в больнице Гая я запрашивал образец мозга. Только им я мог воспользоваться, если тело находилось на поздней стадии разложения. Поскольку мозг сам по себе орган довольно мягкий, а в полуразложившемся состоянии вообще превращается в кашу, мой выбор может показаться странным. Однако его преимущество заключалось в том, что мозг все время находился в надежно запечатанной, незагрязненной полости черепа. Этот орган состоит из жиров, поэтому он не считался идеальным материалом для исследования после утопления. Причина тут в том, что наличие диатомей я устанавливал при помощи кислоты, которая разрушала весь человеческий материал, а, как вы помните из опыта Джона Хэйга, который растворял тела в ванне с кислотой, жир под ее воздействием не разрушается. По причине этого мне приходилось тратить очень много времени на трудоемкий процесс вытапливания жира из мозга. Я отказался от этой практики еще в 1980-х, отдав предпочтение исследованию костного мозга.

Нарезание органов — легких, почек, печени или костного мозга — увеличивает площадь инфильтрации, иначе говоря, область затекания кислоты. Это позволяло значительно сэкономить время, затрачиваемое на тестирование. Для растворения органов я пользовался самыми агрессивными и токсичными кислотами, обращаться с которыми нужно было с большой осторожностью. От них поднимались плотные испарения, и эти вещества могли прожечь дырку в любом органическом материале, к которому относились и мои руки. Существовали строгие правила техники безопасности при выполнении исследования образцов после утопления, которые необходимо было дополнять отточенными навыками. Я должен был сохранять бдительность и концентрацию, потому что исследования такого типа не прощают ошибок.

Вся работа проводилась в специальном вытяжном шкафу. Это закрытое пространство внутри шкафа, от которого меня отделяло защитное стекло. Я выполнял различные манипуляции внутри шкафа, предварительно надев толстые перчатки, защитные очки, защитный белый халат и тяжелый фартук. Вытяжка, как можно судить по ее названию, вытягивала испарения. Все действия мне приходилось выполнять очень медленно и педантично. Даже без резких движений добавление кислот сопровождается появлением обильной пены и разбуханием тканей, что несет в себе потенциальную опасность.

На горелке Бунзена я кипятил органические материалы в азотной кислоте, чтобы начать процесс разрушения тканей. На это уходит от двух до трех часов, иногда больше. Кипящая азотная кислота растворяет ткани настолько сильно, что они перестают быть видны невооруженному глазу.

Когда ткани исчезали, я добавлял в азотную кислоту следующий токсичный химикат — серную кислоту. Смешивание двух кислот снова вызывает облако токсичных испарений.

Обе кислоты работают очень эффективно, особенно хорошо они удаляют углерод. Когда я растворяю легочную ткань, в какой-то момент по краю мензурки с кислотой и быстро исчезающим материалом собирается черное колечко углерода. Колечко указывает на наличие углерода в образце. Легкие курильщиков, промышленных рабочих и жителей больших городов растворяются медленнее, потому что в их тканях содержится феноменальное количество углерода. Он попадает в организм из сигарет, выхлопных газов, выбросов предприятий и загрязненного воздуха.

Выполняя анализ материала после утопления своим любимым способом, я наблюдал удивительное явление. Вне зависимости от того, какой орган обрабатывался кислотой, на этапе полного растворения тканей жидкость получалась всегда соломенного цвета. По цвету образцы могли быть бледно-розовыми (легкие) или фиолетово-коричневыми (печень и почки), но финальный цвет раствора всегда получался одинаковым. На данном этапе оставалось от 100 до 200 мл жидкости, которую я оставлял отстаиваться на ночь. На следующее утро я собирал с поверхности жидкости весь затвердевший жир и тяжелые вещества, выпавшие в осадок на дно мензурки. Затем я сцеживал оставшуюся жидкость и разливал в несколько тестовых пробирок. Я помещал их в центрифугу, где они вращались на высокой скорости и избавлялись от оставшихся твердых частиц. Оба токсичных вещества по консистенции плотнее воды, и я периодически останавливал процесс, чтобы промыть образец в дистиллированной воде и удалить остатки азотной и соляной кислоты. Очень важно использовать именно дистиллированную, а не водопроводную воду, так как содержащиеся в ней диатомеи могут испортить результат. Такая опасность особенно реальна, если, вопреки стандартному требованию к фильтрации воды, ее подают из пригородных водоемов.

Все смытые после каждого полоскания химикаты я переливал в специальные бутылки для переработки, которые не попадали в обычную систему удаления отходов. Теперь в оставшемся образце (приблизительно 10 мл), предположительно, содержались диатомеи и частицы ила. Растворенные твердые частицы я исследовал на заключительной стадии анализа.

В конце при помощи шприца я процеживал 10 мл образца через очень мелкую сетку ультратонкой фильтровальной бумаги из ацетата. Сетка прекрасно подходит из-за мельчайших клеточек. По ним я мог примерно подсчитать количество оставшихся диатомей. Их количество может варьировать от сотни до нескольких тысяч.

После я убирал фильтровальную бумагу и помещал ее на предметное стекло, которое затем высушивал на плите. Таким образом выпаривается вся оставшаяся в фильтре вода. Сухой образец я заливал несколькими каплями фиксирующей среды. У нее такой же рефракционный индекс, как и у ацетатного фильтра, другими словами, фильтровальная бумага становится полностью прозрачной и на стекле остаются только твердые частицы. Под микроскопом я мог изучить свойства полученного образца и посмотреть, какие частицы пережили процесс кипячения. Более того, при использовании моего метода все живые диатомеи также погибали, и от них оставался только панцирь. На завершающей стадии процесса я обнаруживал пустые экзоскелеты диатомей, если они присутствовали в органах. С помощью мельчайшей сеточки фильтра я мог сказать наверняка, содержатся ли в образце (и в каком количестве) кремниевые экзоскелеты диатомей, подтверждающие или отрицающие факт «мокрого» утопления.

Наличие диатомей при «мокром» утоплении, которое произошло на открытом воздухе, само по себе является доказательством того, что человек был жив и его сердце перекачивало кровь к органам, когда он тонул. Однако если инцидент с утоплением произошел в помещении, например в ванне, вероятность обнаружения диатомей гораздо меньше. Процесс фильтрации городской водопроводной воды, как правило, очищает ее от этого типа водорослей. Исключение из этого правила — вода, полученная из колодца, или если утопление произошло в глухой сельской местности.

Однажды меня попросили провести анализ тела, найденного в озере. Я ожидал найти диатомеи, однако вода в озере сильно застоялась. В органах трупа, извлеченного из воды без присутствия кислорода, диатомей не оказалось.

Независимо от ситуации, отсутствие диатомовых водорослей обычно доказывает, что жертва погибла не от вдыхания воды. Но я не могу доказать сценарий «сухого» утопления, используя только анализ диатомей. Поскольку диатомеи не были проглочены, результаты будут точно такими же, как если бы жертва вообще не утонула. К счастью, есть несколько других явных признаков утопления, которые будут выступать достаточно надежными индикаторами для патологоанатома. Например, при исследовании места, где был найден труп, обязательно будет взята проба воды в этом районе. Анализ пробы докажет наличие диатомовых водорослей в воде, в которой было обнаружено тело. Будут учтены и показания свидетелей, если, например, покойного видели вблизи водоема в тот отрезок времени, который патологоанатом обозначил как время смерти.

Другие потенциальные доказательства утопления можно найти при вскрытии тела. Может быть обнаружено, что главный дыхательный канал жертвы плотно забит, что доказывает сценарий «сухого» утопления. На самом деле эта реакция чаще всего наблюдается у людей, страдающих от алкогольной или наркотической зависимости. У жертвы «мокрого» утопления при вскрытии патолог может обнаружить, что легкие тяжелые и заболоченные. Внутренняя часть легких на поверхности всегда смазывается увлажняющим веществом, которое может пузыриться и обычно наблюдается вокруг рта и носа жертвы истинного утопления. Однако до проведения моего собственного анализа у меня окажется очень мало данных — если они вообще будут, — указывающих на утопление, если только патолог специально не передаст мне эту информацию. И даже в этом случае она не будет иметь абсолютно никакого отношения к моему независимому научному исследованию. Последнее слово в анализе смерти от утопления всегда остается за патологом. Результаты моих изысканий будут приняты во внимание, но в конечном счете именно профессиональное заключение патолога определяет официальную причину смерти.

Возможно, вас удивит, что достоверность методов расследования утопления ставилась под вопрос несколько десятков лет и сопровождалась яростными спорами в судебно-медицинских кругах. Многочисленные исследования, которые проводились в течение нескольких лет, давали спорные результаты. Я же считаю, что причина кроется в том, что в ходе исследований происходило перекрестное загрязнение.

Я провел собственное строго контролируемое исследование органов из 25 трупов. Я получил образцы тканей из моргов в районе Саутуарк и Кингстон-апон-Темс. Каждый образец патолог брал от трупа человека, который при жизни часто проводил время на Темзе. Ни в одном из образцов не были обнаружены диатомеи или другие признаки утопления. Отсюда я заключил, что диатомеи не попадают во внутренние органы из-за близкого проживания и отдыха на водоемах. Это заключение требует принимать во внимание контекстуальные обстоятельства каждого случая, такие как место обнаружения тела и состав воды, чтобы соблюсти научную точность.

Тела жертв утопления в Темзе рассказывали свои печальные истории. Нередко обнаруживались тела самоубийц, которые предварительно перевязывали руки, чтобы не позволить себе выплыть. Иногда люди набивали карманы камнями, которые находили на берегу, чтобы их быстрее тянуло ко дну. Также находились тела с дополнительными травмами, и штатный патолог определял, когда они появились — до или после погружения в воду. Например, на теле могут обнаружиться многочисленные следы ударов, нанесенные прежде, чем жертву столкнули или утопили в реке. У одного трупа была найдена сравнительно глубокая рана через всю спину и сильнейшая травма головы. Патолог заключил, что тело несколько раз перенесло удар о корпус корабля уже после погружения в реку. У другого на верхней части спины обнаружилась спиралевидная рана, и, исходя из особенностей повреждений, удалось установить, что их нанес винт судна.

Из-за необычного случая смерти в результате утопления я познакомился со страшным легочным заболеванием асбестозом. Некоторое время я проводил гистологические исследования для доктора Гранта, который обладал правом совещательного голоса в делах, рассматриваемых промышленным судом. Там вели дела рабочих, которые тесно взаимодействовали с асбестом, в результате чего у них развивался асбестоз. Это заболевание сопровождается наиболее губительной формой рака — мезотелиомой. Рак постепенно развивается и вызывает мучительные симптомы, быстро сокращая жизнь больного. На заседании промышленного суда обычно принимается решение выплатить пострадавшим (как правило, родственникам покойного) внушительную компенсацию, если будет доказана вина компании в развитии смертельного заболевания на рабочем месте.

Асбест — это полезное ископаемое, которое одно время повсеместно использовали из-за его поразительной универсальности: из него делали тормозные колодки и накладки, тепловую изоляцию для труб, использовали для производства профнастила и огнестойких покрытий. Его применяли в жилых и промышленных помещениях, на фабриках и судах, а в старых домах он использовался для изоляции паропровода. В итоге асбест был признан опасным для человеческого здоровья веществом из-за микроскопических частиц, которые вместе с воздухом попадали в легкие рабочих и разрушали их внутреннюю оболочку. В 1965 году национальная газета заявила, что безопасных разновидностей асбеста не существует и любое его количество приносит вред (Ходж, Джонс и Аллен 23 февраля 2018 года ссылаются на статью на первой полосе Sunday Times от 31 октября 1965 года). К тому времени у множества людей обнаружились связанные с асбестом проблемы со здоровьем, и ответственные за это компании стали массово исчезать.

С научной точки зрения асбест состоит из силикатных минералов, которые под увеличением напоминают длинные тонкие кристаллы разных цветов. Когда они попадают в тело, то естественным способом соединяются с нитевидными кристаллами в белках, содержащих большое количество железа. Под микроскопом железо представляет собой глобулу на конце длинной нити и похоже на гантель или барабанную палочку. После многочисленных гистологических исследований материала, полученного от доктора Гранта, я стал безошибочно узнавать эти волокна. Как гистолог, я знал об открытии красителя, который используют для проведения анализов такого типа, — берлинская лазурь (синий прусский) по Перлсу (Perls’ Prussian Blue). Он окрашивает белки в легких погибшего в темно-синий цвет, и на его фоне кристаллы блестят в поляризованном световом луче. Я всегда использовал этот краситель для обнаружения волокон асбеста, поскольку понимал его биопреломляющие свойства (блеск).

Моя осведомленность оказалась востребована, когда я получил от профессора Мэнта материалы дела по факту смерти от утопления человека в водоеме, примыкавшем к промышленной зоне компании, где он работал. Здесь требовалось подключить все мои гистологические знания об асбестозе. Та компания занималась асбестом, и вода, заполнявшая водоем, использовалась в производственном процессе. В поляризованном световом луче в образце воды обнаружились блестящие волокна асбеста. Такие же блестящие частицы я обнаружил в легочной ткани утонувшего. Точнее сказать, в его легких я обнаружил огромное количество асбеста.

Хотя со стороны ситуация с утоплением казалась очевидной, заключение было сделано не вполне ожидаемое. Поскольку вода с территории фабрики использовалась для промышленных нужд, в ней также обнаружилось большое количество загрязняющих веществ. Вода была стоячая, что исключало наличие любых форм жизни, и, хотя обнаруженное тело имело все признаки утопления в воде, в его тканях не были найдены диатомеи.

Анализ материалов после утопления стал сферой, в которой я в 1970-х и 1980-х гг. выступал в качестве весьма перспективного эксперта. Я обнаружил серьезный недостаток, связанный с получением образцов, и прилагал большие усилия для его искоренения и устранения возможной ошибки, которая могла бы поставить под сомнение авторитет науки в этой сфере расследования.

Я выбрал для себя следующий финальный шаг тестирования: общую массу диатомей и ила (если он обнаруживался) я пропускал через миллипористый фильтр, и на сеточке фильтра пересчитывал диатомеи. Я всегда расходовал весь образец жидкости целиком, однако по рекомендованной технологии следовало использовать только часть жидкости, содержащейся в одной тоненькой пипетке. Считалось, что этого количества достаточно для получения удовлетворительного результата. У меня имелись возражения против этого метода, потому что, на мой взгляд, так можно было упустить из виду весьма важные детали. Произвольный выбор небольшой частички образца кажется мне с научной точки зрения ненадежным, потому что ученый может просмотреть диатомеи, если их в образце очень мало. Развивая эту мысль дальше, можно сказать, что вода с диатомеями начинает циркулировать по кровеносной системе жертвы уже после того, как она в последний раз сделает несколько вдохов. Если образцы ткани на анализ берут не из легких, а из более удаленных органов, таких как печень и костный мозг, то вероятность обнаружения в них диатомей ничтожно мала. В действительности их может быть так мало, что они вообще не попадут в образец. Именно поэтому я относился к стандартной практике с недоверием, считая ее с научной точки зрения довольно произвольной. Здесь приходилось полагаться на волю случая больше, чем можно себе позволить в условиях проведения полицейского расследования. В таком виде этот метод подрывал убедительность результатов, и я считал его проявлением халатности.

По причине своей неудовлетворенности я взял на себя смелость изобрести метод миллипористой фильтрации для анализа материалов после утопления, которым я пользуюсь уже несколько десятилетий. Я стал собирать всю жидкость из органов жертвы, пропускать ее через фильтр, и так я мог заключить, что все потенциально заполненное диатомеями вещество было изучено. Однако недостаточно изменить только свой метод работы, если ты видишь, что пренебрежение проникло в целое научное направление. По этой причине я не упускал возможности рассказать о своем подходе. В Великобритании сформировалось общество диатомологов, в которое входили мои коллеги-ученые и врачи. Мы регулярно проводили встречи, на которых делились друг с другом новыми знаниями. На одной из них я представил свой метод и разъяснил стоящие за ним доводы. Я знаю как минимум одного диатомолога, кто после этого выступления взял мой метод себе на вооружение.

Я с гордостью могу сказать, что моя система миллипористой фильтрации ни разу не проявила слабых сторон. Единственным неудобством использования этого метода мог оказаться забивавший миллипористый фильтр ил, который жертва вдохнула перед смертью. Иногда я обнаруживал в легочной ткани сгустки, состоящие из нескольких тысяч сваленных друг на друга диатомей. Конечно, эти находки не относятся к недостаткам моего метода. Во всяком случае я знал, что получил все имеющиеся диатомеи на анализ. Но бывали и другие крайности, когда я находил всего одну или две диатомеи, которые точно пропустил бы, если бы пользовался традиционным подходом. Моя технология доказала свою исключительную надежность, и я до сих пор ее использую, находясь на должности одного из последних судебных диатомологов Великобритании.

Спустя много лет после того, как я оставил в прошлом лабораторию в больнице Гая и диатомологию как специализацию, один коллега предложил мне выступить в качестве консультанта для его новой независимой компании. Должен признать, что сначала я хотел отказаться — главным образом потому, что уже давно перестал целыми днями сидеть в лаборатории и не стремился снова возвращаться к этому. С другой стороны, я понимал, что в этой сфере работает очень мало специалистов и мой многолетний опыт представлял огромную ценность.

В итоге я не только принял его предложение, но и превратился в увлеченного энтузиаста. Мои услуги по анализу материала после утопления стали снова чрезвычайно востребованы; кроме того, я начал консультировать стажеров полиции и отделов судебной медицины. Я выступал с презентациями, посещал научные мероприятия с целью популяризации нашей работы и давал консультации по передовым практическим методам. Мне повезло оказаться у истоков формирования новой лаборатории, которая развивалась в соответствии с моими инструкциями. Я был рад в очередной раз предоставить свои навыки для усовершенствования методов расследования смертей после утопления. Возврат к прежней работе принес мне новое вдохновение и, как ни странно, оказал своего рода терапевтическое воздействие.

* * *

(Рассказывает Полин.)

Выполняя обязанности личного помощника патолога, я поняла, что самые неприятные аспекты работы в морге были связаны для меня с утоплением. Особенно часто я с этим сталкивалась в морге Саутуорка, который располагался на берегу Темзы и принимал тела утонувших людей. В этом морге я видела больше разлагающихся трупов, чем в любом другом, и до сих пор отчетливо помню, как работала там по утрам. Мои чувства и эмоции регулярно подвергались проверке на прочность.

Было тяжело вести записи, когда меня окружал сладковатый и тошнотворный запах гнилостного разложения. Он напоминал мне вонь гниющего на жаре мяса, облепленного мухами и опарышами. Теперь умножьте это на сто, и вы поймете, насколько интенсивным, всепоглощающим и подавляющим был этот запах. Я бы с радостью отказалась от участия в этой работе. Утро по ощущениям тянулось несколько суток, и я могла только поражаться тому, как с этим справляются патологи, которым приходилось внимательно изучать тела с очень близкого расстояния: они описывали повреждения и состояние тела изнутри и снаружи. Мне хотя бы удавалось выдерживать некоторую дистанцию, садясь как можно дальше от тела.

И все же я постепенно теряла концентрацию, и с ней исчезали остатки присутствия духа. Я начинала ерзать и беспокоиться. Хотя я ни разу не испытывала полноценную паническую атаку, я уверена, что находилась практически на грани. Меня преследовала навязчивая мысль убежать и начать жадно глотать свежий воздух.

Посещение морга для выполнения такого типа заданий было одним из немногих аспектов моей работы, из-за которого я ставила под сомнение свое участие в деле. Постепенно вонь, царившая в помещении, пропитывала мою одежду, волосы и кожу… А дыхание только ускоряло этот процесс. Запах сопровождал меня повсюду, глубоко забираясь в носовые пазухи. Вечером под горячим душем я смывала с себя все остатки этой вони, но в обеденный перерыв от нее нельзя было избавиться — мой любимый сырный сэндвич в такие дни неизменно отдавал гнилью.

Требовалось еще больше душевных сил, если мы имели дело с суицидальным утоплением. Я постоянно думала о том, сколько страданий должен был вынести человек, чтобы наконец (возможно, спустя многие годы) принять решение оборвать свою жизнь таким образом.

Как-то в среду утром поступили сразу два дела по факту утопления. Я собрала всю волю в кулак, готовясь к предстоящему, но все же впала в уныние, когда узнала, что в одном случае речь шла о самоубийстве. Оба тела лежали в центре морга, одно рядом с другим. От этого зрелища невозможно было отвести взгляд и приступить к работе с привычной сосредоточенностью. Мне потребовались все силы, чтобы убедить себя остаться сидеть в дальнем углу комнаты. Как завороженная, я наблюдала за поднимавшейся в воздухе дымкой, которая со временем стала плотной и осязаемой. Скорее всего, ее создавали посмертные эманации, иначе говоря, газы, поднимавшиеся от тел, и прежде я никогда не видела ничего подобного.

Сидя в поезде по дороге домой, я чувствовала странное отчуждение от других пассажиров в вагоне. Несомненно, их рабочий день прошел бесконечно приятнее моего. К тому же их одежда не источала едкий запах морга. Я смотрела в окно, но по-прежнему видела только вспухшие куски плоти розового, желтого и зеленого цвета.

Вечером я крепко задумалась о том, действительно ли морг является для меня подходящим местом работы. В конце концов, никто меня не заставлял ходить туда вместе с патологами, и у меня не было таких должностных инструкций. Я могла бы запросто вернуться полностью к офисной работе, и патологи наверняка одобрили бы это. Эти мысли не приходили мне в голову, когда я чувствовала себя свежей и отдохнувшей и понимала, что расследования утоплений в моей практике составляли исключения, а не правило.

Тем не менее несколько месяцев спустя я опять никак не могла надышаться уличной свежестью, стоя перед дверями старого морга. Я жадно глотала воздух, как будто от этого зависела моя жизнь. В моем сознании это место, казалось, приобрело эпические масштабы, став еще более мрачным и зловещим. Для меня было жизненно важно вдохнуть как можно больше свежего воздуха, потому что я никогда не знала, что ожидает меня внутри.

Глава 12. Истории об эксгумации

(Рассказывает Полин.)

Я работала с пятью патологами и благодаря скорости печатания более 100 слов в минуту успевала подготовить от 50 до 100 отчетов о вскрытии за день. В первое время я была так поглощена работой, что у меня не было времени на уборку в офисе. Так что долгое время библиотечные полки позади меня оставались нетронутыми, хотя там была пара захламленных мест, которые рано или поздно следовало перебрать, чтобы они перестали отвлекать мое внимание. Я разрывалась между желанием по-своему перестроить обстановку и необходимостью печатать с головокружительной скоростью, чтобы вовремя обрабатывать неиссякаемый поток протоколов вскрытий. Признаю, что мне отчасти нравилось оставлять без внимания эти углы, чтобы сохранить их первозданный вид. Меня нисколько не волновало, что за несколько десятилетий они покрылись толстым слоем пыли. Глядя на них, я с удовольствием осознавала, что прикасаюсь к истории.

Прошло около четырех месяцев, прежде чем я нашла время обустроить офис по своему вкусу. Я перебирала стопку старых пустых листов, когда мне на глаза попалась ничем не примечательная коричневая папка. С виду она отличалась от всех канцелярских принадлежностей, которые обычно использовали в то время, но находилась в весьма приличном состоянии. Раскрыв папку, я обнаружила внутри плотный пожелтевший лист формата А4 — явно оригинальный документ — и старую черно-белую фотографию.

Я пожалела, что не взялась за эту папку с большей торжественностью. Находившийся в ней документ не только потряс меня указанной на нем датой, но и значившимся там именем. Я сразу узнала характер документа, и у меня пробежал мороз по коже. Ко мне в руки попал отчет об убийстве очень знаменитого человека. Убийца же был одной из самых печально известных личностей, которые когда-либо ходили по улицам Лондона, — он нес ответственность за серию насильственных нападений и убийство как минимум пяти женщин.

На черно-белой фотографии был представлен результат одного из его нападений. Меня немедленно пронзило острое чувство жалости к жертве, последние мгновения жизни которой были, вне всякого сомнения, чудовищными и ужасно болезненными. На теле женщины были узнаваемые следы вскрытия — две линии швов вдоль ключиц, переходящие в длинный шов от центра груди к низу живота. Прямо над пупком разрез уходил немного в сторону, чтобы не рассекать эту сложную область. Любой другой увидел бы в этом верный признак руки хирурга, который обычно не разрезает эту зону. Но мне показалось странным, что к делу приложили фотографию жертвы, сделанную после вскрытия. Все фотографии, которые я когда-либо видела в нашем отделении, были сделаны либо на месте преступления, либо во время вскрытия. В сущности, мне повезло: я знала о существовании и более впечатляющих фотографий жертв этого убийцы, особенно последней.

Имена Кэтрин Эддоус и Джека-потрошителя прочно впечатались в культурный архетип Великобритании. Джек-потрошитель стал символом Викторианской эпохи ничуть не меньше, чем сама королева Виктория. Каждое новое поколение узнает о его убийствах из множества книг, документальных фильмов и экскурсий, которые постоянно напоминают о том, что преступника так и не нашли. Имя Джек-потрошитель было взято из написанного красными чернилами письма, адресованного прессе, которое теперь считается фальшивкой. Наверняка мы знаем только то, что злоумышленник охотился на своих жертв в одиночку, под покровом тьмы. Несмотря на более чем сотню подозреваемых, в числе которых даже был лейб-медик королевы Виктории из больницы Гая сэр Уильям Галл, истинную личность убийцы установить не удалось.

И теперь я держала в руках официальный документ, подтверждающий дату смерти Кэтрин Эддоус — 30 сентября 1888 года, — и читала отчет патолога о вскрытии. В то время, конечно, не было интернета, поэтому эти сведения не стали достоянием общественности. Несмотря на швы, наложенные после вскрытия, у меня не оставалось сомнений в жестокости совершенного преступления. На фотографии было видно изувеченное лицо и признаки расчленения тела.

Вскоре профессор Мэнт передал отчет и фотографию в «Черный музей» Скотланд-Ярда. Это место казалось весьма подходящим, чтобы сохранить подобные реликвии для будущих поколений. Уж точно там было намного безопаснее, чем в углу книжного шкафа, среди нагромождения старых папок, где документ рисковал случайно оказаться в мусорном ведре.

* * *

(Рассказывает Дерек.)

Если приглядываться достаточно внимательно, то можно было заметить множество интересных объектов, скрытых от посторонних глаз в шкафах, на рабочих поверхностях и под столами. Еще до появления Полин в отделении как-то я обшаривал один из шкафов и наткнулся на две большие черные коробки, которые раньше никогда не замечал. В них обнаружилась настоящая сокровищница предметов времен Второй мировой войны. Я обратил внимание, что они представляют собой часть большой коллекции, в которой, кроме прочего, были фотографии молодого профессора Мэнта. На тот момент во главе нашего отделения стоял этот выдающийся человек, который пользовался большим уважением коллег и студентов-медиков, не пропускавших ни одной его лекции. Некоторое время спустя мы пошли послушать его последнюю лекцию и не смогли войти в зал — люди стояли даже в дверях. Но мне и в голову не приходило, какой увлекательнейшей работой он занимался после Второй мировой войны.

Первоначально профессор проходил обучение по специальности «Акушерство и гинекология» в больнице Святой Марии в Лондоне. В 1944 году его призвали в армию, и он поступил на службу в Королевский армейский медицинский корпус. К концу войны он получил звание майора, и его назначили начальником патологического отделения Группы по расследованию военных преступлений в Северо-Западной Европе. Когда в 1946 году он встал во главе Специального медицинского отдела по расследованию военных преступлений Британской армии, то обнаружил, что основной его обязанностью стала эксгумация тел летчиков воздушно-десантных войск союзников, которые были найдены на кладбищах и в безымянных могилах. Немецкие офицеры либо уже находились под арестом за военные преступления, либо ожидали скорого привлечения к ответственности. Полная картина всех зверств нацистов еще не была открыта, и в обязанности профессора Мэнта входил допрос офицеров СС и тех, кто на них работал. На допрос вызывали всех, кто имел отношение к медицинским экспериментам на людях, которые проводили в нескольких концентрационных лагерях. На тот момент профессор получил более сотни свидетельских показаний от работников и обитателей лагерей, которые позже были представлены на судебных процессах после окончания войны. Была проведена эксгумация в большом числе мест массовых захоронений, и профессор Мэнт лично провел более 150 вскрытий обнаруженных там тел. Позже он написал и защитил по этой теме докторскую диссертацию.

Когда мы с ним обсуждали найденные фотографии, он подробно рассказал о своей прежней работе, в особенности об эксгумации. Я услышал много интересных деталей об обнаружении тел и о шарфах, которые носили летчики британской авиации. На них была нанесена карта Европы, которая в случае крушения самолета помогала летчикам выбраться на безопасную территорию. Пилотов, чьи тела были извлечены из земли, не отправляли в лагеря, а казнили на месте выстрелом в голову и в спешке хоронили, а шарфы так и оставались на них. Они использовались в качестве бесценных вещественных доказательств, по которым устанавливали принадлежность погибших к Британии. Еще родители рассказывали мне о Второй мировой войне и о воздушных сражениях, когда подбитые самолеты противников падали прямо у них на глазах в устье Темзы. А теперь я слушал рассказы о союзных летчиках из уст авторитетного человека, который лично сыграл ключевую роль в эксгумации и идентификации их тел. Я был ошеломлен.

Я нашел составленные профессором Мэнтом протоколы посещений различных концентрационных лагерей, в частности Берген-Бельзена. В 1970-х годах доступ к фотографиям такого рода был закрыт для обычного человека, и свидетельства массовых убийств глубоко шокировали меня. Я держал в руках реальные фотографии лежащих грудами истощенных тел — такими их обнаружили союзники, когда вошли в лагеря в конце войны. Сидя рядом с патологом, который находился там в те самые мгновения, я с пугающей ясностью осознавал, на что именно смотрю, и не мог поверить, что это все творилось всего несколько десятилетий назад.

Союзники раскапывали не только правду, но и, конечно, тела. Эксгумация всегда сопровождалась чувством напряженного ожидания, потому что от результатов зависело очень многое. Родственники погибшего узнавали, что близкий человек больше не числится пропавшим без вести, и могли провести достойные похороны. А полиция могла выполнить свой долг, сообщив сведения родственникам, и решить загадку исчезновения человека.

За время работы я принял участие в нескольких эксгумациях, и первый же опыт буквально открыл мне глаза. Доктор Стефен Корднер и я отправились из Лондона в Оксфордшир. Мы сидели в полицейском участке, попивали кофе, и вдруг атмосфера внезапно оживилась. Помещение заполнили многочисленные полицейские, и мы с интересом наблюдали, как каждый старался попасть в эксгумационную команду.

Нам предстояло извлечь тело 18-летней девушки, которая числилась пропавшей уже некоторое время. Накануне в полицейский участок сдался мужчина, который, видимо, не смог жить с чувством вины. Он признался, что заманил девушку к себе домой и убил ее, а затем закопал тело на участке своего соседа, чтобы отвести от себя подозрения.

На указанном им участке проводили ремонтные работы, в том числе перекладывали садовую дорожку. Под покровом ночи подсудимый перенес тело жертвы по тропинке, которая соединяла несколько дворов, и закопал ее под свежевымощенной дорожкой в саду.

Эксгумация потребовала удаления нескольких больших блоков брусчатки. Затем бригада начала раскопки с использованием щупов, необходимых для определения глубины захоронения жертвы. Всего на извлечение тела ушло несколько часов.

Вскрытие назначили на обеденное время в Оксфордском морге. Это был один из старейших моргов в стране, и его ни разу не ремонтировали с момента открытия много десятилетий назад. Здание было темным и мрачным, а секционный стол освещался простой настольной лампой. С утра погода была ясной, сухой и солнечной, но после обеда, как всегда, стала непредсказуемой. Через какое-то время мой слух уловил звуки капающей воды — это с потолка по металлическим трубкам стекала дождевая вода и капала прямо туда, где работал доктор Корднер. Его это ничуть не беспокоило, и через несколько минут он заключил, что девушка погибла от удушения. Поскольку преступник уже признал свою вину, его приговорили к пожизненному сроку за убийство.

Глава 13. Теракты

(Рассказывает Дерек.)

В 1970-х и 1980-х годах Ирландская республиканская армия (ИРА) устраивала многочисленные теракты на большом острове. Когда 5 октября 1974 года в городе Гилфорд в графстве Суррей взорвались бомбы сразу в двух пабах, погибли пять человек и еще два десятка получили ранения. Поскольку наши патологи обслуживали Гилфорд, то вскоре ко мне в лабораторию поступили различные части тел. Меня попросили извлечь из останков все попавшие в них инородные частицы. Полиция надеялась таким образом узнать больше об основных компонентах бомбы. По этой причине мне пришлось перебрать каждую часть тела и каждый фрагмент плоти с места преступления, даже самые мелкие.

Чтобы выполнить работу такого объема, мне потребовалось подходящее помещение, и я переехал в подвал, где анатомическое отделение больницы Гая содержало оборудование для бальзамирования. Я решил воспользоваться баком для кипячения, который время от времени использовали для отделения мягких тканей. Мне показалось правильным сначала размягчить все ткани, чтобы облегчить себе задачу извлечения мелких кусочков металла, стекла, дерева и пластика.

Сначала у меня ушло много времени на сшивание нескольких муслиновых мешков, в которые я помещал фрагменты плоти, обнаруженные на месте преступления. Следующие два дня я кипятил на медленном огне каждый фрагмент, чтобы мягкие ткани легко отделялись от костей. Затем, надев резиновые перчатки, я перебрал каждый образец вручную и вытащил все инородные частицы. Каждый обнаруженный кусочек нужно было отсортировать по категориям. В конце этой кропотливой работы у меня еще оставалось внушительное количество мельчайших анатомических фрагментов, которые я отнес в помещение для животных, расположенное над медицинской школой. Я хотел просмотреть их на рентгене и выяснить, не попал ли в них инородный материал. Надев защитный свинцовый фартук и вооружившись щипцами, я начал извлекать из тканей кусочки, постоянно посматривая на экран.

В итоге мне удалось добыть весьма полезную коллекцию объектов, в том числе кусок корпуса батареи и шестеренку из часов, которую использовали в качестве таймера. Все представлявшие интерес объекты были переданы в полицейскую лабораторию для последующего изучения. На весь процесс у меня ушло около двух недель, но я с удовлетворением осознавал, что нашел абсолютно все инородные частицы.

Такая работа поступала ко мне редко, но выполнять ее было особенно интересно, потому что для достижения желаемого результата необходимо было подключать находчивость и смекалку. Я с удовольствием продумывал наилучшие способы решения задач, особенно тех, которые требовали сноровки и повышенного внимания к деталям. Разумеется, я полностью осознавал трагические обстоятельства, которые стали причиной появления такой работы, и был счастлив внести свой вклад в расследование преступлений.

* * *

Некоторое время спустя и, несомненно, под влиянием последних событий доктор Иэн Уэст начал с большим интересом исследовать осколки бомб и их способность проникать в человеческие ткани. Разумеется, проводить тесты со взрывами на людях было нельзя. Однако в медицинских кругах давно было известно о сильном сходстве плоти человека и свиньи. Даже если учитывать, что кожа свиньи намного плотнее, ее анатомические структуры имеют родство с человеческими тканями, обладая схожим цветом и текстурой. И не случайно туша свиньи была выбрана нами в качестве идеального материала для проведения научного эксперимента. Таким образом я оказался замешан в одном секретном предприятии.

Первая часть испытания проходила в закрытой обстановке Государственной лаборатории оборонной науки и техники в городе Солсбери. Там свиную тушу «взорвали» с помощью компонентов, похожих на составляющие бомбы. Когда труп перевезли в больницу Гая, пришло время моей части эксперимента. Я снова решил воспользоваться рентгеновским аппаратом в помещении для животных при медицинской школе, чтобы определить местоположение осколков. Затем Иэн изучил частицы бомбы на снимке, чтобы установить углы их вхождения в плоть.

На этом наши испытания не закончились. Теперь перед нами встала проблема посерьезнее: как избавиться от трупа? Мы никак не могли придумать, как, не привлекая к себе внимания, отделаться от туши, которая очень напоминала объемистое человеческое тело.

Я помню, что в тот день на перерыве за чашкой чая мы обсуждали все доступные способы утилизации туши. Сам я предложил разделать ее на куски. Когда мы высказали еще несколько настолько же «креативных» идей, я вызвался сам решить этот вопрос. Очень некстати стояла середина лета, и у меня оставалось крайне мало времени до того, как туша начнет разлагаться.

К счастью, я уже давно овладел искусством не подавать вида, когда занимаюсь нетипичной работой, что помогало мне отводить от себя внимание окружающих. Я подумал, что белый лабораторный халат прекрасно замаскирует меня в больничной обстановке. Третья часть плана, как остаться незамеченным во время транспортировки «мертвого тела», учитывала замешательство посетителей, которые с трудом находили нужное направление в огромном медицинском учреждении. Я надеялся, что они будут слишком заняты, чтобы обращать внимание на объемистый сверток на моей тележке. Я не был уверен, что тревожило меня больше: загадочный объект, который напоминал человеческое тело, или то, что это была свиная туша, которую взорвали бомбой.

Мне предстояло отыскать самый большой пластиковый пакет. Однако в тот самый день черных мешков не оказалось, и мне пришлось выбрать менее конспиративный цвет — психоделический оранжевый. Он мало способствовал успеху моей хитроумной операции. Но другого выхода не было, и я, обмотав свинью пакетом в несколько слоев, положил ее на самую большую тележку. Напустив на себя как можно более непринужденный вид, мы с коллегой-серологом Майком надели белые халаты и отправились в далекое путешествие до котельной в техническом отделе.

Стараясь сохранить инкогнито, мы спустились в лабиринт тоннелей под главным корпусом больницы. Мы вели себя очень уверенно, хотя со стороны смотрелись крайне подозрительно, но, к счастью, скрытая система тоннелей в тот день оправдала свое название. Мы без происшествий достигли котельной, где находился наш пункт назначения — кремационная печь.

Теперь начиналась самая понятная и одновременно тяжелая часть плана. Когда мы подошли к печи, то натолкнулись на неожиданно энергичного парня, который в то время отвечал за использование этого оборудования. На его лице застыло выражение ужаса, смешанного с недоумением, из-за чего мне было сложно сохранять серьезный вид. Хотя я очень старался.

Я представился. Указав на психоделического цвета сверток, который невозможно было не заметить, добавил: «Нам нужно избавиться от этого».

Парень медленно оглядел пакет, и его глаза еще больше округлились: «Что это?» — «Это свинья», — непринужденно ответил я.

Он немедленно отступил назад и замахал руками: «О нет, чувак! Да что там у тебя? Это что, тело? О нет, мужик!»

Мы с Майком еле сдерживались, чтобы не засмеяться. «Не беспокойтесь, все в порядке. Это обычная взрослая свинья, и нам нужно ее уничтожить. Мы просто хотим спустить ее по желобу в печь, и только».

Оператор кремационной печи продолжал возбужденно жестикулировать: «Мне не нужны неприятности! О нет, чувак!»

Нам потребовалось несколько минут, чтобы успокоить его и убедить, что в пакете действительно труп свиньи, а не человека, от которого мы хотим отделаться таким беспринципным способом. Наконец он разрешил нам приступить к делу.

На лифте мы поднялись к печи и кое-как вдвоем смогли затолкать неподъемную тушу в желоб. В конечном счете свинья скатилась по нему и исчезла в печи.

Когда мы вспоминали об этом случае, то поняли, что нам повезло так быстро «уничтожить улики» — нам даже не пришлось разворачивать полиэтилен и показывать тело. Плюс мы уничтожили «труп» в крематории при больнице. Иными словами, нам удалось провернуть… идеальное преступление.

Глава 14. Смерть от несчастного случая

(Рассказывает Полин.)

Я уже несколько месяцев работала в отделении, но только теперь впервые познакомилась с явлением, о котором прежде мало что слышала: смерть в результате несчастного случая. Я знала, что иногда эти обстоятельства указывают в качестве причины смерти, но понятия не имела, что действительно означает эта фраза. Когда Дерек и Кевин выяснили, что я совершенно не понимаю, о чем идет речь, они почти насильно поволокли меня по коридору в маленькую лабораторию, примыкавшую к печально известной секционной, и усадили рядом с длинными рядами деревянных шкафчиков. Я пыталась подготовиться к тому, что может произойти. Участие Кевина в этом образовательном процессе меня очень пугало. У него была привычка показывать мне фотографии с мест убийств или самоубийств, которые я совершенно не была готова оценить. Что же он задумал показать мне теперь? Это будет полезно, интересно… или кошмарно?

Когда дверцы шкафчиков открылись, я прежде всего увидела несколько черепов. Очевидно, они не имели ничего общего с причиной нашего появления здесь, но Дерек и Кевин начали по очереди извлекать их и показывать мне повреждения костей, вызванные различными травмами.

Когда все черепа оказались на чистой рабочей поверхности, мы перешли к реальной цели своего визита в лабораторию. Мне объяснили, что наши патологи постоянно имеют дело со смертями при подозрительных обстоятельствах, связанных с весьма необычными условиями. Время от времени вещественные доказательства поступали в наше отделение прямо с места преступления, а если говорить точнее — в эти самые шкафчики.

Причины, по которым они к нам попадали, указывались как «злоключение», «неудачное происшествие», «ошибочные действия» и «несчастный случай». Кевин и Дерек блестяще рассказывали истории, помогая себе реквизитом из шкафчиков, включая несколько противогазов и сопутствующий им дыхательный аппарат.

Контролируемое самоудушение во время секса является в наши дни более распространенной практикой, чем в прошлом. Несколько лет назад я с удивлением обнаружила обсуждение этого вопроса в двух интервью — конечно, не в специализированном медицинском издании, а на страницах глянцевого журнала OK! Поразительно, но эта тема непринужденно всплыла в беседе с британскими знаменитостями первой величины, причем в явно хвастливой манере. Мечтательный и спокойный тон, которым они сопровождали свои описания, дал мне повод убедиться, что они не знают о статистике смертельных случаев. Хотя практика самостоятельного удушения усиливает сексуальное наслаждение, в сфере судебной медицины никто не сомневается в том, что она представляет серьезный риск непреднамеренной смерти, когда человек достигает пограничного состояния сознания и оказывается неспособен возобновить поступление кислорода. Будь то постепенно затягивающаяся петля или намеренное сокращение кислорода с помощью противогаза, человек каждый раз играет со смертью.

Кроме противогазов мне показали самодельный шнурок-лассо, использование которого тоже привело к гибели человека.

Коллеги рассказали, что в Лондоне существуют клубы и бордели, которые способны удовлетворить такие взыскательные вкусы, и в одном из них для безопасности клиента даже предоставляли услугу наблюдения. Но самостоятельное удушение дома часто доводит до морга. Нашим патологоанатомам приходилось часто иметь дело с такими случаями — насколько я помню, раз месяца в три, но бывало и чаще. Это весьма тревожная статистика, ведь мы обслуживали только несколько графств и часть Лондона. Когда человек умирает непреднамеренно, это каждый раз большая трагедия.

Все эти предметы были связаны с незапланированными смертями, но в отделении судебной медицины гораздо чаще приходится иметь дело с обратной ситуацией — суицидом. Я не стану вдаваться здесь в подробности, потому что с этой темой особенно тяжело примириться, только скажу, что самоубийцы поступали в морг регулярно. В ходе работы мне приходилось изучать вещественные доказательства и слышать рассказы о людях, которые употребляли все свои таланты на планирование и исполнение убийства самих себя.

Сколько бы раз мне ни приходилось слышать о суициде, я все равно так и не научилась не испытывать при этом эмоций. Сама концепция кажется мне совершенно чудовищной. Иногда Кевин (в надежде обогатить мои знания о судебной медицине) показывал фотографии из дел и тренировал мою наблюдательность: он проверял, смогу ли я правильно интерпретировать видимые признаки. Эти снимки запечатлелись у меня в памяти, потому что на них были сцены суицида и смертей в результате несчастных случаев. Мне льстило, что доктор просил меня, например, указать направление брызг крови, но после такого я всегда возвращалась домой с головной болью, особенно в первое время.

Снова я увидела эти объекты год спустя, когда их опять извлекли из шкафа для просвещения очередного коллеги. На этот раз они показались мне менее угрожающими и не такими абсурдными. Очевидно, их способность шокировать ослабла за прошедшее время. Или, точнее сказать, я за это время стала менее восприимчивой к шокирующим вещам.

Глава 15. Травмы после массовых катастроф

(Рассказывает Дерек.)

Меня восхищала научная работа, но несколько раз бывало так, что у меня пропадал сон после того, с чем мне приходилось сталкиваться. Нельзя было слушать описание дела и не представлять себе ужас, который испытывала жертва, или не вживаться в подавленное состояние, которое подтолкнуло человека к самоубийству. Но самые чудовищные обстоятельства, в которых мне приходилось работать, были связаны с массовыми катастрофами. Когда происходили такие вещи, каждый сотрудник нашего отделения принимал в них участие и каждый медик прилагал усилия для преодоления критической ситуации.

Впервые мне довелось познакомиться с такой работой после крушения поезда на перекрестке у станции Клэпхем. 12 декабря 1988 года переполненный пассажирский поезд подходил к станции, но машинист не знал, что впереди на перекрестке на красном сигнале светофора остановился еще один поезд. В этот же момент по соседнему пути в противоположном направлении шел пустой состав. Пассажирский поезд неизбежно врезался в первый и ударил в бок пустой состав. В результате 35 человек лишились жизни и более 500 получили серьезные ранения.

Трагедия такого масштаба создала огромную нагрузку на врачей скорой помощи и ближайшие больницы, которые бросили все ресурсы на то, чтобы сохранить жизни пострадавших. Тела погибших перевезли в Вестминстерский морг, откуда к нам в отделение поступил тревожный звонок с просьбой мобилизовать весь персонал. Только наш тогдашний секретарь Лорейн осталась на месте для связи, а все остальные отправились в морг.

Прибыв на место, мы обнаружили, что уже несколько наших патологов успели переодеться и вовсю работали. Прибыл даже коронер доктор Пол Нэпман вместе с помощниками.

Меня и Иэна Брэдбрука, который работал в токсикологическом отделении и проводил тесты на установление отцовства, назначили работать в одну смену и поручили заниматься сортировкой частей тел. В результате разрушительного столкновения таких частей возникло очень много, поэтому нам требовалось отдельное помещение, где мы могли бы их принимать. Нашлась холодная комната в дальней части морга, которую обычно использовали для хранения опасных веществ, жертв утопления и недавно появившегося ВИЧ. Благодаря низкой температуре воздуха и специальному оборудованию (вытяжкам) запахи из этого помещения не проникали в остальные части здания. Комната была надежно изолирована снаружи, и именно там мы решили расположиться.

Очень скоро полицейские и пожарные начали подвозить всё новые и новые пакеты с частями тел. Количество пакетов так быстро росло, что под ними скрылись все доступные рабочие поверхности, и нам пришлось аккуратно раскладывать их содержимое прямо на полу. Разбирая вручную образцы, мы тщательно их изучали и записывали все особенности, которые помогли бы при установлении личности. Сначала мы работали с крупными частями, такими как ноги и руки, по которым было сравнительно легко найти пару. Мы приносили их в морг и громко называли их отличительные черты. Тогда кто-нибудь из патологов подзывал нас к себе, и мы клали часть тела на его стол. Работа шла легко, если часть тела чем-нибудь выделялась или выглядела необычно — например, лодыжка с велосипедным зажимом, рука с подвязкой на рукаве или стопа в цветастом носке. Мы находили владельца части тела и таким образом понемногу разгружали холодную комнату.

Такие ситуации кажутся совершенно нереальными. В первую очередь ты испытываешь шок от самого происшествия, которое только что стряслось прямо в центре столицы. Ты работаешь в этом городе, каждый день ездишь на поезде вместе с тысячами других пассажиров, таких же, как те, чьи части тел ты теперь достаешь из пакетов. Ты видишь такое, с чем тебе еще никогда не приходилось сталкиваться, во всяком случае не в таком масштабе. Это просто не укладывается в голове.

В тот день нам удалось сопоставить множество частей тел, и мы продолжали работать без устали до девяти вечера. Потом еще несколько дней мы занимались той же работой снова и снова, пока все части тел не были пристроены.

Когда работа патологов на этой массовой катастрофе была завершена, нам рассказали, что работавшим на месте трагедии полицейским потребовалась помощь психологов, что вполне понятно. К сожалению, нам никто не оказывал такой поддержки, и несмотря на то, что на рабочем месте мы постоянно имели дело со смертью, этот несчастный случай повлиял на нас не меньше, чем на всех остальных. У нас не существовало профессионального пособия, которое помогло бы нам справиться с тем, что мы видели.

Не припомню, чтобы я подробно обсуждал свою работу дома с женой, даже когда случались подобные трагедии. Мне было проще поговорить о своих переживаниях с коллегами за чашкой кофе и получить хоть какое-то облегчение. Еще одним хорошим средством от тоски была партия в сквош. Но чаще всего мы помогали себе пережить увиденное и поднять настроение в пабе, выпивая в компании патологов.

Мы все там работали. Нас всех по ночам мучили кошмары. И все мы знали, что в нашей профессии не было никаких других вариантов, кроме как продолжать работать в обычном режиме.

Вскоре после этих событий я получил от полиции наградной значок в качестве признания моих заслуг. Я был глубоко тронут, и эта награда в какой-то степени помогла мне поставить в этих событиях точку.

Прошло всего восемь месяцев, и на Лондон снова обрушилась катастрофа. Поздно вечером 20 августа 1989 года прогулочная яхта Marchioness шла серединой реки по направлению к мосту Кэннон-Стрит. В 1940 году она была одним из «малых судов», которые спасали в Дюнкерке блокированных немцами солдат[13]. На борту яхты молодая женщина-банкир отмечала свое 26-летие, и многим из ее гостей также было немногим больше 20 лет.

В 1:45 ночи дноуглубительное судно Bowbelle также шло серединой реки по Темзе. Суда столкнулись, якорь Bowbelle срезал бок прогулочной яхты и опрокинул ее. Надпалубные сооружения яхты отломились, и она стала быстро наполняться водой. К сожалению, продолжавшееся движение дноуглубительного судна все дальше утягивало Marchioness под воду, и всего 30 секунд спустя после столкновения яхта затонула. Погибло 24 человека, большинство из которых в момент крушения находились на верхней палубе.

Сотрудники нашего отделения еще не успели полностью оправиться после катастрофы на станции Клэпхем. К несчастью, нам пришлось выступить в той же роли и на этом происшествии. Наши патологи выехали на вызов, а остальные сотрудники отправились на помощь в Вестминстерский морг. Мне дали задание искать и заносить в каталог любые вещи, способствующие установлению личности, такие как водительские права и украшения. Для этого мне нужно было обыскивать одежду погибших и описывать все свои находки, в том числе содержимое бумажников и обнаруженные в карманах лекарственные и наркотические препараты. У меня ушло несколько дней на обыск всей одежды. Это была невозможно печальная работа, потому что жертв было очень много и все они были совсем молоды. Мне не удавалось отключиться от работы в конце дня, потому что пережитое зрелище было слишком ужасным.

По вполне понятным причинам после опыта работы на двух массовых катастрофах, произошедших одна за другой, я испытал серьезную психическую травму. Я помню, что прошло довольно много времени, прежде чем я снова стал нормально спать по ночам.

Глава 16. Вооружен и опасен

(Рассказывает Полин.)

Во время стрессовых ситуаций я, Дерек и Майк предпочитали играть в сквош. Он был для нас не спортом, а, скорее, частью образа жизни. Сначала я была робким новичком, но Дерек и Майк с радостью меня обучили. Игра прекрасно помогала отвлечься от тяжелых рабочих забот, и на корте, гоняясь за маленьким мячиком, ты забывал обо всем. Не существовало такого затруднения на работе, на которое сквош не помогал бы взглянуть с новой точки зрения.

Так мы и справлялись, потому что об охране психического здоровья персонала в середине 1970-х еще никто не слышал. Осуждаемое обществом психологическое насилие все же было проблемой пострадавшего, которую он решал самостоятельно. Никто не давал рекомендаций и не предпринимал никаких действий. Тот факт, что травля другого человека возникала на почве заниженной самооценки обидчика, в то время еще до конца не осознавали, поэтому все подобные эпизоды оставались без внимания и без решения.

Много лет мы радовались удивительной атмосфере товарищества, царившей в нашем отделении. Мы были хорошими друзьями и коллегами, и наши отношения были гармоничными как на работе, так и в любой другой обстановке. И вот, когда несколько наших патологов ушли — кто на пенсию, кто переехал из-за повышения (чаще всего в Австралию), дух товарищества и юмор исчезли вместе с ними. Это значительно повлияло на атмосферу в отделении, и со временем стали накапливаться обиды, появилось недоверие и натянутость в личных отношениях. Как это часто бывает, холодность получалось победить с помощью неожиданной демонстрации доброты и участия, однако от практик профессионального вмешательства, которые помогали бы сотрудникам выйти из тупика, нас все еще отделяло несколько десятилетий. Пока мы только подстраивались к негативной атмосфере, а не разрешали связанные с ней проблемы, что я считаю позором и большим упущением.

Еще одна концепция, которая пока не стала частью нашей рабочей среды, — это инструкции по технике безопасности и охране труда. Обеспечение физической безопасности ограничивалось стеклянной будкой для охранника на входе в медицинскую школу, но для выполнения этой обязанности никогда никого не нанимали. У нас не было даже администратора, поэтому сотрудники и посетители были предоставлены сами себе. Как мне самой довелось убедиться в день собеседования, поиск человека, который смог бы подсказать дорогу, обычно занимал много времени.

Мы не видели особых причин вводить новичков в курс их обязанностей, составлять кодекс поведения или писать формальные правила физической безопасности для работы в нашем учреждении. Рискуя сорвать спину, мы наклонялись, чтобы поднять тяжелые предметы, и вообще брались за выполнение задач, не входящих в круг нашей ответственности. Личная безопасность зависела от бдительности и удачи.

Хотя, с другой стороны, без строгих правил, которым нужно было подчиняться, мы были как в раю. Оказалось очень приятно самостоятельно принимать решения, чувствуя себя хозяином положения. Возможно, нас также успокаивала близость отделения скорой и неотложной помощи.

Нам еще повезло, что забота администрации больницы о состоянии здоровья ее сотрудников выражалась в наличии превосходного плавательного бассейна и помещений для занятий спортом. Мы выбирались на крышу больницы позагорать на специальной площадке, и нас нисколько не смущала необходимость вдыхать испарения плавящегося на солнце асфальта. Его запах не слишком портил нам удовольствие, пока мы в обеденные перерывы запекались до темно-коричневого оттенка. На самом деле я была готова терпеть все эти издевательства над легкими, лишь бы выжечь с себя на солнце всю вонь из морга!

Приходя в морг выполнять обязанности личного помощника, я никогда не переодевалась в защитную одежду. Я стояла или сидела на безопасном расстоянии от тела, и до меня не долетали брызги физиологических жидкостей. Но однажды заведующий моргом Питер Биван, который мне очень нравился, с опаской спросил, не хочу ли я надеть бахилы поверх своей обуви. Он не решался поднять на меня глаза, потому что знал, насколько большое значение я придаю своему внешнему виду. В 21 год я ежедневно демонстрировала все актуальные тренды, которые в то время заключались в коротких юбках и высоких каблуках. Мне было важно, чтобы мой гардероб производил впечатление на всех окружающих, ведь в отделении и в морге было полно мужчин. Именно поэтому неожиданное предложение нацепить бахилы на мои прекрасные шпильки лишило меня дара речи и привело в негодование.

Эта идея показалась мне совершенно возмутительной! Он что, всерьез думает, что я добровольно изуродую свой безупречный образ? Ведь я вкладывала в него столько труда и сил. Два раза в день мне приходилось по 40 минут пробираться через весь Лондон на высоких каблуках, рискуя натереть мозоли и вывихнуть лодыжки. Идя по Лондонскому мосту, я старательно избегала неравномерно расположенных стыков между брусчаткой, которые как будто специально находились на ширине шага девушки на шпильках.

Но самую большую опасность для моих ног представляли полуметровые металлические решетки, которые располагались по всей ширине моста. Мои каблуки то и дело в них застревали. Не обращая внимания на тяжесть свинцовой ловушки (все равно я не могла стянуть ее самостоятельно), я мужественно делала еще несколько шагов вперед, шумно волоча ее за собой. Я надеялась, что во время движения она как-нибудь сама отвалится. Но оказалось, что даже если приложить титанические усилия, поднять ногу и махнуть ею вперед, то решетка все равно не слетала с туфли. В этот момент я обычно входила в состояние «это все понарошку», которым воспользовалась во время инцидента с юбкой. Когда наконец невыносимый скрежет металла об асфальт становилось невозможно игнорировать, я останавливалась и замечала вокруг толпу прохожих, от внимания которых не скрылась эта нелепость. Люди наталкивались друг на друга и замирали, глядя на мой спектакль. Оглушительный скрип тяжелой решетки, попытки выдернуть застрявшую ногу и прихрамывающая походка придавали мне удивительное сходство с Горбуном из Нотр-Дама[14]. Скорее всего, публика искала глазами кинокамеры.

К счастью, с полдесятка доблестных мужчин из числа прохожих всегда приходили ко мне на выручку. Слава богу, их не смущала нелепость ситуации. Пока они освобождали мою ногу, я видела усмешки на лицах других женщин. Они с особым, весьма понятным удовольствием наблюдали, как молодая девушка в вызывающе короткой юбке и на высоких каблуках получила по заслугам.

И вот представьте себе, после всех этих страданий он просит меня закрыть бахилами обувь! Я считала личным достижением свою способность быстро и уверенно ходить на шпильках. И с какой стати мне добровольно закрывать их двумя синими полиэтиленовыми пакетами чистого позора?

В глубине души мне симпатизировали попытки Питера деликатно, но настойчиво применить ко мне правила безопасности и охраны труда, к тому же все остальные им неукоснительно следовали. Но полиэтиленовые бахилы не продержатся и нескольких секунд, потому что каблуки их немедленно разорвут… Я постоянно пользовалась этим оправданием, если мне вообще требовалось его искать. Кроме того, я до сих пор считала себя гостем морга, поэтому на меня не распространялись требования надевать что-то, помимо той одежды, в которой я пришла. Мне казалось совершенно безобидным надевать в морг одежду ярких цветов, короткие юбки и высокие каблуки, разве что это немного отвлекало других от работы. В этой хмурой атмосфере красочное пятно и окружавший его ореол естественности были весьма кстати.

Я не нашла в себе сил подчиниться, и, когда Питер снова вернулся к этому вопросу, я заметила, как Иэн одним коротким и уверенным движением головы пресек его дальнейшие попытки.

* * *

Но все же один раз произошел случай, заставивший меня задуматься о необходимости надевать защитную одежду. Это произошло в конце утренней смены Стефена Корднера, когда он заканчивал проводить последнее из длинного списка вскрытий. Все остальные уже успели покинуть помещение и переодеться в гражданскую одежду. Стефен работал над последним делом, и ему было необходимо взять образцы на токсикологию для выявления следов алкоголя и наркотиков. Рядом никого не оказалось, и на его призывные крики о помощи никто не пришел. Тогда доктор вызвал меня из моего дальнего уголка, нетерпеливо вручил мне бутылку с узким горлышком и попросил ровно ее подержать.

Не подозревая о том, что произойдет следом, я услужливо взяла бутылку.

Стоя впереди меня, Стефен оценил расстояние между нами и попросил встать чуть-чуть подальше… и еще подальше… пока я не встала вполоборота, вытянув руку в сторону.

Он быстро повернулся ко мне спиной и вскоре протянул мне вместительную металлическую миску. В ней из стороны в сторону подрагивала холодная, серо-розовая масса — результат последнего приема пищи прямо из желудка.

Стефен поднял миску, и тут до меня дошло, что он собирается сделать. Замерев от ужаса, я наблюдала, как он наклоняет ее прямо над моей рукой. Время остановилось, я застыла в крайнем напряжении. Я ждала, что вот-вот по моей руке ручейком (или водопадом) потечет рвота.

Поразительно, но Стефен справился безупречно: он не пролил мимо бутылки ни капли. Если бы у меня не были заняты руки, я бы ему поаплодировала. Когда я снова смогла дышать, я дала себе обещание никогда в жизни больше не «помогать» в морге, не спросив сначала, что точно нужно будет делать.

Доступ в морг был полностью закрыт для посещений, но в медицинскую школу в то время легко попадал любой желающий. По коридорам мог слоняться кто угодно. Постоянно открытые двери лаборатории облегчали персоналу доступ в помещения, но при этом судебно-медицинские лабораторные процессы оказывались у всех на виду. На пути к воровству вместо запертых дверей стояли наша предусмотрительность и удача. Для меня остается загадкой, почему никто из нас не беспокоился об этом. Нам очень нравилось, когда мы утром приходили в офис или возвращались с игры в сквош после обеда и нас встречали гостеприимно распахнутые двери. Долгие годы у нас в отделении продолжалась неконтролируемая политика в буквальном смысле открытых дверей.

Самой опасной стороной такого расслабленного отношения был свободный общественный доступ и регулярно проводившиеся тесты на установление отцовства. Мы не знали, что за люди к нам приходят, за ними не велось строгое наблюдение, и они часто ссорились между собой, как я уже рассказывала ранее. Посетителей раздражала и расстраивала необходимость сдавать кровь из вены, чтобы разрешить правовой спор с сопутствующими финансовыми обязательствами. Коротко говоря, ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля, если бывшие супруги сталкивались в коридоре. У нас не было охранников, помощи было ждать неоткуда, и, стоило делу принять серьезный оборот, мы все оказывались в зоне риска.

* * *

Весьма иронично, что при этом наше отделение размещало у себя огромный склад оружия. Здесь хранились винтовки и автоматическое оружие, а не какие-нибудь «обычные» пистолеты, хотя их тоже хватало. Все огнестрельное оружие попадало к нам с мест убийства или суицида. Меня это шокировало, ведь у нас содержался такой ассортимент… Еще сильнее меня тревожил тот факт, что оружие к нам доставляли вместе с боеприпасами, которые находили на месте преступления. Добавьте к этому и то обстоятельство, что боеприпасы и оружие хранились в одном шкафу!

Но об этом мало кто задумывался. Впрочем, стоит признать, что шкаф с оружием (обычный высокий серый шифоньер) закрывался на навесной замок, и им редко пользовались. Тем не менее, чтобы познакомить ничего не подозревающего нового сотрудника со впечатляющей коллекцией отделения, оружие периодически вынимали и разглядывали не меньше двух часов.

Когда выяснилось, что я еще не посвящена в тайну этой сокровищницы, я едва поспевала за Дереком и Кевином, которые опрометью неслись по коридору и трепетали от радостного предвкушения выступить перед новой аудиторией. Они с заговорщицким видом закрыли дверь в кабинет, нетерпеливыми движениями открыли шкаф и пустились в подробные профессиональные описания каждого боевого средства. Среди них были две беретты, маузер, люгер и военный служебный револьвер 45-го калибра. Был даже один самодельный револьвер. Из другого класса были магазинная винтовка Lee-Enfield со скользящим затвором калибра 303, обрез и охотничье ружье 22-го калибра. Но самым поразительным экземпляром (во всяком случае, для меня) был военный британский пистолет-пулемет Sten с глушителем и, разумеется, патронами. Первоначально его использовал отряд специального назначения Военно-морских сил Великобритании, десантировавшийся во Францию в конце Второй мировой войны.

Дерек и Кевин, как дети, радовались своим «игрушкам», и я чувствовала, что обязана восхищаться коллекцией ничуть не меньше их. Должна признать, ружья были в прекрасном состоянии. Но мне и в голову не пришло, что в нашем отделении, где господствовали открытость и доверие, хранение оружия немного не соответствовало технике безопасности! Хотя мы понимали, что его нужно хранить в секрете, но закрытой двери в кабинет в момент демонстрации оружия нам казалось вполне достаточно.

Все изменилось в тот момент, когда нашу кладовую продемонстрировали Иэну Уэсту, новому главному патологу и члену стрелкового клуба. Он воскликнул: «Господи Иисусе! Это нельзя здесь хранить!» — и немедленно принял меры для перемещения нашего арсенала в более безопасное место. Уведомив столичную полицию, Иэн блеснул унаследованной им коллекцией оружия перед командой специалистов по баллистике, и все имевшиеся у нас в отделении боевые средства переехали к ним в безопасное хранилище.

Глава 17. Слишком молод, чтобы умереть

(Рассказывает Полин.)

Смерть при подозрительных обстоятельствах всегда привлекала в морг большое количество полицейских — от старших по званию до молодых ребят, которые впервые присутствовали на вскрытии. Раз или два мне приходилось отлучаться из главного зала, чтобы по просьбе патолога совершить звонок. Неожиданно ко мне присоединился младший офицер, который, судя по всему, не привык к виду и запаху морга. Бледный и потный, он почти потерял сознание, опустившись на ближайшее сиденье. Первые такие случаи меня удивляли, но еще больше меня поражало, когда офицеры мне сочувствовали. Видимо, им казалось, что я спешно выходила из секционной потому, что не могла вынести происходящего там. И каково же было их удивление, когда они узнавали, что я здесь по работе. Некоторые даже переспрашивали, действительно ли я в морге по собственному желанию. Нескольких минут спокойной беседы хватало, чтобы полицейские приходили в себя. Каким-то образом моя невозмутимость передавалась им, потому что они всегда возвращались в главный зал вместе со мной.

Был один случай, который запомнился мне особенно зловещей атмосферой. Мне никогда еще не доводилось переживать ничего подобного, как и всем присутствовавшим офицерам. Мы с Иэном вернулись в больницу Гая из Вестминстерского морга, как вдруг выяснилось, что его снова ждут в морге сразу после обеда. Вернувшись, мы застали около десяти полицейских, крайне напряженных и мрачных. Они не разговаривали и все время смотрели в пол. Вскоре я узнала, что в морг прибыли высшие чины их подразделения. Полицейские стояли, выстроившись в одну шеренгу, но, как только увидели нас, стали подходить к лежавшему на полу телу под белой простыней.

Иэн Уэст немедленно завладел ситуацией, и, пока старший офицер вводил его в курс дела, у меня появилась минута оценить происходящее. Я поняла, что кое-что знаю о событиях, предшествовавших появлению тела. Об этом писали во всех газетах. Погибшая была молодой проституткой из района Мейфэр — девушка лет двадцати пяти, которую убили выстрелом в голову.

К сожалению, это была уже вторая жертва похитителя, у которого был определенный modus operandi[15]. Первая девушка забралась в машину к мужчине, которому на вид было около тридцати. Он сразу же заблокировал все двери и увез ее из Мейфэра. Когда женщина попыталась сбежать, он пригрозил, что убьет ее. Позже ее нашли живой на окраине трассы М25.

Вторую жертву тоже видели покидающей Мейфэр с мужчиной на автомобиле, и, судя по всему, события должны были пойти по предыдущему сценарию, но на этот раз девушку застрелили с близкого расстояния. Ее тело выбросили в том же месте вдоль трассы М25.

Неудивительно, что полицейские были в мрачном расположении духа и общались односложными фразами. Все вело к тому, что преступник снова нанесет удар, и если это произойдет, то они окажутся на линии огня. Проституток предупредили о том, что поблизости убийца. О нем говорили во всех новостях, и по всему городу были развешаны плакаты. Для женщин, которые из-за специфики своей профессии должны были переступать через инстинкт самосохранения и рисковать жизнью, настали страшные времена.

Заключение Иэна обладало первостепенной важностью, ведь у него был большой опыт работы с огнестрельными ранениями. Он определил калибр оружия и расстояние, с которого стрелял убийца. Судя по следам пороха на коже, стреляли с очень близкой дистанции. Глубина и угол вхождения пули дали представление о положении жертвы в машине в момент убийства. В это время в другой лаборатории техники изучали одежду убитой и искали волокна, которые могли попасть на нее с обивки автомобиля или с одежды похитителя, а также любые другие важные улики, которые потребуются после установления личности убийцы.

Через несколько дней мы узнали, что полиция поймала убийцу девушки. Каким образом им это удалось, нам неизвестно. Дело кончилось благополучно для всех заинтересованных сторон, потому что подозреваемый объявил, что мечтает войти в историю как знаменитый серийный убийца. Слава богу, его планы оказались сорваны.

* * *

В морге тяжелее всего было находиться во время работы над телом ребенка или молодого человека. Вне зависимости от обстоятельств, приведших к гибели, было невыносимо смотреть на маленькое тело в стенах секционной. У взрослого или пожилого человека хотя бы был шанс прожить свою жизнь в соответствии со своими желаниями. А тело ребенка говорило о гибели от противоестественных причин, и от этого было тяжелее вдвойне.

Самым ужасным для меня стал день, когда в морг доставили тела сразу двух детей. Первое дело было поразительно похоже на другой, более поздний случай похищения, который произошел с мальчиком такого же возраста, Джейми Балджером. Поступившего утром пятилетнего малыша старшие мальчишки увели из дома на пустырь и там убили. После обеда поступило тело тринадцатилетнего мальчика. Хотя в его смерти ничего подозрительного не было, мне все равно было безнадежно грустно. Взрослый человек успевал прожить жизнь, почувствовать любовь и преданность родных и друзей. Но когда умирали совсем юные, я все время представляла, какое потрясение вызывала их смерть и как сильно страдали их близкие.

В тот день меня охватили грусть и пустота. Мне приходилось успокаивать себя и вводить в состояние эмоциональной отстраненности, пока патолог изучал тела погибших детей. Но уныние нельзя было превозмочь, и, когда я вернулась домой с работы, на меня душным облаком навалилась депрессия, поглощавшая все яркие краски окружающего мира. После ночного сна мне стало лучше, но утром, как только я проснулась, разум сразу же вернулся в морг, возвращая воспоминания о двух телах, и я снова стала представлять себе обстоятельства их смерти и страдания их родственников.

Я попала в незнакомое мне состояние, из которого было не так-то просто выбраться, и мне приходилось справляться с ним самостоятельно. Я не рассказывала о прошедших событиях дома, не обсуждала их на работе, даже с Дереком. Каждый из нас занимался своим делом, да и мне в голову не приходило, что я нуждаюсь в помощи. Сегодня у меня была бы возможность побеседовать с профессионалом и жить дальше. Но тогда я слишком любила свою работу, чтобы показать, что не справляюсь с ней. К тому же я знала, что подобные случаи — большая редкость. Но этого было слишком мало, чтобы восполнить энергию и избавиться от депрессивного состояния и бесконечной тоски, которые надолго поселились во мне.

Было еще одно последствие того инцидента. Я долгое время считала себя эмоционально устойчивой. Меня ободряла уверенность молодости, я уже успела привыкнуть к рабочей обстановке и была убеждена, что умею все воспринимать с невозмутимостью. И вдруг меня одним ударом заставили понять, что я не так эмоционально бесстрастна, как мне казалось. Но это и обнадеживало, потому что я все еще была способна глубоко переживать, и не было ничего дурного в том, чтобы выпустить свою эмоциональную сторону из заточения профессиональной отстраненности, которая была необходима для ежедневной работы в морге. Осознав это, я помогла себе переступить через обстоятельства, которые привели меня к спаду.

Это был второй раз, когда я задумалась над целесообразностью самоотверженных посещений морга вместе с патологом. Разумеется, такая работа требовала самоотдачи и огромной эмоциональной стойкости. И я осознала, что как раз эти качества у меня есть.

Возможно, вас удивит, что дело, которое потрясло меня сильнее всего, не было связано с убийством или суицидом. Оно касалось того, о чем я никогда не слышала на работе и не видела свидетельств этому в морге. Когда патолог назвал причину смерти, я буквально потеряла дар речи на несколько минут. Эта история должна стать предостережением для каждой женщины.

Тем утром Кевин, как обычно, залетел в мой кабинет и сразу же вручил мне фотографию. Я поняла, что началась рубрика «вопрос — ответ», которая мне очень нравилась, если снимки не были слишком провокационными. На черно-белой фотографии молодая девушка лежала на кровати лицом вниз, а ее голова была слегка повернута в сторону. Она показалась мне привлекательной и здоровой. Странным выглядело только то, что она лежала на кровати, но не под одеялом.

Девушку нашли ее родные, которые не смогли разбудить ее на работу и сразу забили тревогу. Она была очень активной, занималась спортом и ничем не болела. Я смотрела на фотографию и постепенно начинала беспокоиться. Мы с ней были похожи: ей, как и мне, было 22 года, мы обе любили спорт. Я была в замешательстве. Кевин не обнаружил никаких физических или патологических признаков, которые могли бы стать причиной смерти, случившейся, по всей видимости, во сне.

Приняв во внимание все, что было на фотографии, я заключила, что не вижу никаких следов умышленного убийства. И тогда Кевин объявил мне настоящую причину смерти — синдром токсического шока.

Если вы впервые слышите этот термин, то поясню, что это наиболее проблемный аспект использования гигиенических тампонов. В инструкциях к тампонам всегда есть предупреждения, предписывающие женщинам регулярно их менять во избежание бактериальной инфекции. Она может развиться, если инородный объект задерживается в теле на длительный период времени. Поскольку тампон вводят внутрь, инфекция прогрессирует очень быстро — до тех пор, пока токсины не попадут в кровь и не разовьется септицемия, или заражение крови. Это состояние смертельно, если его срочно не начать лечить в больнице.

Причина смерти меня шокировала. Я не могла поверить, что такая спортивная и здоровая девушка умерла от того, что я до этой минуты считала простым предупреждением, напечатанным на стандартной инструкции к тампонам. Мы его читаем и принимаем во внимание, но ведь это же предостережение и только, правда? А не реальная опасность, которая может унести жизнь молодой здоровой девушки?

Эта смерть должна послужить уроком всем женщинам репродуктивного возраста и напомнить, что необходимо принимать медицинские предостережения всерьез и следовать им с максимальной тщательностью.

Глава 18. Слияния и поглощения

(Рассказывает Дерек.)

Я любил разнообразную научную работу и каждое утро не мог дождаться, когда снова попаду в лабораторию. Но иногда бывали и неприятные моменты. К самым незначительным из них относятся просьбы сдать кровь из вены, а к самым тревожным — приглашения принять участие в медицинском эксперименте.

«Честь» стать подопытным кроликом выпадала мне из-за очевидного безрассудства и авантюризма. Но вообще мне хочется думать, что причиной было уважение к моему научному статусу.

Я был не единственным подопытным в нашем отделении. Бывали случаи, когда мы совместно с патологом участвовали в экспериментах, которые помогали лучше разобраться в каком-то явлении и прийти к достоверным выводам.

Когда у очень маленького мальчика (живого, а не умершего) на щеках появилось множество длинных шершавых красных полосок, то с первого взгляда они показались явным свидетельством жестокого обращения. Отметины так ярко выделялись на его лице, что их сразу же связали с насилием со стороны родителей. Сам же ребенок был слишком мал для того, чтобы разъяснить обстоятельства, приведшие к появлению травм. Родители категорически отрицали подозрения в насилии над малышом. Однако никаких других вариантов объяснения царапин не нашлось, поэтому их обвинили в жестоком обращении.

У Иэна Уэста появились свои предположения о происхождении воспаленных отметин. Он попросил меня купить одну вещь, которую можно было найти в любом магазине. Затем он провел эксперимент с целью выяснить, можно ли с помощью этой вещи воспроизвести такие же царапины.

Кожа на внутреннем сгибе локтя мягче и нежнее, чем кожа на внешней стороне руки, поэтому Иэн решил поскоблить себе сгибы обоих локтей одноразовой безопасной бритвой BIC. В результате появились точно такие же параллельные царапины, как на лице маленького мальчика.

Какой можно сделать вывод? Маленький мальчик видел, как отец бреется по утрам, и попытался повторить за папой опасную процедуру.

Не только в книгах и кино бывает, что ограбления и сделки в среде бандитов и наркоторговцев идут не по плану и превращаются в настоящий кошмар. Однажды днем мы обсуждали одну перестрелку, которая сильно напоминала сценарий к фильму. Четверо преступников, по неподтвержденным данным, сидели в машине, когда между ними разгорелся спор. Один из мужчин выяснил, что трое других ополчились на него и обвиняют в обмане. Они схватили его и накрепко перевязали ему запястья изолентой. Хотя он рассказал, что сначала не мог освободиться, вскоре ему удалось вырваться на свободу. Во время последовавшей стычки он застрелил троих подельников и объяснил полиции, что действовал из соображений самозащиты.

С медицинской точки зрения в этой версии развития событий были нестыковки. Мы с Иэном обсудили фотографии, которые он принес в отделение. На них был мужчина с очень волосатыми руками. Если бы ему, как он утверждал, крепко, на несколько оборотов, обмотали запястья изолентой, то на коже были бы видны покраснения или какие-то другие следы, но их не было. Из-за свойств изоленты мы ожидали увидеть области с выдранными волосами, которые приклеились бы к ленте и удалились с кожи вместе с ней.

Мы решили провести эксперимент и проверить, возможно ли освободить руки от липкой ленты, не потеряв волосы и не получив покраснения на коже. После быстрого осмотра мы вычислили коллегу с самыми волосатыми руками. Ко всеобщему облегчению, этим человеком оказался я — все с энтузиазмом согласились, что у меня волос больше. И так как у меня не осталось другого выбора, я позволил перевязать себе запястья изолентой, чтобы затем попытаться высвободиться без покраснений и с сохранением волос.

Сделать этого мне не удалось, потому что волосы под лентой выдрались с корнем. На каждом запястье без волос остались две зоны по 5 см каждая, при этом они сильно покраснели. Кожа на запястьях заживала долгое время, зато мы доказали, что подозреваемый лгал. В его заявлении о самозащите пришлось усомниться, и, скорее всего, он просто застрелил других бандитов, чтобы прибрать всю добычу себе.

Мы отправили фотографии нашего эксперимента следователям, и они помогли доказать на судебном процессе, что мужчина умышленно убил троих членов своей банды.

В середине 1980-х работа превратилась для меня в спасительное убежище. Ситуация в семье привела к кризису в личной жизни, и мой брак распался. Спустя несколько месяцев мы с женой разъехались. Я очень переживал, как развод отразится на детях, и из-за постоянных конфликтов дома мне было тяжело сконцентрироваться на работе.

О моей ситуации почти никто из коллег не знал. В то время на работе было не принято обсуждать такие вещи, да и вообще я считал их своим личным делом. Так что кроме Полин, которой я доверял и рассказывал о своих бедах за чашкой чая, никто ничего не знал ни в отделении, ни в медицинской школе. Я даже не делился этим с патологами, хотя они наверняка бы меня поддержали. В то время отделение напоминало поле битвы, и я не представлял, что могу кому-то довериться. На работе прочно воцарилась тяжелая атмосфера, да и мне осталось только переживать все самому и работать как ни в чем не бывало. Когда брак рушится и ты чувствуешь боль, не хочется рассказывать об этом на каждом углу.

* * *

(Рассказывает Полин.)

Естественно, что неосведомленность коллег о личной ситуации Дерека действовала на него угнетающе, потому что плохая атмосфера дома больше не сглаживалась поддержкой на работе. Кроме того, из нашего отделения исчезли сердечность и душевность, а вместо них появились недоверие, разобщенность, махинации и лицемерие. На этом фоне укрепились «политические» союзы, подготовились заделы на будущее и были достигнуты соглашения.

Лично я на тот момент полностью реализовала свой потенциал, достигла пика карьеры и добилась всего, о чем мечтала. Но при этом мне приходилось каждый день после обеда приходить в офис, где царила атмосфера враждебности, — вот такой парадокс.

Несмотря на то что мы с Дереком со временем стали близкими друзьями, я понимала, что разрушительная обстановка в нашем офисе угрожала моему благополучию и личному счастью. Мне было очень тяжело принять решение уволиться, потому что я была искренне предана работе и не хотела «бросать Дерека» в этой ужасной среде, но я все-таки ушла.

Как и ожидалось, после того как в конце сентября в пятницу вечером я ушла с работы, на мое, образно говоря, еще теплое место в девять утра в понедельник уже сел человек, который присматривался к этой должности пару лет. Я отдала этой работе свои лучшие годы и получила от нее огромное удовольствие, но пришло время позаботиться о своем благополучии и идти дальше. Каким бы тяжелым ни оказался этот шаг.

* * *

(Рассказывает Дерек.)

Мне, как одинокому мужчине с двумя маленькими детьми, дали разрешение уходить с работы после обеда, чтобы я успевал доехать домой и оттуда прибежать к дверям школы. Но работать до трех часов дня, а потом нестись 13 миль до Кента по лондонским пробкам нельзя было считать оптимальным и целесообразным решением. Я продолжал одновременно работать, забирать детей из школы и вести жизнь отца-одиночки еще несколько месяцев, пока не пришел к более конструктивному выбору, который был лучше для всех. Теперь дети, которых мне хотелось встречать каждый вечер со школы, больше не возвращались ко мне домой по будням. Неожиданно я начал приходить домой в пустую квартиру.

Без детей у меня появилась возможность заниматься всем, чем мне заблагорассудится. Я мог пойти в спортивный зал или засесть перед телевизором с бутылкой мартини. Была еще одна, более полезная альтернатива — партия в сквош с товарищами, одним из которых была Полин. После игры мы ненадолго оставались где-нибудь в городе выпить, а потом каждый шел своей дорогой. Так продолжалось до тех пор, пока я не посвятил Полин в мою ситуацию, и она оказала мне моральную поддержку. Обычные шутки и смех сменились более серьезными разговорами.

* * *

(Рассказывает Полин.)

Уйти из мира судебной медицины спустя шесть лет было непросто, и должна признаться, я по нему очень скучала. Но по воле судьбы мои взаимоотношения с ней не закончились. Через десять лет я снова вернулась к судебной медицине в новом качестве, в котором чувствовала себя так естественно и профессионально, что даже странно, как я не представляла себя в этой роли раньше. Но в тот момент ни я, ни Дерек не подозревали, что снова будем коллегами. Скажи нам кто-нибудь, что мы будем работать вместе как муж и жена, мы бы ни за что не поверили.

Во время работы в больнице Гая среди моих знакомых всегда был кто-то, к кому я испытывала романтический интерес и с кем ходила на свидания. За несколько месяцев до моего увольнения Дерек устроил мне свидание вслепую с одним своим товарищем, и мы сразу понравились друг другу. Но через три или четыре месяца свиданий в самых модных коктейльных барах и ресторанах Лондона я почувствовала, что, несмотря на мою увлеченность, у этих отношений нет будущего, и скрепя сердце прекратила их.

Теперь мы с Дереком стали проводить рабочее время в разных местах Лондона и, встречаясь после работы, смогли разглядеть друг в друге тех настоящих людей, которые скрывались за профессиональной обстановкой. Мы взглянули друг на друга по-новому и поняли, насколько сильная симпатия возникла между нами и как нам хочется ее упрочить.

Удивительное чувство, когда встречаешь действительно «своего» человека. Несмотря на разный жизненный опыт, нас с Дереком объединял схожий взгляд на жизнь. Мы стали заканчивать друг за другом фразы и чувствовали притяжение, которого раньше никогда не замечали. Когда мы были рядом, каждый чувствовал, что другой ценит, бережет его и дорожит им. Эта трансформация многолетней дружбы в отношения стала полной неожиданностью. Никто из нас не мог предугадать, что мы влюбимся друг в друга.

Я могу точно сказать, в какой момент почувствовала, что влюблена в Дерека. Я временно работала в Лондоне, а он уехал с детьми на каникулы в Грецию. Пока он был в отъезде, я безумно скучала по нему. У него к тому времени были уже на мой счет четкие планы, но я, как молодая одинокая девушка с общепринятыми планами выйти замуж за холостого мужчину, чувствовала, что в долгосрочной перспективе ставлю на карту больше, чем он, и не хотела вступать в отношения. Но разлука сделала свое дело, и, когда он вернулся, я была готова вывести наш роман на новый уровень и подыскать квартиру для нас двоих.

Но возникшая любовь к Дереку сопровождалась определенными затруднениями. Я предчувствовала, что на меня обрушится шквал общественной критики за то, что я живу с разведенным мужчиной. Нужно быть сильной, чтобы выдержать натиск своих противников. То же касалось и Дерека: его прежний позитивный взгляд на брак омрачился травмой развода, к тому же у каждого вокруг всегда есть свое мнение относительно развалившихся союзов, причем ошибочное и нелепое.

В то же время я не предполагала, что влюблюсь в уже готового семьянина. Я никогда не думала, что стану частью чьей-то семьи, а не создам собственную. Но Росс и Джемма оказались очень славными, и мы быстро привязались друг к другу. Когда мы проводили вместе время в выходные, то всегда наслаждались веселой и любящей атмосферой.

Превращение из свободной девушки в сожительницу с двумя приемными детьми было нелегким вызовом, однако я справилась. Но время от времени последствия этого шага все равно ощущались. Они возникали не между нами, а исходили от осуждающего общества. Окружающие придерживались мнения, что наши отношения не могут быть настоящей любовью — только не с разницей в возрасте десять лет. Дерек знал, что, по мнению общества, он, как разведенный мужчина, не имеет права на счастье с молодой девушкой. А мне говорили, что молодой женщине неприлично проводить время с чужими детьми. И всегда осуждение исходило от тех, кто не знал всех наших обстоятельств и просто внезапно впадал в ханжество. Самое смешное, что нашими ревностными гонителями были мужчины (притом женатые!), которые отчаянно искали моего внимания, пока я была свободна!

Было тяжело справиться с неизбежными проблемами, связанными с тем, что я входила в готовую семейную ячейку, но мы их преодолели. Дерек и я стали жить вместе и спустя два года поженились в жаркий солнечный день в конце марта 1990 года. Мы провели медовый месяц в Котсуолде, где испытали на себе все прелести британской погоды от нестерпимой жары до метели и вернулись в солнечное тепло нашего полностью предсказуемого уголка на юго-восточном побережье. Мы еще не знали, но тогда с нами вернулась новая зарождающаяся жизнь.

Росс и Джемма, которым уже было четырнадцать и одиннадцать, проводили с нами выходные на море, на прогулках в лесу или в сельской местности. Россу сразу же понравились лавочки старьевщиков, где у него открылся талант предпринимателя. Он потратил карманные деньги на коллекционный предмет времен Второй мировой войны и тут же за углом его выгодно продал. А Джемма любила сидеть перед телевизором, когда шел романтический фильм или мюзикл, и рисовать.

В 1990 году, прямо под Новый год, родился наш сын Роуэн. Как только он начал ходить, сразу стал чувствовать музыкальный ритм, и мы поняли, что у нас растет будущий барабанщик. В сентябре 1993 года родилась наша дочь Эмбер. Она регулярно задирала своего смелого старшего брата и стала такой же неугомонной, как и он. Теперь наша семья была в сборе.

Глава 19. Сердечный приступ

(Рассказывает Дерек.)

На протяжении всей карьеры лаборанта в больнице Гая я окрашивал образцы на гистологический анализ. Я отрезал от ткани кусочек нужного размера и заливал его в тонкий восковой блок, который затем разрезал микротомным лезвием и получал тонкую полосочку. Я обрабатывал полосочку (официально она называется «срез») с помощью соответствующей техники окрашивания, и в зависимости от красителя на ней определялись признаки той или иной патологии.

В сфере судебной медицины «пределом мечтаний» всегда был такой способ окрашивания, который помог бы определить инфаркт миокарда (сердечный приступ) на ранней стадии. Ранняя стадия инфаркта не всегда заметна невооруженному глазу, потому что на сердце не видно никаких изменений. Во время сердечного приступа происходит закупорка кровеносных сосудов, хотя сердце продолжает работать и его мышечные волокна сокращаются. Но в конце концов весь кислород из клеток сердца расходуется, и они погибают. Проблема в том, что во время вскрытия патолог не всегда может заметить изменения в клетках. Иногда видны мелкие кровоизлияния, а в других случаях (если сердцебиение остановилось резко) изменения вообще не заметны. Тогда снижается вероятность однозначно установить причину смерти от сердечного приступа. Даже гистолог с использованием обычной техники окрашивания может не увидеть под микроскопом важнейших изменений.

Мое исследование в данной области началось с бесплатного образца нового красителя Rhodanile Blue Sulphate (сульфат роданилового синего), который прислал один из наших поставщиков. В инструкции я прочел, что он взаимодействует с тканями в состоянии деградации, или, говоря простыми словами, с тканями, в которых разрушился кислород. Я решил испытать новый краситель на образце сердечной ткани из трупа с подозрением на сердечный приступ. Я заметил, что отдельные мышечные волокна без кислорода окрасились в другой цвет по сравнению со здоровой тканью. Они стали сине-фиолетовыми — намного темнее, чем здоровая ткань.

Моя новая технология оказалась настолько успешной, что привлекла внимание доктора Ричарда Шеперда, одного из патологов, с которым я работал в больнице Гая. Сейчас он хорошо известен по документальному телесериалу Autopsy: The Last Hours of… («Вскрытие: последние часы…»). Он начал активно поддерживать мое исследование и специально подыскивал образцы для экспериментов. Мы вместе изучали результаты и даже написали работу по окрашиванию образцов на основе моих научных открытий. Ричард предложил мне представить ее в 1991 году на собрании Американского общества судебных наук в Новом Орлеане.

Мое исследование очень хорошо приняли, и некоторые патологи даже попросили копию работы, чтобы передать своим лаборантам. Но один британский патолог не разделил общего восторга и удивился, что я вообще решился представить научную работу, ведь я был «всего лишь» научным работником, изучающим биологию и медицину, а не врачом. Конечно, делая подобное заявление, он и не подумал принять во внимание многолетний опыт и знания, которые потребовались для создания этого ценного метода, облегчавшего работу патологов.

До этого исследования и выступления на конференции у меня была базовая научная квалификация — старший научный сотрудник. После неприятной критики я задумался о повышении своего формального статуса. Супруга Ричарда Джен как раз получила диплом Открытого университета и из медсестры превратилась во врача общей практики. Ричард считал, что мне тоже следует двигаться в этом направлении. Он, как никто другой, знал, какой моральный вес придает ученая степень и насколько важен подобный авторитет для продвижения результатов моих открытий.

Благодаря Ричарду я вернулся домой с новой идеей и спустя несколько месяцев уже ехал до станции Лондон-Бридж с большой стопкой учебников Открытого университета. Началась шестилетняя учебная программа, в конце которой меня ждал диплом бакалавра наук с отличием. Раньше я всегда в поезде спал, потому что выходил на работу на рассвете. Но теперь все 90 минут поездки до Лондона я занимался своим образованием. По дороге домой с работы я снова брался за учебники. Мне было тяжело, если я уставал на работе, но я твердо решил посвящать учебе необходимые 15 часов в неделю, в том числе обеденные перерывы. И это было самое сложное, потому что мне приходилось пропускать алкогольные обеденные посиделки с коллегами. Но я твердо придерживался расписания, чтобы не отставать и не терять драгоценного учебного времени, желательно не жертвуя при этом личным временем с семьей.

Через шесть лет я получил диплом, после чего моя жизнь сразу же изменилась. Благодаря проделанной работе я к настоящему времени стал признанным экспертом по образцам повреждений, а Королевское фотографическое общество присвоило мне звание «дипломированный специалист по визуализации», за которым совсем скоро последовала и честь стать ассоциированным членом Королевского фотографического общества. С этим мне помог доктор Иэн Уэст, который написал в Общество отзыв о моих заслугах, весомом вкладе в работу отделения судебной медицины больницы Гая и участии в развитии Национальной базы данных телесных повреждений.

Глава 20. Национальная база данных телесных повреждений

(Рассказывает Дерек.)

Доктор Иэн Уэст стал вдохновителем двух идей, намного опережавших свое время, которые должны были повлиять на судебную медицину и полицейские расследования. Его концепции до сих пор активно используются в следственной практике и визуализации травм. И мне была отведена ведущая роль в продвижении обеих этих идей.

Именно в начале 1990-х, еще до того, как наша офисная работа подверглась компьютеризации, у главы нашего отделения появилась первая гениальная идея. Все началось с того, что он предложил создать базу визуальных материалов, которую можно было бы использовать в учебных целях. Ее нужно было спроектировать таким образом, чтобы к ней имели доступ все специалисты в области судебной патологии — врачи, студенты и все, кто изучает травмы.

Вскоре концепция усложнилась, и мы решили записывать в базу информацию о травмах (и делать ссылки). Нам требовалась поисковая система, которая стала бы распознавать особые признаки телесных повреждений во время вскрытия и сопоставлять их с уже имеющимися данными. С помощью повторяющихся признаков можно было бы определять «почерк» серийных убийц. Кроме того, из этой базы можно было бы извлекать статистику, в том числе аналитику по криминальным случаям.

Находясь на должности заведующего лабораторией, я взял на себя ответственность за разработку новой программы. Через несколько месяцев у нас появился специальный администратор базы данных Соня Бейлис, с которой мы усовершенствовали и оптимизировали новую базу данных судебной медицины.

Первоначально ею пользовались только в нашем отделении в больнице Гая, как и было задумано. Она пополнялась за счет данных, полученных от нескольких патологов: после завершения суда по делу об убийстве они передавали нам бумажные копии всех необходимых документов. Мы кропотливо заносили всю эту информацию в базу данных, в том числе свидетельские показания, отчеты, фото и видео с мест преступления и вскрытия. Позже мы улучшили возможности поисковой системы, которая теперь могла находить описания травм и их местоположение на теле. Мы включили в базу все, что можно было подвергнуть категоризации, оптимизировав работу системы.

Доктор Уэст смог убедить Министерство внутренних дел Великобритании профинансировать наш проект. Вскоре два других отделения судебной медицины на севере и западе страны тоже запросили установку их собственных баз данных. На этот раз МВД снова выделило средства, и мы с Соней их подключили. Нам помогал работать Кит Макговерн, специалист по компьютерным технологиям. В итоге у узкоспециализированной базы данных появился потенциал превратиться в информационный ресурс с единой поисковой системой для специалистов по всей Великобритании. В случае успеха этого проекта мы планировали вывести обмен информацией на национальный уровень.

Поскольку количество входящей информации от патологов многократно увеличилось, нам потребовалась помощь для занесения обширных данных в базу. Мы стали приглашать выпускников школ на годичную производственную практику, а также выпускников медицинских вузов, которые проходили у нас интернатуру. Наша структура быстро разрасталась, и теперь уже на нас одновременно работало трое студентов, а мы оптимизировали доступную для поиска информацию от сторонних патологов, которые пополняли базу своими документами. Ввод данных был очень изнурительным процессом, так как каждый источник информации нужно было отсканировать, в том числе все фотографии из очень больших фотоальбомов, и все это параллельно с основной работой, которой занимались мы с Соней. Но таким образом нам удалось объединить огромное количество данных с разных мест преступлений и вскрытий и получить описание всех внутренних и внешних телесных повреждений. В середине 1990-х этот проект намного опережал свое время.

Работая над созданием этой системы, я думал о нескольких важных опциях, которые обязательно нужно было в нее включить. Требовалось расширить возможности программы сравнения документов для работы с максимальным количеством информации, поэтому после моей оптимизации она стала сравнивать по четыре дела одновременно. Меня волновал тот факт, что до эпохи компьютеризации отслеживание информации было малоэффективным, особенно если подозреваемый выехал из графства, в котором совершил убийство. Если он действовал незамеченным в другой части страны, то единственный способ обнаружить повторяющийся шаблон преступления — это обратиться за информацией к другому источнику. Только когда в прессе появлялась новая информация, следователи могли заметить закономерности между действиями убийцы, которого они ищут, и событиями, которые произошли в другой части страны. Меня это очень расстраивало. Но теперь с возможностью одновременно искать и сравнивать по четыре документа с телесными повреждениями у нас появился шанс отыскивать схожие принципы в типах повреждений по всей Великобритании и выявлять серийного убийцу на раннем этапе.

Наша команда регулярно занималась поиском по базе данных и сравнивала совпадения в разных делах, а затем проводила научный анализ результатов. В то же время патологи использовали программу по ее первоочередному назначению — для обучения студентов-медиков особенностям нанесения телесных повреждений. Я неожиданно тоже узнал много нового, так как каждый день мне приходилось обрабатывать информацию о множестве травм и сложных следов на коже. Этот опыт сильно расширил мои знания о различных типах повреждений.

Мы с Соней начали распространять информацию о нашей базе данных, проводя лекции для сотрудников полиции в национальном масштабе, и это сразу вызвало живой интерес. Многих привлекла возможность получить доступ к базе данных, так как поисковая программа обладала большой ценностью для их профессиональной деятельности. Мы отправились в тур по всей стране и провели множество презентаций для полицейских. Мы рассказывали не только о самой базе данных, но и о моей специализации в области сопоставления ран и оружия, а также о новой сфере, которую я недавно начал осваивать, — о картировании телесных повреждений. Это была вторая вдохновляющая идея Иэна Уэста.

Вопросов оставалось еще очень много, но в то же время вместе с ростом признания базы данных начались разговоры о том, чтобы перенести ее в полицейские учреждения. В конце 1999 года наше отделение больницы Гая попало под сокращение бюджета, и патологи стали продумывать возможности дальнейшего самостоятельного развития. Отделение и наш офис оказались на грани закрытия.

База данных переехала в Хэмпшир, на национальную кафедру криминологии в Брамсхилл, и получила название «Национальная база данных телесных повреждений», которое сохранилось до наших дней. Поскольку Соня и я по-прежнему активно работали над базой данных, то мы тоже переместились в Хэмпшир. Мне было уже 50 лет, и я решил работать независимым консультантом на полставки из домашнего офиса. А Соня пожелала стать штатным сотрудником и работать в офисе, поэтому каждый день ездила из Саутенда в Брамсхилл.

В новой обстановке я мог работать над информационно-справочными материалами базы данных и над моим независимым проектом по сопоставлению оружия и ран. Кроме того, я продолжал развивать направление картирования телесных повреждений из своего домашнего офиса.

Со временем национальная криминологическая кафедра снова переехала, на этот раз в Уайбостон-Лейкс в Бердфордшире, где она до сих пор функционирует на базе Национального криминалистического агентства. Национальная база данных телесных повреждений сегодня признана уникальным информационным ресурсом, который используется для расследований серьезных преступлений в Великобритании и за ее пределами. Я до сих пор работаю над ней в качестве консультанта, даю профессиональные рекомендации и предоставляю вещественные доказательства по делам, где необходимо сопоставлять оружие и ранения.

Глава 21. Эксперт по поверхностным повреждениям

(Рассказывает Дерек.)

Работа на должности штатного фотографа отдела судебно-медицинской экспертизы стала катализатором моего постепенного становления в качестве эксперта по поверхностным повреждениям и возможности их идентификации по морфологическим признакам, возникающим при воздействии оружия на кожу. Первоначально меня вызывали в морг делать фотографии травм в случае смерти при подозрительных обстоятельствах, если патологу требовались визуальные подтверждения полученных результатов. Я очень хорошо запомнил два таких случая. Один из них касался травм, полученных бейсджампером, когда при прыжке с крыши одной из самых высоких гостиниц Лондона его парашют не раскрылся. А другой — двух убитых бездомных, которые спали на пороге магазина и были заколоты случайным прохожим.

Один из моих ранних случаев наложения снимков для установления личности произошел, когда к нам поступило уже изрядно разложившееся тело из Бленхеймского дворца в Оксфордшире. Оно принадлежало молодой женщине, которую, по-видимому, задушили ее собственной одеждой. На теле были видны следы нападения животных: когда тело обнаружили, ее кости были разбросаны по округе. Поскольку в этом районе не поступало заявлений о пропаже человека, личность женщины осталась неустановленной. Полиция осмотрела одежду жертвы и пришла к выводу, что девушка была норвежкой. Согласно полицейским записям, она числилась пропавшей и последний раз ее видели путешествующей автостопом по Великобритании.

Чтобы помочь формальной идентификации тела, профессор Мэнт попросил меня наложить негатив черепа женщины на черно-белую фотографию, сделанную при жизни. В области нижней челюсти обнаружилась сильная асимметрия, которая указывала на полное совпадение: неровности на черепе были точно такими же, как на фотографии. На этом основании мы получили подтверждение от опознавших ее родственников. До этого момента девушка считалась пропавшей без вести, но теперь родители узнали, что стало с их дочерью, и хотя бы перестали тяготиться неизвестностью.

В начале я пользовался техниками наложения, которые заключались в сопоставлении прозрачного негативного снимка умершего человека с его фотографией при жизни. Я подкладывал фото под негатив и сравнивал черты лица, а именно определял углы челюсти и скул. Затем я выделял цветом все обнаруженные в строении костей совпадения. Я изучал высоту лба, ширину челюсти, и если в лице была асимметрия или нарушение нормы, то эти особенности сразу же выделялись. При наличии уникальной асимметричной области было гораздо легче найти сходства. Но самым надежным ключом к установлению личности были зубы, если они были видны на фотографии.

Возможно, эта техника вам показалась очень простой, но она давала удивительно достоверные результаты. В 1970-х годах я обрабатывал фотографии в специальной темной комнате, и мне всегда нравилось заниматься такой работой. Хотя в то время она была очень медленной и трудоемкой: нужно было часами снимать, делать множество фотографий и негативов разного размера, работать с фотоувеличителем и химическими проявителями. Постоянно находиться в темноте тоже было тяжело, и, когда я выбирался из комнаты, большая часть дня уже успевала пройти. Еще меня очень расстраивало, когда я почти добивался сходства, но, если прокрадывалась малейшая ошибка, мне приходилось начинать весь процесс с начала. Убедительное доказательство могло получиться только при 100-процентном совпадении между двумя фотографическими изображениями, так как на судебном разбирательстве требовалось предоставлять материалы высокой точности.

Однажды мне пришло в голову воспользоваться системой видеонаблюдения. Таким образом я мог сопоставлять изображения с помощью микшера, что значительно ускоряло мою работу. Я делал наложение с помощью двух видеокамер: одну направлял на череп, а другую — на фотографию погибшего и потом снимал наложенные друг на друга изображения. Я применял этот способ несколько раз до тех пор, пока не появились компьютеры.

Как только у меня появился компьютер, моя работа обрела наконец законченный вид. Изначально эту процедуру выполняли только для установления личности, но теперь я знал, что ее можно применять для анализа поверхностных травм на коже и определения предположительного оружия, которым они были нанесены.

* * *

За многолетний период работы в больнице Гая я бессчетное количество раз осматривал поверхностные телесные повреждения. Патологи возвращались в отделение, показывали мне фотографии травм и ждали, пока я сделаю наблюдения и выдвину свои предположения. Регулярное взаимодействие с такими материалами позволило мне развить навык анализа травм и определения оружия, которым они были нанесены. Вскоре я научился узнавать «шаблоны» поверхностных повреждений и подмечать детали, которые неопытному глазу могли показаться незначительными. Часто мельчайшие признаки оказывались той связующей ниточкой, которую требовалось отыскать.

Мои знания о травмах основывались на понимании реакции кожи человека на любое резкое и сильное воздействие. Самые значимые изменения происходят под поверхностью, глубоко во внутренних слоях кожи. Об этом я узнал от Иэна и нашего нового заведующего отделением доктора Ната Кэри, который пришел к нам в 1998 году, когда Иэн вышел на пенсию. Нат любезно объяснил мне глубинные механизмы появления гематом с точки зрения патолога, обогатив мои знания в этой области исследований, которая постепенно становилась моим приоритетным направлением.

Обстоятельства, приводящие к появлению травм под поверхностью кожи, не так широко известны за пределами судебно-медицинских кругов, вследствие чего могли возникать ложные предположения и путаница. Следователь без медицинского образования мог запросто ошибочно распознать некоторые элементы, которые возникают при появлении гематом. Это приводит к расхождениям между вещественными доказательствами и дальнейшему предоставлению несогласованных улик суду. Кроме того, этот вопрос осложнялся тем, что некоторые характеристики подкожных гематом иногда расходились с ожиданиями.

Каждый человек, которому по несчастливой случайности доводилось биться о твердую поверхность, знает: когда с силой ударяешься о твердый объект, на коже появляется синяк. Трудности начинаются с того, что синяки невозможно однозначно классифицировать. Существуют отличия как в самой коже (например, толщина и упругость), так и в коже на разных участках тела. Например, имеет значение, находится ли под кожей кость. Но к самым распространенным заблуждениям относится оценка глубины гематомы. Когда объект ударяется о тело со значительной силой, повреждаются расположенные в нижних слоях мелкие кровеносные сосуды, и кровь проникает в глубинные слои кожи, вызывая глубокие гематомы.

Также вызывают замешательство и удары об абразивную поверхность, когда кожа покрывается ссадинами. Технически их не классифицируют как гематомы, но мне они интересны, если по их поверхностным свойствам можно определить «рельеф» повреждения.

В основном я работаю с отметинами на верхних, или интрадермальных, слоях кожи. Здесь гематомы образуются, когда предметом наносят точный удар, быстрый и четкий, одним движением. Если на оружии окажутся какие-либо неровности, то они сместят тончайшие кровеносные сосуды (капилляры) в поверхностных слоях кожи. Капилляры обладают таким же диаметром, что и человеческие волосы. При сильном ударе кровь из этих сосудиков выбрасывается по крутой траектории изнутри наружу. Внезапно высвободившаяся кровь оказывает давление на окружающие ткани, и мелкие сосуды в них тоже разрываются. Таким образом они принимают форму поверхности объекта, с которым контактировали. Если кожу ударили под углом, то внешний край обычно четко виден. Если удар нанесен прямо сверху, то весь внешний периметр объекта отпечатается в повреждении.

Теперь давайте представим, что предмет, которым был нанесен удар, оказался подошвой ботинка. Например, у кроссовок на подошве всегда есть выраженные канавки и выемки. Если удар нанесли припечатывающим движением, то рисунок с подошвы проступит под кожей с отдельными элементами четко прорисованных деталей. Однако здесь также необходимо учитывать несколько переменных, в том числе тип кожи, силу удара, угол воздействия, особенно если мы имеем дело с изогнутой поверхностью. Иногда мне удавалось обнаружить все мельчайшие детали, а иногда ни одной.

Как правило, когда рельефный объект ударяется о кожу, то кровь из-под выпуклых частей под давлением перемещается в бороздки, где выпуклые элементы рельефа предмета не соприкасаются с кожей. Кроме того, кровь может собраться по краям раны. В любом случае оставшийся на коже отпечаток будет обладать выраженными характеристиками и, вполне возможно, отображать рельеф поверхности предмета, которым была нанесена травма.

Вы знакомы с процессом побледнения — появлением бледного отпечатка на коже, которого можно добиться, например, сильно нажав на руку большим пальцем и затем резко убрав его. На здоровой, живой ткани побледневшее пятно сразу принимает нормальный цвет, как только исчезает давление и кровь возвращается в эту область. В случае с подкожными гематомами кровь, как правило, не может вернуться в поврежденную область, так как в результате травмы повреждаются кровеносные сосуды во внутренних слоях кожи. Если в этот момент у жертвы останавливается сердце, кровоподтек останется и не побледнеет. Но у живого человека естественный процесс восстановления тела запускается практически мгновенно, и всего через несколько дней кровоподтек сходит.

Бывали случаи, когда характерный признак травмы оставался незамеченным, и тогда мой свежий взгляд помогал выявить новые доказательства. Сегодня я пользуюсь специальной программой для поиска образцов травм, могу сильно приближать изображения и изучать структуры кожи. Когда я нахожу что-то подозрительное, то посвящаю много времени тщательному изучению этой зоны. С появлением компьютеров в моей работе произошла настоящая революция. Теперь я даже создаю анимационные видеопрезентации, на которых демонстрирую наложение оружия на следы на коже.

Сопоставление оружия и травм обычно подразумевает просмотр серии фотографий предполагаемого оружия, но иногда мне предоставляют настоящее. К фотографиям есть одно очень важное требование: рядом с любым видом оружия нужно класть сантиметровую линейку для сравнения. Это простое правило облегчает процесс сопоставления оружия и травм и не дает скомпрометировать важнейшие вещественные доказательства из-за невозможности выяснить реальный размер травмы или самого орудия.

Отсутствие сантиметровой шкалы на полицейских фотографиях — явление очень частое. Проблема в том, что при отсутствии линейки повторно запросить серию фотографий телесных повреждений уже не получится. По прошествии времени отметины на коже бледнеют. Они даже могут полностью исчезнуть к тому моменту, как я получу фотографии. И тогда мне самому приходится придумывать, с чем сравнить следы на коже.

Мне показалось удачным сравнивать их с фотографиями частей тела. Удивительно, но ухо — очень ценный объект, во всяком случае если находится в кадре вместе с травмой и сантиметровой линейкой. Я накладываю изображение одного уха поверх другого, и, когда они совпадают, у меня получается масштабированная фотография уха. Я вырезаю и вставляю масштабированное изображение на снимок с травмой, сохраняя вместе совпавшие изображения ушей. Затем я убираю дополнительное изображение уха, и у меня остается многослойная масштабированная фотография оригинального уха с возможностью наложения сантиметровой шкалы. Но если на фото рядом с травмой сразу есть линейка, то мне не приходится тратить столько времени, рискуя упустить потенциальную улику.

Как я сопоставляю предполагаемое оружие и травму? В качестве примера рассмотрим подошву спортивной обуви, потому что на ней много деталей, так что процесс будет нагляднее. В целом можно сказать, что я ищу идентичные признаки. Сначала я визуально оцениваю травму, изучаю четкие линии и завитки. Я смотрю на кожу жертвы, а затем на предполагаемое оружие. Отчетливый рисунок на подошве кроссовок и их форма помогают мне найти соответствия не только с подошвой, но и с прострочкой по бокам и на верхней части. Когда я изучаю края отметин на коже, я ищу выпуклые участки и сравниваю их с западающими элементами оружия.

В отличие от обуви, другие объекты могут оставлять как чрезмерно большие, так и невероятно миниатюрные отметины. Например, как-то от меня требовалось изучить перекрещивающиеся линии, оставленные радиаторной решеткой. В другой раз я отыскивал следы от декоративных элементов кольца, которое было надето на нанесшую удар руку.

Невооруженным глазом невозможно заметить все соответствия, к тому же работу осложняет темный цвет кровоподтеков, которые закрывают собой рисунок травмы. Также не просто делать наблюдения, если была нанесена серия ударов в одно и то же место. Когда я обнаруживаю «двойной удар», то использую технику наложения из нескольких слоев.

Когда в элементах оружия и повреждения обнаруживаются совпадения, я создаю анимацию, начиная с базового слоя травмы. Поверх него я накладываю фотографию предполагаемого оружия. Затем я делаю короткий ролик с постепенным проявлением и затуханием верхнего слоя изображения (оружия), чтобы продемонстрировать все релевантные совпадения между оружием и травмой.

Анимированный ролик с наложением помогает обвинению увидеть совпадающие характеристики, а несовпадение признаков заставляет задуматься о слабости доводов в пользу связи оружия и ранения. Если я не нахожу достаточного количества совпадений для сравнительного анализа, я пишу отрицательный отчет. Хотя отрицательные результаты редко рассматриваются в дальнейшем, потому что требуются достаточно убедительные улики.

По моему опыту, самые сложные элементы остаются на коже после шлепков руками, которые чаще всего встречаются в делах по жестокому обращению с детьми. Мне много раз приходилось разбираться со следами такого типа, но в них тяжелее всего было найти прямые доказательства.

Был один случай, который наглядно это иллюстрирует. На лице у ребенка оказался ряд четко различимых отпечатков пальцев. На момент снимка пальцы были видны по всей длине, в том числе закругленные кончики. Подозревали трех человек, которые могли оставить эти отпечатки: мать, ее сожитель и старший брат ребенка. По заявлению матери, ее не было рядом в момент нанесения травмы, и она подозревала своего сожителя в качестве обидчика. Ладони всех трех подозреваемых были сфотографированы, а затем снимки передали мне для сравнения методом наложения. Я обнаружил серьезные различия в размерах рук всех трех человек. Сильнее всего отличалась ладонь мужчины, который при росте 180 см имел огромные руки. Отпечаток его ладони намного превосходил отметину на лице ребенка, тогда как ладонь брата оказалась явно меньше, а рука матери была среднего размера. Таким образом с помощью наложения мне удалось доказать, что ее ладони лучше всего подходили под отметину, о чем свидетельствовали совпавшие контуры пальцев на коже ребенка, хотя по большому счету это были мои единственные объективные доказательства.

Работа по опознаванию рук крайне сложная. Причина тому — свойства кожи, которая является движущейся поверхностью. Это легко доказать, просто потерев пальцем кожу на руке. Акт сильного воздействия на кожу (удар о движущуюся поверхность рукой, которая тоже является движущейся поверхностью) создает ситуацию, при которой поверхности входят в контакт и следы получаются до какой-то степени растянутыми. В результате мне приходится изучать бесформенные отметины, по которым тяжело опознать руки конкретного человека, если на них не было дополнительного неподвижного маркера, например кольца, оставившего собственный след. Еще одной переменной выступает тот факт, что кожа каждого человека индивидуальна и уникальна, как и он сам.

В описанном выше случае, хотя мне и не удалось предоставить убедительных доказательств, после рассмотрения моих наблюдений, исключающих участие сожителя и другого ребенка, мать сама призналась, что сильно ударила малыша. Тот факт, что моя работа помогла добиться признания, тоже является положительным результатом расследования.

Как-то у меня было еще одно дело, связанное с наблюдательностью социального работника. На взгляд профессионала, который привык подмечать следы насилия над детьми, отметина на теле малыша очень походила на сигаретный ожог. Обоих родителей пригласили на беседу в полицейский участок, но они настаивали на своей невиновности. Тогда полиция опросила бабушку ребенка. Встав на защиту родителей, она припомнила, как малыш упал на игрушку, пока она с ним сидела.

Мне дали задание изучить фотографии игрушек ребенка и попытаться выяснить, нет ли среди них той, которая могла бы оставить на теле такой след. Я заметил, что одна из них была покрыта выступающими круглыми ручками и крутящимися регуляторами, которые по очертаниям идеально подходили под отметину на теле малыша.

Во время беседы с полицией выяснилось, что ребенок страдал от экземы, и тут все кусочки мозаики сложились вместе. Упав на игрушку, ребенок повредил кожу и спровоцировал воспаление вокруг ранки. В результате наложения фотографий обвинения с родных были сняты.

Когда труп находят с прикрывающим лицо объектом, полиция сразу начинает подозревать близких жертвы. Однажды наше отделение тоже столкнулось с таким случаем: женщину нашли на кухне мертвой с колотыми ранами, и ее лицо было прикрыто полотенцем. Как предполагалось, его там оставил убийца.

В то время во дворе на лужайке находился муж, которого, по его словам, избил до потери сознания взломщик. Пострадавший мужчина требовал выплаты пособия по инвалидности, так как мог передвигаться только в инвалидном кресле. Когда полицейские обыскали дом, они обнаружили составленные друг на друга видеомагнитофон и телевизор, которые как будто были подготовлены к краже. По-видимому, планы грабителей изменились, и они бросили эти вещи, спасаясь бегством.

Травмы мужа было решено осмотреть в больнице. Туда его сопровождал полицейский, который сделал фотографии всех телесных повреждений, догадавшись положить рядом линейку.

Изучая фотографии, я обратил внимание на отчетливый рисунок на ладони мужчины: перевернутая буква V с длинными «ножками», указывавшая вершиной к месту соединения большого и указательного пальцев. Кроме того, на ладони были видны два кружочка диаметром полсантиметра. На рукоятке одного из ножей, найденных на месте преступления, обнаружились вдавленные заклепки. Когда я изучил их под увеличением и сравнил с кружками на ладони мужчины, то обнаружил, что расстояние между двумя элементами идентично. Все доказательства вели к тому, что мужчина очень крепко сжимал рукоятку ножа.

Когда ему предоставили эти находки, он признался, что у них с женой вышла на кухне ссора. По его словам, во время перепалки он сильно ударил по лезвию ножа, чтобы не дать жене поднять его со стола. Предположительно, это объясняло появление V-образной отметины на коже между пальцами. Тем не менее отпечатки заклепок на ладони указывали на то, что он с силой сжимал рукоятку. Таким образом удалось доказать, что он воспользовался ножом для убийства жены.

В этом случае были и другие интересные детали. Мужчина пытался убедить окружающих, что он больше ограничен в передвижениях, чем было на самом деле. Он совершил попытку инсценировать ограбление с целью замаскировать убийство. И наконец, из чувства вины он накрыл жене лицо полотенцем. На основании таких убедительных улик ему было предъявлено обвинение в убийстве.

Еще одна просьба выполнить наложение фотографий касалась случая с женщиной, которая была жива и здорова. Тем не менее ее вопрос требовал разъяснений, потому что, прежде чем я получил фотографии, прошло уже много времени.

Пострадавшая обвиняла мужчину в нанесении ей телесных повреждений. Обвиняемый работал хиропрактиком, а для эротических забав пользовался старомодными учительскими розгами. Бамбуковый прут с большим крюком на конце напоминал огромный рождественский леденец.

Измерив розгу, полиция предоставила мне фотографии больших изогнутых отметин на ягодицах женщины. На момент съемки эти поверхностные травмы были красными и воспаленными. Конечно, на первый взгляд (если говорить о сопоставлении ран и оружия) все выглядело как заранее решенное дело… Недоставало только сантиметровой шкалы, которая подтверждала бы размеры отметин.

Это усложняло дело, но была и проблема посерьезнее. Женщина была жива и дала согласие сфотографировать травмы еще раз, но с момента ее обращения прошло несколько недель, и повреждения уже были на последней стадии заживления. Они стали почти не заметны невооруженному глазу, что исключало возможность наложения новых фотографий. Все имеющие значение детали исчезли, так что результаты оказались бы неубедительными.

Я еще раз пересмотрел старые снимки в надежде (но уже многого не ожидая) найти хоть какие-то признаки, по которым мне удалось бы воссоздать реальный размер предмета, нанесшего повреждения. Разглядывая кожу, я обратил внимание на мелкие родинки на ягодицах. Когда изучаешь травмы, обычно редко учитываешь такие вещи, как родинки, но в этот раз они оказались именно теми признаками, которые я искал.

Я запросил новую серию фотографий женщины в той же позе, но на этот раз в фокусе должны были оказаться родинки. И конечно, рядом с ними поместили сантиметровую шкалу.

Я наложил новые фотографии поверх старых с травмами. Когда родинки на всех снимках совпали, я смог измерить повреждения на коже. При наложении стало очевидным идеальное совпадение ручки бамбуковой розги, и мои вещественные доказательства были приняты судом. Обвиняемому назначили наказание в виде лишения свободы.

Даже спустя много лет постоянного взаимодействия с преднамеренно нанесенными травмами у меня бывают случаи, когда откровенная жестокость нападавшего по отношению к жертве вызывает шок и приводит в ярость. К сожалению, следующий случай как раз оказался одним из таких.

Безобидное объявление о продаже портативного игрового устройства Gameboy в небольшом магазинчике едва не стоило женщине жизни. Молодого человека заинтересовало предложение. По договоренности с женщиной он пришел к ней домой под предлогом осмотра товара, но затем заявил, что передумал делать покупку, и ушел.

Через несколько часов, уже ближе к вечеру, женщина услышала стук в дверь и пошла открывать. Как только она распахнула дверь, тот же самый мужчина с силой втолкнул ее в дом. Он вытолкал ее из коридора на кухню и там ударил кулаком в лицо, отчего женщина потеряла равновесие. Она упала на выложенный плиткой кухонный пол, и у нее из носа хлынула кровь. Поразительно, но затем мужчина наступил ей на шею с такой силой, что женщина потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ни молодого человека, ни устройства Gameboy уже не было.

Преступник сбежал и унес с собой ценный предмет, но он также оставил после себя не менее ценные вещественные доказательства. Хотя жертва не смогла предоставить о нападавшем дополнительную информацию, так как она его совсем не знала, полиция обнаружила кровавый след кроссовка на плиточном полу. В кроссовке легко угадывалась модель популярной марки и приблизительный размер обуви. Жестокость нападавшего определила решение полицейских продолжить расследование и передать мне улики для сопоставления оружия и травмы.

Агрессия мужчины тем более шокировала, что серьезное повреждение шеи женщина получила, когда уже лежала на полу, не в силах пошевелиться. Важно отметить, что из-за силы удара на шее жертвы отпечатался след обуви.

На отпечатке я обнаружил четко ограниченный ярко-красный след, состоявший из нескольких кружков, линий и петелек. Отчетливых мелких деталей было очень много, и мне стало ясно, что женщина едва избежала смертельных повреждений, ведь удар был очень сильным. В результате кожа на шее немного сместилась, и поверхностное повреждение вытянулось по направлению резкого движения ноги сверху вниз.

В процессе наложения я изучил изогнутую поверхность кровоподтека и его слегка вытянутую форму. У меня не было при себе кроссовка с рисунком на подошве, чтобы сопоставить его с травмой, и полиция еще не задержала подозреваемого. Зато у меня были отчетливые следы, составлявшие неоспоримые доказательства, которые можно было сравнить с искомой обувью. Хотя мне и удалось отыскать отличные вещественные доказательства, даже при наличии нужного кроссовка их нельзя было связать с подозреваемым.

Прорыв в расследовании случился лишь спустя несколько месяцев. Молодого человека арестовали за взлом с проникновением через окно. Он оставил на подоконнике безошибочный след от спортивной обуви. Отпечаток был настолько четким, что полицейские смогли поднять старые записи и сравнить его с моими наложениями. Анализ ДНК с подошв грабителя показал, что в протекторе до сих пор оставались частички крови, вытекшей из носа жертвы. С учетом результатов фотосовмещения подошвы, травмы женщины и анализов ДНК с кроссовками грабителя его удалось посадить за воровство и нападение.

Глава 22. Определение оружия

(Рассказывает Дерек.)

Всегда тяжело смотреть на доказательства преднамеренного яростного нападения одного человека на другого. И работа научила меня тому, что оружием человеку может послужить абсолютно любой предмет.

В основном оружие оставляет четкие следы, и их сопоставление с травмами составляет основу моей работы. Материалы ко мне поступали из судебных (в случае убийства) и медицинских (если жертва была жива) дел, так как не каждое нападение заканчивается гибелью человека. Жестокое нападение не может оставить равнодушным, и мне по-прежнему тяжело приступать к независимому анализу таких случаев.

Ботинки и кроссовки — это самые распространенные вещи, которые попадают ко мне с подозрением на использование в качестве оружия, но бывают и более жуткие случаи. Однажды мне дали задание оценить вероятность использования в качестве орудия преступления столба ограждения.

Часто меня просили с помощью наложения сопоставить травмы и разные бытовые предметы, особенно те, которые могут наносить ожоги. Например, сопло фена для волос можно определить по круглому подгорелому следу, утюги оставляют легко узнаваемые ожоги треугольной формы с несколькими равноудаленными кружочками внутри. Сюда же можно отнести кухонную утварь для приготовления горячих блюд, например лопатки, которые тоже оставляют узнаваемые отметины в виде подгорелых полос на здоровой коже, окаймленных подгорелыми краями.

К сожалению, ожоги чаще всего обнаруживались у детей. У одного ребенка оказалась травма, явно возникшая после того, как его руку прикладывали к раскаленной конфорке. Мне доводилось сопоставлять раны с раскаленными сковородами и сковородами-гриль, которые оставляют отчетливые полосы. Для нанесения ожогов детям использовались даже основания раскаленных ложек.

Вилки, например, оставляют ряд ссадин на одинаковом расстоянии, когда кожу пытаются проколоть острыми зубчиками. Если вилкой скребут по коже, то она оставляет длинные равноудаленные параллельные царапины.

Было несколько случаев, когда мне приходилось обнаруживать на коже порезы от пилообразного ножа. В основном это были следы от хлебных ножей, которые оставляют серию ссадин, расположенных на равных интервалах. Эти порезы можно легко подтвердить или опровергнуть в зависимости от ширины зубчиков на лезвии ножа, который сопоставляют с травмами на коже.

В домашней обстановке можно найти много разнообразного оружия. В одном случае ребенок получил травму от удара стулом, о чем свидетельствовал характерный рисунок плетения по ее краям. Бывало, детям наносили травмы детскими стульчиками, автомобильными креслами и игрушками. Еще был случай, когда в качестве оружия использовалась каминная решетка, которая по иронии судьбы изначально предназначена для безопасности ребенка. Также меня просили провести анализ пластиковых швабр и хозяйственных щеток с большим количеством щетинок. Последние наряду со множеством других видов оружия часто применялись для совершения так называемых убийств «чести»[16].

Мой опыт говорит о том, что в качестве оружия используются такие инструменты, как гаечные ключи, отвертки и молотки. Как-то на одной из травм мне удалось обнаружить четкий след «зубов» гаечного ключа. В зависимости от силы удара предметы такого типа могут оставить отпечатки и других обличительных элементов, например болтов или резьбы, которые значительно облегчают сопоставление с ними поверхностных травм.

Снова «вошло в моду» такое популярное оружие, как клюшка для гольфа. В случаях ее использования на коже обычно остаются глубокие гематомы. Более того, клюшкой можно сломать кость, и мне приходилось сравнивать рану на проломленном черепе с размерами и формой той части клюшки, которой был нанесен удар.

Был еще случай, когда меня попросили проанализировать с помощью наложения консервный нож промышленного размера, ставший причиной смерти человека, которому этим инструментом проломили череп. Его размер и форма четко отпечатались на переломе.

Если у нападавшего на себе были какие-то украшения, то они оказывались весьма кстати в процессе совмещения оружия и травмы. Как я уже упоминал ранее, рисунок на кольце может оставить на коже весьма приметные отметины. Браслеты и цепочки тоже обладают узнаваемыми формами, а пояса и пряжки четко прорисовываются, если ими хлестали по коже. В начале 2000-х резко участились обращения, связанные с использованием одного и того же оружия — гантелей. Один случай касался молодой женщины, обнаженное тело которой нашли под небольшим слоем палой листвы в лесу Уэлшвуд. Неподалеку полиция также обнаружила гантели с дисками-«блинами».

При изучении фотографий я не заметил ничего особенно необычного, пока не стал рассматривать травмы в высоком разрешении. Тогда я обнаружил небольшой разрыв над бровью. Под сильным увеличением оказалось, что на коже виден ряд параллельных вертикальных линий. Этот необычный рисунок послужил ключевым признаком, по которому можно было определить оружие.

Я изучил гантели и пристально рассмотрел их форму и характерные признаки. На самом краешке «блина» я обнаружил серию параллельных линий, которые остались на нем после производства: их могла нанести только шлифовальная машина.

Когда я наложил изображения гантелей, в особенности этих линий, на параллельные черточки травмы, они совпали просто идеально. Но этим вещественные доказательства не ограничились. После анализа ДНК на «блине» обнаружились и другие серьезные улики, которые в сочетании с моими выводами привели к пожизненному заключению убийцы в тюрьму.

* * *

Однажды полиция передала нашей команде Национальной базы данных телесных повреждений на рассмотрение еще один случай, хотя уже было сделано предварительное заключение, что смерть произошла в результате падения.

Погибшим был страдающий диабетом пенсионер. С его банковских карт подозреваемый пытался снять наличные деньги, и его уже обвинили в грабеже. Однако теперь было принято решение рассмотреть это дело дальше.

Мы выяснили, что погибший регулярно закупался в ближайшем продуктовом магазине, и подозреваемый, предположительно, заметил это, после чего направился за ним с целью ограбить мужчину по дороге домой. Когда тело пострадавшего нашли, у него обнаружились сильные травмы головы, сломанные ребра, а вокруг тела была рассыпана горсть мелочи.

Мы с коллегами изучили фотографии со вскрытия и заметили несколько глубоких надрывов на коже головы. Они представляли собой четкие, расположенные под углом параллельные области, под которыми находились серьезные переломы черепа. Такие же рисунки травм были обнаружены на правой щеке и спине погибшего. Пока я изучал материалы дела, я все время вспоминал случай, над которым работал всего несколько месяцев назад. Тогда и сейчас рисунки травм были почти идентичными. В предыдущем случае жертва получила множественные удары в голову, по следам которых я смог установить использование грифа гантели, а если говорить точнее — резьбы на конце грифа, на которую накручивают вес. В связи с этим я решил поднять старые изображения грифа и сравнить их с материалами нового дела. По крайней мере, я хотел удостовериться, что мыслю в верном направлении. Любые сходства и различия между орудиями, использованными в обоих случаях, без сомнения, были бы очевидны.

Как только я сопоставил травмы пенсионера с фотографиями грифа из старого дела, я сразу же заметил явные сходства.

В результате мы поставили на рассмотрение вероятность использования гантелей. Доктор Питер Джеррит, еще один патолог из больницы Гая, с которым я дружил много лет, согласился с этим предположением, и мы передали свои соображения полиции. После появления этой информации мы все отправились в морг на второе вскрытие тела жертвы, которое проводил Питер. Несмотря на время, которое прошло с первого вскрытия, серия линейных травм на коже головы с переломами черепа и поверхностная травма на спине хорошо просматривались. Более того, по качеству повреждений удалось заключить, что они идентичны травмам из моего прошлого дела.

Подозреваемого снова арестовали и затем обыскали его дом. Там нашелся гриф гантели, и после анализа ДНК удалось выяснить, что именно он участвовал в смертельном нападении на пенсионера. Дополнив эту находку моими вещественными доказательствами, полученными путем совмещения, полиции удалось выдвинуть обвинение в убийстве.

По роду деятельности мне иногда приходилось иметь дело с деталями транспортных средств. Они бывали мелкими, такими как прикуриватели, которые оставляют узнаваемые круглые ожоги, и крупными, как ремень безопасности, который был использован на манер хлыста и оставил на коже полосы соответствующей плотности и ширины. Сюда же относились случаи, когда пострадавший был сбит машиной. Однажды мне удалось найти гематому с явными отпечатками сетчатой решетки радиатора автомобиля на спине жертвы.

К необычным просьбам провести анализ я отношу случай с рельефным рисунком на бетонной поверхности, медицинское дело о введении тонкого ножовочного полотна в анальное отверстие жертвы, которое оставило микротравмы на коже, и даже сопоставление донышка пивной бутылки с травмой на голове пострадавшего. В последнем случае заводской рельеф на стеклянной бутылке совпал с очертаниями поверхностного повреждения. Удивительно, но пострадавший мужчина выжил после нападения.

Когда началась вспышка нападений с использованием гантелей, я находил на пострадавших следы не только дисков, но и самого грифа. В обоих таких случаях жертвы погибли.

Еще были необычные ситуации, когда меня просили изучить цепь для собаки, которую применяли в качестве хлыста, а также рисунок веревки или электрического кабеля, использованных для удушения. Однажды злоумышленник обмотал тяжелую дубинку изолентой, и мне удалось доказать сходство между расположенными друг над другом слоями изоленты и следами на теле жертвы. За время своей карьеры мне доводилось пользоваться технологиями повышения качества изображений, чтобы по записям с камеры видеонаблюдения распознать родимое пятно на теле преступника и доказать невиновность подозреваемого.

Бывали и совсем невероятные случаи. Однажды мне дали задание сличить следы на лице жертвы с элементами экскаватора JCB.

Глава 23. Поимка «рочдейлского потрошителя»

(Рассказывает Дерек.)

Один из самых запоминающихся случаев, над которым мне довелось работать, попал в документальный детективный сериал ВВС2 Trail of Guilt («След вины»), вышедший в августе 2002 года. Это дело привлекло внимание общественности, потому что началось с настолько садистского убийства, что даже самые закаленные детективы испытали настоящее потрясение. В основу эпизода «Рядом с домом: поимка рочдейлского потрошителя» легло расследование этого убийства и беседа с экспертами, которые работали над ним. Я принял участие в этом деле, проведя сопоставление поверхностной травмы на теле жертвы и оружия, которое использовал убийца. Результаты моего анализа стали ключевыми зацепками, которые привели к поимке маньяка.

Обитатели Рочдейла в графстве Ланкашир находились во власти ужаса все лето 2000 года, когда несколько женщин в этом районе стали жертвами жестоких нападений. Одна из них подверглась пыткам, а другая умерла от полученных травм. Меня попросили изучить вещественные доказательства одного из нападений — хладнокровной расправы над бывшей школьной учительницей.

Однажды летним вечером 65-летняя миссис Айлин Йочак встретилась с друзьями в пабе недалеко от дома. Она жила всего в нескольких метрах от заведения, но по дороге домой на нее успел напасть человек. Он жестоко ее избил, совершил насильственные действия сексуального характера и затем задушил женщину колготками. При определенных условиях анализ ДНК колготок уже мог предоставить неопровержимые улики, так как убийца крепко сжимал их в руках, пока душил жертву, и, возможно, на них попал пот с его ладоней. Однако в данном случае колготки, тело и место преступления были полностью залиты кровью, поэтому провести анализ ДНК было невозможно.

Через несколько дней произошло еще одно нападение на расстоянии всего одной мили от места первого убийства. На этот раз жертвой оказалась 19-летняя девушка, которую избили и изнасиловали, а затем нанесли ножевые ранения и оставили умирать. Бесчеловечность этого нападения потрясла детективов. Вдобавок они оказались под большим давлением, и им пришлось убеждать жителей Рочдейла в том, что они делают все возможное для поимки преступника. Тем не менее расследование двигалось медленно, так как пока не удавалось обнаружить ДНК. В то же время у преступника из-за свирепости его нападений появилось прозвище «рочдейлский потрошитель» — по аналогии с Питером Сатклиффом, или «йоркширским потрошителем» (известным серийным убийцей 1970-х годов, который орудовал на севере страны), и именитым Джеком-потрошителем, который жил за сто лет до него.

Однажды за обедом два судебных эксперта из одного полицейского подразделения обсуждали свои невзаимосвязанные расследования и пришли к выводу, что между ними есть много общего. Обеим жертвам угрожали, обеих порезали острым предметом и оставили умирать. У одной из девушек так обильно текла кровь из ран, нанесенных разбитой бутылкой, что случайный прохожий сначала подумал, что на ней надето красное платье. Главным же сходством было то, что обеим жертвам преступник приказал: «Не смотри на меня!» — а в одном из случаев нападавший даже уточнил: «Я творил дела и похуже!»

Майкл Хардейкр был 24-летним преступником, которого прежде ловили на кражах и взломах, но никогда не подозревали в преступлениях на сексуальной почве. Тем не менее полиция обнаружила кровавый отпечаток руки на перилах на месте преступления и после анализов ДНК Хардейкра смогла обвинить его в двух изнасилованиях. Полицейские были уверены, что он также несет ответственность за убийство Айлин Йочак, но у них не было зацепок, которые могли бы связать его с этим преступлением.

Старший следователь был явно разочарован тем, что зашел в тупик, когда уже был уверен, что арестовал жестокого убийцу, который убьет снова, если окажется на свободе. К тому моменту он потратил уйму времени на изучение фотографических доказательств с места убийства и материалов вскрытия, но чувствовал, что необходимо пройти через это снова. На этот раз его внимание неожиданно привлекла аномалия, которую прежде никто не замечал: практически незаметные надрезы на глазных яблоках миссис Йочак. Следователь мгновенно вспомнил фразу: «Не смотри на меня!»

Обнаруженные порезы имели большое значение: если их нанес Хардейкр, то у него в руках было достаточно острое для этого действия оружие. В данном случае дело попадало под категорию преступлений, совершенных с помощью холодного оружия.

На этом этапе расследования старший следователь передал фотоматериалы в Национальную базу данных телесных повреждений. Наша команда как раз переезжала в Брамсхилл, но мы с большим вниманием отнеслись к новому делу. Я заметил на левой щеке миссис Йочак след, который по всем признакам походил на отпечаток обуви. Более того, я был почти уверен, что это отпечаток кроссовка.

Интересно, что Майкл Хардейкр предпринял попытки уничтожить связь между своей обувью и местом совершения убийства. Он положил кроссовки Nike в пластиковый пакет и под благовидным предлогом передал их соседу, чтобы тот на время присмотрел за ними. Тем временем двоюродную сестру Майкла обеспокоила жестокость убийцы, и она начала подозревать брата. Повинуясь недоброму предчувствию, она тайком позвонила соседу и забрала у него пакет с кроссовками. Она незаметно отнесла его в полицейский участок и намекнула, что в пакете находится та улика, которую они ищут.

Как только ко мне попали кроссовки Хардейкра, я сразу же провел анализ. След на лице миссис Йочак состоял из четких брусковидных полос, которые я смог сопоставить с одним из участков подошвы и найти потерянное звено между убийцей и жертвой. В то же время независимое расследование криминалистов пришло к выводу, что цветные волокна с флисовой куртки Хардейкра совпадают с ворсинками, найденными во рту у миссис Йочак.

За Майклом Хардейкром уже числились ограбление, попытка изнасилования, изнасилование и нанесение тяжких телесных повреждений. Его приговорили к 146 годам лишения свободы за убийство.

Глава 24. Неопровержимые улики

(Рассказывает Дерек.)

За время работы у меня было много интересных случаев, когда фотосовмещение оружия и поверхностных повреждений оказывало решающее влияние на ход расследования.

Один такой необычный случай был связан с коробочкой от DVD. Сам диск не был дорогим или коллекционным, но его владелец сделал фотографию коробочки, намереваясь продать его на еВау. Несколько дней спустя его нашли мертвым. Когда коробочка от диска всплыла в доме у главного подозреваемого, полиции показалось это крайне подозрительным. Они передали мне ее на анализ, и я нашел на внешней стороне пластиковой упаковки сильно исцарапанную область. Я сравнил ее с загруженной на еВау фотографией и обнаружил полное сходство. Эта деталь связывала нынешнего владельца диска с погибшим и доказывала его причастность к убийству.

Таких любопытных случаев было довольно много, но среди них я хочу отметить два, которые, несомненно, сильнее прочих повлияли на мою карьеру. Для решения этих загадок мне потребовалось нестандартное мышление, твердая решимость, умение сохранять спокойствие и оставаться несгибаемым под давлением.

Первая задача поступила ко мне в виде необычной просьбы: изучить кусок обоев, на котором остался кровавый отпечаток руки. Обои были взяты с места особенно жестокого преступления, и полиция уже задержала подозреваемых. Все началось с ссоры в пасхальное воскресенье 2004 года. В тот день два 30-летних брата проводили время в пабе и внезапно столкнулись с человеком, который приходился им бывшим отчимом. Эту встречу нельзя было назвать счастливым воссоединением как минимум потому, что мать братьев жаловалась им на бывшего ухажера, который пытался задушить ее. Через два дня тело мужчины обнаружили в его квартире, а братьев сразу же взяли под стражу.

Кровавая сцена убийства и травмы на теле жертвы говорили о том, что его яростно избивали и пинали. Кровавые отпечатки рук обнаружились на перилах и на стенах. Один из них удалось связать с матерью. Но самая жуткая находка обнаружилась, когда полицейские приступили к осмотру кухни. В холодильнике на дне открытой пивной банки лежал глаз убитого. Самое страшное, что, по заключению патолога, мужчина был еще жив, когда у него вынимали глаз.

Деформация на руке одного из братьев дала полиции повод связать с ним один из кровавых отпечатков на стене. Именно эту улику меня попросили изучить и сопоставить оружия и травмы, чтобы найти какие-либо сходства.

Прибывший офицер принес с собой рулон обоев, который передал мне на анализ. Когда я развернул обои, то сразу понял, что передо мной поставлена непростая задача. Обои уже относили на анализ крови в полицейскую криминалистическую лабораторию. Они были чудовищно измяты, покрыты грязью и по текстуре напоминали скорее старую тряпку для мытья посуды. Кровавый отпечаток был едва виден. Я предчувствовал, что на этом основании не будет почти никакой возможности прийти к убедительному заключению.

Но я знал, что на убитого наступали ногами, и подумал, что на месте преступления могли обнаружиться дополнительные вещественные доказательства. Я запросил альбомы с фотографиями тела погибшего и обувь, которую взяли из дома подозреваемых.

Просматривая фотографии телесных повреждений, я заметил интересные кольцевидные кровоподтеки на спине убитого. На коже через равные интервалы определялись три или четыре кружка, и, на мой взгляд, они были прекрасно прорисованы. Полицейские тоже заметили эти кровоподтеки и даже обратились к своему криминалисту-эксперту по отпечаткам обуви с просьбой провести расследование. Эксперты обычно работают со следами на неподвижных поверхностях на месте преступления, таких как полы, одежда, мебель и т. п. Я предоставлял другого типа услуги, потому как был специалистом по судебной медицине и 90% времени посвящал изучению следов обуви на коже. Оставшиеся 10% уходили на изучение травм костей, особенно черепов.

Однако в данном случае травмы уже были описаны криминалистом-экспертом по обуви. Он заключил, что подошва ботинка не совпадала по размеру с гематомой на теле. Я же во время изучения фотографий обнаружил несколько поверхностных повреждений, характеристики которых явно соотносились с подошвой спортивной обуви. Я попросил офицера оставить мне фотографии кроссовок подозреваемого, а также фото подошв всей обуви, обнаруженной на месте преступления. Также я оставил у себя все фотографии травм, которые планировал детально проработать. К счастью, офицер додумался привезти с собой не только обои, но и все интересующие меня снимки. С этого момента моя роль в расследовании начала стремительно расти.

Мне удалось исключить из подозрительного списка всю обувь, кроме одной пары кроссовок фирмы Nike. Только они могли оставить такие четкие следы в виде кольцевидных кровоподтеков на спине жертвы. Я выполнил совмещение, положив поверх изображения травмы фотографию пятки кроссовка с похожим рисунком. Когда я уравнял масштаб снимков пятки и гематомы, рисунки практически мгновенно совпали.

Я позвонил офицеру, которого заинтриговали и в то же время озадачили мои находки. Специалист по обуви из полицейского отделения уже написал в заключении, что не нашел никакой связи между травмой и обувью подозреваемого. Два опытных профессионала, специализирующиеся на изучении следов обуви, не согласились друг с другом.

Полиция приняла решение руководствоваться моими вещественными доказательствами, поэтому тот криминалист оказался на стороне защиты в предстоящем судебном разбирательстве. Я был убежден, что нашел совпадение, но наши разногласия заставили меня еще раз проверить неопровержимость своих доказательств. Мне было известно, что о них будет спрашивать адвокат обвиняемого.

Я снова вернулся к оригинальным фотографиям кроссовок и повторно изучил фотографии травм во всех подробностях. И в этот момент понял, что, кажется, нашел такую улику, которая обеспечит прорыв в деле: миниатюрную зазубрину — тончайший порез — на коже покойного в одном из колечек, на которых строились мои доказательства. Если мне удастся установить сходство между тонкой зазубриной и кроссовками подозреваемого, то у меня на руках окажется неопровержимое доказательство того, что именно эта обувь несет ответственность за появление данной травмы. На мой взгляд, это были бесценные аргументы, даже если учитывать несовпадение размеров обуви.

Когда я взглянул на подошву кроссовка под сильным увеличением, я не поверил своим глазам. В одной из канавок подошвы в том самом кольцевидном участке торчал застрявший маленький камешек. Почти не дыша, я наложил фотографию подошвы с камешком поверх кольцеобразной травмы с маленькой зазубриной. Когда я точно совместил изображение камешка и зазубрины, сомнений больше не осталось: совпадение было полным, камешек застрял точно в том месте, где форма кровоподтека приобрела неровность.

Я не сомневался, что обвиняемый в этих самых кроссовках Nike нанес травмы убитому. По моему экспертному заключению, кроссовки теперь были однозначно связаны с преступлением. Над этими обстоятельствами было нечего раздумывать: камешек мог застрять только в подошве этой обуви. Я не ожидал, что такие результаты можно оспорить, пусть даже против меня будет выступать самый целеустремленный защитник. Какие бы испытания меня ни ожидали на суде (а по всей видимости, предстояло нечто серьезное, если учитывать конфликт улик у двух экспертов по обуви), я был совершенно непоколебим.

Однако меня по-прежнему беспокоили выводы криминалиста. Он заключил, что травмы образовались в результате воздействия ботинок 5-го размера, а у подсудимого был размер 7,5. Разумеется, против этого факта тяжело было возражать, ведь расхождение на 2,5 размера — это слишком много, чтобы просто списать его на особенности маркировки производителя. Эта мысль меня постоянно преследовала. Было крайне важно снова изучить вопрос размера обуви во всех возможных деталях. Мне нужно было больше времени на дальнейшее исследование.

Я связался с Nike, поговорил с руководством компании и выяснил, что по стандарту они используют одно и то же клише для изготовления подошвы… размеров от 5 до 8. Эта информация обладала огромной важностью и подкрепляла обнаруженные мною факты.

Приближался суд по делу об убийстве. Не могу передать, насколько щекотливой мне казалась сложившаяся ситуация. Естественно, защита будет нападать на так называемого эксперта, который отыскал неопровержимые доказательства, связывающие обувь обвиняемого с местом преступления, хотя специалист по отпечаткам обуви из полиции исключил этот момент из расследования. Кроме того, нам обоим было тяжело от того, что нас пытаются стравить в зале суда, при этом я был основной мишенью для бурного выяснения отношений.

Как и ожидалось, я попал на допрос с пристрастием к адвокату защиты, который явно вознамерился дискредитировать меня и мои результаты. Тем не менее я не сомневался в достоверности улик, которыми располагал.

Учитывая многочисленные кровоподтеки на теле убитого, было не так уж неожиданно узнать, что специалисты из разных областей — я и эксперт по обуви — изучали разные аспекты травм. Оказалось, что криминалист искал четкий полукруглый синяк, который соответствовал бы пяточной части подошвы, но не изучал рисунок, который можно было бы с ней соотнести. Я же сосредоточил свои исследования на кровоподтеках в форме колец и смог совместить их с подошвой конкретного кроссовка.

Против этого уникального открытия уже нельзя было предъявить ничего существенного, поэтому подсудимого признали виновным и приговорили к пожизненному заключению за совершение убийства.

Сильное впечатление произвело на меня еще одно сложное дело, связанное с заявлением об убийстве. Выгуливая собаку, человек обнаружил труп молодой девушки на краю поля. Полиция установила, что ее сильно избили, изнасиловали и задушили ее собственной лямкой от бюстгальтера. Когда мне передали материалы этого дела, я изучил фотографии со вскрытия, но не обнаружил ничего примечательного. Судя по фотографиям, на теле жертвы не было никаких следов, которые я мог бы соотнести с применением какого-либо оружия.

Существенный недостаток заключался в том, что фотографии в морге сделали уже после того, как лаборант помыл тело. После промывки патолог может точнее изучить очищенные раны — это стандартная процедура, за которой следует вскрытие. Однако с научной точки зрения попавшая в раны вода будет отражать вспышку фотоаппарата. В моем случае мокрая кожа жертвы оказалась засвечена на всех фотографиях. Я был лишен возможности изучить специфические особенности и рисунок повреждений, а самое печальное было в том, что наиболее сильный блик оказался на лице женщины. Поскольку смерть произошла именно от удушения, это был серьезный недостаток, потому что я должен был сконцентрироваться на изучении лица и шеи. Поскольку почти ничего не было видно, я не мог идентифицировать особенности повреждений. Даже если на коже и были следы, то их закрыла вспышка. Было досадно оттого, что фотоматериалы по делу об убийстве оказались безнадежно испорчены из-за непонимания участниками дела всех технических тонкостей. Я не знал, как посодействовать расследованию с помощью своих навыков, и мне пришлось сообщить эту неприятную новость старшему следователю.

Некоторое время спустя я поздно вечером сидел за работой, как вдруг позвонил старший следователь. Он сказал, что полиция задержала подозреваемого, но без улик они не могли выдвинуть ему обвинения. Позже мне сказали, что они поймали бывшего парня девушки. У него уже была судимость за многократное нанесение ножевых ранений бывшей девушке, которая отвергла его ухаживания, и следователь переживал, что он может уйти безнаказанным за совершение жестокого, тяжкого преступления. Он умолял меня еще раз взглянуть на фотографии.

Я уже напрасно потратил массу времени, изучая бесполезные фотографии со вскрытия, так что у меня остался всего один ресурс получения информации: фотографии с места преступления. Их сделали до мытья тела, поэтому засвеченных мест на них не было. Мне было достаточно найти какую-нибудь на первый взгляд незначительную деталь, чтобы связать ее с предполагаемым оружием. Я приступил к тщательному изучению фотографий и заметил одну интересную особенность. Она оказалась настолько важной, что перевернула весь ход расследования.

Если преступление такого типа совершается на природе, то тело оказывается под воздействием внешних факторов: сырости, переносимой ветром пыльцы и фрагментов зелени. Мелкие кусочки веток, травы, земли и подобных материалов могут закрывать собой раны или даже выглядеть как телесные повреждения. После промывки с тела удаляются все инородные частички, поэтому обычно я запрашиваю фотографии только со вскрытия — на «чистых» ранах четче видны детали.

В этом конкретном случае тело лежало среди травы, поэтому вокруг телесных повреждений было много растительного материала. Женщина погибла от удушения, поэтому я первым делом внимательно осмотрел ее голову и шею. Я обнаружил на щеке след, по форме напоминавший вид ведра сбоку: одна черта в основании и две отходящие от нее под одинаковыми углами линии, параллельно с обеих сторон. Я сразу же вспомнил, что уже где-то видел похожий рисунок: точно, это был клин в форме ведра на каблуке туристического ботинка, который забрали из дома подозреваемого.

Теперь передо мной встала проблема другого свойства: ни на одном снимке не было сантиметровой шкалы, потому что на месте преступления не делают фото с линейкой. В итоге у меня не осталось доказательств размера травмы в форме ведерка. Если я проведу сопоставление оружия и травмы на этом этапе, то на суде мне могут предъявить обвинение за сфабрикованные улики. Сам по себе след еще ничего не доказывал.

Несмотря на возможные затруднения, старший следователь очень обрадовался моей находке. У него, во всяком случае, появилась хотя бы потенциальная связь между жертвой и человеком, который находился у него под стражей. Я беспокоился, что не мог предоставить расследованию убедительных результатов, и хотел найти возможность измерить травму.

На следующий день я снова сел за изучение фотографий с места преступления. Сначала я отметил, в каком положении нашли тело девушки: она лежала лицом вниз, голова была повернута влево, блузка засунута в рот, а бюстгальтер был туго затянут на шее. Когда я внимательнее рассматривал шею, мне на глаза попался предмет, лежащий под шеей с левой стороны. Там поблескивала серебряная цепочка с изогнутой полой подвеской в форме сердца. Цепочка с кулоном лежали поверх бюстгальтера, который скомкался кверху, ближе к лицу. Я достиг поворотной точки в расследовании, потому что подвеска на съехавшем бюстгальтере оказалась точно на уровне щеки. Еще мне повезло, что цепочка лежала, вытянувшись в одну линию. Я понимал, насколько ничтожны были шансы на то, что цепочка окажется снаружи средства удушения, а не под ним. Это было настоящее провидение, потому что украшение как будто специально для меня расположилось в идеальной позиции. Цепочка с подвеской оказались на том же плане, что и обнаруженная мной травма в форме ведерка, даже выровненные по одной линии. Если бы мне удалось заполучить украшение, то я смог бы сделать фотографию с линейкой и в точности измерить по ней отметину в виде ведерка.

Когда я позвонил в полицию и спросил, есть ли у них та цепочка, меня охватили дурные предчувствия. От нее так много теперь зависело. Прошло несколько томительных минут, и я с облегчением услышал, что цепочка до сих пор у них. Я немедленно запросил серию фотографий цепочки и подвески рядом с сантиметровой шкалой, что было критически важно.

Когда я получил фотографии с линейкой, то сразу же приступил к процессу наложения, подгоняя размеры цепочки и подвески в форме сердца. Я увеличил фотографию так, чтобы она полностью заняла пространство на экране компьютера для второго этапа работы. При помощи графического пера я «вырезал» фон снаружи и внутри каждого звена цепочки. Думаю, мне не стоит уточнять, что эта работа отняла массу времени и была очень сложной, потому что приходилось обрезать скругленные формы.

Взяв новое изображение цепочки, я наложил звенья на фотографию шеи жертвы с места преступления. Затем я подогнал размер этой цепочки до размера оригинальной фотографии убитой. Когда звенья совпали, я смог воспользоваться сантиметровой шкалой и найти предполагаемые сходства между деталью на ботинке в виде ведра и травмой на лице такой же формы.

Теперь мне нужно было заполучить походные ботинки подозреваемого и тщательнее ознакомиться с их каблуками. После того как я их запросил, ко мне прибыл детектив с целой коллекцией индивидуально упакованных ботинок, взятых из дома подозреваемого. Но среди них нашлась только одна пара, которая обладала искомыми свойствами. Я сам отсканировал подошвы, поместив рядом линейку, и был готов приступить к процессу совмещения оружия и травмы.

Для этого мне потребовалась оригинальная фотография травмы на щеке женщины, на которую я наложил изображение цепочки с кулоном и сантиметровой шкалой. Дальше мне было достаточно воспользоваться снимком только одного ботинка подозреваемого, потому что рисунки на протекторе каблуков были одинаковые. Я наложил изображение каблука с линейкой поверх травмы. Сразу же стало очевидным, что след на коже в виде ведра идеально совпадает по форме и размеру с деталью на каблуке. Могу сказать, что рисунок на подошве ботинка был очень необычный — я ни разу таких больше не видел, хотя провел сотни анализов фотографий обуви. Именно поэтому мое доказательство было неоспоримым, так как рисунки травмы и оружия полностью совпали.

Оказалось, что полученное мной вещественное доказательство было не единственной конструктивной находкой. Вместе с обувью полиция изъяла из дома обвиняемого одежду и передала ее на анализ эксперту по палинологии (эта наука занимается сравнением пыльцы и растений, распространенных на территории и в климатической зоне того места, где обнаружен труп). В результате можно было сделать вывод о связи жертвы или преступника (а также их одежды) с определенной географической областью. Специалист изучил джинсы и брюки бывшего парня убитой и пришел к однозначному выводу, что на штанинах содержится пыльца растений, произрастающих в месте обнаружения тела. Те же растительные признаки были обнаружены на ботинках, с которыми я работал.

На основании собранных неоспоримых вещественных доказательств мужчину обвинили в убийстве бывшей девушки и приговорили к пожизненному лишению свободы.

Еще по теме этого дела хочу добавить, что, выступая в качестве консультанта по судебно-медицинской экспертизе на конференциях, учебных курсах и любых тематических мероприятиях, я рассказывал всем фотографам-профессионалам о важности включения в посмертные снимки измерительной шкалы. Кроме того, я постоянно предостерегал от катастрофической утраты вещественных доказательств, которая возможна при фотографировании мокрой кожи, и объяснял, зачем нужно отказываться от вспышки.

Мне множество раз приходилось сталкиваться с ситуациями, когда некоторые травмы по каким-либо причинам упускались из виду, поэтому я рекомендую снимать любые отметины на коже. Инфракрасное излучение и специализированное освещение, например UV, лазер и т. п., лучше подчеркивают характерные особенности травм. Даже спустя несколько недель после происшествия при специальном освещении можно обнаружить особую текстуру повреждений, ведь однажды она может пригодиться для такого специалиста, как я.

В моей сфере деятельности любой предмет, оставивший на коже повреждение определенной формы, можно подвергнуть фотосовмещению с травмой при наличии самого этого предполагаемого орудия преступления. Одна из самых удивительных связанных с этим историй началась с таинственной встречи с инспектором полиции из службы по защите детей. Она ожидала меня в необычном месте — в кафе в центре Лондона. Оказалось, что у нее была ко мне просьба очень деликатного характера.

Стояла середина 2000-х годов, юная девушка обвинила отца в том, что он вошел ночью к ней в спальню с целью воспользоваться ею и ее младшей сестрой. Опасаясь главным образом за младшую сестру, девочка рассказала все матери, но та ей не поверила. Стремясь доказать истинность своих слов, она заранее установила камеру инфракрасного диапазона и поставила запись на всю ночь. В какой-то момент камера засняла человека, входящего в комнату посреди ночи. Сестры спали в маленькой комнатке на двухъярусной кровати, поэтому в кадр попали только икры и одна рука вошедшего.

Детектив спрашивала меня, смогу ли я с научной точки зрения подтвердить личность предполагаемого преступника. Ко мне прежде никто не обращался с подобными просьбами, но, просматривая запись, я сразу понял, что вены на руке и икрах очень хорошо видны в инфракрасном освещении. Рисунок вен был достаточно отчетливым и делал возможным дальнейшее расследование с помощью фотосовмещения.

В идеале я бы предпочел иметь дело с инфракрасными фотографиями хорошего качества, на которых рука и икры подозреваемого находятся в неподвижном состоянии, чтобы провести сравнительный анализ. На обычных фото икр, сделанных уже в следственном изоляторе, был недостаточно виден рисунок вен, поэтому я попросил снять подозреваемого снова в инфракрасном диапазоне. Однако он отказался фотографироваться (это было его право), поэтому сличение икр стало невозможным.

Но все же мне повезло, потому что на обычном снимке руки подозреваемого вены были видны очень хорошо, и я решил использовать ее в качестве базового изображения. Затем я наложил верхний слой и световым пером срисовал узор вен, скопировал этот слой и перенес на инфракрасный стоп-кадр руки из записи с камеры девочки. Я разворачивал и подгонял рисунок вен к руке, и, когда все слои выровнялись, я обнаружил полное совпадение.

Я мог бы на этом остановить свое расследование, но решил обратиться за советом к профессору Сью Блэк, всемирно известному судебно-медицинскому антропологу и анатому, которую я знал со времен работы в больнице Гая. Я спросил, сможет ли она поставить собственный эксперимент и срисовать узор вен с руки в другом цвете. Она прислала мне обратно изображение, идентичное тому, что получилось у меня, и я добавил его на уже выполненное наложение третьим слоем. Я сохранил составное изображение в качестве результата анализа руки подозреваемого. Я позвонил старшему эксперту по фотографиям в полиции Большого Лондона Нику Маршу, с которым мы вели несколько дел, когда я еще работал в больнице Гая. Ник предложил сделать для меня контрольные снимки и сфотографировал руки всех коллег, которые согласились ему помочь. Он снял их обычным способом и в инфракрасном диапазоне, чтобы сравнить рисунки вен на руках. Оказалось, что каждый человек обладает собственным уникальным расположением вен.

Теперь у меня было составное изображение из двух слоев тщательно срисованных вен, а также серия контрольных снимков от авторитетного полицейского фотографа. Все исследования проводились независимо. С научной точки зрения я располагал неопровержимыми фактами.

Я передал результаты нашей коллективной работы в службу защиты детей, после чего было назначено судебное разбирательство. Я ждал у входа в зал суда и очень удивился, когда один из адвокатов вышел оттуда и направился прямо ко мне. Он сообщил, что мои вещественные доказательства не потребуются, так как дело закрыли по техническим причинам.

Я был в шоке, узнав, что спустя несколько недель детектив, которая передала мне видеоматериалы, была настолько разочарована итогом этого дела, что ушла из службы по защите детей и переквалифицировалась в стюардессы. Но потом до меня дошли и более приятные новости: Сью Блэк в свете прошедших событий решила продолжить подробное исследование рисунка вен в качестве ценного инструмента идентификации в делах, подобных этому. Она выяснила, что охранные компании уже используют такие рисунки для идентификации своих сотрудников.

Профессор Сью Блэк предложила рассматривать распознавание рисунка вен как профессиональную область судебно-медицинских расследований. Небольшим утешением может послужить тот факт, что девочка, которая догадалась снять на инфракрасную камеру эти кадры, запустила цепь реакций, приведших к заключительным судебным решениям, основанным на неопровержимых доказательствах того, что рисунок вен человека так же уникален, как и его ДНК.

Глава 25. Картирование телесных повреждений

(Рассказывает Дерек.)

В начале 2000-х годов моя профессиональная деятельность совершенно поменяла направление. До этого я каждый день ездил в Лондон с кентского побережья, что отнимало много часов, утомляло и лишало возможности проводить достаточно времени с семьей. Кроме того, отделение судебной медицины в больнице Гая проходило через реорганизацию. Патологи стали работать на себя и организовали независимую группу, переместившуюся в итоге из Лондона в Оксфордшир. В этот же период медицинская школа проводила сокращение кадров и предложила раньше выйти на пенсию тем, кто собирался уходить в ближайшие десять лет. Меня это предложение устроило, и я его принял. В возрасте 50 лет я решил не отходить от дел, а разделить свое рабочее время. Я продолжал работать на полставки в отделении судебной медицины, пока оно закрывалось, и начал собственный бизнес.

Прошло два года, и я успешно совмещал оба направления. Я работал консультантом в проекте Национальной базы данных телесных повреждений, для чего на два дня уезжал в Хэмпшир, а остальное время из дома управлял процветающей компанией, предоставлявшей консультации по экспертно-криминалистической фотографии. К тому моменту во всей стране только я один занимался картированием телесных повреждений для судебных процессов по убийствам.

В это время дружба с патологами из больницы Гая, в том числе с Натом Кэри, была особенно ценной: они оказывали мне помощь и надежную поддержку. В начале пути Ричард задал мне направление, выгодно открывавшее возможности для профессионального роста, а Нат с большим интересом отнесся к развитию моего проекта. Хотя я управлял своим делом в одиночку, я не справился бы без поддержки преданных коллег из больницы Гая, которым безмерно благодарен. С их помощью моя независимая профессиональная жизнь быстро пошла в гору.

Мое имя было достаточно известно в судебно-медицинских кругах благодаря экспертизе в области сопоставления изображений оружия и ран, но в основном я получал заказы на картирование телесных повреждений. Полицейские подразделения по всей стране узнали о моей новаторской работе, и вскоре эти инновации стали ассоциироваться с моим именем.

Эта история началась в 1970-х и 1980-х годах, в период массового увлечения эмиграцией на Ближний Восток. Рядом с процветающими нефтяными корпорациями стали строиться больницы, где новым ценным кадрам предлагали роскошные условия размещения, превосходные спортивные и общественные пространства. Врачам, медсестрам и медицинским секретарям приглянулась возможность переехать в жаркий климат, найти новых друзей со схожими интересами и получать высокую заработную плату. К недостаткам этого предложения можно было отнести переезд на огромное расстояние, разлуку с семьей и друзьями, отказ от алкоголя или хотя бы соблюдение законов, ограничивающих его употребление. За нарушение этих законов в арабских странах предусматривалось тяжкое наказание.

В нашей профессиональной среде мы нередко слышали о тех, кто с радостью оставлял позади британские зимы ради солнечного Востока. Но пока мы еще работали в больнице Гая, нам дважды пришлось узнать, что жизни британских медсестер за границей оборвались самым трагическим образом.

Первый случай произошел в мае 1979 года, когда британская медсестра Хелен Смит умерла при подозрительных обстоятельствах в Саудовской Аравии. Ее отец, бывший полицейский, много лет лично расследовал причины смерти дочери и приходил к нам в офис за консультациями. Это дело так и не пришло к удовлетворительному заключению. По мнению отца, он так и не получил ответы на ключевые вопросы, хотя имевшиеся вещественные доказательства указывали на потенциального преступника и место, где он скрывается.

Последствия второго случая оказали огромное влияние на нашу работу. Говоря по существу, они изменили процесс подготовки к судебному разбирательству по делу об убийстве. С юридической точки зрения это происшествие изменило взгляды на то, какие судебно-медицинские вещественные доказательства считаются приемлемым придавать огласке.

Вечером 11 декабря 1996 года в больнице города Дахран на востоке Саудовской Аравии, где сосредоточены нефтедобывающие предприятия, трое медсестер устроили предновогоднюю вечеринку у себя в комнате. На следующее утро одна из девушек, австралийка Ивонна Гилфорд, не появилась на работе, после чего были организованы поиски. Тело девушки обнаружили в ее комнате, ей было нанесено 13 ножевых ранений, после чего она умерла от удушения подушкой. Следствие выяснило, что две британские медсестры Дебора Перри и Люсиль Маклочлан, с которыми она провела вечер накануне, были последними, кто вступал с ней в контакт перед смертью, и женщин обвинили в совершении убийства. Разумеется, возник вопрос о характере их отношений. Вскоре выяснилось, что британские медсестры сняли 1000 долларов с банковской карты убитой после установленного времени смерти.

Во время допросов девушки признались в совершении преступления. Однако позже они захотели отказаться от признаний, которые, как они заявили, их вынудили сделать путем депривации сна, запугиваний и угрозы сексуального насилия. Они также сообщили, что в случае признания в убийстве им обещали не суд, а депортацию. По законам Саудовской Аравии Дебору Перри должны были казнить, а Люсиль Маклочлан приговорили к 500 ударам плетьми и лишению свободы на 8 лет. На последующем судебном разбирательстве обвинение полностью полагалось на их письменные признания. При этом на суд не вызвали свидетелей, не проводились и перекрестные допросы. Кроме того, не были представлены судебно-медицинские вещественные доказательства, которые обнаружились на месте преступления и во время вскрытия.

Когда эта история привлекла внимание британской прессы, дело приобрело приоритетный статус, хотя отношение к медсестрам сформировалось исключительно предвзятое из-за подписанных чистосердечных признаний. Через некоторое время в новостях появилась информация о том, что тогдашний премьер-министр Тони Блэр во время официального визита лично обратился к королю Фахду с просьбой о помиловании. Впоследствии приговоры медсестер были заменены с учетом отбытого времени наказания, и Дебору Перри вместо казни приговорили к пожизненному заключению. Благодаря стараниям Тони Блэра медсестер депортировали в Великобританию.

Дебора Перри много лет продолжала настаивать на своей невиновности и требовала провести эксгумацию тела Гилфорд в надежде на то, что современные методы судебно-медицинской экспертизы смогут очистить ее имя, но ей отказали. А пока шли эти события, Люсиль Маклочлан неожиданно скончалась от кровоизлияния в мозг.

Здесь интересно отметить, что за два года до этого убийства в той же больнице умерла медсестра при схожих обстоятельствах. Однако сходство этих двух случаев не стали принимать во внимание.

Я подключился к расследованию из-за обострения международных отношений, которое не укрылось от внимания ВВС. Они готовились осветить это дело в популярном детективном сериале Horizon («Горизонт»), и продюсеры даже пригласили Иэна Уэста, чтобы он передал мнение независимого судебного патолога. Иэн был решительно против того, чтобы показывать зрителям реальные фотографии телесных повреждений жертвы, потому что они могли испугать широкую общественность и принести страдания семье погибшей. Кроме того, он считал совершенно неприемлемым демонстрацию фотографий из дела о громком убийстве на национальном телевидении до 21 часа[17]. Продюсеры принялись изыскивать возможности показать зрителям травмы погибшей так, чтобы не выставлять на обозрение шокирующе реальные фотографии.

Иэн сразу обратился ко мне как к человеку, который выполнит любую неожиданную просьбу, и у нас возникла идея разработать нечто вроде учебного пособия, на котором можно было бы показать характер нанесенных медсестре травм и их положение на теле. В то время это было очень свежее решение.

Таким образом я начал экспериментировать с новым графическим редактором и создал серию рисунков телесных повреждений. Эти изображения можно было безбоязненно пускать на тысячи британских телеэкранов, даже если передачу будут смотреть дети. Я указал на каждом графическом изображении длину и глубину ножевого ранения, и, хотя мои рисунки были совершенно не похожи на те, которые мы сегодня создаем вместе с Полин, я считаю, что мне удалось достаточно «цензурировать» реальные кадры для демонстрации широкой общественности.

Новый метод репрезентации телесных повреждений заинтересовал множество британских детективов, которые посмотрели ту программу, и через наше судебно-медицинское отделение ко мне стали поступать просьбы выполнить картирование для дел об убийствах, которые они расследовали. Полиция высоко оценила возможность использования графических изображений на судебных разбирательствах, так как они помогали демонстрировать факты и при этом оберегали присяжных от шокирующих реальных кадров. Я уже был наслышан о том, какую реакцию вызывали фотографии телесных повреждений у несчастных членов коллегии присяжных. Зал суда — по определению место с напряженной атмосферой, которую сложно выносить обывателям, поэтому, если обычным людям требовалось изучить ужасающие фотографии, полиция готовилась к любым непредвиденным последствиям. Мне рассказывали, что присяжным становилось плохо, они падали в обморок и даже выбегали из зала суда. У полиции не было возможности предложить присяжным комфортный метод изучения фотографий травм или тела жертвы во время вскрытия. От таких визуальных материалов даже закаленным детективам становилось не по себе. Они шокировали и меня, несмотря на то что я видел сотни телесных повреждений за свою многолетнюю карьеру. Присяжных набирают из числа обычных людей, и они, как правило, не проходят медицинскую подготовку. В ходе суда изучение телесных повреждений может оказаться важнейшим этапом процесса, потому что от присяжных требуют составить на основании увиденного свое мнение. Благодаря «очищенным», но показательным изображениям травм присяжные могли приступить к выполнению своего долга, не отвлекаясь на шокирующий опыт взаимодействия со смертью.

Крайне важно, чтобы члены коллегии присяжных не теряли концентрацию в течение всего периода времени, пока им передают важную информацию. Они должны обязательно быть сосредоточенными, чтобы воспринимать сложные медицинские термины. Но если ужасающие фотоматериалы выведут их из равновесия, то работа будет контрпродуктивной. Если члены коллегии начнут отстраняться от происходящего, пытаясь оградить свою психику от того, что им говорят или показывают, толку от этого процесса будет мало. Задача присяжных — непредвзято оценить подробности дела и вынести независимый компетентный вердикт. Детективы рассказывали мне, что демонстрация членам коллегии наименее шокирующих графических репрезентаций телесных повреждений стала огромным шагом вперед в организации судебного процесса.

Мои первые попытки создать презентацию травм постепенно совершенствовались, и в больнице Гая патологи пользовались моими наработками для демонстрации присяжным результатов вскрытия. Когда мой метод стал приобретать широкую известность, ко мне хлынули заказы от детективов со всей страны. Несколько помощников юристов из Королевской прокуратуры регулярно заказывали картирование тел для готовящихся судебных разбирательств по делам об убийствах. Моя рабочая нагрузка стремительно возрастала.

До появления картирования тела патологи в зале суда показывали свои результаты на простой распечатке с нарисованным на ней контуром тела, где травмы отмечались крестиками или другими значками. Это был стандартизированный способ демонстрации места, размера и глубины повреждений, к которому прибегали и медики, и патологи. Каким бы точным и надежным ни был этот метод, все равно он был примитивным и никак не менялся уже несколько десятилетий. Новый реалистичный метод репрезентации травм, который предлагал я, исключал возможные неверные толкования. Сложная информация теперь подавалась в таком виде, что любой мог ее с легкостью воспринять. Больше не имела значение степень осведомленности присяжных в анатомии, даже их родной язык больше не играл никакой роли — изображения разрушали коммуникационные барьеры и были понятны всем без исключения.

Как судебно-медицинский художник-график, я отвечал за точность воспроизведения данных. Благодаря обширным знаниям в области судебной медицины и анатомии я мог создавать точные копии телесных повреждений, которые видел на фотографиях со вскрытия. Какой бы сложной для воспроизведения ни была травма, я всегда находил способ представить ее графически. Было приятно слышать от наших клиентов из полиции, что, хотя на моих рисунках и были переданы страшные и шокирующие кадры, негативные последствия от их просмотра снижались до возможного минимума.

Технология картирования тела совершенствовалась, и теперь среди наших заказчиков были представители всей национальной полиции Великобритании. В это время мне пришло в голову, что технологию можно каким-то образом превратить в отдельное научное направление. Мне хотелось дополнить рисунки специальными графическими опциями, чтобы показывать движение оружия в теле жертвы, и сопровождать наружные изображения видами на травму изнутри, чтобы присяжным было легче воспринимать раневые процессы. По этой причине я начал разрабатывать «внутренние карты тела», на которых изображал проникновение ножа в рану, внутренние гематомы и сложные траектории огнестрельных ранений. Также я включил в свои графические репрезентации поражения основных внутренних органов, таких как сердце, легкие и печень, и рассечение кровеносных сосудов. Простой стрелочкой или с помощью рисунка оригинального оружия я показывал глубину раны и результат повреждения внутри тела. Моей главной целью было показать связь между поверхностными и внутренними повреждениями — как жертва умерла в результате полученных травм.

Внутренние процессы должны были выглядеть просто и понятно, чтобы соответствовать требованиям заказчика, и при этом в изображения нужно было вкладывать сложную информацию. И у меня это получалось. Картирование тела вскоре превратилось в важнейший элемент любого судебного разбирательства по делу об убийстве.

Глава 26. Профессиональное воссоединение

(Рассказывает Полин.)

Пока услуги Дерека по картированию тела становились всё более востребованными у национальной полиции, я работала личным ассистентом сначала в Лондоне, а потом поближе к дому, чтобы больше времени уделять детям. После неожиданной реструктуризации крупной фармацевтической компании, в которой я числилась, я осталась без работы. Какое-то время я предлагала услуги стенографиста местным предпринимателям, но к концу 2003 года решила подыскать себе новые варианты.

Как-то после обеда Дерек рассказывал о том, как сильно загружен на работе, и с тоской говорил о клиентской базе данных, которую у него не было времени разобрать. Это обстоятельство сразу вызвало у меня живой интерес, и уже через несколько минут после беглого знакомства с компьютерной программой я села работать над его базой данных. Он предоставил мне карт-бланш на использование любых конструктивных элементов, которые я пожелала бы видеть в нашей компании.

Дереку уже давно требовался ассистент, но никому из нас в голову не приходило объединить усилия. Я чувствовала необходимость получать стабильный заработок, чтобы компенсировать нерегулярные поступления наличных, которые приносил его маленький бизнес. Так что работа для меня означала нечто, что я делаю не дома. Из-за огромного количества заказов Дереку теперь требовался не только бизнес-администратор, но и помощник — графический дизайнер, который был бы способен спокойно реагировать на фотографии телесных повреждений и читать отчеты о вскрытиях.

Проработав вместе какое-то время, мы поняли, что я взяла на себя выполнение стольких обязанностей в его компании, что необходимость в поиске еще одного человека пропала. Оказалось, что надежный бизнес-партнер был намного ближе, чем Дерек мог себе представить. Честно признаюсь, никогда не думала о работе графического дизайнера, хотя у меня были необходимые художественные навыки. Зато у меня накопился огромный опыт работы в морге и выработался иммунитет к кадрам жестоких телесных повреждений. Сначала мне, конечно, пришлось собираться с духом, чтобы снова начать смотреть на эти снимки, потому что я стала «нормальной» за те несколько лет, которые провела вне сферы судебной медицины. Но прошло совсем немного времени, и я уже спокойно перерисовывала кровоподтеки, ножевые ранения, травмы, полученные в результате защитных действий, глубокие порезы и отрубленные пальцы. Фотографии травм шокировали, но мне было достаточно нескольких секунд, чтобы эмоционально адаптироваться к тошнотворному виду повреждений и начать рисовать.

За первую неделю я научилась зарисовывать наиболее простые повреждения, такие как легкие гематомы, и подготовила серию карт тела для демонстрации присяжным на предстоящем суде по делу об убийстве. И только в этот момент до меня наконец дошло: я вернулась в мир судебной медицины… но на этот раз в качестве графического дизайнера.

* * *

(Рассказывает Дерек.)

Когда Полин начала помогать мне с созданием графических изображений, наша производительность повысилась чуть ли не вдвое. У меня появился долгожданный бизнес-партнер, который разделил со мной рабочую нагрузку, но почти сразу же стали очевидны и другие преимущества. Специфика нашей работы предполагает перевод отчета о вскрытии в изображение высокой точности и достоверности, отражающее, помимо прочего, сложную медицинскую терминологию. Эта задача требует от исполнителя аналитического мышления и твердых знаний в области анатомии. Так что Полин оказалась не просто бизнес-партнером, а идеальным бизнес-партнером.

Для нас это воссоединение произошло совершенно неожиданно, но, как только мы стали работать вместе, я уже не мог вспомнить, как раньше со всем справлялся один. Не могу понять, почему мы не приняли этого решения раньше, ведь у нас обоих были все необходимые навыки и знания. Мы провели много лет за изучением внутренних и поверхностных телесных повреждений и теперь редко ломали голову над тем, как лучше изобразить травму. Мы могли найти на фотографии травмированные внутренние органы, определить ребро и рассмотреть на черепе трещину толщиной в волос. И самое главное, мы оба умели читать отчеты патологов, то есть сразу понимали, какие из описанных повреждений в первую очередь соотносятся с причиной смерти.

Совместная работа многократно упрощала процесс разрешения возникающих проблем. Если одному из нас нужна была помощь, у другого всегда находилось оптимальное решение. Бывали случаи, когда у нас не было фотографий определенных травм — чаще это касалось клинических дел (то есть живых людей), потому что раны успевали зажить или сильно измениться. Тогда мы создавали графические изображения, опираясь только на описание. Случалось, что на фотографиях нельзя было рассмотреть определенные аспекты травм из-за съемки с очень близкого расстояния. Но благодаря тому, что мы неоднократно изучали тела в морге, мы могли безошибочно отличить локоть от колена и бедро от плеча — знания в области медицины давали нам огромное преимущество.

Аналогично мы применяли наши навыки, когда требовалось интерпретировать телесные повреждения, претерпевшие изменения после хирургического вмешательства. Например, хирург разрезал ножевое ранение с целью спасти человеку жизнь, а мы воспроизводили оригинальную травму в том виде, в котором она была до работы хирурга, руководствуясь знаниями о типах травм и медицинскими описаниями.

Для нас было большой радостью, что патологи, адвокаты и судьи принимали нашу работу в качестве достоверных вещественных доказательств.

Глава 27. Картирование тела для суда по делам об убийстве

(Рассказывает Дерек.)

В самых первых версиях картирования тела мы подготавливали визуальные материалы для присяжных, распечатывая двухмерные изображения на глянцевой бумаге. Но я всегда пристально следил за тем, как развивается графическое программное обеспечение, доступное широкому кругу пользователей. По моей задумке, картирование тела должно было стать прогрессивной концепцией, идущей в ногу с развитием компьютерных технологий. То есть я хотел интегрировать все инновации в нашу программу сразу, как только они появлялись. Одним из таких передовых усовершенствований стало создание трехмерных графических изображений, так как в этом формате я мог представить травмы любого типа. Одной трехмерной вращающейся модели тела было достаточно, чтобы прорисовать на ней все травмы и просмотреть их, поворачивая объемную фигуру. Таким образом пропадала необходимость подготавливать целую серию изображений ранений под разными углами. Трехмерное изображение тела можно было вращать на экране, давая зрителям рассмотреть травмы со всех сторон, из чего, собственно, уже получалась полноценная презентация. Я полагал, что 3D-модель облегчает работу адвокатов, которые могли вращать тело на 360° с помощью компьютерной мыши.

Затем мы с Полин вложили деньги в приобретение программного обеспечения у голливудской киноиндустрии, которое как будто на заказ разработали под наши нужды. Теперь мы создавали модели с демонстрацией основных анатомических систем тела. Системы органов можно было включать и выключать, выводить по одной или показывать сразу несколько, в зависимости от необходимости. Например, если мне нужно было создать графическое изображение ножевого ранения в грудь, я мог показать, как травма проходит через грудную клетку (уровень костной системы), пробивает насквозь легкое (уровень органов дыхания) и останавливается в сердце (уровень сердечно-сосудистой системы). В случае травмы головы я мог продемонстрировать внешние разрывы кожи и сломанные кости черепа под ними, а также гематомы и кровоизлияния в мозг. Огромное количество медицинской информации теперь умещалось всего в одном вращающемся изображении.

Новая программа мгновенно стала ассоциироваться с названием нашей компании, и перед нами открылись практически безграничные возможности поработать с любой травмой.

Может быть, вы тоже видели, как работает эта программа. Она продемонстрировала себя во всей красе в самом современном (на реалии 2000 года) научно-фантастическом триллере «Невидимка» (Hollow Man). По сценарию фильма (не путать с триллером 2020 года «Человек-невидимка») группа ученых разрабатывает способ сделать человека невидимым. В самом начале картины есть особенно любопытная сцена. Огромная (аниматронная) невидимая горилла получает укол веществом, которое снова делает ее видимой. Сначала мы видим только электроды, которые прикреплены к чему-то незримому. Затем начинает проступать скелет гориллы, основные внутренние органы и бьющееся сердце, их оплетают многочисленные кровеносные сосуды, все это покрывает кожа, и затем на ней вырастает мех. Все системы органов оказываются на месте, и горилла снова становится видимой. С этой захватывающей сцены начинается кровожадный, но очень увлекательный триллер, в ходе которого ученые, не откладывая дело в долгий ящик, переходят к повторению эксперимента на человеке. Больше всего в фильме впечатляет качество визуальных эффектов, которые намного опережали свое время и до сих пор выглядят потрясающе.

С помощью этой программы и сгенерированных на компьютере изображений человеческих тел с измененными формами и размерами мы готовили судебно-медицинские модели. Во время вращения тела внешний слой (и поверхностные травмы) постепенно исчезал, и под ним появлялись внутренние повреждения, которые мы очень тщательно прорисовывали от руки. Анатомические структуры слой за слоем исчезали, и зритель рассматривал глубокие слои травмы вплоть до костей. На поврежденной голове, например, сначала видна рана на коже, которая «тает» и открывает кости черепа с переломом. Этот слой тоже исчезает, и появляются гематомы или кровоизлияния в мозг. Эта демонстрация не только является анатомически верной и пригодной для образовательных целей, но и наглядно связывает внутренние раневые процессы с внешними. Если необходимо изобразить траекторию пули, то мы убираем сначала слой со входным отверстием на коже, под которым появляется разрыв крупного кровеносного сосуда и становится очевидно, что сильная потеря крови из этого сосуда привела к смерти. Если колотая рана проникает во внутренний орган, то на экране появляется вид тела изнутри с ранами на всех органах, которые попали под действие оружия. Во время демонстрации любых травм первое и последнее изображение — это всегда тело целиком: слои постепенно возвращаются, и тело приобретает исходный вид во фронтальной плоскости.

Трехмерная графика оказалась особенно полезной при демонстрации множественных повреждений и ожесточенных нападений, когда жертве в исступлении наносят несколько ран в одно и то же место. В таких случаях, скорее всего, человек уже находился в недееспособном состоянии и не мог сопротивляться ударам. При любой травме «затухающие» слои на вращающейся модели показывают как жестокость нападения, так и распределение повреждений снаружи и внутри тела.

Картирование тела — непосредственный и тонкий метод передачи информации. Карта приходится кстати там, где не годятся обычные фотографии. Разумеется, двухмерные графические изображения до сих пор не потеряли своей актуальности, если речь идет о немногочисленных травмах. Однако преимущество трехмерной графики очевидно: она захватывает все внимание присяжных и упрощает процесс понимания многослойной структуры телесных повреждений.

Существует еще одна сфера использования картирования, о которой мы не успели упомянуть, — это жестокое обращение с детьми. Касающиеся детей разбирательства предполагают просмотр результатов сканирования мозга и рентгеновских снимков, и наше картирование демонстрирует старые и новые переломы, ссадины и синяки. Также может возникнуть необходимость изобразить кровоизлияние в мозг и контузию — травму головы, которая, как считается, возникает из-за встряски. Часто нам приходится изображать кровоизлияние в зрительных нервах. Крайне важно, чтобы эти процессы были настолько понятны присяжным, чтобы они могли принять ответственное решение: были травмы нанесены преднамеренно или нет.

И наконец, мы предлагаем презентации, в которые мы включаем всю полученную информацию в гибком нелинейном формате. Сюда мы собираем все — от места преступления, веревок с тела жертвы, фото и видео до анализа наложения оружия и травмы и картирования тела в двухмерном и трехмерном форматах — и все управляется при помощи мыши.

В будущем информационная емкость будет расти по экспоненте, и графические технологии изменятся до неузнаваемости. Уже сегодня нам доступно сканирование тела в полный рост, на котором видны давние («исторические») повреждения, и, хотя эта технология очень дорогая, в будущем она может стать стандартным методом презентации в зале суда. Мы считаем, что со временем искусственный интеллект возьмет на себя подготовку и проведение презентации вещественных доказательств. В настоящее время мы можем со всей уверенностью сказать, что вещественные доказательства учитываются и передаются суду с безусловной точностью, к которой стремятся все заинтересованные стороны: главный адвокат, старший следователь, патолог и адвокат защиты. Точность особенно важна для членов семей жертвы и обвиняемого. Каким бы ни было решение присяжных, оно опирается на вещественные доказательства — и это именно тот вдохновляющий фактор, который заставляет нас профессионально расти и развиваться.

Глава 28. Картирование тела и сценарии нанесения ран

(Рассказывает Дерек.)

Сначала мне показалось, что передо мной сравнительно простой подлежащий картированию случай. Мне прислали отчет патолога вместе с несколькими фотографиями из полиции. На снимках был запечатлен водитель такси, которого застрелили во время вождения праворульного автомобиля. Это произошло средь бела дня в центре одного из городов на севере при нескольких свидетелях. Тем не менее, когда я начал рисовать траекторию прохождения пули сквозь тело, дело приняло неожиданный поворот.

Входное отверстие пули располагалось на задней поверхности руки, на правом локте жертвы. Когда пуля попала в тело, она не прошла грудную клетку насквозь, как ожидалось, а направилась вверх, к плечу. Пуля вышла из руки на уровне правой подмышки и вошла в стенку грудной клетки на том же уровне. Оттуда она прошла через грудь и достигла правого легкого, а миновав его, дошла до плечеголовного ствола, в том месте, где он отходит от аорты (главного сосуда сердца). Длина траектории пули внутри тела составила 25 см, и когда она прошла почти через всю грудную клетку, то попала в верхнюю долю левого легкого, где и остановилась. В результате такого количества внутренних повреждений мужчина потерял много крови и умер.

На суде мне нужно было представить все детали повреждений — не только поверхностные, но и внутренние входные и выходные отверстия, чтобы присяжные поняли, каким образом выстрел привел к смерти от потери крови. Я начал приводить компьютерную модель тела (или аватар) в позу сидящего водителя, но без машины, чтобы работать только с телом в положении сидя. Я знал, что в идеале его нужно расположить спиной вперед, так как траектория движения пули, вошедшей в тело справа, лучше видна с этого ракурса. Я планировал с помощью стрелочки показать, как она прошла через грудную клетку после того, как вышла из руки.

И вдруг, несмотря на то что патолог подробно описал все повреждения, у меня появилась проблема. Когда мне потребовалось выровнять все внешние входные и выходные отверстия на коже аватара, я увидел, что они совершенно не согласуются друг с другом. Значит, предположение о том, что водитель сидел в момент выстрела, было неверным. Вхождение пули с задней стороны локтя и последующее движение вверх говорили о том, что выстрел производили с уровня поверхности земли или ниже. Это звучало невероятно, к тому же не соответствовало показаниям очевидцев, которые говорили о двух выстрелах с уровня пола.

Я занялся созданием трехмерного аватара таким образом, чтобы придать ему нужное положение для вхождения пули. Затем я подключил внутреннюю программу, которая совсем недавно расширила наш «репертуар». Изучая предоставленные полицией различные фотографии, я обратил внимание на входное и выходное отверстия в легких. Затем я нашел кадр поврежденной брахиоцефальной артерии, которую хорошо было видно на снимке сердца. Пока я изучал положение тела убитого, я понял, что руку следует поднять, и довольно высоко, чтобы внутренняя траектория пули стала соответствовать внешним повреждениям на руке и грудной клетке. Когда рука аватара достигла нужной высоты, я заключил, что в момент выстрела водитель такси сидел, высунув локоть в открытое окно автомобиля.

Тут у меня появилась еще одна проблема: внутренние входные и выходные отверстия на легких в месте соединения брахиоцефальной артерии все равно не совпадали. Мне снова пришлось сменить положение аватара, чтобы сопоставить внутренние травмы. И когда я отклонил торс влево, все повреждения стали выглядеть согласованно. Мне удалось установить, что жертва в момент нападения держала руку поднятой и наклонилась влево.

На основании судебно-медицинского картирования телесных повреждений можно было сделать предположение, что водитель такси успел услышать первый выстрел, который его не задел, и сделал защитное движение, отклонившись от окна внутрь машины.

Таким образом, я смог четко восстановить цепь событий и представить изображение с наклоном влево и поднятой рукой. В данном случае умение читать описание травм в отчете о вскрытии сыграло решающую роль. Мне удалось продемонстрировать присяжным, что водитель такси пытался прикрыться от второй пули, которая вошла в его тело по горизонтальной траектории справа налево и разорвала крупную артерию.

Я был рад, когда мне удавалось воссоздавать реальный ход событий перед присяжными и указывать на несоответствия в показаниях. Я считаю, что это один из важнейших аспектов моей работы. В следующем деле были две версии развития событий: обвиняемого и патолога. Я воссоздал два противоположных сценария, на которых продемонстрировал обе версии и указал, в чем их различия.

Меня попросили воссоздать весьма нетипичный сценарий: человек размахивал в воздухе пистолетом в общественном месте с явным намерением им воспользоваться. На место происшествия прибыл вооруженный отряд полиции. Когда нарушитель заметил полицейских, он влез на ближайшие строительные леса у входа в церковь, которая находилась на реконструкции. Его взяли на прицел, и, так как поведение человека становилось непредсказуемым, полицейские произвели выстрел с намерением обездвижить мужчину.

На этом можно было бы закончить рассказ, но было одно «но»: у мужчины обнаружились два входных пулевых отверстия, а значит, в него выстрелили двое полицейских, или стрелял один, но дважды. И в том и в другом случае можно было выдвигать обвинения в злоупотреблении стрелковым оружием, и мужчина подал официальную жалобу.

Одно входное отверстие находилось на левой голени, а другое — на левой ягодице. Ранение на голени указывало на движение пули от передней поверхности голени до задней поверхности икроножной мышцы поперек ноги. Рана на ягодице указывала на то, что пуля вошла в переднюю поверхность левой ноги и остановилась в задней части ягодичной мышцы.

Мужчина заявлял, что первая пуля прошла сквозь деревянную подножку на строительных лесах, за которой он стоял, вошла в голень, вышла из икроножной мышцы и продолжила лететь в пространство позади нее. Гильза не обнаружилась, поэтому следствие пришло к выводу, что она исчезла где-то в окрестностях. Далее мужчина настаивал на том, что второй выстрел произвели ему в ногу, но пуля не попала в цель, а вошла в ягодицу и осталась там.

Стрелявший полицейский стоял на том, что стрелял всего один раз. Он говорил, что целился в голень мужчины с намерением его обездвижить. Исходя из его теории о единственном выстреле, пуля прошла через левую голень и вышла из нее прямо в ягодицу, что было возможно только в том случае, если нарушитель в этот момент сидел на корточках.

Патологи попросили меня разработать модели тел по этим двум сценариям.

Если появятся доказательства, что в человека выпустили две пули, то расследование приобретет статус публичного с потенциально негативными последствиями. В конце концов, размахивавший пистолетом человек так и не выстрелил, и выпущенную пулю (или пули) со стороны полиции нельзя было расценивать как самозащиту.

Во время демонстрации модели тела мужчине предложили рассказать правду о том, при каких обстоятельствах он получил ранение. Он признался, что лгал насчет второго выстрела, а его собственный пистолет был ненастоящим.

В судебно-медицинских кругах можно услышать самые невероятные заявления. Например, время от времени в расследованиях домашнего насилия всплывают претензии со стороны женщин, которые нанесли смертельные ножевые ранения мужьям или сожителям. Прикрываясь самообороной, женщина заявляет, что ранение было неизбежно, потому что убитый «сам напоролся на нож». Сложно представить, что человек сознательно кинется на смертельное оружие, но подобные заявления настолько часто поступали от свидетелей защиты, что я решил готовить анимированные модели по двум версиям развития событий и демонстрировать их присяжным. Анимация помогает расставить все на свои места, что крайне важно при установлении достоверности заявления женщины: если погибший муж действительно сам напоролся на нож, то подозреваемую обвинят в убийстве по неосторожности, но если она намеренно зарезала человека во время ссоры, то ей предъявят обвинения в умышленном убийстве.

Приведу в качестве примера один случай, где мне пришлось создать анимацию. Женщина ругалась с мужем (который значительно превосходил ее ростом), и он, по ее словам, бросился на нее с ножом. Дальше ей пришлось в борьбе отобрать у него нож и выставить его высоко перед собой, чтобы заставить мужчину отойти подальше. Но муж, как сообщила женщина, не обратил на это внимание и пошел прямо на нее. В этот момент он напоролся на нож.

На допросе ее попросили продемонстрировать, в каком положении она держала нож, и с помощью линейки измерили угол наклона руки. Она показала, что держала нож горизонтально на уровне плеча под прямым углом. Смертельное ножевое ранение, которое получил муж, находилось довольно высоко на груди, что вполне соответствовало ее показаниям.

Но у патолога были весьма любопытные новости: внутренние повреждения говорили совершенно о другом развитии событий. Прокол действительно находился в верхней части груди, но оружие вошло сверху вниз под углом 45° по направлению слева направо. Лезвие ножа попало в сердце, разрезало аорту (главную артерию сердца), вышло через правую камеру сердца и попало в правое легкое, где путь оружия закончился.

Женщина настаивала на самозащите, а также на том, что она не прилагала усилий в момент нанесения ножевого ранения, но полученные на вскрытии доказательства полностью опровергали ее слова. Внутренние повреждения указывали на то, что удар ножом был нанесен преднамеренно, резким движением сверху вниз, а значит, оружием специально замахнулись на жертву.

В чем мораль этой истории? Даже в пылу самого ожесточенного спора человек не станет рисковать собой и набрасываться на острое лезвие ножа. Инстинкт самосохранения пересилит все остальные эмоции.

Глава 29. Сохранение нравственных идеалов

(Рассказывает Дерек.)

Приходит момент, когда появляются конкуренты, которых вдохновляет твоя работа, а это значит, что твой проект достиг успеха. Для нас самым большим разочарованием в бизнесе стало именно исчезновение конкурентоспособного рынка, когда полиция переняла нашу технологию и создала собственный отдел графического дизайна, профинансированный (как минимум частично) Королевской прокуратурой. Это была горькая правда, которую мне было тяжело принять как автору этой концепции. Нам даже пришлось временно закрыть бизнес.

Наши клиенты были бессильны перед новым непонятным диктатом, требующим получать графические материалы для заседаний суда только в полицейском отделе, а не обращаться за ними к зарекомендовавшему себя эксперту. Нам слабо верилось в оправдание о «сокращении бюджета», так как пригласить несколько новых сотрудников на стабильную зарплату стоило гораздо дороже, чем платить «сдельно» за успешно выполненные проекты.

И все же у нас были поводы для радости.

* * *

Я выполнял обязанности графического дизайнера в нашей компании с 2003 года и параллельно получил квалификацию в области графического дизайна и управления малым бизнесом. В 2007 году диплом графического дизайнера формально укрепил мой статус как автора визуальных объектов для судебных разбирательств; кроме того, учеба помогла мне развить творческие способности. В 2008 году я получил диплом по бизнесу и официально подтвердил свои навыки, в том числе управления компанией, продвижения, стратегического развития и внедрения передовых методов работы.

Через несколько лет у нас появилась возможность вступить в Ассоциацию картирования тела, но мы отказались, потому что членам этого общества приходилось соблюдать ряд строгих правил и ограничений, которые не подходили малому бизнесу. Говоря прямо, нам пришлось бы получать оценку нашего судебно-медицинского продукта от людей без медицинского образования, а значит, патологи, для которых мы создавали свои проекты, получали бы одобренный, но полностью измененный конечный результат. Мы были не готовы терять суть своего продукта и передавать другим управление проверенными, надежными и успешными бизнес-операциями. Мы охраняли свои нравственные идеалы.

Нам ни разу не пришлось пожалеть об отказе вступать в Ассоциацию. Например, потому, что мы наблюдали за разжиганием профессиональных споров вокруг картирования тела для судебных процессов. Первый адвокат представляет вещественные доказательства в одном стиле, второй же отдает предпочтение совершенно противоположному проекту, в результате чего возникает путаница и уйма времени теряется впустую. Кроме того, первоначальная цель, ради которой создавалось картирование тела, потерялась в лабиринте личных прихотей. В результате от передовых технологий пришлось отказаться в угоду простым изображениям, и 20 лет развития графического дизайна прошли мимо этой сферы.

Но сильнее всего нас возмущало безразличие, с каким министерство внутренних дел отнеслось к праву патологов выбирать способ презентации вещественных доказательств в суде. Картирование тела больше не зависело от экспертизы квалифицированного специалиста, а подлежало открытому обсуждению, в ходе которого устанавливалось, как и какие телесные повреждения демонстрировать. По непонятной причине представление медицинских улик стало регулироваться людьми без медицинского образования, а мы, как графические дизайнеры с многолетним опытом работы в судебной медицине, были вынуждены разбираться с беспорядком, возникшим из-за постоянных изменений под действием преходящих настроений. Но формулу успеха изменить невозможно.

Картирование тела необходимо выполнять в соответствии с отчетом патолога по объективной причине: по закону патологам полагается вознаграждение за время, которое они тратят на утверждение расположения травм, и они в значительной степени берут на себя ответственность за те графические изображения, которые выступают правдивым и точным представлением результатов вскрытия. Патологи отдают много лет медицинскому образованию и получению углубленных знаний по анатомии, которые необходимы для тщательного изучения тел. Полученные при вскрытии доказательства ложатся в основу полицейского расследования, а значит, именно патологи — та последняя инстанция, которая подтверждает соответствие картирования тела реальным вещественным доказательствам. В то же время картирование тела должно быть настолько информативно, чтобы присяжные могли сделать выводы без дополнительных разъяснений со стороны патолога.

Благодаря патологам из больницы Гая мы тоже приобрели огромный опыт, поэтому они доверяли именно нам создавать для них графические изображения.

Еще одной конфликтной зоной в области картирования тела является само представление травмы. Чтобы показать тело погибшего, мы использовали компьютерный аватар, а травмы на нем рисовали от руки с помощью специальных техник. Мы не видели необходимости в изменении этих конструктивных деталей, тем более что постоянно получали положительные отзывы за реалистичность наших макетов. Адвокаты даже настаивали на том, что такой рисунок выполнить невозможно, и, скорее всего, мы вырезали изображения травм с оригинальных фотографий. Но мы никогда так не делали, потому что подобные вещи не соответствовали нашим ценностям.

Метод «вырезать — вставить — растушевать» действительно применяли наши конкуренты, у которых не было опыта работы в судебной медицине. На этапе «вырезать» изображение травмы вырезали из электронной фотографии со вскрытия и вставляли на аватар. Конечно, полностью тело погибшего не показывали, но фактически оригинальные травмы все же демонстрировались в зале суда. Особенно это заметно, если речь идет о травмах на лице, черты которого легко можно узнать — а это уже неприемлемо. При демонстрации реальных телесных повреждений всегда существует риск задеть чувства родственников погибшего (если они пришли на слушание). Близкие могут узнать части лица или тела убитого, к тому же их морально опустошит тот факт, что им приходится смотреть на настоящие травмы вместе с незнакомыми людьми в общественном месте. Это полностью противоречит идее, ради которой создавалось картирование тела.

Наши рисунки и компьютерные графические модели не обладают реалистичными индивидуальными чертами, и мы специально создаем макеты, чтобы смягчить реальные фото. И до сих пор на них не поступало жалоб ни со стороны юристов, ни со стороны скорбящих семей.

В юридической среде камнем преткновения обычно является аватар, используемый для картирования тела. Предпочтения по выбору аватара у всех клиентов разные. Но в настоящее время решение остается за адвокатом, в результате чего детально прорисованный аватар упрощается до базового формата.

Мы подбираем аватар под каждое новое дело. Прежде всего мы смотрим на возраст: нам нужен взрослый, подросток или ребенок? Затем мы определяем пол, хотя не прорисовываем мужские гениталии, если они не имеют отношения к травме. Из соображений гендерной небинарности мы стараемся сохранять только нейтральные элементы. Например, мы не изображаем гениталии, а если показываем травму руки, то не рисуем женскую грудь.

Мы не пользуемся универсальной моделью для всех случаев без исключения, потому что нам важно в точности показать размер и форму тела погибшего человека. В этом отношении некоторые индивидуальные черты имеют особое значение: длинное или короткое тело, стройное или плотное сложение.

В основном именно анатомические маркеры требуют адаптации. Под «анатомическими маркерами» мы понимаем соски и гениталии. Например, если описываемое патологом ножевое ранение расположено на некотором расстоянии от соска, то форма и размер тела погибшего имеют важное значение. Нам необходимо подогнать размеры аватара так, чтобы травма оказалась на округлости груди, а не на боковой поверхности тела, или (если мы используем аватар стройного человека) ближе к подмышке.

Если дело касается травм на лице, то мы не делаем наших аватаров похожими на убитых, хотя иногда появляется необходимость изменить форму носа, чтобы точнее изобразить множественные повреждения. Но самым сильным изменениям мы подвергаем шею аватара, потому что в этой области, как правило, сосредоточено большинство травм. Чтобы разместить все повреждения на шее, мы ее удлиняем и/или расширяем. Без такой адаптивности (как в методе работы, так и в программном обеспечении) мы не смогли бы представить телесные повреждения с необходимой точностью.

Самый напряженный момент в картировании тела касается этнической принадлежности. Мы всегда подбираем аватары так, чтобы они соответствовали цвету кожи и расе погибшего. Иногда нас за это критикуют, но у нас имеются веские причины для такого решения. У жертвы есть право на репрезентацию своего тела с корректными этническими признаками, к тому же форма тела у представителей разных рас отличается. Более того, патологи отмечают, что скорбящие родственники испытывают гордость за свое этническое происхождение. Патолог рассказал нам об одном таком случае, и если бы на аватаре не были представлены расовые признаки погибшего, то его безутешные родственники наверняка бы получили жестокое оскорбление.

Для нас эксплуатационная гибкость аватаров была обязательна еще и по другой причине. Наша программа и ее адаптивные способности позволяли нам предоставлять продукт такого качества, которого не могли достичь конкуренты. Например, наши графические возможности, как не раз отмечалось, лучше подходят для репрезентации младенцев, детей и подростков, особенно для отображения последствий голода, когда аватар нужно сильно уменьшать. Подобные задачи нам часто приходится выполнять для разбирательств по делам жестокого обращения с детьми, на которые мы предоставляем специализированные изображения.

Тот факт, что существует множество мнений относительно создания судебно-медицинского картирования телесных повреждений, говорит о том, что эта профессиональная сфера требует дальнейшего осмысления. Картирование тела превратилось в обязательное требование при подготовке судебного разбирательства по делу об убийстве почти по всей Великобритании. Также модели используют при клинических телесных повреждениях, в том числе в результате дорожно-транспортных происшествий и изнасилований. Не стоит объяснять, насколько графические изображения более приемлемы для демонстрации в зале суда в присутствии самой жертвы, чем настоящие фотографии ее телесных повреждений.

В заключение можно сказать, что картирование тела предназначено для информирования членов коллегии присяжных, которые должны сформировать свое мнение о повреждениях жертвы и намерениях обвиняемого. Цель суда Великобритании — рассмотреть все вещественные доказательства и прийти к заключению относительно вины или невиновности подозреваемого. В такой эмоционально сложной атмосфере картирование телесных повреждений представляет медицинские и анатомические данные приемлемым для всех способом.

С тех пор как мы с Полин начали работать в сфере судебной медицины, это направление значительно продвинулось в плане аналитических методов, которые в прошлом находились в зачаточном состоянии. Мы благодарны за то, что нам выпал шанс поучаствовать в развитии этой удивительной отрасли медицины. Несмотря на то что наши дети испытывают глубочайший интерес к делу, которым мы занимаемся, все они реализовали собственные устремления совершенно в других направлениях.

Росс до сих пор коллекционирует реликвии времен Второй мировой войны и руководит своей компанией по ремонту и восстановлению классических винтажных автомобилей премиум-класса. Все тот же подход «купи-продай», но уже в масштабах успешного бизнеса.

Джемма не утратила интереса к живописи и получила диплом преподавателя изобразительных искусств в Кентерберийском университете Крайст-Черч, заняв пост главы кафедры искусств и руководителя потока. Применение своим музыкальным талантам она нашла в качестве вокалистки в группе.

Роуэн добился стипендии и получил диплом с отличием в области коммерческой музыки в Кентерберийском университете Крайст-Черч. Наставники сначала не подозревали о его симпатиях к хеви-метал, но мигом всё поняли, когда он по ошибке пришел на прослушивание современных ударных композиций — они пережили незабываемое знакомство с его группой в жанре дэт-метал! По работе он занимается технической поддержкой, но в душе всегда остается композитором и ударником и выступает с группой по всему юго-востоку страны.

Эмбер обожает физические и психологические испытания и год после школы работала инструктором по экстремальным видам спорта в детском лагере, куда любила ездить в детстве. Она получила диплом зоолога в Университете Глазго и нашла себя в работе с собаками. Она учится на кинолога-психолога и параллельно развивает собственный бизнес по уходу за собаками и воспитанию щенков.

Оглядываясь назад, мы осознаём, что опыт больницы Гая и последующей работы сформировал у нас философское, либеральное и открытое отношение к жизни. Мы никогда не забываем о хрупкости человеческого тела и самого нашего существования. Эти постоянные напоминания могут вызывать сильные эмоции, но, к счастью, наша жажда знаний в области судебной медицины и понимание ее предмета ограждают нас от печальных мыслей. Тем не менее мы чувствуем необходимость в надежной мировоззренческой опоре, чтобы поддерживать себя в нормальном психическом состоянии во время работы с фотографиями намеренно нанесенных телесных повреждений, обычно со смертельным исходом.

После всего, что вы прочитали, скорее всего, вас не удивит, что мы выбрали для себя философию с научным обоснованием. Нервная система, органы чувств, кишечник, сердце — все это динамичные системы, которые постоянно влияют на нашу жизнь и формируют ее, хотим мы того или нет. Не так давно наука доказала существование связи между мыслями и биологическими процессами, которые на них откликаются. Другими словами, изменения в образе мыслей, которые могут положительно или отрицательно воздействовать на наше эмоциональное состояние, влияют на итоговый жизненный опыт. Ученые одновременно исследовали сердце и мозг и обнаружили, что сердце предчувствует результат воздействия раздражителя раньше, чем мозг успевает на него отреагировать. Иначе говоря, сердце знает заранее или предугадывает результат.

Эти исследования находят отражение в нашей философии. Ее основной посыл прост, но надежен в любой ситуации. В нем сочетаются язык тела и его научные обоснования на понятном всем подсознательном уровне: слушай внутренний голос, доверяй инстинктам и следуй своему сердцу.

И наконец, в этой книге о нашем образе жизни (мы никогда не считали то, чем мы занимаемся, «работой») мы сформулировали наш основной принцип: делай, что любишь… и ты полюбишь то, что делаешь.

Благодарности

Работа над нашей историей снова напомнила нам, как же нам повезло быть частью коллектива профессионалов, которые охотно посвящали нам свое время и помогли преуспеть в любимой работе. Добросовестный труд и упорство, которых требует сфера судебной медицины, воспитали в нас родители, и мы благодарны им за неустанную поддержку. Мы проводили большую часть рабочего времени в закрытой атмосфере, временами с повышенной секретностью, и для нас бесценно то, что родные всегда поддерживали нас, хотя понятия не имели, с чем именно нам приходится сталкиваться и с какими громкими делами работать. Именно поэтому мы благодарны нашему литературному агенту и издателям за предоставленную нам возможность через книгу открыться не только перед читателями, но и перед нашими семьями.

Литературный агент Роберт Смит верил в нашу книгу с самого начала, и мы обязаны ему за работу над рукописью и поиск самого лучшего издательства. Выпускающий редактор Келли Эллис, Саймон Джерратт, Джесси Минан, Хэтти Эванс, Том Данстан, Клэр Уорд, Стив Лирд, Рис Уилсон, Марк Роуленд, Дин Рассел, Фионнуала Барретт, Шарлотта Браун, Сара Берк, Грэм Холмс и остальные члены команды HarperNonFiction: мы благодарны вам за видение книги, которое совпало с нашим. Для нас очень ценно, что вы приняли наши полные и иногда жуткие описания, а не требовали только научных данных. Келли, ты с таким энтузиазмом отнеслась к нашему проекту, и мы высоко ценим твое профессиональное чутье и гостеприимство. Также мы благодарим нашего редактора с прекрасным чувством юмора Лиззи Хенри: ты проделала фантастическую работу, доведя наш текст до совершенства. Спасибо Джеймсу Райану и Марку Болланду за дополнительную экспертную помощь. Нам хотелось, чтобы книга получилась интересной для любого читателя, особенно не имеющего отношения к медицине, и издательство нам в этом очень помогло, поставив книгу на ту полку, где ее может найти каждый.

Шарлотта Атео, наш литературный агент, эта книга не стала бы такой, какая она сейчас, без твоего наставничества. Большое тебе спасибо.

Джон Хьюз, спасибо за первую корректуру. Ты полон сюрпризов, и особенно удивительно, что твои домашние адреса всегда оказывались подозрительно близко к местам всех громких убийств Великобритании, которых мы касались в нашей книге. Джон, может, тебе есть в чем сознаться?

В нашей профессиональной среде мы благодарны австралийским патологам доктору Кевину Ли и профессору Стефену Корднеру. Вы превратили работу нашего отделения в настоящий праздник, предоставили нам возможности, которые оказались важными ступеньками в развитии нашей карьеры, и поддержали реализацию наших амбициозных идей. Время, проведенное в вашей компании, было большой честью и истинным счастьем.

Мы в большом долгу перед командой патологов из судебно-медицинского отделения больницы Гая, а в особенности перед знаменитым патологом (и прекрасным другом) Ричардом Шепердом. Огромное спасибо, что согласился написать предисловие. Ты никогда не скупился на поддержку, и Дерек тебе особенно благодарен за рекомендацию поступить в Открытый университет. Диплом позволил ему укрепить профессиональный статус и стать специалистом по технической визуализации. Спасибо за твою дальновидность.

Заведующие отделением судебной медицины в больнице Гая занимают особое место в нашей истории, особенно те, кто уже, к сожалению, ушел от нас: профессор Кит Мэнт, профессор Кит Симпсон, доктор Алан Грант и доктор Иэн Уэст. Они все оказали на нас огромное влияние, но доктор Иэн Уэст, с которым мы очень тесно работали, по большому счету сформировал нашу профессиональную жизнь. Пригласив Полин стать его личным помощником (как до него приглашал профессор Кит Симпсон), он сделал ее мечту реальностью. Мы всегда будем ему благодарны за тот случайный разговор о замещении реальных фотографий на макеты для телевидения, который навел Дерека на идею о создании картирования телесных повреждений, и мы ее успешно реализовали. Мы уверены, что он бы оценил, с какой скоростью мы разработали его концепцию и превратили ее в стандартную практику на заседаниях суда по делам об убийствах во всей Великобритании. Без прозорливости Иэна у нас не появилась бы Национальная база данных телесных повреждений, а без базы данных Дерек не получил бы такой выдающийся опыт работы с поверхностными травмами. Для нас было большой честью проходить обучение у ведущих судебных патологов, в том числе у Ната Кэри, заступившего на пост заведующего отделением после Иэна Уэста. Нат всегда поддерживал развитие нашего бизнес-проекта, и мы благодарны ему за оказанное доверие.

Благодарности тем, кто помогал нам на протяжении всего пути, будут неполными без упоминания всего коллектива патологов больницы Гая. Для нас было счастьем работать и дружить с вами. Отдельное спасибо доктору Весна Джурович, доктору Эшли Феган-Эрл, доктору Робу Чепмену, доктору Нику Ханту и доктору Питеру Джерриту. Также мы должны поблагодарить всех патологов из Гонконга, которые нас многому научили и как минимум раз в неделю приглашали на димсам или ужин в Чайна-тауне. Спасибо Дэвиду, Майку, Стиву, Альфреду, Филипу и Бобби.

Соня Бейлис, наш замечательный коллега и друг, я был счастлив работать с тобой в больнице Гая и колесить по всей стране с презентациями Национальной базы данных телесных повреждений. Твоя профессиональная и личная поддержка поистине бесценны, большое тебе спасибо.

Дерек многим обязан покойному Джо Доузу, бывшему куратору Музея патологии Гордона, который принял на работу 15-летнего лаборанта без опыта и обеспечил ему прекрасную подготовку. Мы также хотим упомянуть нынешнего куратора музея Билла Эдвардса, нашего замечательного друга и помощника, которому мы благодарны всей семьей. Мы также выражаем благодарность городскому Совету Вестминстера, который любезно дал разрешение на посещение морга спустя столько лет. В особенности мы благодарны заведующему морга и всему коллективу, которые пожертвовали обеденным перерывом для того, чтобы провести для нас экскурсию по превосходному отделению работы с массовыми катастрофами, посвященному Иэну Уэсту.

Огромное спасибо персоналу кафе Elliott’s Harbour Kitchen в городе Уитстабл, которые любезно подавали нам пирожные, кофе и зеленый чай… и спокойно переносили долетавшие до них фрагменты разговоров, которые обычно не услышишь за завтраком!

И наконец, мы хотим поблагодарить наших детей за безграничное терпение, с которым они ждали появления книги. Всем вам мы хотим сказать, что мы проделали замечательную и очень полезную работу, но проводить время дома с вами всегда было лучшей частью каждого дня.

Об авторах

Дерек Тремейн, бакалавр наук, эксперт в области криминалистической визуализации данных и управляющий директор Forensic Image Services. В 15 лет начал работать в одном из крупнейших в мире музеев патологии — музее Гордона при больнице Гая, а затем перешел в специализированное отделение судебной медицины больницы Гая. За 35 лет работы был признан одним из ведущих специалистов Великобритании в этой области. Участвовал в расследовании громких преступлений, например в деле «рочдейлского потрошителя», которое попало в документальный детективный сериал ВВС2 Trail of Guilt в августе 2002 года. Разработал новые методы анализа гистологических образцов и основал первую в Великобритании службу по картированию внешних повреждений для представления материалов в суде при слушании дел об убийстве. В настоящее время выступает в роли независимого консультанта.

Полин Тремейн в прошлом медицинский работник, а сейчас графический дизайнер в области судебно-медицинской экспертизы и коммерческий директор Forensic Image Services. Она присоединилась к судебно-медицинскому отделению больницы Гая в 1981 году, быстро стала полноправным участником команды и вела протоколы вскрытия.

Ричард Шеперд — ведущий судмедэксперт Великобритании, провел более 23 тысяч вскрытий, участвовал в раскрытии многих громких дел (смерть принцессы Дианы, теракты 11 сентября 2001 года и др.). Признан экспертом по ножам, так как по ране может определить, каким оружием она сделана.

МИФ Здоровый образ жизни

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/zd-letter

Все книги по здоровому образу жизни на одной странице: mif.to/health

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Юлия Константинова

Литературный редактор Екатерина Закомурная

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайнер Наталья Савиных

Верстка Елена Бреге

Корректоры Евлалия Мазаник, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Guy’s Hospital — больница в центре Лондона, основанная в 1721 году филантропом Томасом Гаем. Находится под управлением доверительного фонда Гая и Святого Томаса Национальной службы здравоохранения Великобритании, является академическим научным центром здравоохранения и входит в альянс King’s Health Partners. Прим. ред.

2

Thames Valley — неформально определенный регион на Темзе к западу от Лондона с Оксфордом в качестве главного города. Прим. ред.

3

Lesnes Abbey — бывшее аббатство, ныне разрушенное, в юго-восточной части Лондона. Прим. ред.

4

Скорая помощь Святого Иоанна (англ. St John Ambulance) — международная организация, объединяющая множество аффилированных организаций в разных странах, занимающихся обучением и оказанием первой медицинской и скорой помощи. Все они ведут свою историю от волонтерской неправительственной Ассоциации скорой помощи Святого Иоанна, основанной в 1877 г. в Великобритании. Прим. ред.

5

Постулат corpus delicti (буквально — «наличие тела») был введен в уголовные уложения Великобритании еще в Средние века. Тогда правосудию необходимо было представить мертвое тело, иначе доказать убийство было практически невозможно. Формально эта правовая норма существовала и в то время, когда задержали Хэйга, в 1949 году, и именно на corpus delicti и рассчитывал преступник. Прим. ред.

6

The Roundhouse («Раундхаус», «Депо») — концертный зал в Лондоне, получивший широкую известность в 1960–70-х годах как важный центр сначала британского андеграунда, затем панк-движения и «новой волны». Прим. ред.

7

The London Chest Hospital — медицинское учреждение национального значения, специализирующееся на лечении болезней сердца и легких. Прим. ред.

8

St Bartholomew’s Hospital, Barts — больница в лондонском Сити. Основанная в 1123 году, она является старейшей больницей Лондона и старейшей в Великобритании среди сохранивших свое первоначальное расположение. Прим. ред.

9

The London Clinic — одна из крупнейших частных клиник Англии. Прим. ред.

10

Белгравия (англ. Belgravia) — район Вестминстера к юго-западу от Букингемского дворца. Прим. ред.

11

Фрейзер (англ. Frasier) — американский ситком, выходивший с 1993 по 2004 год. Сериал установил рекорд по количеству наград «Эмми» среди комедий, получив 37 премий, и по количеству ежегодных побед в категории «Лучшая комедия» (шоу получало награду пять лет подряд — с 1994 по 1998 год). Прим. ред.

12

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (англ. Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde) — роман шотландского писателя Роберта Стивенсона, опубликованный в 1886 г. в Лондоне. Прим. ред.

13

Операция «Динамо» (Дюнкеркская операция, Дюнкеркская эвакуация) — операция французской кампании во время Второй мировой войны по эвакуации морем английских, французских и бельгийских частей, блокированных немецкими войсками у города Дюнкерк после Дюнкеркской битвы. Прим. ред.

14

Главный герой романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» — горбатый звонарь Квазимодо. Прим. ред.

15

Modus operandi (лат.) — образ действия, привычный способ выполнения задачи, «почерк». Прим. ред.

16

Убийство члена семьи, чаще всего (но необязательно) женского пола, совершенное родственниками за навлечение бесчестия на семью. Прим. ред.

17

В Великобритании разрешено показывать передачи со сценами насилия на национальном телевидении только в период с 21:00 до 5:30. Прим. пер.

Content

Дерек Тремейн, Полин Тремейн
Как раскрыть убийство. Истории из практики ведущих судмедэкспертов Великобритании

Информация от издательства

Предисловие Ричарда Шеперда

Введение

Глава 1. Кошмарная идентификация личности

Глава 2. Музей ужасов

Глава 3. Анатомия убийства

Глава 4. Части тела

Глава 5. Вечеринки, испытания препаратов и алкоголь

Глава 6. Знакомство с необычным рабочим местом

Глава 7. Первые встречи

Глава 8. Смерть при подозрительных обстоятельствах

Глава 9. Неожиданные истории

Глава 10. Донор спермы

Глава 11. Смерть от утопления

Глава 12. Истории об эксгумации

Глава 13. Теракты

Глава 14. Смерть от несчастного случая

Глава 15. Травмы после массовых катастроф

Глава 16. Вооружен и опасен

Глава 17. Слишком молод, чтобы умереть

Глава 18. Слияния и поглощения

Глава 19. Сердечный приступ

Глава 20. Национальная база данных телесных повреждений

Глава 21. Эксперт по поверхностным повреждениям

Глава 22. Определение оружия

Глава 23. Поимка «рочдейлского потрошителя»

Глава 24. Неопровержимые улики

Глава 25. Картирование телесных повреждений

Глава 26. Профессиональное воссоединение

Глава 27. Картирование тела для суда по делам об убийстве

Глава 28. Картирование тела и сценарии нанесения ран

Глава 29. Сохранение нравственных идеалов

Благодарности

Об авторах

МИФ Здоровый образ жизни

Над книгой работали

Примечания