Патриция Вентворт

Светящееся пятно. Кольцо вечности

(Сборник)

© Patricia Wentworth, 1947, 1948

© Школа перевода В. Баканова, 2021

© Перевод. Е. Токарев, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Светящееся пятно

Глава 1

В четыре часа дня восьмого января Доринда Браун переступила порог клуба «Вереск», даже не подозревая, что делает первый шаг навстречу событиям самым необычайным. Расскажи ей кто об этом, она лишь рассмеялась бы в ответ. Она вообще легко смеялась — сощурившись, запрокинув голову и демонстрируя два ряда великолепных белоснежных зубов. Джастин Лей как-то заметил, что, когда она смеется от души, можно пересчитать ее зубы. Многие обиделись бы, а Доринда расхохоталась и сказала: «Считай на здоровье! Все пока на месте».

«Вереск» только именовался клубом. На деле же являлся гостиницей (довольно захудалой) или же «отдельными номерами» (дешево и безвкусно отделанными). Название придумала хозяйка заведения — мисс Доналдсон, она же украсила тесную и темную прихожую вазой с шотладским вереском, что с гордостью считала проявлением одновременно и патриотизма, и хорошего вкуса. Впрочем, «отдельные номера» сказано было довольно громко, поскольку особой отделенности друг от друга клуб «Вереск» постояльцам не предоставлял. Некогда один из самых больших особняков в округе ныне утратил былое величие — его просторные комнаты разгородили, словно порезали добрый шмат мяса на тоненькие дольки, и получились отсеки, в которых едва помещалась кровать. В некоторых отсеках было окно — одно на двоих, а в остальных имелись лишь щели для вентиляции, через которые не проникал свежий воздух в жару, зато продувало до костей в холода. Доринда жила в отсеке со щелью.

В прихожей Доринде повстречалась мисс Доналдсон — высокая, худощавая и суровая на вид шотландка. Суровость была напускной. Люди робели только сперва, а потом быстро понимали: за чопорной манерой, прилизанной прической и нахмуренными бровями скрывается добрая и простодушная женщина, которая честно зарабатывает на кусок хлеба и больше ни о чем не мечтает.

— Мисс Дональдсон! — воскликнула Доринда. — Меня взяли!

— В то самое место?

Хоть Ефимия Доналдсон жила в Лондоне уже двадцать лет, ее шотландский акцент ни капли не смягчился.

Доринда кивнула:

— Да, туда!

— И это не в Шотландии?

Доринда отрицательно покачала головой.

— Хорошо бы в Шотландии… там родственники…

Доринда снова покачала головой.

— У меня никого.

— Странно, — разочарованно протянула мисс Дональдсон, — в вашем-то возрасте! Даже у меня осталось тридцать пять родных, если считать четвероюродных и пятиюродных. А я перебралась на юг уже больше двадцати лет назад.

Звук «р» в ее речи был раскатистым, словно барабанная дробь.

— Ну, про пятиюродных я не подумала, — рассмеялась Доринда.

— Это потому, что ваша мать англичанка… Кстати, мистер Лей, который вам звонит, — с материнской стороны родственник?

— Не совсем родственник… Очень дальний. Седьмая вода на киселе — в лучшем случае.

Мисс Дональдсон ответила типично шотландским хмыканьем, которое способно выразить все что угодно. В данном случае — что мисс Доналдсон понимает, что Доринда имеет в виду, и категорически не одобряет ход ее мыслей. В добавок к хмыканью она произнесла, раскатисто рыча на «р»:

— Родня есть родня, нравятся они тебе или нет. В беде кто еще поможет?

Мисс Доналдсон удовлетворенно замолчала, и Доринда, улыбнувшись широкой лучезарной улыбкой, пошла своей дорогой.

— Мне нужно позвонить, — сказала она.

Мисс Доналдсон снова хмыкнула и удалилась в унылую каморку, которую именовала «кабинетом».

Доринда юркнула в телефонную будку и прикрыла за собой дверь. Будка была единственным местом в доме, где тебя никто не подслушивал. Жители отсеков слышали каждый шорох соседей в пределах четырех стен некогда просторной комнаты. В прихожей, в коридорах, в столовой и в гостиной: повсюду хватало чутких ушей. У некоторых пожилых соседок вообще не было иной радости в жизни. Они целыми днями шпионили, а вечером садились плотным рядком у камина и обменивались информацией. Например, когда ты принимал ванну, они по звуку определяли, сколько набрано воды, чтобы покрыть позором наглого расточителя. Джудит Крейн, например, принимала по две ванны в день — вот уж ее костерили самым безжалостным образом; на свое счастье, она быстро съехала.

А телефонная будка действительно была со звукоизоляцией. Смотрелось забавно — люди беззвучно открывали рот за стеклом, будто аквариумные рыбки, зато внутри ты чувствовал себя полностью защищенным от мира. Однако не был одинок — стоило только покрутить волшебный диск, чтобы пригласить в свой мирок кого угодно — в пределах разумного, конечно.

Доринда покрутила диск, вложила монетку в отверстие и стала ждать. Со стороны она представляла собой весьма приятную картину. Не так уж часто встречаются радостные лица — все больше усталые, нахмуренные, сердитые и раздраженные. А Доринда почти всегда была довольна. Она умудрялась улыбаться даже у зубного врача несмотря на то, что втайне трепетала перед таинственным сверлильным устройством, притаившимся в засаде у кресла. Она шла по жизни улыбаясь — иногда назло неприятностям, хотя чаще естественно и непринужденно, — и глаза ее при этом тоже смеялись.

Они блестели и отдавали золотом, особенно когда Доринда была довольна или расположена к собеседнику. Волосы у нее были золотисто-каштановые и очень густые. Джастин Лей однажды назвал их цвет ореховым. И снисходительно пояснил, что имеет в виду не сам орех, а отполированное ореховое дерево. Доринда, которой на тот момент было лет десять, отправилась в гостиную и долго стояла перед письменным столом, пытаясь понять — комплимент это или нет. Для сравнения она приложила косичку к поверхности. Да, цвет определенно тот. А если волосы тщательно расчесать, они тоже блестели, как полированная столешница. С тех пор она всегда тщательно расчесывалась. Однако ходить с косой ей все равно не нравилось, потому что у всех одноклассниц были короткие стрижки. Доринда как-то взяла ножницы тети Мэри и отстригла косу — со свойственной ей решительностью и не теряя хорошего настроения. Далее последовала бурная семейная сцена, в ходе которой Доринда сохраняла улыбку на лице и полное спокойствие в сердце — косу ведь обратно не приделаешь. Щеки у Доринды были румяные, с ямочками, губы яркие даже без помады, всегда готовые широко улыбнуться. Рост у нее был пять футов пять дюймов (в обуви), а фигура приятная — с формами, но без лишнего веса.

В трубке щелкнуло, и голос Джастина Лея произнес:

— Ал-лоу!

Он всегда отвечал на звонки в небрежно-аристократическом тоне.

— Слушай… — начала Доринда, начисто пренебрегая правилами хорошего тона.

— А поздороваться? — спросил Джастин.

— Привет. Так вот — меня взяли!

— Да? Неужели?..

Тон у Джастина был скучающий, однако Доринда ни за что бы не поверила, что кто-то действительно способен скучать, когда она сама воодушевлена и счастлива. Она начала торопливый и подробный рассказ.

— Я увидела объявление. Одна девушка мне показала во время обеденного перерыва. Ну то есть, ее обеденного перерыва, а не моего. Она-то работает в офисе.

— А ты разве не обедаешь?

— Обычно обедаю, а сегодня не успела, потому что увидела объявление и сразу побежала по указанному адресу — в отель «Кларидж». Там уже сидели шесть претенденток, и они мне не очень-то обрадовались, понятное дело. И я подумала: если тут с утра очередь, у меня шансов нет. Я заходила последняя, и миссис Окли сказала, что у нее уже голова кружится от собеседований. Передо мной была рыженькая девушка, и она, когда вышла в коридор, заявила громким шепотом, чтобы все слышали:

— Ад кромешный! Я не стала бы на нее работать даже за тысячу в год!

И ногой топнула. Потом усмехнулась и добавила:

— Впрочем, за тысячу, наверное, стала бы. Только вскоре перерезала бы ей горло. Ей, себе и всем, кто попадется под руку.

В голосе Джастина промелькнули нотки заинтересованности, ему не свойственные:

— Незнакомка посвящает тебя в убийственные замыслы прямо в коридоре… Интересно! И почему со мной такого не случается? Что же ты ответила?

— Я спросила: «Почему?»

— До чего логично!

— А она ответила: «Сами увидите. На такое соглашаются только на грани нищеты». А я сказала: «Как раз мой случай».

— Неужели?

— Ну практически, — неунывающим голосом ответила Доринда.

— Ты поэтому не обедаешь?

Она рассмеялась.

— Теперь уже не важно, потому что меня взяли! Когда я зашла, миссис Окли лежала на диване, шторы были почти полностью задернуты — оставлена только узкая щель. Полоска света падала на стул, куда полагалось сесть, чтобы тебя получше рассмотрели. Словно выходишь на сцену, только без грима и костюма…

— Продолжай!

— Поначалу я совсем ничего не видела, слышала только голос — весьма раздраженный. Потом глаза привыкли, и я ее рассмотрела: волосы густые, светлые, очень ухоженные, видно, она следит, чтобы не поседели. Лет около сорока. А ведет себя, как избалованная девочка — знаешь, бывают такие люди… Пеньюар божественно красивый, нежно-розовый, и золотистый пузырек нюхательной соли — как в кино!

— Кто она?

— Миссис Окли. Ее мужа зовут Мартин, он финансист. У них пятилетний сынишка и горы денег. Сын тоже Мартин, однако они называют его Марти — жуткое имечко для ребенка, правда?

— Правда. Продолжай!

Доринда продолжила:

— Сначала она лишь застонала и пожаловалась, что у нее от соискательниц голова разболелась. А я поинтересовалась — неужели ни одна не подошла. А она говорит: нет, у них голоса неприятные. Нужен голос, чтобы не нервировал, а последняя девица вообще — фурия. Я спросила, как ей мой голос. Ведь если он тоже неподходящий, какой смысл мне сидеть в луче света и отнимать у нее время. Она долго нюхала соли, а потом заявила, что я действую успокаивающе. Больше она на меня не смотрела, но будет платить три фунта в неделю!

Джастин не выразил должного восторга.

— А что за работа? Какие у тебя обязанности?

Доринда хихикнула.

— Должность называется «личный секретарь». Думаю, я буду делать все, чего миссис Окли, по причине своей хрупкости, делать не в состоянии: писать записки, отправлять цветы, отвечать на телефонные звонки. Про телефон она долго рассказывала. Ей звонят, а она порой не может слышать даже самых близких друзей, к тому же нужно сохранять силы к приходу Мартина. Также буду присматривать за Марти, если няня берет выходной, ну и всякое такое.

— И где ты будешь выполнять эти важные обязанности? В «Кларидже»?

— О нет, у нее в Суррейе «загородный дом», как она выразилась. Там будет она, Марти, няня, я и прислуга — а по выходным всегда приглашают гостей. Думаю, дом огромный… Называется Милл-хаус. Выезжаем завтра!

Джастин помолчал и заметил с плохо скрываемой неприязнью:

— Наверняка сырость, в подвале вода стоит, а ботинки за ночь покрываются плесенью.

Доринда покачала головой.

— Нет, миссис Окли ничего такого не говорила. Дом на вершине холма. Раньше там стояла мельница, но разрушилась. Я тебе все подробно расскажу в письме. Ты понял, что я прямо завтра уезжаю?

— Да. Давай сегодня поужинаем вместе.

Доринда снова рассмеялась.

— Ну, не знаю…

— Это еще почему?

— Я собиралась поужинать с Типом при условии, что он возьмет с собой Баззера, и неизвестно, возьмет он его или нет…

— Все! Заеду в половине восьмого! — отрезал Джастин самым безапелляционным тоном.

Глава 2

Мартин Окли вышел из кабинета Грегори Порлока и закрыл за собой дверь. Некоторое время постоял, держась за ручку, словно размышлял — не вернуться ли. Он был высок, сухопар и бледен, с редеющими волосами и подернутыми дымкой темными глазами. Постояв, решился и, хмурясь, направился вниз по ступеням, не дожидаясь лифта. Если бы его увидела Доринда Браун, она обязательно изумилась бы необычайному сходству с темненьким сердитым мальчиком, которого мельком увидела, выходя из покоев миссис Окли. Однако Доринды рядом не было, она как раз увлеченно разговаривала по телефону с Джастином Леем в будке клуба «Вереск». Таким образом, необычайное сходство осталось незамеченным.

В кабинете, откуда только что вышел Мартин Окли, сидел, приложив к уху телефонную трубку, Грегори Порлок — приятный во всех отношениях мужчина — и ждал, когда мистер Тоут на другом конце скажет: «Аллоу». Убранство кабинета было изысканным и продуманным до мелочей. Мистер Порлок называл свое агентство «ведущим», и любой вошедший в кабинет убеждался, что дела у мистера Порлока идут как нельзя лучше. Обстановка свидетельствовала о наличии солидного счета в банке — от ковра на полу до картин на стенах. Интерьер был отнюдь не кричащий, однако говорил сам за себя. Богатство хозяина было явным, но не показным. Одежда мистера Порлока соответствовала интерьеру. Она была великолепна сама по себе, тем не менее не служила компенсацией недостатков фигуры, а скорее подчеркивала достоинства. Мистер Порлок был на редкость привлекательным мужчиной со здоровым цветом лица, пронзительными черными глазами и необыкновенно густой пепельно-седой шевелюрой. Лет ему было между сорока и пятьюдесятью, и, вероятно, за последние десять лет он прибавил несколько фунтов в талии, что, впрочем, его не портило, а придавало солидности.

В трубке щелкнуло, и мистер Тоут сказал:

— Алё!

Мистер Тоут не грешил дефектами речи, разве что в глубоком детстве. Однако всякий раз в трубку машинально говорил «Алё!», как, впрочем, многие.

Грегори Порлок любезно улыбнулся, хоть собеседник его и не видел, и произнес:

— Аллоу! Здравствуйте, Тоут! Как поживаете? Это Грегори Порлок.

В трубке затрещало.

— А как миссис Тоут? — продолжил Грегори. — Я бы хотел пригласить вас в гости на выходные. Нет-нет! Отказы не принимаются!

В трубке снова затрещало. Мистер Тоут сочинял отговорки:

— Я не знаю, смогу ли… Жена неважно себя чувствует…

— Мне очень жаль, дружище. Вероятно, перемена места пойдет ей на пользу, мой Грэндж-хаус, конечно, старинный, однако оснащен центральным отоплением, обещаю, что что не дам вашей жене замерзнуть! И компания собирается приятная. Вы знакомы с семейством Мартина Окли?

— Я встречал Мартина.

Грегори Порлок рассмеялся.

— А жену нет? Я, кстати, тоже не имел удовольствия. Они ночевать не останутся, так как недавно переехали в дом по соседству. Громоздкая развалина, по-моему… Только не говорите Окли! Он уверен, что купил великолепный дом. Я их приглашу на ужин. Они мои ближайшие соседи, и я намерен познакомиться с миссис Окли. Говорят, она хороша собой. Ну так как? Вы приедете?

Мистер Тоут с трудом сглотнул.

— Вряд ли нам удастся…

— Дружище Тоут! Вы получили письмо с адресом и датой? Кстати, у меня есть пара документов, которые, возможно, будут вам интересны. Нам бы обсудить их при встрече — по-дружески, знаете ли. Неплохая мысль, на мой взгляд. Вы согласны? Вот и чудно! До свидания!

Едва повесив трубку, мистер Порлок набрал другой номер. На этот раз ответила женщина:

— Мойра Лейн слушает!

Голос был приятный и выдавал аристократическое происхождение, чего нельзя было сказать о мистере Тоуте.

Грегори Порлок представился, собеседники обменялись любезностями. Мисс Лейн получила приглашение провести выходные в загородном доме, которое с готовностью приняла.

— С удовольствием приеду! А кто еще будет?

— Тоуты. Вы вряд ли их знаете, и не уверен, что много потеряли. У меня небольшое дельце к мистеру Тоуту.

— Он из нуворишей?

— Верно. Жена вечно обвешивается украшениями, чтобы никто не сомневался в их богатстве.

Мойра мелодично рассмеялась.

— А что она из себя представляет?

— Да так. Серая мышка.

— Ох, Грег!..

— Вам необязательно с ней общаться. Еще приглашены мистер и мисс Мастерман — брат с сестрой. Недавно получили большое наследство от престарелой кузины.

— Есть же на свете везунчики! — шутливо вздохнула мисс Лейн.

Грегори рассмеялся.

— Не переживайте, надеюсь, и вам повезет!

— А кто еще?

— Ах, да! Леонард Кэролл — специально для вас!

— О, Грег, дорогой! Почему специально для меня?

— Почти так же молод и прекрасен.

— Вы милы, однако нам обоим стукнет тридцать в самом ближайшем будущем.

Грегори снова засмеялся.

— Прекрасный возраст! Выражаясь детским языком — у вас на десерт теперь не только хлеб с маслом, вы доросли до настоящих пирожных.

Мойра дунула в трубку, посылая воздушный поцелуй.

— Лен действительно придет? Последний раз, когда я его видела, он заявил, что его график расписан на несколько месяцев вперед. Вот что значит популярный артист эстрады!

— Самый популярный артист эстрады, — поправил Грег. — Звание просто артиста его вряд ли устроило бы. И да — он будет. Что ж, в таком случае, до скорой встречи!

Грегори с довольной улыбкой повесил трубку.

Затем снова стал крутить диск.

— Это «Люкс»?

— Да, сэр.

— Подскажите, пожалуйста, мистер Леонард Кэролл закончил выступление?

— Да, сэр, он только что освободился.

— Вы не могли бы ему передать, что его спрашивает Грегори Порлок? Я подожду.

Ждать пришлось довольно долго. Грегори коротал время, мыча под нос мелодию старинной шотландской песенки. Постепенно мычание перешло в песню:

«Любовь моя навечно,

Не брошу я тебя.

Скорее обмелеют

Все реки и моря.

Душа моя с тобою

До гробовой доски,

Но разлучат нас вскоре

Голландские стрелки».

Милый незамысловатый мотив, исполненный приятным баритоном. Грегори успел дважды повторить припев, прежде чем Леонард Кэролл произнес:

— Аллоу!

Было слышно по голосу, что он запыхался.

— Леонард, дружище! Надеюсь, я вас ни от чего не оторвал!

— Чем обязан?

— Вот так прием! — шутливо упрекнул Грегори. — Видно, вы по уши в делах, и вам не до меня?

— Я этого не говорил.

Грегори рассмеялся.

— Хорошо бы и не думали… Если серьезно, я звоню пригласить вас в гости на выходные.

— Совершенно исключено!

— Как же вы порывисты, дорогой! Вы, наверное, слишком много работаете — я бы вам посоветовал взять паузу, а не то рискуете надолго выйти из строя. Как говорится, тише едешь — дальше будешь. Притормозите — это в ваших же интересах! Жду в субботу!

— Повторяю — не смогу! — не заботясь о вежливости, рявкнул Кэролл.

— Какая жалость! — все еще улыбаясь, ответил Грегори. — А я, кстати, напал на весьма интересное чтиво — вам понравилось бы. Автор — некий Тошер. Откровение на откровении… Жаль, что у вас нет времени…

Кэролл долго молчал, а потом медленно произнес:

— Наверное, стоит выехать из города на пару дней, отдохнуть…

— Отлично, дружище! Приезжайте в субботу, и я дам вам почитать Тошера.

Снова последовала долгая пауза.

— Хорошо.

Раздался щелчок. Леонард Кэролл повесил трубку.

Оставался еще один звонок. Подошла женщина. Когда мистер Порлок спросил мистера Мастермана, она не слишком вежливо ответила:

— Он занят. Что-нибудь передать?

Грегори Порлок рассмеялся и произнес со светской любезностью:

— Мисс Мастерман, вы ли это? Какой же я глупец! Не узнал! Это Грегори Порлок.

— Ах, да. И что вы хотели, мистер Порлок? — немного мягче сказала мисс Мастерман.

— Я просто звоню сказать, что с нетерпением жду встречи в выходные. Вы ведь приедете к чаю?

— Я не знаю… Нужно спросить брата.

— Хорошо. Я подожду, если вы не возражаете. Передайте ему, пожалуйста, что я придумал, как уладить наше общее дело. Считайте, что проблема решена.

Телефон — чувствительный аппарат. Грегори Порлок находился за много миль от мисс Мастерман, однако ясно услышал, как она затаила дыхание. Он был почти уверен. И сделал вывод — мисс Мастерман посвящена в дела брата. Он, впрочем, так и думал, однако всегда лучше знать наверняка.

Она вскоре вернулась и сообщила, что они с братом прибудут в Грэндж-хаус к четырем часам, а мистер Порлок как радушный хозяин воскликнул:

— Чудесно! Надеюсь, компания придется вам по душе. Все очень приятные. Один из них — известный актер, сам Леонард Кэролл, так что скучно не будет. Приедет Мойра Лейн — очаровательная девушка. Семейство Тоутов — простые и милые люди. А также наши ближайшие соседи. Что ж, наилучшие пожелания брату!

Мисс Мастерман ответила:

— Спасибо! — И в голосе действительно звучала признательность.

Грегори Порлок повесил трубку и расхохотался.

Глава 3

Ресторан, куда Джастин Лей пригласил Доринду, только-только входил в моду. Места уже всеми любимые он тут же объявлял вульгарными и начинал искать другие. Красивый и безупречный во всех отношениях молодой человек, Джастин достиг к тридцатилетию изрядной доли самоуверенности. Работал он в министерстве реконструкции. Глядя на него, невозможно было представить, что шесть лет жизни он провел немытым, небритым и взмокшим от пота, познал и палящее солнце, и жгучий мороз. И мир вокруг него периодически рушился до основания. А Джастин выживал, с каждым разом становясь все грязней и небритей. Все это никак не вязалось с ухоженным брюнетом, одетым с элегантной небрежностью и держащимся так, что Доринда перед ним чувствовала себя школьницей. Однако она старалась не поддаваться комплексам и вести себя с Джастином на равных — иначе он станет совсем несносным, а общение с ним терять все же жаль — дальний или ближний, он был ее единственным родственником.

Голубое платье Доринда купила и надела только из-за цвета — и быстро осознала ошибку. Джастин, как и следовало ожидать, неодобрительно окинул ее взглядом. Если нужно выбрать всего одно вечернее платье, обязательно покупайте черное! Непременно хорошего качества — неважно, чем придется пожертвовать. Ведь вам его носить до конца дней — или ваших, или платья.

Доринда, играя ямочками, смело встретила осуждающий взгляд.

— Знаю, неудачное. Мне уже говорили, что оно не подчеркивает фигуру, а надо, чтобы подчеркивало. Зато цвет приятный, правда?

— Полный провал, дорогая.

Доринду было нелегко смутить.

— А где ты раньше был? Теперь я его уже купила! Розовое было еще хуже — его я не взяла. Говори, что хочешь, а по-моему, мне идет! Тип тоже так считает.

— Тип Ремингтон явно не в состоянии трезво мыслить — он слишком романтически настроен и скажет все что угодно.

— Баззер с ним согласен.

— Неужели? — равнодушно спросил Джастин, продолжая изучать меню.

Затем он поднял глаза, и к столику мгновенно подошел главный официант. Джастин подробно и увлеченно обсудил с ним заказ, после чего снова обернулся к Доринде, которая уже радовалась, что пропустила обед, предвкушая изысканный ужин.

— Ты с кем-нибудь из них помолвлена?

Она оторвалась от приятных мыслей о еде и откровенно сказала:

— Не уверена…

Джастин приподнял брови — неслыханная беспечность!

— Неплохо бы определиться… Это, разумеется, не мое дело, однако за обоих выйти не получится.

— О, я и не собиралась! Я еще долго не выйду замуж.

Принесли суп. Запах был божественным. Доринде удавалось есть не слишком быстро только благодаря строгому воспитанию тетушки Мэри. На смертном одре тетушка Мэри сказала Доринде:

— Пусть я оставляю тебе лишь пятьдесят фунтов в год, зато я научила тебя правилам хорошего тона!

Доринде правила хорошего тона часто мешали. Например, сейчас. Она была очень голодна.

Поглощая суп, она делилась с Джастином взглядами на брак.

— Понимаешь, замужество — это надолго, если, конечно, не рассматривать развод. А развод — это отвратительно, лучше постараться обойтись без него.

Джастин усмехнулся.

— Да, бывают неприятные случаи…

— Допустим, выйду я за Типа, — продолжила Доринда. — Ему двадцать четыре, а мне двадцать один. Значит, жить вместе придется лет пятьдесят-шестьдесят. Это ужасающе долго… Конечно, у него полно денег. Он работает у дяди и через пару лет станет совладельцем компании, и очень здорово иметь квартиру и машину, однако, боюсь, мне надоест быть замужем за Типом.

Доринда сделала паузу и перешла к рыбе соль меньер.

— Я бы на твоем месте за него не выходил, — сказал Джастин.

— Я и не собиралась, — ответила Доринда. — Точнее, очень вряд ли — если только Окли не окажутся «адом кромешным», как сказала рыженькая девушка. Она, кстати, была милая. Я бы не возражала с ней познакомиться поближе.

— Не увиливай — ответь по существу! Собираешься ты выходить замуж или нет — это полдела, а что думают твои ухажеры? Ты обещала кому-то из них — или им обоим — свою руку?

Доринда лучезарно улыбнулась.

— Джастин, милый, рыбы вкуснее я еще не пробовала! Как хорошо, что я пропустила обед!

Джастин смотрел на нее сурово.

— Опять отвлекаешься… Забудь про рыбу! Дала ты им надежду или нет?

— А можно мне добавки?

— Можно, но ты еще не знаешь, что у нас дальше.

Доринда внимательно изучила меню и с сожалением вздохнула:

— Пожалуй, обойдусь без добавки… Столько всего вкусного!

— А на вопрос ты ответишь?

Пока официант делал перемену блюд, Доринда смотрела на Джастина, и он успел заметить, что несуразное платье делает цвет ее волос еще ярче. Даже Тип Ремингтон и Баззер Блейк с их неискушенным вкусом нашли бы ее волосы привлекательными. Хотя вряд ли они сумели бы оценить, что ресницы у Доринды точно такого же золотисто-каштанового оттенка. Если она решит краситься, придется с ней поговорить — столь необычный оттенок нужно сохранять как есть, чисто из эстетических соображений.

Когда они отведали курицу ан кассероль с грибным соусом, Джастин повторил вопрос.

— Надо бы ответить: «Тебя это совершенно не касается», — дружелюбно сказала Доринда.

— Вот как?

Доринда рассмеялась.

— Да, но я отвечу иначе. Дело в том, что…

— В чем же?

— К сожалению, я не умею отказывать…

Джастин даже рассмеялся. А рассмешить Джастина было большой удачей. Глаза у Доринды еще больше засверкали и потемнели от радости.

— Я серьезно — отказывать сложно. Они оба мне нравятся. Пожалуй, Баззер больше… вероятно потому, что он тоже беден, и я чувствую в нем родственную душу. С другой стороны, выходить за мужчину совершенно без средств я тоже не хочу — если уж я буду замужем, то хорошо бы завести детей, а растить их без денег крайне затруднительно.

— Пожалуй, верно.

— Еще бы! Я много думала о детях. Я бы хотела двух мальчиков и двух девочек. Даже при бесплатном образовании придется покупать всякие учебники и школьную форму. Однако это еще полдела! Родители должны выпустить ребенка в мир, обеспечить заработком… Так что за Баззера идти не стоит. А за Типа грустно выходить — получается только из-за денег.

— Послушай, дорогая! Я тебе все равно не разрешу выйти ни за кого из них!

— И как же ты намерен мне помешать? — с искренним интересом осведомилась Доринда.

— Точно не знаю, что-нибудь придумаю, не сомневайся! А тебе советую тренировать характер и твердить «нет» перед зеркалом по пять минут каждый день. Нельзя выходить за всех, кто позовет!

— Никто и не звал, кроме Типа. Баззер сказал, что не женится, пока не найдет нормальную работу, и, если я его дождусь… Считается ли это за предложение?

— Не считается! Ни тот, ни другой! Пообещай мне, пожалуйста, хотя бы одно!

Доринда не была лишена осторожности. Она предусмотрительно спросила:

— Что именно?

— Не обручайся без моего ведома! И вообще — не торопись! Принцип таков: обручайся только если точно уверена, что хочешь выйти замуж, а замуж выходи только если без этого совсем никак. Разве тетушка Мэри тебя не научила? — В глазах Джастина читалась легкая насмешка.

Доринда ответила с присущей ей откровенностью:

— Тетушка вообще велела не выходить замуж. Она недолюбливала мужчин. Из-за Подлого дядюшки.

— Я никогда тетю Мэри не встречал, однако, по твоим рассказам, она весьма неприятная особа.

— Совсем нет! — воскликнула Доринда. — Она, например, сделала невероятно доброе дело, взяв меня на воспитание. Кроме нее охотников не нашлось, а она посчитала своим долгом приютить ребенка. Мне было всего два года, и она наверняка со мной намучилась!

Если Джастин и умилился при мысли о двухлетней улыбчивой Доринде, которой и в голову не приходит, что ее приютили из жалости, то виду не показал. Миссис Поршес не стала нравиться ему больше.

Доринда продолжила:

— Подлый дядюшка на самом деле был редкостным пройдохой. Сбегал из дома и кутил напропалую, потом возвращался, забирал у тети деньги и снова кутить.

— Существует закон, по которому имущество замужней женщины неприкосновенно. Почему она позволяла ему себя грабить?

— Она мне рассказывала про дядю, будучи уже больной. Кажется, она была немного не в себе… Она говорила: «Никогда не выходи замуж, Доринда! Дай мужчине власть, и он разобьет тебе сердце!» Как-то раз призналась: «Он был негодяем до мозга костей». И спросила, помню ли я его. Я ответила, что помню, как называла его «дядя Глен», у него были смеющиеся темные глаза и белый шрам на запястье. Тетя ответила с горечью: «Да, было в нем очарование. Своей улыбкой он мог и душу вытянуть, и последний пенни». Дядя, оказывается, присвоил все ее сбережения, кроме годовой ренты и пятидесяти фунтов в год, отложенных для меня. Тетя велела дяде больше ни пенни не давать.

— Он разве не умер?

— Она не знала, жив он или нет. Под самый конец — совсем уже не в себе — она пыталась взять с меня обещание, что я никогда не выйду замуж. Я, конечно, обещать не стала.

— Отсылай претендентов ко мне.

— А знаешь, Джастин, это неплохая идея! Безумно сложно постоянно говорить «нет» одной, без поддержки. Я давно мечтала иметь строгого родителя или опекуна, чтобы говорил «нет» за меня. Ты действительно готов отшивать женихов?

— Готов! Отошью с удовольствием. У меня отлично получится! Вот увидишь! Будешь мороженое?

Доринда посмотрела с укором.

— Разумеется буду! Джастин, спасибо за прекрасный ужин!

— На здоровье, дорогая. Послушай, я тут навел справки по поводу твоих Окли. Муж хорошо заработал во время войны.

— Да, я же говорила — они богаты. Миссис Окли рассказывала. Она из тех, кто сразу все выкладывает…

Джастин рассмеялся.

— В таком случае, Мартин Окли, должно быть, старается ни во что ее не посвящать. В общем, он вполне стабилен в плане денег, а про нее ничего плохого не известно — пожалуй, нет причин отказываться от работы.

Доринда зарделась от удовольствия. Джастин взял на себя труд разузнать, что за люди Окли, потому что она собирается у них работать. Доринда нашла его жест невероятно милым. О чем сразу же сообщила Джастину.

— Ведь больше никто обо мне не заботится! Только я сама. А было бы чудесно иметь строгого отца или опекуна — или кого-то в этом роде — для подобных случаев. Я бы ощущала тыл, если понимаешь, о чем я…

Джастин мило улыбнулся и возразил:

— Отцом я быть отказываюсь!

Доринда окинула его оценивающим взглядом.

— Да, ты, скорее, тянешь на брата…

— Вот уж нет, Доринда! Братом я тебе точно не буду!

Доринда списала резкий ответ на неудачное платье. Конечно, сестра Джастина никогда не купила бы платье только из-за того, что понравился цвет. Сестра Джастина должна обладать безупречным вкусом и не позорить его перед людьми. Однако в голосе Джастина была непонятная ей теплота.

Она сказала:

— Да, твоя сестра была бы совсем на меня не похожа.

Джастин загадочно улыбнулся.

— Я согласен быть «кем-то в этом роде».

Глава 4

На следующее утро Доринда отправилась в Милл-хаус — на большом «роллс-ройсе» в компании миссис Окли, гувернантки по имени Флоранс Коул, Марти и горничной, которая сидела рядом с шофером. Горничная проработала на миссис Окли около недели, однако уже выглядела измотанной. Рядом с миссис Окли никто, кроме Марти, долго не оставался. Флоранс Коул продержалась в семье Окли дней десять, и, насколько Доринда могла судить, шансы, что она останется на следующий месяц, стремительно таяли. Гувернантке, вероятно, неплохо платили, однако Марти и правда был «кромешным адом». Поскольку мальчик совершенно не походил на светленькую, полупрозрачную мать, Доринда сделала вывод, что он пошел в отца. В таком случае неудивительно, что мистер Окли даже на войне сколотил состояние. Доринда в жизни не встречала более требовательного ребенка. Он желал заполучить все, на что падал глаз. Сначала подпрыгивал на новеньком пружинистом сиденье и громко клянчил. Если не помогало, начинал реветь, будто раненый бык, и тогда миссис Окли раздраженно говорила: «Мисс Коул, ну сделайте что-нибудь!»

Сперва ему приглянулся черный козленок, который пасся на привязи у обочины дороги. Машина быстро пронеслась мимо, однако Марти еще долго возмущался, пока его внимание не привлекла брошь Доринды. Пронзительный, как вой сирены, вопль умолк, Марти на секунду застыл с широко открытым ртом, затем повелительно ткнул в брошь пальцем и спросил вполне нормальным голосом:

— Это что?

— Брошка, — ответила Доринда.

— Почему брошка?

— А почему ты — Марти?

Марти начал подпрыгивать.

— Почему брошка? Хочу посмотреть! Дай!

— Смотри со своего места. Или можешь подойти поближе. Это шотландская брошь. Она досталась мне от прабабушки. Желтые камушки — это кварц. Его добывают в горах Кэрнгормс.

— Как добывают?

— Находят.

— Хочу поехать и найти! Прямо сейчас!

— Сейчас холодно, — не растерялась Доринда. — Глубокий снег. Ты не найдешь камни.

Марти продолжал подпрыгивать.

— Глубокий? Мне по куда?

— Четыре фута и шесть с половиной дюймов. С головой провалишься.

Смуглые щеки Марти слегка покраснели. Он запрыгал энергичнее.

— Не хочу проваливаться!

— Снег растает к лету, — улыбнулась Доринда.

— Хочу сейчас! Хочу брошь! Быстро сними! — уже подлетая на пружинистом сидении в воздух, требовал Марти.

— Не могу.

— Почему? Хочу!

Миссис Окли, которая сидела, откинувшись на спинку, приоткрыла глаза и обреченно произнесла:

— Если не отдадите, будет кричать…

— А когда он кричит, вы сразу ему все даете? — поинтересовалась Доринда.

— Конечно. Он же кричит, пока не дашь… У меня сдают нервы.

И миссис Окли снова закрыла глаза.

Марти тем временем уже открывал рот и готовился издать рев. Доринда чуть было не спросила, не пробовал ли кто-нибудь его хорошенько отшлепать, однако сдержалась. Она дрожащей рукой открепила украшение и протянула ребенку. Тот просиял, схватил вещицу, с размаху вонзил иголку в ногу Доринды, а потом с хохотом вышвырнул брошь в чуть приоткрытое окно. Они остановились не сразу, поэтому точное место падения было трудно определить. После не слишком усердных поисков компания двинулась дальше, оставив брошь прабабушки Доринды на обочине дороги.

— Какой Марти меткий! — восхитилась миссис Окли. — Попал прямо в щель! Надо же!

Даже Доринда, добрая душа, не нашла вежливого ответа. Флоранс Коул, очевидно, окончательно умыла руки. Она была бледной и довольно тучной молодой особой, ее с детства приучили всегда дышать через нос — что бы ни случилось. Когда машина останавливалась, было хорошо слышно ее сосредоточенное сопение. Марти продолжал прыгать и вопить — он потребовал кролика, который, мелькнув хвостиком, скрылся в живой изгороди, потом — вывеску таверны с белым оленем на зеленом лугу, потом — кошку, которая мирно спала на подоконнике одного из домов, и наконец — шоколаду. Тут мисс Коул, все еще напряженно сопя, открыла сумочку и извлекла плитку. Марти вымазался с ног до головы и уснул с шоколадом в руке. Воцарилась тишина, и никто не мог поверить своему счастью.

Марти спал до самого прибытия в Милл-хаус. Узкая мрачная дорога, над которой смыкали кроны деревья, петляя, заползала на холм. Дом стоял на вершине в зарослях низкого кустарника, продуваемый всеми ветрами — огромный и откровенно уродливый, с нелепыми орнаментами из красного и желтого кирпича и огромным количеством несуразных башенок и балкончиков. Миссис Окли нервно передернула плечами и объявила, что все идет прекрасно. Тут проснулся Марти и принялся голосить, требуя полдник. Доринда с ужасом подумала, не придется ли ей разделить участь бедняжки мисс Коул и тоже полдничать в детской, и с облегчением узнала, что не придется. Зато сомнений, что мисс Коул не останется до конца месяца, уже не оставалось — единственный вопрос: уедет она вечерним поездом или утренним. И если мисс Коул уедет, Доринда ни за что не возьмет на себя воспитание Марти — даже за тысячу в год! Ну или пусть предоставят ей полную свободу в выборе методов…

Доринде же предстояло полдничать с хозяйкой в «будуаре», поэтому она пребывала в радостном предвкушении, так как о «будуарах» читала лишь в старых романах. Ожидания оправдались с лихвой. Войдя, Доринда увидела розовый с белым ковер, розовые с белым занавески, отороченные темно-розовой каймой, и диван с немыслимым количеством подушек. В целом обстановка говорила о крайней расточительности владелицы.

Миссис Окли возлежала среди подушек в бело-розовом халате, а Доринда, сидя на страшно неудобном золоченом стуле, разливала чай. Когда с полдником было почти покончено, в дверь постучали.

— Войдите! — удивленно сказала миссис Окли.

В комнату зашла Флоранс Коул — в уличном платье. Вид у нее был решительный, и Доринда заранее поняла, что именно Флоранс пришла сообщить. И правда — та громко и твердо объявила:

— Прошу прощения, миссис Окли, но я уезжаю! На ближайшем поезде — в шесть. Ребенку я дала полдник и оставила с горничной. Она сказала, что его няня живет в деревне и якобы с ним справляется… Если это правда, и существует на свете человек, способный сладить с вашим сыном, лучше вызовите ее! Я увольняюсь! Он только что попытался вылить мне на ноги кипяток из чайника.

— Ему не всегда удается совладать с темпераментом… — пролепетала миссис Окли.

— Ему не помешала бы хорошая порка! — ответила мисс Коул, слегка покраснев, и добавила: — Я промучилась с ним десять дней! Вы ведь заплатите мне, миссис Окли? Полагаю, никто не стал бы спорить, что я заслужила вознаграждение!

— Не знаю, куда я подевала кошелек… — растерянно произнесла миссис Окли. — Мисс Браун, будьте добры… Идите поищите вместе с мисс Коул. Должно быть, остался в сумке, которую я держала в машине.

Кошелек был найден, и мисс Коул, получив положенное вознаграждение, а также сумму на обратный билет, смягчилась.

— Если хотите, миссис Окли, я зайду к няне — миссис Мэйсон, по дороге. Дорис говорит, ее в деревне все знают.

Миссис Окли засомневалась:

— Да, ее найти нетрудно… Вот только она вряд ли согласится. Муж тогда решил, что Марти слишком взрослый для няни. И она была очень расстроена. Вряд ли вернется…

— Дорис говорит — еще как вернется! Говорит, что няня привязана к Марти, — возразила Флорнас Коул, и по ее тону было понятно — лично ей кажется невероятным, что кто-то может к нему привязаться.

— Что ж, тогда загляните к ней… — вновь залепетала миссис Окли. — Только вот муж будет недоволен… И если мисс Браун вдруг согласится…

— Ни за что не соглашусь! — очень твердо заявила Доринда.

Миссис Окли прикрыла глаза.

— Что ж, тогда загляните… Очень любезно с вашей стороны… Вот только муж…

— Прощайте, миссис Окли! — сказала Флоранс Коул и вышла.

Доринда проводила ее до лестницы, и они пожали друг другу руки.

— Надеюсь, вы скоро найдете хорошее место! Вам есть где жить?

— Да! Моя сестра замужем. А вы остаетесь?

— Постараюсь остаться.

— По-моему, отсюда надо уносить ноги! — сказала Флоранс Коул.

Доринда еще вспомнит ее слова.

Глава 5

Где-то полчаса спустя Доринда постучала в дверь детской комнаты.

— Войдите! — ответили изнутри.

Комната короткий период времени именовалась «классной», но теперь вернулась в первозданный вид и вновь стала «детской». У камина сушилась одежда Марти, сам Марти прибирал игрушки, а рядом статная и строгая пышногрудая женщина (по виду — настоящая няня) штопала носки. Царили мир и покой, однако чувствовалось, что если кто-нибудь посмеет покой нарушить — няня сразу же разберется с нарушителем. Доринда хорошо знала, что такое няня. За ней тоже присматривала довольно строгая особа, пока Подлый дядюшка не разорил тетушку Мэри окончательно.

— Добрый день, няня! — самым уважительным тоном произнесла Доринда и объяснила, что миссис Окли просила узнать, не нужно ли чего.

Нянюшка Мэйсон склонила голову и ответила (тон у нее был мягкий, однако стальные нотки ясно ощущались), что если ей что-нибудь понадобится, она сообщит миссис Окли сама.

Марти остановился возле Доринды с обезглавленной лошадкой в руках.

— Нянюшка говорит — никогда не видела такого разгрома и погрома! — объяснил он.

— Хватит разговоров, Марти! Продолжай уборку! До сих пор не могу опомниться — в каком ужасном состоянии твои игрушки!

Марти засунул подальше туловище лошади и обернулся к няне с радостной улыбкой.

— Я был очень-очень плохим с тех пор, как вы уехали, правда, нянюшка? — спросил он.

— За уборку, Марти!

Марти собрал с пола очередную порцию обломков, а затем покаялся:

— Я даже выкинул ее брошку из машины! — Тут он обернулся к Доринде за подтверждением. — Правда ведь? И еще воткнул ей иголку в ногу, чтобы посмотреть, пойдет ли кровь. Кровь шла, мисс Браун?

— Я не проверяла, — ответила Доринда.

Няня обратила на преступника пронизывающий взгляд.

— Тогда немедленно извинись перед мисс Браун! Это что еще за новости — колоть людей иголками! Так поступают дикари и варвары, а не мои воспитанники! Сейчас же извинись!

Марти тут же бросил обломки игрушек, сделал два шага вперед, торжественно сложил руки и произнес скороговоркой:

— Простите-меня-пожалуйста-я-больше-так-не-буду!

Далее последовала воспитательная беседа, в ходе которой, к пущему негодованию нянюшки, выяснилось, что брошь досталась Доринде от прабабушки. Марти рассказал и про добычу кварца, а закончил следующим:

— Она летела, как пуля — вот как я кинул!

— Хватит об этом! — решительно сказала няня.

— Еще я полил мисс Коул из чайника! — не унимался Марти. — И она надела пальто и уехала!

— Хватит, Марти! Через десять минут игрушки должны быть на местах, иначе сам знаешь, что будет.

Марти усердно принялся за работу.

Доринда повернулась к двери, однако ее внимание привлек один предмет на полу. Перед тем как извиниться, Марти не выронил, а, скорее, швырнул игрушки на пол, и мелкие предметы разлетелись в разные стороны. Среди них была маленькая помятая фотокарточка. У Доринды словно что-то оборвалось внутри. Затем как будто издалека донесся строгий голос няни:

— Марти, где ты взял эту фотографию? У мамы?

— Из коробочки… — ответил Марти.

— Из какой еще коробки?

— Ну коробочки… С самого дна… она там помялась…

Доринда слышала диалог, однако смысл слов от нее ускользал. Она стремительно падала в пропасть… Невероятным усилием воли она заставила себя произнести:

— Давайте, я верну фото на место. — И вышла.

Спальня Доринды располагалась прямо напротив детской. Заперев дверь, Доринда села на кровать и с ужасом смотрела на смятую фотокарточку. Ошибки быть не могло. И название ателье читалось яснее некуда — «Чарльз Роубеккер и сын, Норвуд». У тетушки Мэри в альбоме была точная копия. На Доринду, как ни странно, смотрел не кто иной, как Подлый дядюшка.

Глава 6

Доринда была потрясена до глубины души. Впрочем, у каждого из нас есть родственник, которого мы втайне надеемся никогда больше не увидеть. Так уж повелось с незапамятных времен, и так, вероятно, будет всегда. Вот и Доринда смотрела на фотографию и пыталась убедить себя, что ничего особенного не произошло. У кого нет в роду Подлого дядюшки? Кто не находил случайно его фото среди игрушек отпрыска нового работодателя? Ей казалось — если удастся поверить в обыденность ситуации, тошнота отступит.

Глен Поршес еще в раннем детстве оставил в душе Доринды неизгладимый след. Когда-то — очень-очень давно — она тоже попала под его знаменитое очарование. А потом проснулась как-то ночью и услышала их разговор с тетушкой Мэри; тогда очарование рассеялось и сменилось горечью. Ей было всего лет шесть, однако она помнила до сих пор, как лежала в темноте, а из соседней комнаты доносились голоса. Вероятно, дверь была приоткрыта, потому что слышала она прекрасно. И сцена навсегда врезалась в память — возможно, потому, что Доринда в первый раз в жизни слышала, как плачет взрослый. Тетушка Мэри рыдала, а дядя Глен смеялся, словно она его забавляет. А потом он пропал года на два. Тетушка Мэри больше не плакала, зато стала строгой и сердитой.

Доринда стряхнула воспоминания. Все в прошлом! Тетушки Мэри нет в живых. А жив ли Подлый дядюшка — вопрос. И на этот вопрос ответа у Доринды не было. Последний раз дядя проявился около семи лет назад — внезапно и ненадолго, а затем исчез, а тетушка Мэри стала еще экономнее. Доринда была уверена, что он уже умер, раз больше не приходит, тем более у тети больше ничего не осталось. У тети Мэри в последние годы была лишь ежегодная выплата, которую дядя при всей изворотливости не смог бы прикарманить.

Доринда все смотрела на фотографию. У тети в альбоме была точно такая же… Красивый брюнет с темно-карими смеющимися глазами. Слегка вьющиеся волосы — точнее, слегка завитые. Белозубая улыбка, которую все, кто его встречал, единодушно находили обворожительной. Интересно, когда же снимок был сделан? Явно не раньше, чем пятнадцать лет назад — после этого дядя возвращался к тете лишь за очередной порцией денег и уж вряд ли стал бы дарить ей снимки на память. Значит, фото со времен их жизни в Норвуде. До Большого скандала.

Большой скандал и фотоателье «Чарльз Роубеккер и сын» случились гораздо раньше, чем приезд Доринды в Милл-хаус. Она вдруг ужаснулась: а вдруг Мартин Окли и дядюшка — одно лицо? Мысль была слишком пугающая, чтобы надолго на ней задерживаться. Доринда вспомнила, что няня никак не назвала человека на фото. Она не сказала: «Откуда у тебя снимок папы и почему он так измялся?» Тошнота отступила, Доринде почти удалось себя убедить, что худшие опасения вряд ли оправдаются. В альбомах часто лежат ненужные фото. Тетя Мэри, например, иногда не помнила имен людей со старых фотографий. А у миссис Окли дядя Глен даже не попал в альбом. Его фото — ненужный хлам…

Доринда спрятала снимок в широкий накладной карман и спустилась. Казалось бы — чего проще: зайти в будуар, выложить фото перед миссис Окли и сказать: «Завалялось среди игрушек Марти. Няня просила отнести вам». Но нет. Доринда даже не решалась открыть дверь и зайти. Ужасная глупость! Если бы горничная Дорис не проходила мимо, Доринда и вовсе осталась бы в коридоре и, возможно, со временем вросла бы в пол. Однако ей пришлось зайти.

Комната была пустой. Из прилегающей к будуару спальни доносились голоса — миссис Окли одевалась к ужину.

Доринда с облегчением выложила фото на вычурный письменный столик и побежала наверх переодеваться в снискавшее осуждение голубое вечернее платье.

Когда она вновь спустилась, миссис Окли сидела не на диване, как раньше, а в самом удобном кресле. Наряд ее был так же розовым, однако немного другого оттенка. Фотография со столика исчезла, и миссис Окли о ней не заговаривала, что Доринду вполне устраивало. Должно быть, многие знакомые Глена Поршеса имеют причины не желать о нем говорить.

Подали роскошный ужин. Что ж, много вкусных трапез — приятная перемена после аскетичного рациона в клубе «Вереск».

Они едва успели покончить с едой, как зазвонил телефон. Доринда вспомнила, что ее основная обязанность — ограждать миссис Окли от звонков, и побежала брать трубку. Аппарат стоял на том самом столике, где она оставила фотокарточку. Доринда подняла трубку.

— Секретарь миссис Окли слушает.

Ответил мужской голос:

— Передайте миссис Окли, что с ней желает поговорить Грегори Порлок.

Доринда прикрыла трубку рукой и передала сообщение миссис Окли.

— Нет, нет и нет! — ответила миссис Окли. — Я говорю только с Мартином или кем-то, кто мне очень хорошо знаком! Пусть скажет все, что нужно, вам, а вы расскажете мне.

Доринда снова приложила трубку к уху.

— Прошу прощения, мистер Порлок. Миссис Окли не разговаривает по телефону. Я просто не знала — я работаю недавно. Можете передать через меня.

Мистер Порлок подавил смешок. Уже хорошо — не рассердился.

— Передайте, что я сегодня видел ее мужа, — сказал он. — Я собираю гостей в эти выходные, и муж миссис Окли обещал, что они заедут ко мне в субботу вечером. Поскольку с миссис Окли я не знаком и получил согласие лишь от ее супруга, я решил позвонить ей лично.

Доринда пересказала, на что миссис Окли уныло ответила, что если Мартин пообещал, то, наверное, придется идти. Говорила она тихо, и Доринда порадовалась, что в Грэндж-хаус ее не расслышали. Доринда вежливо поблагодарила за приглашение от лица хозяйки, на что мистер Порлок ответил:

— Чудесно!

В его тоне промелькнуло нечто до боли знакомое. Воспоминание вспыхнуло, а потом ускользнуло.

— Мне бы все-таки переговорить с миссис Окли и узнать, не окажет ли она мне любезность, взяв с собой вас… мисс Браун, верно? Да, кажется, Мартин Окли сказал именно так. Мисс Доринда Браун. Пожалуйста, передайте мою настойчивую просьбу — в нашей компании не хватает дамы, и кроме того, я бы очень хотел с вами познакомиться.

Доринда, нахмурившись, окинула телефонный аппарат подозрительным взглядом. Манера мистера Порлока казалась ей знакомой. Она вкратце изложила приглашение миссис Окли:

— Говорит, не хватает одной женщины в субботу, предлагает взять меня. С мистером Окли он уже договорился.

Миссис Олки промычала нечто невнятное. Доринда выразила согласие в трубку.

— Чудесно! — повторил мистер Порлок и отключился.

Доринда вернулась на свое место под пристальным взглядом миссис Окли.

— А у вас есть вечернее платье, мисс Браун? Достаточно приличное…

Что-то было явно не так со злосчастным голубым платьем, раз миссис Окли ни на минуту не допустила мысли, что оно подойдет.

— О, нет… Этого я и боялась. Мартин звонил, пока я одевалась, велел проследить, чтобы вы были прилично одеты…

Любому было бы неприятно услышать подобное — Доринда не была исключением. Она сухо ответила:

— Я могу не ездить в гости.

Миссис Окли сморщилась, словно вот-вот расплачется.

— Ой, вы обиделись… Мартин скажет, что я бестактная. А я не бестактная, просто думать о чувствах других ужасно утомительно, у меня нервы сдают. Насколько было бы проще, если бы вы не обижались… Тем более, мы не вправе заставлять вас тратиться на одежду, которая соответствует… ну, вы понимаете…

Да, Доринда прекрасно понимала. Она в данный момент была не просто Дориндой Браун, а относилась к имуществу семейства Окли и всем своим видом должна была показывать их финансовое благополучие. Они ни за что не появились бы на людях на поломанной машине, с затрапезными лакеями или дурно одетой секретаршей. В Доринде взыграла шотландская гордость.

А потом она вдруг заметила, что на миссис Окли лица нет от страха — та всем телом подалась вперед и оперлась дрожащей рукой на подлокотник кресла Доринды.

— Мисс Браун, пожалуйста, не обижайтесь! Давайте мы подарим вам платье — вы еще совсем юны, отчего не принять подарок?

Доринда разглядела за розовыми перьями живого человека, причем не очень-то взрослого и достаточно уязвимого. И к ней вернулась обычная доброжелательность. Она сказала:

— Вы очень добры, миссис Окли! С удовольствием приму!

Когда хозяйка удалилась отдыхать, Доринда набрала номер Джастина Лея.

— Слушай, я завтра буду в городе… Да, знаю — ты думал, что на какое-то время от меня избавился. Но нет! Я ненадолго свалюсь на твою голову. Как рецидив тяжкого недуга.

Джастин произнес небрежно и с легкой усмешкой:

— Пожалуй, на тяжкий недуг ты не тянешь. А удастся ли мне уговорить тебя вместе пообедать?

— Да, в час дня! Я еду выбирать платье к субботнему ужину, как раз покажу тебе обновку и сдам обратно, если тебе не понравится.

— Ну уж нет! Не знаю, как принято у Типа и Баззера, но в кругах, где вращаюсь я, не принято примерять платья прямо за едой.

— Ох, Джастин, ты бываешь настоящим чудовищем! — простонала Доринда.

— Напротив! Я благородный рыцарь. Я перенесу начало обеденного перерыва на двенадцать и встречу тебя… куда ты там идешь?

— Миссис Окли посоветовала… ну, она целый список названий дала…

— Ладно. Начнем с самого большого. И встретиться там легче. Жди меня у лотка с перчатками. Я выступлю в роли эксперта моды. Когда ты встаешь?

— О, Джастин! — восторженно воскликнула Доринда. — Ты правда поможешь? Я встаю в половине одиннадцатого. И еще есть пара поручений от миссис Окли. Ну, неважно! Я все успею до нашей встречи. А в офисе мистера Окли мне нужно быть к половине второго — он отвезет меня обратно. Надеюсь, поездка будет не такая безумная, как сегодня.

— А что случилось сегодня?

Доринда начала рассказывать про Марти и брошку. Она хотела его позабавить своей историей, однако Джастину было совершенно не смешно. Он возмущенно воскликнул:

— Прабабушкина брошь!

— Да, — вздохнула Доринда. — Причем моя единственная. Теперь придется купить в качестве застежки золотую булавку. Я видела одну за семь фунтов и шесть пенсов.

— Вряд ли она золотая…

— Ох, какой ценитель, — хихикнула Доринда. — Разумеется, не золотая, а позолоченная.

Джастин вдруг рассердился. Доринда никогда раньше не была свидетельницей его гнева и изрядно удивилась. На другом конце провода что-то грохнуло — вероятно сломалось. Словно хлопнула дверь — хотя он не мог хлопнуть дверью с трубкой в руках.

— Совершенно недопустимо! — гневно произнес Джастин.

А Доринда пошла спать в самом приподнятом расположении духа.

Глава 7

Мисс Мод Сильвер присматривала шерсть для детских кофточек. Она с огромным удовольствием перебирала мягкие нежно-розовые клубки, восхищаясь тем, как безупречно они смотаны (сама она так не смотала бы). Глаз радовался после бесконечных изделий цвета хаки, которые она вязала для летчиков во время войны, и скучных серых носков, которыми она снабжала трех сыновей племянницы Этель. Старший брат Этель долгое время жил за границей, а несколько месяцев назад вернулся, и его жена, Дороти, ждала первенца. Вся семья находилась в радостном предвкушении — пара была жената уже десять лет, и вид пустой детской давно нагонял на Дороти тоску. Мисс Сильвер хотела приготовить особенный подарок для такого исключительного случая. Она выбрала шерсть очаровательного нежно-розового оттенка, мягкую и легкую. Затем оплатила покупку и стояла в ожидании свертка с шерстью и сдачи.

Клубки чудных оттенков громоздились на большом трехъярусном стенде между четырьмя отделами. Прямо напротив мисс Сильвер располагался отдел с чулками, перчатками и носовыми платками. За спиной виднелись длинные Ряды дешевых платьев. Справа — за стендом с зонтами — продавали свитера и прочие вязаные изделия. Слева стояла палатка с бусами, браслетами и стеклянными букетиками, а за ней находился отдел дамских шляпок. Мисс Сильвер сочла, что все выглядит необычайно ярко и красиво. Особенно приятно, что магазины снова наполнились людьми — после нескольких бедных лет, когда даже самые заманчивые витрины не могли завлечь покупателей.

Не одна мисс Сильвер любовалась товарами. У палатки с бусами и браслетами стояла девушка — склонилась над прилавком с брошками из стекла и яркой эмали в форме букетиков фиалок, ромашек, остролиста и мимозы. У девушки были золотисто-каштановые волосы — и ресницы точно такого же цвета. Свободное твидовое пальто медового оттенка было весьма поношенное, но сидело хорошо и шло обладательнице. В чем та, очевидно, не сомневалась. Мисс Сильвер подумала, что веточка мимозы украсит лацкан как нельзя лучше. Девушка долго присматривалась к брошкам, затем со вздохом сожаления отошла.

Как раз в это время группа покупателей направилась из чулочного отдела в шляпный. Они проходили мимо стенда с украшениями и окружили девушку в твидовом пальто. Мисс Сильвер наблюдала с нарастающим интересом. Девушка выбралась из людского потока и направилась к носовым платкам. Вдруг от группы прохожих отделилась невысокая темноволосая женщина, обошла платочный прилавок с другой стороны и обратилась к продавщице. Что-то торопливо сообщила, а затем слилась с толпой и исчезла из виду.

Мисс Сильвер отвернулась, чтобы забрать сдачу и сверток, затем тоже поспешила к платочному стенду. Однако опоздала. Крайне удивленная Доринда Браун уже шла по коридору в сопровождении весьма настойчивого охранника. Они свернули налево, затем направо, снова налево, и удивление Доринды сменилось тревогой. Она не понимала, что происходит, и ей становилось все больше не по себе. Зачем ее ведут в кабинет управляющего? Ей управляющий не нужен, и зачем она ему понадобилась — тоже совершенно не ясно.

Они подошли к отполированной до зеркального блеска двери и оказались в шикарном кабинете, где за письменным столом восседал крупный заметно лысеющий мужчина, который строго взирал на Доринду сквозь очки в роговой оправе.

— Воровка, сэр! — тем временем объявил охранник за спиной.

От возмущения Доринда вспыхнула до корней волос. Она отличалась добрейшим нравом, однако быть обвиненным в воровстве охранником… Тут любой взорвется! Доринда вне себя от гнева топнула ногой и воскликнула:

— Как вы смеете!

Что не произвело ни малейшего впечатления на управляющего.

— Отдадите сами или придется вас обыскать? — самым оскорбительным, по мнению Доринды, тоном произнес он.

— Наверное, в карманах! — снова раздался над ухом голос охранника.

Тут в комнату без стука вошла мисс Сильвер — маленькая и старомодная, похожая на гувернантку начала века. На ней было практичное черное пальто, купленное всего пару лет назад, и желтый меховой воротник невнятного происхождения. Шляпка, хоть и приобретенная только осенью, изначально выглядела как вещь десятилетней давности, и обещала в скором времени расползтись по швам. Она была пошита из черного фетра, впереди красовалась маленькая сиреневая морская звезда, а сзади — переплетение из тонкой сиреневой ленты. Жидкие волосы мисс Сильвер были аккуратно завиты в стиле ранней эдвардианской эпохи. Под сеточкой вуали виднелась челка в духе королевы Александры. На почтенном лице поблескивали маленькие серовато-ореховые глазки, которые, как однажды выразился сержант Эббот из Скотленд-Ярда, всегда видели даже невидимое.

Управляющий обратил на вошедшую устрашающий взгляд сквозь очки в роговой оправе.

Мисс Сильвер совершенно не устрашилась. Она подошла к столу и, вежливо кашлянув, произнесла:

— Доброе утро!

— Мадам, вы находитесь в моем кабинете!

Мисс Сильвер склонила голову на бок с таким достоинством, что в душе у управляющего зашевелились нехорошие предчувствия. Старомодность наряда еще не говорит о бедности и низком статусе. Иногда очень обеспеченные и известные люди придерживаются подобного стиля. Есть, например, одна вдовствующая герцогиня — большая чудачка…

Мисс Сильвер тем временем произнесла:

— Позволите мне сказать?

Управляющий оставил попытки поставить гостью на место и вежливо осведомился о цели визита.

Мисс Сильвер снова кашлянула — с еще большим достоинством. Дополнительных подсказок не понадобилось — управляющий принес свои извинения. Мисс Сильвер их приняла. Когда она служила гувернанткой (к счастью, те времена остались в прошлом), она умела держать в узде своих учеников, не проявляя при том жесткости. Навык остался. Она уверенно сказала:

— Меня зовут Мод Сильвер. Я покупала розовую шерсть и стала свидетельницей происшествия, вследствие которого эту даму препроводили в ваш офис.

— Неужели?

Доринда обратила возмущенный взгляд на сухонькую женщину в черном. Лицо Доринды пылало. Она звонко сказала:

— Ничего вы не видели, потому что нечего было видеть!

Мисс Сильвер твердо встретила жгучий взгляд.

— Если вы засунете руку в карман, то, вероятно, поменяете свое мнение.

Без долгих раздумий Доринда засунула руки в карманы твидового пальто. Карманы, глубокие и вместительные, должны были быть пусты. Однако пусты они не были… Удар оказался столь же сильным, сколь неожиданным. Доринда почувствовала, будто пропустила ступеньку и падает в кромешную темноту. Глаза у нее расширились, щеки порозовели. Она вытащила чулки вперемежку с платками и лентами.

Что-то сказал охранник, однако Доринда едва слышала. Она стояла и смотрела на шелковые чулки, платки и свисающие ленты, и сердитый румянец постепенно сходил с ее лица. Потом она шагнула к столу, выложила вещи и снова проверила карманы. Обнаружилась еще одна пара чулок и веточка мимозы, которой Доринда мечтала украсить лацкан своего пальто. Она добавила брошь к остальному и твердо сказала:

— Я не знаю, как эти вещи попали ко мне в карман!

Управляющий окинул Доринду взглядом, от которого ее шотландская кровь вновь вскипела.

— Не знаете? Ну-ну. А я догадываюсь. Вы обвиняетесь в краже! А эта дама выступит в качестве свидетеля! Вы ведь оставите свой адрес, мадам? Расскажите нам, пожалуйста, что вы видели!

Мисс Сильвер приосанилась.

— Я, собственно, за этим и пришла. Оплатив покупку, я ждала, когда мне отдадут сдачу и сверток с шерстью, и тут увидела юную даму у стенда со стеклянными цветами и горжетками, что расположен поблизости от шляпного отдела. Дама любовалась веточкой мимозы, и я отметила, что мимоза, без сомнения, замечательно смотрелась бы на ее пальто. И когда дама уже отходила от прилавка, из чулочного отдела вышла группа людей. Заявляю со всей ответственностью, что она отошла от прилавка не меньше чем на ярд, и направлялась в противоположном направлении, а ветка мимозы оставалась на месте. От компании, вышедшей из чулочного магазина, отделились две девушки. Они окружили даму с двух сторон. В тот момент в холле между отделами было достаточно многолюдно. Иногда я видела девушек хорошо, а иногда обзор загораживали. Однако я готова поклясться: дама к прилавку не возвращалась и ветку мимозы не брала. Поскольку дама меня заинтересовала, я ни на минуту не упускала ее — всегда видела хотя бы макушку. С ее места она не дотянулась бы до мимозовой броши, а назад она не возвращалась. Это первое. А есть еще второе. Даже когда людей было много, между ними образовывались просветы. И я увидела, как одна из девушек, которых я упоминала ранее, вытаскивала руку из кармана этой дамы. Тут мне вручили шерсть и сдачу. А потом девушки что-то сказали продавщице за стойкой и поспешно удалились. Затем между нами образовалось приличное количество народу. Когда я подошла к месту событий, девушки уже исчезли, а продавщица о чем-то оживленно рассказывала охраннику. Веточки мимозы на месте не было. Затем охранник догнал даму почти у платочного отдела. Я подумала, что мои показания понадобятся, и пошла следом.

Управляющий откинулся на стуле и скептически заметил:

— Вы якобы видели, как некая девушка сунула руку в чужой карман?

Мисс Сильвер выразительно кашлянула и поправила:

— Я была свидетелем того факта, что девушка вытаскивала руку из кармана здесь присутствующей дамы. И я готова поклясться в увиденном.

Управляющий приподнял брови.

— Удачное совпадение! Удобно иметь сообщника, который скажет, что ты ничего не делал!

Мисс Сильвер одарила его взглядом, перед которым пасовали даже самые отъявленные хулиганы. С помощью этого взгляда был низвержен в пучину отчаяния не один нарушитель порядка. Под его воздействием даже сам главный инспектор Лэмб и то смущался и невольно начинал извиняться. Обычная самоуверенность покинула управляющего, он почувствовал себя уязвимым и потерянным. Его самоуважение держалось лишь на социальном статусе и правилах субординации; без их защиты он совершенно поник.

— Что, простите? — переспросила мисс Мод Сильвер.

Управляющий уже вовсю извинялся. Он понял, что мисс Сильвер не герцогиня с причудами и вовсе не принадлежит к аристократическим кругам. Однако властность, скрывающаяся за тихим голосом, потрясла его до основания. Когда мисс Мод вновь обратилась к нему, он мгновенно замолк на середине не слишком связного предложения. Управляющего охватило непривычное чувство собственной ничтожности в этом большом мире.

Мисс Мод умело воспользовалась достигнутым эффектом.

— Надеюсь, я смогу доказать вам свою благонадежность. Вот моя визитка.

Она извлекала из невзрачной черной сумочки, которая висела у нее на запястье, и выложила на стол прямоугольную карточку. Посередине было имя — мисс Мод Сильвер, в левом нижнем углу адрес — Монтегю Мэншнс, 15, а в правом нижнем углу значилось — «частный детектив».

Пока управляющий переваривал информацию, она продолжила:

— Будьте любезны, наберите-ка Скотленд-Ярд, и главный инспектор Лэмб подтвердит, что хорошо меня знает и мне можно доверять. А также детектив Эббот (или любой другой сотрудник отдела расследований) скажет, что в полиции я уважаемый человек. Но если вы готовы признать ошибку и принести этой даме самые искренние извинения, то звонить в Скотленд-Ярд, пожалуй, необязательно…

Управляющий проглотил наживку и с яростью обернулся к охраннику. Кстати для его ущемленного самолюбия, под рукой оказался подчиненный, на котором можно было отыграться.

— Мистер Супли!

— Да, сэр.

— На каком основании вы действовали? Говорят, к вам подошла продавщица. Какая именно, и что конкретно она сказала?

Мистер Супли понял — быть ему козлом отпущения. Человек немолодой и прошедший войну, он и раньше сомневался в прочности своего положения на рабочем месте.

— Мисс Андерсон… сказала, что какая-то девушка, сообщила ей, что… — Он запнулся и сглотнул. — …что эта вот дама ворует вещи…

— А почему девушка сама не пришла как свидетель?

— Она опаздывала на поезд… — слабеющим голосом произнес охранник.

Лысина управляющего покраснела от гнева.

— Мисс Андерсон следовало бы ее задержать!

Мистер Супли почуял, что есть шанс отвести от себя карающую длань, и с готовностью согласился, что мисс Андерсон была в корне не права (хотя ни он, ни управляющий не представляли, как продавщица задержала бы решительно настроенную покупательницу, опаздывающую на поезд).

Для большего эффекта мистер Супли возмущенно добавил:

— Следовало, сэр! Я то же самое заявил ей со всей строгостью!

Тут вмешалась мисс Сильвер:

— Совершенно ясно, что именно девушка, которая вынесла обвинение и скрылась, подложила украденные вещи в карман. А сейчас я настоятельно прошу вас позвонить в Скотленд-Ярд. И я не успокоюсь, пока юной даме не принесут искренние и безоговорочные извинения.

В кабинете Скотленд-Ярда главный инспектор Лэмб поднял трубку. Голос сержанта Эббота произнес:

— Вот так штука, шеф! Тут на линии управляющий торгового центра «Делюкс». Желает знать, надежный ли свидетель Мод! Спрашивает вас. Наглый тип… Вы его быстро утихомирите!

Лэмб хмыкнул.

— Что еще за история?

— Кража. Мод говорит — задержали девушку. Какая-то женщина подложила украденное этой девушке в карман, потом пожаловалась продавщице и убежала якобы на поезд. Соединить вас?

Лэмб еще раз хмыкнул, на этот раз в знак согласия. В трубке щелкнуло, и до него донесся голос, который он с первой секунды посчитал противным. Инспектор, с его опытом и проницательностью, прекрасно разбирался в людях и сразу определил человека, который совершил промах и пытается выпутаться без последствий. Он прервал словесный поток собеседника и представился, медленно и отчетливо выговаривая каждый слог, как и подобает человеку на его должности:

— Главный инспектор Лэмб слушает.

Управляющему пришлось начать речь заново, и это ему сильно не понравилось. Он уже жалел, что не извинился перед Дориндой Браун сразу — не пришлось бы звонить в Скотленд-Ярд.

Главный инспектор почти тут же снова его перебил:

— Дела вашего магазина меня не касаются. Если вы намерены заявлять о краже, обратитесь в местное отделение. А что касается мисс Мод Сильвер, я вам отвечу. Я хорошо с ней знаком и уверяю вас — она надежный свидетель. Она не раз помогала полиции, и лично я советовал бы вам прислушаться к ее мнению. Если она считает, что девушка невиновна, значит, так и есть — мисс Мод зря не скажет. Передайте ей трубку, чтобы я убедился, что это именно она.

Мисс Мод, кашлянув, взяла трубку у управляющего.

— Главный инспектор Лэмб! Рада слышать! Как ваши дела? Как поживает миссис Лэмб?.. А дочки?

Завершив обмен любезностями, инспектор позволил себе усмехнуться:

— Опять впутались в историю, мисс Мод?

— Что вы говорите, инспектор!

Инспектор рассмеялся.

— Пришлось даже нам позвонить! Знаете, полиция польщена вашим доверием!

— На вас можно положиться — я твердо уверена, — серьезно ответила мисс Мод. Она отдала трубку обратно управляющему, чья лысина приобрела свекольный оттенок, и отступила.

Поняв, кто у аппарата, инспектор сменил тон и резко заявил:

— Это действительно мисс Сильвер. Ее ни с кем не спутаешь.

Глава 8

Джастин Лей не узнавал Доринду. Вроде бы здорова и чрезвычайно рада его видеть. В костюме, который он сам ей когда-то посоветовал. И все же что-то было не так. Покупая женские штучки за чужой счет, она была рассеянна и вовсе не излучала радость, как ожидал Джастин.

Оказалось, по мнению миссис Окли, приличное вечернее платье стоило весьма внушительной суммы. Доринда должна бы прыгать от восторга — ей и не снилась подобная роскошь, однако она оставалась безучастной. Она вообще не проявляла интереса к происходящему… но тут продавщица извлекла из дальних закромов и благоговейно выложила на прилавок то самое платье.

— Ах! — воскликнула Доринда, и щеки ее порозовели.

Джастин предложил примерить, и она немедленно удалилась.

Когда она вышла, сомнений не осталось. В платье чувствовалось нечто волшебное, не поддающееся описанию. Оно облегало и струилось одновременно. При этом было простым до неприличия. Обыкновенный черный цвет вдруг придал волосам роскошнейший золотой оттенок. И глаза засияли, и цвет лица посвежел.

— Пойдет, — неловко буркнул Джастин. — Переодевайся, а то пообедать не успеем.

Они заплатили огромную сумму и забрали аккуратно упакованное платье.

Джастин выбрал новый ресторан. Их столик располагался в небольшой нише, в приятном уединенном уголке. Джастин сразу же в упор посмотрел на Доринду и спросил:

— Что стряслось?

И очень обеспокоился, когда она побледнела и сказала дрогнувшим голосом:

— Меня чуть не арестовали за воровство…

Услышав подробности, он забеспокоился еще сильнее.

— И арестовали бы, если бы не мисс Сильвер! Ужасное чувство — будто идешь себе по дороге, и вдруг земля уходит из-под ног. Знаешь, так бывает во сне… У меня, по крайней мере. Но наяву еще не было — до сегодняшнего дня.

Дождавшись, когда уйдет официант, Джастин потребовал повторить рассказ.

— Ты никого из этих людей не видела раньше?

— Нет. Мисс Сильвер тоже про это спрашивала. Когда мне принесли извинения, мы пошли выпить кофе. Она просто чудо, всех знает в Скотленд-Ярде — еще бы ее не послушались!

Джастин потеребил ухо.

— Мод Сильвер, знакомое имя… Ну конечно! Она же «глубокоуважаемая наставница» Фрэнка Эббота!

— Глубокоуважаемая наставница? Фрэнк Эббот так ее и называет?

— Ну или Моди — палочка-выручалочка, по прозвищу. Мисс Мод Сильвер он уважает больше всех на свете.

— Она размазала по стенке мерзкого управляющего! — заметно оживилась Доринда. — Но знаешь, Джастин… она спросила, есть ли кто-то, кому я мешаю и кто хочет меня убрать с дороги… Я, разумеется, сказала — нет. Потому что… ведь эта история не может быть связана с Подлым дядюшкой, правда?

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, среди игрушек Марти валялась его измятая фотография.

— Доринда, ты уверена?

Она кивнула.

— Да. У тетушки Мэри в альбоме была такая же — с подписью «Чарльз Роубеккер и сын, Норвуд». Я молча положила ее на письменный столик миссис Окли… и она ничего не сказала. Джастин, ведь этого не может быть!

Джастин, как обычно красивый, рассеянно смотрел вдаль. Доринда испугалась, что утомила его, и поспешно добавила:

— Давай сменим тему!

Рассеянность на лице сменилась хмурой гримасой, что, впрочем, не убавило красоты, и Джастин сердито фыркнул.

— У тебя был скучающий вид.

— Я пытаюсь думать. Слушай, Доринда, а зачем ты вообще пошла в магазин?

— Миссис Окли поручила.

— Ни за что не поверю, что жена Мартина Окли делает покупки в торговом центре «Делюкс»! Еще скажи — посещает отделы «Мода для всех» и «Ярче, лучше, буржуазней»!

Доринда хихикнула.

— Ну нет, сама не посещает! Просто ей сказали, что там продается светоотражающая краска, вот она меня и отправила. К Марти вернулась прежняя няня, и она очень недовольна — он отковырял краску с часов в детской, она теперь не различает время в темноте. Я должна была найти и купить.

— Кто об этом знал?

— Ну… миссис Окли, няня… еще Дорис — горничная… да наверное, весь дом — Марти без конца твердил, каким он был нехорошим, что стер краску, и как я куплю новую-блестящую. А няня ему отвечала, что краску не так просто достать, однако она слышала, что ее продают в «Делюксе». Уж не знаю, кто ей сказал.

Джастин нахмурился еще больше.

— Кто-то знал, что ты идешь в «Делюкс», и подставил тебя! Ты уверена, что в толпе не было знакомых лиц?

Доринда покачала головой.

— Точно. Не было.

— Может быть, мошенница, пыталась избавиться от награбленного? Нет, не похоже! Зачем тогда подошла к продавщице и тем самым навела на себя подозрение? Темная история… Лучше тебе уволиться! Позвони миссис Окли и скажи, что возникли семейные обстоятельства, что твоя тетушка Джемима умирает, и тебе надо срочно уехать.

— Не могу, Джастин! Она знает, что нет никакой тетушки. А даже если бы не знала. Я купила платье за тридцать фунтов на ее деньги — придется отрабатывать.

Доринда еще не видела Джастина таким сердитым.

— Верни это чертово платье!

— Деньги все равно не отдадут, — убежденно сказала Доринда. — В крайнем случае оставят сумму за миссис Окли — а ей зачем? — она сама мне говорила, что у них не одевается. Она сказала — там симпатичные недорогие платьица для молоденьких девушек. Ей явно нужны вещи гораздо дороже… Уволиться никак не могу.

Джастин склонился к Доринде через стол.

— Доринда, я дам тебе тридцать фунтов!

От благодарности глаза Доринды заблестели, как вода в тихом прудике под солнечными лучами.

— Как благородно с твоей стороны! Я, разумеется, не возьму.

— Ты просто обязана!

— Милый Джастин, я не могу! Дух тетушки Мэри тогда мне покоя не даст. У нее было несколько строгих правил: не разговаривай с мужчиной, которому не представлена, не позволяй оплачивать долги и не бери у мужчин взаймы. Понимаешь, истинами, которые тебе внушают с раннего детства, невозможно пренебречь — при всем желании.

— На родственников правила не распространяются, — возразил Джастин.

Доринда покачала головой.

— На мужчин-родственников — очень даже. По поводу кузенов у тети было особое мнение. Они вообще опасны — так она считала.

Джастин невольно расхохотался и немного успокоился. Хотя почему встревожился, он и сам не понимал. Первобытный инстинкт побуждал его к решительным действиям. Так и огрел бы Доринду чем-нибудь тяжелым по голове и утащил подальше от опасностей в пещеру!

Смех слегка разрядил атмосферу, однако Доринда упрямо стояла на своем. Она не собиралась увольняться и расставаться с платьем за тридцать фунтов. Кроме того, тот факт, что Джастин вдруг проявляет живой интерес к ее особе и даже сердится, очень ее веселил. Мужчина не станет сердиться, если женщина ему не нравится. Эта премудрость пришла уже не от тетушки Мэри, а от Джудит Крейн. Той самой девушки из клуба «Вереск», которая раздражала соседок, принимая по нескольку ванн в день и без конца бегая на свидания. Доринда многому научилась у Джудит. Что касается тетушки Мэри, та имела перед глазами пример Подлого дядюшки и сложила о мужчинах самое неблагоприятное мнение, которым тоже поделилась с племянницей: мужчины существуют, тут никуда не денешься, просто держись от них подальше, и все будет хорошо.

В результате Доринда продолжала отказываться от тридцати фунтов, сияя благодарной улыбкой. И с удовольствием поглощала обед, то и дело возвращаясь рассказами к мисс Мод Сильвер.

— Она дала мне визитку и велела сразу же позвонить, если что-нибудь случится. Я предупредила, что мне нечем заплатить за услуги, а она сказала звонить все равно. Она просто душка, Джастин! Похлопала меня по руке и сказала: «Дорогая, когда-то я тоже была молода и прислуживала в чужих домах. Однако жизнь щедро меня одарила, и поэтому я люблю помогать другим».

В конце концов Джастину пришлось отступить. К тому же он не хотел ссориться, потому что еще не отдал Доринде подарок. Хотя сама Доринда ссориться не собиралась. Она сияла, называла его «милый Джастин» и отвергала деньги. Джастин чувствовал себя идиотом. Он планировал преподнести сюрприз с видом доброго покровительственного кузена, однако весь настрой почему-то пропал.

Когда Доринда в сотый раз упомянула, что ей нужно еще заскочить за позолоченной булавкой перед тем, как ехать к мистеру Окли, Джастин вытащил из кармана конверт.

— Получше булавки… надеюсь, тебе понравится. Это принадлежало моей матери.

— О, Джастин! — порозовев, воскликнула Доринда.

В конверте оказался потертый футляр из коричневой кожи, а в футляре на некогда белой, а теперь пожелтевшей, как клавиша старого пианино, подушечке блестела брошь. При виде подарка Доринда лишилась дара речи. Два пересекающихся кольца из маленьких бриллиантиков сверкали, отражая свет.

Девушка подняла на Джастина полные слез глаза.

— Нравится?

— О, даже слишком! — вздохнула она.

— Надень!

Рука с брошью замерла на полпути.

— Джастин, не нужно! Я не возьму… ведь она принадлежала твоей маме, и когда ты женишься… — Тут Доринда замолчала, потому что представлять, как Джастин женится, было неприятно.

Повисла непонятная пауза. Джастин мрачно взглянул на Доринду и спросил:

— И на ком, по-твоему, я должен жениться?

Ответ был очевиден, хоть и резал без ножа. В последние месяцы предполагаемая невеста обрела конкретную форму. Доринда сама видела фотографию в разделе городских сплетен. И подпись — «Мистер Джастин Лей и мисс Мойра Лейн». Она вырезала фото и сохранила, а однажды, набравшись храбрости, спросила Джастина:

— Кто такая Мойра Лейн?

На что тот небрежно буркнул:

— Одна знакомая.

Затем Доринда пару раз встречала их вдвоем — когда ходила обедать с Типом и когда была в театре с Баззером. Мойра Лейн всегда выглядела крайне в себе уверенной. И конечно, очень и очень эффектной. Хотя внешность вряд ли была для Джастина решающим фактором. Но вот уверенность — словно Мойра всегда и во всем права и твердо это знает — поразила Доринду до глубины души.

Девушка вернула брошку в футляр и стала чертить круги на скатерти.

— Ну, она будет высокая и, конечно, очень-очень стройная, но не худая — ты ведь не любишь худых, верно? Вероятно, светловолосая, хотя это неважно — главное, красиво причесанная. И очень-очень умная; и с правильной одеждой из правильных магазинов; и она будет точно знать, что можно, и что нельзя; и как краситься; и когда вещь вышла из моды и больше ни за что нельзя ее носить. Понимаешь, это все крайне сложно — если только не заложено с детства, и то не каждому дается! А твоя невеста должна очень хорошо владеть этим искусством!

— Неужели?

— Конечно, Джастин! Ты же ничего не упускаешь и не выносишь даже мелких огрехов. Ты стремишься к совершенству, и жена твоя не должна допускать ошибок — никогда-никогда.

Она подвинула кожаный футляр через стол, не спуская глаз с лица Джастина. Он взял футляр и снова положил перед Дориндой.

— Моя невеста, возможно, сочтет мамину брошь старомодной. Лучше подарю тебе. Примерь-ка!

— О, Джастин!

— Не глупи, Доринда! Я бы не дарил, если бы не хотел. Нет, немного выше… Да, хорошо.

Тут он посмотрел на наручные часы и резко поднялся.

— Побегу! Веди себя хорошо. Держи меня в курсе.

Глава 9

Миссис Окли все утро жалела, что отправила Доринду в город. Любой из трех намеченных ею магазинов с радостью прислал бы несколько платьев на выбор, стоило жене Мартина Окли намекнуть. В «Делюкс» можно было позвонить. Других неотложных дел в городе не было. А теперь придется целый день сидеть одной. Мартин вернется часам к четырем, если не позже, так как Доринда придет к нему в половине третьего, значит, отправятся они около трех — если не задержатся… Когда ему нужно уходить, на работе вечно возникают проблемы.

К работе мужа миссис Окли испытывала смешанные чувства. С одной стороны, ненавидела, потому что работа отнимала у нее Мартина, с другой — если бы он на нее не ходил, у них не было бы денег, а отсутствие денег она тоже ненавидела. Было время в ее жизни, когда денег было мало, а потом они и вовсе кончились. Приходилось ютиться в одной комнате и жить впроголодь. Миссис Окли тогда сама убирала, отчего руки пачкались, а чище кругом не становилось. Вынуждена была даже готовить, однако выходило нечто немыслимое. Она долгие годы запрещала себе возвращаться мыслями в те времена, с переменным, впрочем, успехом. Ужасные воспоминания иногда врывались в ее голову, словно толпа грязных оборванцев в чистый уютный дом. Вламывались без спроса, повсюду совали нос, хозяйничали. Не давали заснуть по ночам, а когда она наконец засыпала, преследовали во снах.

Не надо было отпускать Доринду! Вместе нашли бы чем заняться. У нее столько выкроек для занавесок и покрывал в гостиной! Вытащили бы и не спеша просмотрели — это заняло бы почти все утро. После обеда Доринда ей почитала бы, а с полдника уже и Мартина можно ждать… А теперь день обещал быть скучным и невыносимо долгим, и не с кем даже словом перекинуться. Няня не слишком рада была видеть хозяйку в детской. Встречала вежливо, однако миссис Окли каждый раз чувствовала себя лишней. Ей казалось, что и няня, и Марти вздыхают с облегчением, когда она уходит, и радостно возвращаются к прерванному ее приходом занятию… Будь новая горничная пообщительнее, еще можно было бы протянуть. Миссис Окли с удовольствием обсудила бы с Хуппер свои многочисленные наряды. Только вот Хуппер разговаривать не желала. Она выполняла свои прямые обязанности (кстати, неплохо), но не более того. От нее только и слышно «да, мэм» и «нет, мэм», ну или короткое предложение, если это необходимо.

Перед обедом зазвонил телефон. Поскольку Доринды не было, подойти пришлось Хуппер.

— Это мистер Порлок, мадам, — сказала она.

— Спросите, зачем он звонит, Хуппер. Он знает, что я не подхожу к телефону.

Последовала пауза, затем Хуппер снова обратила к хозяйке невозмутимое лицо.

— Он хочет заехать, мадам — у него важное сообщение для мистера Окли. Говорит — в два часа.

— Я в это время отдыхаю… — заволновалась миссис Окли. — Я плохо спала прошлой ночью… Скажите ему… скажите, что… мистер Окли вернется к половине пятого.

Однако Хуппер уже клала трубку на рычаг.

— Мистер Порлок отключился, мадам.

Ровно в два часа дня Грегори Порлок звонил у входной двери Милл-хаус. Звонок, несмотря на очевидную дороговизну, ни практической, ни эстетической ценности не представлял. Шаги дворецкого, который открыл Порлоку дверь, и то были громче.

Миссис Окли была готова принять гостя наверху, в собственной комнате. Порлок поднялся вслед за дворецким по широкой лестнице на второй этаж. На верхнем пролете стоял сервант с инкрустацией, в котором виднелся на редкость уродливый сервиз, а далее шел длинный коридор, в конце которого дворецкий распахнул перед гостем дверь, объявив:

— Мистер Грегори Порлок!

Миссис Окли подняла глаза от книги, которую для вида держала в руках, и увидела крупного мужчину в коричневом твидовом костюме. Лицо он прикрывал носовым платком в желто-зеленую клетку. Затем дверь за дворецким закрылась. Мужчина опустил руку, и она увидела Глена. Миссис Окли раскрыла рот, однако крикнуть не получилось — от ужаса перехватило дыхание. Лишь смотрела на него вытаращенными глазами, и побелевшие раскрытые губы застыли в форме аккуратного овала.

Грегори Порлок спрятал платок, радуясь своему везению. А если бы она успела закричать, пока дворецкий поблизости? Он, конечно, рисковал. Но что делать? К телефону она не подошла бы, а бумаге никогда и ничего нельзя доверять — это правило Порлок соблюдал непреложно.

Он зашел, уселся на другой конец дивана, протянул руку и легким тоном произнес:

— Ну, Линнет, я так и думал, что это ты. Однако надо было убедиться. А то приехали бы вы с Мартином в субботу к ужину, а там я. Представляешь, какая вышла бы сцена — да еще при всех!

Она продолжала смотреть на него в немом ужасе, и Грегори взял ее за руку.

— Успокойся, дорогая! Я тебя не съем.

Непонятно, что именно подействовало — то ли крепкое пожатие его теплых ладоней, то ли лукавые огоньки в глазах, то ли нахлынувшие воспоминания. Глаза миссис Окли наполнились слезами. Она прерывисто вздохнула и воскликнула:

— О, Глен! Я думала, ты умер!

— Разве я похож на покойника? На ощупь еще теплый!

Он уже сжимал обе руки миссис Окли и чувствовал, как дрожат и дергаются ее ладони, словно рвущиеся из силков птицы.

— Ну хватит! Приди в себя! Тебе нечего волноваться. Я не хочу тебе зла и прошлое ворошить не буду. Меня все устраивает. И ноги моей тут не было бы, однако у нас с Мартином общие дела, и мне рано или поздно пришлось бы познакомиться с его женой. Я решил, что нам лучше встретиться один на один, без посторонних.

Даже самый слабый человек способен дать отпор, если угроза достаточно серьезна. Линнет Окли рывком высвободила руки.

— Ты сбежал и позволил мне думать, будто тебя нет в живых!

— Девочка моя, что за упреки! Мне улыбнулась удача. Я воспользовался случаем. Забыла, в какой мы были яме? Надо было вылезать из болота — не вечно же в нем сидеть!

— А меня ты бросил пропадать? — воскликнула она.

Грегори Порлок рассмеялся.

— Ну что ты, дорогая! Я был уверен, что моя Линнет найдет новый источник дохода. И не ошибся — нашла, причем более стабильный и внушительный. Как там в песенке поется? «И красавица томится чего-то там, а клетка золотая парам пам-пам».

Линнет Окли стукнула его кулачком — словно птичка клюнула. Он только рассмеялся.

— Перестань, не глупи! Понимаю, тебе нелегко, но времени у нас немного. Вот что я тебе скажу, а ты запомни: семь лет назад ты была на семь лет моложе, а выглядела лет на десять лучше, чем сейчас. Когда я пропал, ты предусмотрительно объявила меня погибшим, чтобы спокойно искать нового покровителя. Сейчас не делай глупостей, а то лишишься насиженного местечка! Непонятно, что с тобой тогда будет. Ладно, не пугайся — пусть все остается как есть, я вовсе не возражаю. Мартин ведь уверен, что ты вдова?

Миссис Окли расплакалась.

— Я правда думала, что вдова… Я думала, ты мертв.

В его глазах плясали насмешливые огоньки.

— Знаешь, наш суд суров — потребует свидетельство о смерти. Ты, естественно, надеялась, что я помер, — иначе как бы ты вышла за Мартина? Выдала, так сказать, желаемое за действительное. Вряд ли суду это понравится. Дай-ка вспомнить, сколько ты меня оплакивала, втайне надеясь на мою кончину, прежде чем выскочить замуж? Месяцев шесть?.. Ох, нет, целых девять! Впрочем, более долгого траура я, вероятно, не заслужил. Однако законники люди негибкие и двоемужества не поощряют.

Тут Порлок отметил, что слегка перестарался с угрозами, так как миссис Окли все же испустила крик. Не то что бы очень громкий — слишком она была перепугана, но тем не менее крик. А крик, как правило, вызывает любопытство окружающих. И Порлок сменил саркастический тон на ласковый и доверительный.

— Не бойся, Линнет! Разоблачение улыбается мне не больше, чем тебе, — у меня тогда дело не выгорит. Хотя я-то закон не нарушал, в отличие от тебя. Но меня интересует успех дела, а значит, и твой брак разрушать мне незачем. У вас ведь сынок, правда?

Теперь она смотрела на него с еще большим ужасом.

— Да, Марти…

— Ладно-ладно, Марти никто не трогает. Слушай внимательно! Способна ли ты держать язык за зубами?

— Конечно…

— Как правило, неспособна. Однако в данной ситуации… когда на кону самое дорогое, ты хотя бы попытаешься. Не вздумай плакаться Мартину: он выставит тебя на улицу, а я подам на тебя в суд за двоемужество. Одно слово Мартину или кому-либо еще — и пиши пропало. Поняла?

— Да, Глен…

— И не называй меня Гленом, а то проговоришься! Запомни — я Грегори Порлок, для друзей — просто Грег. Называй меня Грегом, даже мысленно — тогда быстрей привыкнешь. И хватит так на меня смотреть — убивать я тебя не намерен.

Миссис Окли и правда выглядела так, словно ей приставили к горлу нож. Все мышцы сжались, в глазах застыл страх.

Мистер Порлок протянул руку (отчего она болезненно поморщилась, как всякий раз при его приближении) и похлопал ее по плечу.

— Дорогуша, я скажу одну важную вещь, и тебе сразу станет лучше, так что соберись! Понимаю, сообразительностью ты никогда не отличалась, но хотя бы попытайся понять. Слушай! Я не буду рушить твой брак с Мартином Окли. Поняла?

Она мелко закивала.

— Теперь слушай дальше! Я никому не скажу, что мы знакомы. Если ты будешь держать язык за зубами. А если проболтаешься Мартину или любой другой живой душе — пеняй на себя. Я в ту же секунду приму меры. Поняла?

Опять мелкие кивки.

— Крайне выгодное для тебя предложение. Сохранишь Мартина, его деньги, положение в обществе, репутацию, ребенка… в тюрьму опять же не сядешь. Приятно, да? Взамен я попрошу сделать две вещи. Первое: держать язык за зубами. Уж не знаю, как ты справишься, поскольку тебе это несвойственно. Второе… — Тут он замолчал, устремив на нее внимательные смеющиеся глаза.

Ужас слегка отступил. Чуть ослабил хватку, прежде чем сжать сильнее. Порлок откинулся на спинку и, улыбаясь, смотрел на нее из своего угла, а она застыла в ожидании.

— Слушай, Линнет! Я хочу попросить тебя кое о чем. Небольшая услуга — и больше я тебя не побеспокою. Нас с Мартином связывает деловая сделка. И конечно, каждый преследует свой интерес. Мне пригодилась бы кое-какая информация. Он сегодня придет домой с некими бумагами, на которые я очень хотел бы взглянуть. Они будут у него в дипломате, и мне нужно их увидеть.

— Нет! Не могу! Не могу!

— Ну-ну, перестань! Это же раз плюнуть! Когда Мартин уходит переодеваться к ужину, где он обычно оставляет дипломат?

— В кабинете… Но не могу же… Дипломат все равно заперт…

— В кабинете… А кабинет прямо под твоей комнатой?

— Я не могу!

— Дорогая моя, я стараюсь держать себя в руках, однако, если ты не перестанешь нести вздор, того и гляди рассержусь. Ты ведь не любишь, когда я сержусь, правда? Никогда не любила.

Линнет задрожала всем телом. Ей вспомнилось все — яркие, отчетливые картинки, мучительные образы. Тот, кто не видел Глена в гневе, вряд ли поверил бы, насколько он бывает страшен.

Он рассмеялся.

— Ну вот и договорились! Сделай, что велено, и все будет хорошо. Значит, так: пока Мартин переодевается, ты пойдешь в кабинет, поставишь дипломат на подоконник и отопрешь окно. Больше ни о чем не прошу! Когда Мартин вернется с ужина, дипломат будет уже на столе, и твой муж ни о чем не догадается. Ну и если случайно забредешь в кабинет после десяти вечера и запрешь окно, будет здорово.

Перепуганная насмерть, она все же выдавила:

— Я не могу…

— Что ж тут сложного?

— Я, конечно, плохо разбираюсь в делах, — ответила Линнет, теребя пальцы, — однако не так глупа, как ты думаешь. Ты увидишь бумаги и заработаешь на этом, а Мартин, соответственно, потеряет…

— Совершенно верно! Причем кругленькую сумму! Раз уж ты такая умница — представь теперь, сколько он выложит, чтобы спасти твою репутацию и избавить от скамьи подсудимых. Не говоря уже о сыне — чтобы его не объявили незаконнорожденным. Сдается мне, тут Мартин не поскупится. Он же тебя любит, правда?

— О да…

— И мальчика?

— Ох, Глен!

— Я тебя и правда убью, если будешь называть меня Гленом! Повтори-ка, только правильно! Ох, Грег!

Она повторила сдавленным шепотом.

— Так-то лучше. Сумма, которую потеряет Мартин, — это плата за безопасность жены и сына, за мир и спокойствие в семье. Думаешь, он пожалел бы денег, если бы знал? Нет, конечно! Вдвое больше заплатил бы! Я сам удивляюсь, почему так мало прошу — не мой размах.

Линнет Окли не сводила с гостя глаз. Нет, ей не под силу противиться Глену, она уступит — изначально было понятно. Она не может потерять Мартина! И ни за что не сядет в тюрьму. Мартин ей не позволит. За нее и за Марти он отдаст любые деньги. Деньги не главное.

И она спросила заискивающе:

— Если я соглашусь, ты обещаешь… точно-точно ли ты обещаешь ничего не говорить Мартину?

Грегори Порлок расхохотался.

— Дорогуша, мне совсем не выгодно посвящать его в курс дела! Это даже ты могла бы сообразить!

Глава 10

Обратно в Милл-хаус доехали в тишине и спокойствии. Мартин Окли сел впереди рядом с шофером и не проронил ни слова. Заднее сиденье было целиком в распоряжении Доринды. Она устроилась в уголке с подушечкой и теплым пледом, смотрела на проплывающих мимо прохожих и ощущала прилив благодарности. Мартин Окли точно не Подлый дядюшка — уже хорошо! Он всего лишь Марти, только взрослый и успешный. Та же бледная кожа, мрачный взгляд и манера то и дело нервно хмуриться, совсем как Марти, когда замышляет недоброе. Правда, в отличие от разговорчивого сына, мистер Окли был молчалив, за что Доринда также была благодарна.

Правильно она не послушала Джастина и не стала увольняться — работа обещала быть вполне приятной. Ее опыт, хоть и не слишком богатый, подсказывал, что работодатели замкнутые и немногословные — на вес золота. В основном они как одержимые рвутся общаться. Доринда мысленно поздравила себя и подумала, что Джастин зря ее отговаривал — если нашла неплохое место, надо за него держаться, а то займут — претенденток море.

Доринда нащупала брошку. Потом сняла, полюбовалась и, тепло улыбаясь, снова надела. До чего же мило с его стороны! А она даже не поблагодарила по-человечески — побоялась разрыдаться у всех на виду в ресторане. Вот уж чего-чего, а слез в общественном месте Джастин точно бы не одобрил — это, по его мнению, несмываемый позор. Поэтому в ресторане она предпочла молчать. А сейчас решила, что после вечернего чая напишет Джастину письмо.

Однако когда села писать, долго ничего не выходило. Она извела довольно много бумаги и времени. Затем торопливо настрочила, стараясь не задумываться:

«Джастин, не думай, что я неблагодарная! Это неправда! Мне в жизни не делали такого замечательного подарка! Я просто боялась, что расплачусь и ты тогда больше не будешь со мной разговаривать.

С любовью, Доринда

P. S. Миссис Окли понравилось платье.

P. P. S. — Мистер Окли совсем не похож на Подлого дядюшку. Он за весь день только и сказал: «Как поживаете, мисс Браун?» Такие работодатели мне нравятся!

P. P. P. S. — Я правда в восторге от броши!»

Закончив письмо, она переоделась в голубое платье, хотя не была уверена, полагается ли ей обедать с хозяйкой, когда Мартин дома. Доринда, конечно, спросила у нее, однако миссис Окли лишь загадочно пробормотала: «Как Мартин скажет». Доринда волновалась, как перед экзаменом, и страстно желала поесть в одиночестве в своей гостиной. Ах да! Совсем забыла упомянуть в письме! Она перевернула лист и добавила четвертый постскриптум:

«У меня есть собственная гостиная!»

Собственная гостиная Доринды располагалась на третьем этаже, через коридор от спальни, рядом с детской. Потолок был пониже, а в остальном точь-в-точь как будуар миссис Окли, и по размеру, и по планировке. Обстановка была приятная, в комнате был даже электрический камин. Теперь камин пылал, и по комнате разливалось приятное тепло. Кажется, будуар был прямо под гостиной, однако Доринда еще не до конца разобралась в планировке весьма странного дома четы Окли. Она задумалась, подошла к окну, раздвинула занавески и снова сомкнула их за спиной, отделив себя от света.

Поначалу ничего не было видно, словно по другую сторону окно тоже было занавешено шторами — только черными. Постепенно глаза привыкли, и темнота поредела и превратилась в тусклые сумерки. Небо было облачным, как и днем, однако сквозь облака, похоже, пробивался лунный свет, так как Доринда скоро разглядела черные силуэты деревьев на фоне неба, темную полоску дороги и светлый прямоугольник площадки, на которой стоял дом. Окно выходило на сторону. Да, значит, будуар прямо под ней, а еще ниже — кабинет. Миссис Окли разрешила Доринде брать оттуда книги, она так и сказала: «В конце коридора, прямо под этой комнатой». А они тогда сидели в будуаре.

В будуаре зажгли лампы — сквозь занавески проникал бледно-розовый отсвет. А в кабинете шторы были красными. Интересно, если бы в кабинете тоже горел свет, пробился бы он сквозь ткань? Вряд ли. Шторы в кабинете были из очень плотного бархата, украшенные низкими ламбрекенами. А стулья — из хромированного металла, только письменный стол был вполне обыкновенный и приятный на вид.

Доринда подумала, что хромированные части стульев выглядят по-больничному, а их алая кожаная обивка утомительна, ее не уравновешивают даже черный камин и ковер. И тут на площадке из гравия, словно из ниоткуда, появилась человеческая фигура: просто силуэт на светлом фоне. Хотя толком разглядеть было невозможно, Доринда ни секунды не сомневалась, что это мужчина, его выдавала походка — быстрая, напористая. Он приблизился к окну кабинета, потом развернулся и ушел — причем сразу, без малейшего промедления. Пересек светлый прямоугольник и ступил на траву, где потерялся из вида. Доринда нашла произошедшее очень странным.

Только она успела вернуться в комнату, как зашла Дорис с подносом.

— Мистер и миссис Окли ужинают вдвоем. А вам, мисс Браун, я принесла.

Глава 11

Мистер и мисс Мастерман прибыли первыми из приглашенных мистером Порлоком гостей. Они входили в холл Грэндж-хауса, когда часы пробили половину четвертого — хотя обещали быть к четырем.

Грегори Порлок встретил их радушно.

— Дорогая мисс Мастерман! Не желаете ли немного передохнуть, прежде чем мы соберемся к чаю? Думаю, отдых пошел бы вам на пользу, а мы с вашим братом поговорим о делах, пока остальные не приехали. Не возражаешь, Мастерман? Вот и славно! Глэдис, проводите мисс Мастерман наверх и проследите, чтобы она ни в чем не нуждалась. — Тут он раскатисто засмеялся. — Хотя кто из нас ни в чем не нуждается? Верно, Мастерман?

Мисс Мастерман молча последовала за горничной, одетой в симпатичную темно-красную форму. На ее красивом, но истощенном лице явно читались следы усталости. Словно она уже давным-давно не спала. Глэдис привела гостью в уютную, хорошо обставленную спальню. Оставшись одна, мисс Мастерман медленно подошла к камину, сняла перчатки и старенькую шубу. Грегори Порлок, разумеется, заметил, в каком она жалком виде — от него ничего не скроешь. Жар камина боролся с холодом, сковавшим ее тело. Хотя холод сковал не только тело. И никакой огонь не в силах был отогреть ее душу.

Она рухнула на обитый ситцем стул у камина и закрыла лицо руками.

Тем временем в кабинете мистер Порлок разливал напитки.

— Молодцы, что приехали раньше. Расквитаемся с делами сразу, чего тянуть?

Джеффри Мастерман был копия сестры. Любой, кто видел их вместе, ни секунды не сомневался, кем они друг другу приходятся. Оба брюнеты, высокие и до крайности худощавые — буквально кожа да кости. Брат при этом был симпатичней — резкие семейные черты лучше смотрелись на мужчине. У обоих были выразительные глаза и жесткие чуть вьющиеся волосы. Обоим было около пятидесяти лет — чуть больше или меньше.

Мастерман сделал глоток и поставил стакан. Внимательный наблюдатель — вроде мистера Порлока, например, — наверняка заметил бы, насколько выверенным был этот простой жест. Рука Мастермана не дрогнула — то ли потому, что не было причин дрожать, то ли от волевого усилия. Мастерман откинулся в мягком кресле, взглянул в глаза хозяину дома и сказал:

— Вы сказали сестре, что нашли подходящее решение. Могу я узнать, какое?

Грегори рассмеялся.

— Я всего лишь ее успокоил. Подумал, что вы там извелись, бедные. Она ведь тоже в курсе?

— Послушайте, Порлок, прошу вас сменить тон. Если какая-то дама с больным воображением предъявляет нам с сестрой безосновательные обвинения, это еще не значит, что мы действительно совершили… нечто бесчестное. Вы не имеете права так со мной разговаривать!

Грегори Порлок опустошил стакан и, наклонившись, тоже поставил его на столик.

— Вы правы! Тысяча извинений, дружище! Я и не думал вас обвинять! Только дело-то не в нас с вами… Есть свидетельница, и она пока не решила, заявлять ли в полицию. Конечно, если вы не против, — пусть идет… Хотя дыма без огня не бывает, кто знает, как дело обернется…

Джеффри Мастерман резко подался вперед.

— Кто она?

Мистер Порлок не спеша закурил и выпустил струйку дыма.

— А я вам скажу. Во время прошлой беседы — очень, кстати, краткой — я успел сообщить вам, что в силу весьма странного стечения обстоятельств я располагаю интересными фактами, касающимися смерти вашей престарелой кузины — мисс Мэйбл Ледбери. Ну, то есть прямых доказательств у меня нет, однако ко мне обратилась дама, у которой они есть. И разумеется, как верный друг, я должен был вас предупредить. Что и попытался сделать, когда нас прервали. Получив вашу записку с просьбой о встрече (дружище, страшно неосмотрительно с вашей стороны писать!), я решил пригласить вас сюда, чтобы уладить дело наилучшим для всех образом.

— Каким именно?

— Немного терпения. Прежде я хотел бы напомнить, что именно видела свидетельница. Кажется, я успел рассказать, что она лежала в постели со сломанной ногой на втором этаже дома на соседней с вами улице. Ее задний двор соприкасается с вашим. Ваша кузина занимала комнату тоже на втором этаже, как раз напротив окна вышеупомянутой дамы — назовем ее Энни. Делать Энни было совершенно нечего, и она активно интересовалась жизнью соседей — даже наблюдала с помощью театрального бинокля. Особенно пристально она следила за мисс Мэйбл Ледбери, так как у нее сложилось впечатление, что с мисс Ледбери плохо обращаются.

— Вздор!

— Мисс Ледбери не была больна, однако большую часть дня проводила в постели. Иногда вставала и бродила по комнате. Несколько раз Энни видела, как мисс Ледбери рылась в банке с печеньем и доставала снизу конверт, а оттуда бумагу, похожую на официальный документ. Энни утверждает, что сквозь бинокль ясно различила надпись на конверте — «Завещание».

— Вы несете невесть что! — воскликнул Джеффри Мастерман чуть громче, чем нужно.

На этот раз он не поставил стакан на столик, а сидел, крепко стиснув его в ладонях.

Грегори Порлок приподнял черные брови.

— Не лучше ли дослушать до конца, дружище? Пролить свет, так сказать…

— Это еще не все?

— Разумеется, нет. Стал бы я беспокоить вас по пустякам!.. По словам Энни, четырнадцатого октября сего года она видела, как вы вошли в комнату мисс Ледбери, когда та сидела в халате за столом лицом к окну, держа перед собой бумагу с надписью «Завещание», — Энни ясно различила надпись через бинокль. Ваша кузина была глуха, ведь так? А значит, не слышала, как вы вошли, и не знала о вашем присутствии. Энни утверждает, что вы стояли за спиной мисс Ледбери и заглядывали в документ через ее плечо. И позволю себе добавить, вид у вас был зловещий — по наблюдениям Энни. Женщины! Любят приукрасить и нагнать страху!

Порлок доверительно рассмеялся, не сводя глаз с застывшего лица собеседника, и продолжил:

— Итак, что же видела Энни… «Что видела Энни?» Чем не название для романа? Такой наверняка имел бы успех!.. По словам Энни, мисс Ледбери обернулась, увидела вас, и дальше вышла «бурная сцена», как выразилась свидетельница: вы в гневе, мисс Ледбери в ужасе, вы вырываете из ее рук завещание и держите над головой, она пытается забрать. Затем вы хватаете старушку за плечи и опрокидываете на кровать. Заходит ваша сестра. Вы удаляетесь вместе с завещанием, а мисс Мастерман остается успокаивать мисс Ледбери.

Когда та затихла, мисс Мастерман включила свет и задернула занавески, так что Энни больше ничего не видела. А утром молочник сообщил, что мисс Ледбери нашли в постели мертвой. Вызвали врача, тот объявил, что смерть была вполне ожидаемой, так что не повлекла за собой ни скандала, ни расследования. А когда обнародовали завещание, выяснилось, что вы с сестрой — единственные наследники и обладатели ста тысяч фунтов. Энни легла в больницу в день похорон и вышла только около месяца назад. Когда услышала, что вы с мисс Мастерман получили столько денег, заинтересовалась — а что стало с тем завещанием, которое старушка держала в руках? Потому что, когда вы заглядывали через плечо, по вашему лицу было не похоже, что вам с сестрой полагается по пятьдесят тысяч фунтов. И еще Энни припомнила, что месяцев шесть назад одна ее знакомая рассказывала, как подрабатывала у Мастерманов. Однажды, когда их, то есть вас, не было дома, ее позвала старушка из верхней комнаты. Попросила быть свидетельницей и пригласить еще кого-то, так как, чтобы подписать завещание, нужно двое свидетелей, и обещала заплатить каждому по десять шиллингов за труды. И вот знакомая, миссис Уэлс, забежала в дом номер семнадцать, через дорогу, к подруге-поварихе, и мисс Ледбери подписала при них бумагу, которую назвала своим завещанием.

Раздался хруст. Джеффри Мастерман невольно сжал стакан слишком сильно.

— Дружище, вы не поранились? — участливо спросил Грегори.

Мастерман не поранился. Крови не было. Подобрали осколки, Мастерман оттер виски с содой с брюк, и разговор об Энни и ее возможном визите в полицию возобновился.

Мастерман снова подался вперед.

— Ложь! Наглая ложь! От первого до последнего слова!

— Разумеется…

— Откровенный шантаж!

— Дружище, если вас шантажируют, нужно немедленно обращаться к блюстителям закона! Я вот подозреваю, что завещание, по которому вы унаследовали деньги, было составлено давно. Если более позднего завещания действительно не было, обвинение рассыплется на глазах.

— Если и было, она его сама уничтожила. Старики составляют завещания по многу раз, — глядя в пространство, сказал Мастерман.

— Так было или нет?

— Может, было, может, нет. Откуда мне знать?

Грегори Порлок присвистнул:

— Значит, все-таки было… Сложная ситуация.

— Грязный шантаж! — крикнул Мастерман.

— Дружище, у вас пока ни пенни не попросили! Просто дама мучается угрызениями совести. Если она решит обратиться в полицию…

— Как она вас нашла? — перебил Мастерман.

Порлок лениво улыбнулся.

— Долгая история, всего не расскажешь. Занятнейшее стечение обстоятельств. Для вас, кстати, крайне удачное.

— Неужели? — В голосе Мастермана звенела ярость.

— Разумеется! Если бы не я, она уже успела бы заявить. Женщинам необходимо выговориться — дабы не лопнуть. Я слегка усыпил ее совесть, но, боюсь, лишь на время.

Мастерман взорвался. Он с пеной у рта обругал женский род в целом и Энни в частности, а затем переключил гнев на хозяина:

— Черт вас побери! Вы обещали уладить дело! Прекратите водить меня за нос! Я не могу пойти в полицию, сами прекрасно знаете. Каков бы ни был исход, это несмываемый след на репутации.

— И сестра вряд ли сможет правильно держаться в суде… — сочувственно заметил Порлок. — Слабонервная особа. К деньгам она, кстати, не прикасается, верно?

Мастерман замолчал, затем выдавил шепотом:

— Кто вам сказал?

— Ее пальто. Будь у нее деньги, купила бы новое.

Гость издал что-то вроде стона, а Грегори Порлок весело продолжил:

— Давайте теперь по существу! Нет причин для беспокойства. Обе свидетельницы, которые присутствовали при подписании, и не вспомнят про него — если, конечно, им не напомнить… Миссис Уэлс переехала к дочери, а повариха из дома номер семнадцать вернулась в одно из северных графств, откуда она родом. У Энни есть любящие родственники в Канаде, которые уже много лет зовут ее к себе. Думаю, будь у нее деньги на дорогу и кое-что про запас, совесть не так сильно бы ее мучала. Перемена места, новые интересы, близкие люди — она бы и думать забыла про завещание. Вас я, разумеется, упоминать не буду. Даже не намекну. Она ни о чем не просила и не узнает, откуда деньги. Таинственный благодетель осуществит ее давнюю мечту. Я прослежу, чтобы деньги до нее дошли и она воспользовалась ими по назначению.

Джеффри Мастерман скрипнул зубами и спросил:

— Сколько?

— Тысяча фунтов.

Глава 12

Чета Тоутов и Мойра Лейн прибыли к вечернему чаю. Рядом с мисс Лейн — высокой элегантной девушкой с блестящими глазами, ослепительной улыбкой и изрядной долей очарования — миссис Тоут смотрелась разительнейшим контрастом: из шикарной шубы вылезла худосочная низенькая женщина, невероятно напоминающая мышь, с жидкими седыми волосами, убранными в растрепанный пучок. Миссис Тоут годами не меняла прическу — вот еще! И сейчас добросовестно причесала волосы и не пожалела шпилек. Не ее вина, что тяжелый меховой тюрбан (купленный в комплекте с шубой) стягивал пучок вниз. Миссис Тоут предпочла бы скромную шляпку из легкого фетра, какие носила, когда Альберт держал магазин в Клапеме[1] и не зарабатывал кучу денег. От мехового тюрбана болела голова — как и от многих других пришедших с богатством вещей. Хорошо бы эту ношу сбросить — беззаботно стянуть с головы, не думая о прическе, и чтобы по плечам заструились блестящие кудри — как у мисс Лейн… Приятно посмотреть на девушку с хорошими волосами, да еще и с хорошенькой шляпкой. И как, наверное, приятно эту шляпку снимать, если под ней все в порядке… А из миссис Тоут всю дорогу сыпались шпильки, и вообще, в ее возрасте уже нельзя быть беззаботной.

Звонкий приятный голос Мойры Лейн прервал ее размышления. Грегори Порлок спросил:

— А где же ваш спутник?

— Сейчас будет! — ответила Мойра. — Паркует машину. О, Грег, вы просто ангел! Не разреши вы ему приехать, мне пришлось бы добираться на мерзком поезде — маяться в третьем классе, тащить чемодан на пересадке… В такие моменты я как нельзя лучше осознаю свое бедственное положение. То ли дело автомобиль — впорхнула, выпорхнула и ощущаешь себя настоящей бездельницей, а не сводящей концы с концами бедолагой. А вчера вечером я встретила Джастина, и оказалось, он до смерти желает с вами познакомиться. Как было не воспользоваться случаем?

Грегори Порлок дружески похлопал Мойру по плечу.

— Пустяки, дорогая! А кстати, почему он желает со мной познакомиться?

Мойра рассмеялась.

— Ну если честно, то не с вами, а с Мартином Окли. Не обижайтесь, вы же с Мартином неразлучны, так что наверняка с вами тоже.

— А зачем ему Мартин Окли?

Мойра слегка нахмурилась.

— О, его дальняя-предальняя родственница, юная особа, устроилась к Окли на работу — кажется, секретаршей к его жене. Джастин утверждает, что приходится девочке опекуном, поэтому должен посмотреть на работодателей. Смешно, зная Джастина… Насколько же она должна быть красивой, чтобы пробудить в нем такую ответственность!

Грегори Порлок рассмеялся:

— Через пару часов сами увидите — Окли тоже приглашены, вместе с ней.

И отошел очаровывать миссис Тоут.

Мисс Мастерман с изможденным видом разливала чай. К чаю подали прекрасные сконы и домашние пироги, однако кроме миссис Тоут к ним почти никто не притронулся. Миссис Тоут же возмущало безобразие, которое подавали на чайных приемах в Лондоне: полосочки хлеба с прозрачным слоем масла и сэндвичи, которыми и бабочка не наестся. Это сильно отвращало ее от светской жизни. На званые обеды можно и не ходить, но вот выпить чаю — как полагается, за столом, она любила. А мистер Порлок — молодец, усадил ее за отдельный столик и подал к сконам мед и масло.

Позже к миссис Тоут присоединился Джастин Лей. Он не пообедал, поэтому был голоден и тоже по достоинству оценил великолепное угощение.

— Твоя кузина приедет к ужину, — сказала Мойра Лейн. — Нет, есть я не буду. И не надо совать мне булочки, я не мартышка в клетке! Как ее, кстати, зовут?

— Доринда Браун.

Мойра подняла тонкие брови.

— Прекрасная юная фея?

— Ну, не знаю насчет феи… — рассеянно ответил Джастин.

Мойра рассмеялась.

— А почему ты меня с ней не познакомил? Прячешь? Я не любительница сюрпризов! Лучше сразу расскажи — она вообще как?

— Вообще ничего, — улыбнулся Джастин, потянувшись за второй булочкой.

После чая компания разошлась. Мастерманы куда-то исчезли. Мойра увела Джастина играть в бильярд. Миссис Тоут поднялась к себе в комнату.

Где-то через полчаса к ней присоединился муж, и, как только он зашел, она сразу поняла — что-то не так. Опять он на взводе, а ей теперь успокаивать (еще поди успокой!). Пронервничает весь вечер и ночью не заснет… Альберт, надо признать, с годами пополнел, и сердиться ему ужасно не шло — краснели и лицо, и короткая мясистая шея. Он зашел, захлопнув за собой дверь, и с порога заявил, что не потерпит такого безобразия ни за что на свете.

— Ну же, Альберт…

— Не нукай на меня, мать! Я этого не потерплю! Натерпелся уже — хватит! Никому больше не позволю, слышишь?

Да, бедняга Альберт разволновался не на шутку. Последний раз миссис Тоут видела его в таком состоянии, когда Элли выскочила за Джимми Уилсона, чей отец владел соседним с ними магазином — еще когда они жили в Клапеме. С отцовскими деньгами, заработанными во время войны, она могла бы выбрать партию и получше. Но что поделаешь? Молодость случается один раз, а когда ты молод, кажется, что деньги не важны. Это потом кроме них ничего не остается… Миссис Тоут хорошо помнила, как Элли встала и заявила отцу:

— Джимми хороший и надежный. У него есть работа, и я выйду за него замуж! Твои деньги нам не нужны — сами заработаем. Мы не хотим ссориться, но поженимся в любом случае!

Альберт, понятное дело, взвился. Упрямый, как осел! Элли и Джимми думали, что он смирится, однако миссис Тоут знала: даже рождение внука его не смягчит. Он по привычке называл миссис Тоут «матерью» — что, если подумать, не имеет смысла, если ты отрекся от дочери.

Миссис Тоут вернулась мыслями в настоящий момент, где Альберт чуть не кричал, что больше этого не допустит, и приготовилась выдержать бурную сцену.

— Что же случилось? — С тех пор, как уехала Элли и муж запретил о ней упоминать, миссис Тоут не называла его «отец». Какой он отец без ребенка? — Альберт, перестань бегать туда-сюда! Лучше расскажи, что случилось.

Красный и задыхающийся Альберт перешел к ругательствам, по-прежнему меряя комнату гневными шагами — от рукомойника до платяного шкафа. Миссис Тоут терпела долго. Она не любила, когда ругаются, однако, если сердитому мужчине не дать высказаться, он чего-нибудь похуже натворит. Она дождалась, когда основной поток брани иссякнет, и сказала — с необыкновенной твердостью:

— Хватит, Альберт! Иди сюда и рассказывай. Стыдно так себя вести!

Сверкая глазами, мистер Тоут сердито плюхнулся на диван рядом с супругой. Ярость в нем еще бушевала, однако он уже предчувствовал: когда она утихнет, останутся холод, пустота и страх. Ему необходимо было поделиться. Эмили его жена, причем хорошая, хоть и любит стоять на своем. Упрямая!.. Но в дела никогда не лезет. Многие ли мужчины могут этим похвастаться? Он посмотрел на миссис Тоут и прохрипел:

— Шантаж! Чистой воды шантаж!

Миссис Тоут не стала ходить вокруг да около.

— Кто тебя шантажирует?

— Этот негодяй Порлок!

— А что ты натворил?

— Бизнес… Не женского ума дело! — буркнул он, старательно изучая розовые и сиреневые цветочки на ситцевой обивке дивана.

Эмили Тоут не сводила с мужа глаз. Понятно — вляпался в неприятности. Так ведь и знала: нельзя настолько быстро разбогатеть честным путем! Если человек одержим деньгами, ему трудно оставаться порядочным. Она пристально смотрела на Альберта и благодарила бога, что хотя бы Элли здесь не замешана.

— Рассказывай! — велела она.

— Он меня шантажирует! Не напрямую, конечно, — все красиво обставил, — но меня не проведешь! Случайно он, видите ли, узнал! И якобы он мне поможет — знаем мы таких помощников! Считает меня дураком, а я его раскусил, тут много ума не надо! Мистер Грегори Порлок! Генеральный представитель! Черта с два! Шантажом он зарабатывает! Клянусь! Но я его проучу! — Тут мистер Тоут снова перешел на ругательства. — Я ему покажу, как меня шантажировать! Пусть не удивляется, если его прирежут в темном переулке!

Мистер Тоут уже кричал в полный голос. Миссис Тоут наклонилась и похлопала его по колену.

— Тише! — сказала она. — Не говори глупостей! Тем более на весь дом. Возьми себя в руки, Альберт, и объясни, в чем дело. Что ты натворил?

— Ничего особенного. Как все, — мрачно ответил он.

— И что же?

Он украдкой взглянул на жену. Она сидела в уголке дивана, сложив на коленях тощие руки, и смотрела в упор. На вид маленькая, а с пути не собьешь. И совсем не похожа на жену богача — даже в шубе за тысячу фунтов. Эмили ведь не разболтает? Нет, она не из болтливых! А ему необходимо поделиться.

И он начал:

— Сначала они лишь попросили место во дворе — парковать их грузовик, а когда нужно — забирать.

— Нужно для чего?

— Мне не сообщали. А потом они и грузовик захотели взять в аренду. Я сказал, что каждому встречному-поперечному грузовики не раздаю. А они обещали заплатить втрое или даже вчетверо больше.

— Кто «они»? — спросила Эмили Тоут.

— Ну, Сэм Блэк… какая тебе разница? И вот я уже ввязался достаточно, чтобы нажить себе неприятности, а заработка все нет. И я говорю Сэму: «Я в ваши игры не играю! Мне с вами, видно, ловить нечего». А он мне: «Как знать!» В общем, правда: было чего ловить…

— Незаконная торговля… — вздохнула миссис Тоут.

Мистер Тоут вжался в угол дивана.

— Какая там торговля, мелочи…

Сидя очень прямо в своем халате из простой ткани (она ни за что не соглашалась сменить его на шелковый — иначе это была бы не Эмили), миссис Тоут невозмутимо сказала:

— Водитель получает пять фунтов и уходит выпить пива или горячего шоколада, а из грузовика тем временем пропадает дюжина баррелей сахара или масла. Такая была игра?

— Ну ты даешь, мать!

У мистера Тоута отвисла челюсть.

— Думаешь, я не читаю газет? Везде писали — черным по белому. Тем, кого поймали, дали приличные сроки.

Мистер Тоут слегка побледнел:

— Так они во время войны…

— А ты разве нет?

— Не нагнетай! Никто ничего не узнает, обещаю. Дело трех или четырехлетней давности — кто вспомнит? Я заплачу ему просто на всякий случай, чтобы не было неприятностей.

Миссис Тоут по-прежнему не отводила глаз.

— Ты же не на нескольких баррелях сахара заработал?

Он даже рассмеялся.

— Разумеется, нет! Это было только начало. А потом понеслось. Не представляешь, каким партиями мы ворочали! Они сказали, что у меня — как это? — организаторские способности! Я же сам планировал операции! И знаешь, забавная штука: верно говорят — деньги к деньгам! Начинал-то я с захудалого магазинчика в Клапеме. Разве ты тогда могла предположить, что муж у тебя будет богач?

«Что он будет вор, я тоже не предполагала!» — подумала Эмили Тоут, однако, разумеется, промолчала. А сказала вот что:

— Какая разница, что я думала… Боюсь, ты не все мне рассказал. Что именно известно мистеру Порлоку и что он намерен предпринять?

Кровь снова прилила к лицу мистера Тоута, вены на лбу вздулись, лысина побагровела.

— Он знает локации и даты — черт бы его побрал! Выведал про крупную партию горючего — это с аэродрома. И про машинное масло — тоже немало — это из порта. Ну и еще два-три больших дела. Якобы есть свидетели, готовые под присягу. Не верю! Три года прошло — кто их послушает, даже под присягой? Неужто они помнят, где я был и что делал, когда столько времени прошло? Если я и заплачу, то только чтобы избежать лишних разговоров и не вредить репутации в деловых кругах. — Тут мистер Тоут снова повысил голос: — Догадываюсь, куда эти деньги пойдут! Если я, конечно, заплачу… Прямиком в карман мистера Порлока-вымогателя! Руки чешутся ему хорошенько врезать!

— Не говори глупостей, Альберт! — сказала Эмили Тоут.

Глава 13

Мастерманы появились в бильярдной в сопровождении Грегори Порлока.

— А вот и мы! — объявил он. — А теперь я ненадолго украду Мойру. Вы ведь закончили партию? Кто выиграл?

Мойра Лейн рассмеялась.

— О, по части бильярда Джастин от меня далеко ушел — и не догонишь!

— Ну, тогда мистер Мастерман составит ему достойную конкуренцию, а мисс Мастерман проследит, чтобы игра шла по-честному. А мы отойдем на минутку.

Мистер Порлок провел Мойру в кабинет — уютную и обжитую комнату в деревенском стиле, со стеллажами книг во всю стену, коврами теплых оттенков и темно-коричневыми глубокими креслами. Порлок купил дом уже с мебелью, причем, надо отдать ему должное, сделал хороший выбор. И сам он подходил кабинету как нельзя лучше — и здоровым цветом лица, и ясным взглядом, и добротным твидовым костюмом. На столе стоял поднос с коктейлями, и Грегори Порлок протянул один бокал Мойре.

— Знаете, я привел вас сюда, чтобы задать один вопрос.

— Неужели? — беззаботно спросила девушка и сделала глоток. — Интересно. И что за вопрос?

Он встретил ее улыбающийся взгляд и сказал неожиданно серьезно:

— Кто я, по-вашему, Мойра? Что я за человек?

Мойра не отвела взгляда, однако слегка изменилась в лице. Глаза ее еще смеялись, однако в них промелькнула тревога и настороженность. Она сказала — тем же легким приятным тоном:

— Вы? Хороший человек. Прекрасный друг. Радушный хозяин. Почему вы спрашиваете?

— Спасибо, дорогая. Думаю, вы говорите искренне.

Мойра сидела на ручке одного из кресел, опираясь на спинку — стройная, грациозная и непринужденная.

— Конечно, искренне, — подтвердила она.

Порлок подошел к камину и подложил в огонь полено. Обернулся уже с обычной очаровательной улыбкой.

— Что ж, тогда я продолжу.

— Продолжите?

— Ну да. Это был еще не вопрос. Дело в том… позвольте ваш бокал! — дело в том, что у меня есть для вас сюрприз, и я хотел знать, как вы ко мне относитесь, прежде чем его преподнести.

— Сюрприз? — Мойра с облегчением рассмеялась. — Грег, милый, это просто чудесно! Подарок? Если нет — пеняйте на себя — буду думать, что зря приехала! Теперь вы, можно сказать, пообещали подарок, так что не разочаруйте!

Он тоже рассмеялся.

— Пообещал подарок? Что ж, придется оправдывать ожидания. Возможно, не мне одному… Сейчас увидим. Вот.

Он вынул из кармана что-то маленькое, в упаковочной бумаге, положил его гостье на колени и вновь отошел к камину. Стоял в нескольких ярдах и наблюдал, как девушка выпрямилась и принялась снимать обертку. Подарок лежал у нее на ладонях, она оценивала его вес, угадывала форму сквозь бумагу. Внутри что-то перекатывалось — вроде звеньев цепи. И Мойра поняла.

Она мгновенно побелела, свет в глазах померк, словно задули свечу. Еще секунду назад она светилась — живая и яркая. А в следующую — погасла. Словно омертвела, только глаза испытующе сверлили Грегори Порлока. Затем снова обратились к свертку на коленях.

Бумага упала на кресло. Мойра извлекла браслет — полтора дюйма шириной — два ряда чистейших бриллиантов по краям, а между ними решетка из алмазов, и на расстоянии три четверти дюйма друг от друга цветы из камней с большим рубином в центре. Рубины были высочайшего качества, кроваво-красные. Настоящее произведение искусства.

Мойра Лейн держала браслет на ладони. Кровь отлила от лица без ее на то позволения, тем не менее руке она задрожать не позволила.

— Что это?

Порлок словно наслаждался моментом. Возможно, и правда наслаждался.

— Вы разве не знаете?

Ответа не последовало, и он ответил сам:

— А по-моему, знаете. Вам бы не мешало быть поосторожней! Конечно, на свете много невежд, и легко решить, что кругом одни невежды. Только это обманчивое ощущение. Любой перекупщик может оказаться сведущ и узнать антикварную вещь. И даже некоторые любители, вроде меня, могут оказаться в курсе дела.

— Не понимаю, о чем вы говорите…

— Неужели вы не догадались сразу же, что внутри свертка? — удивленно спросил он.

Мойра слегка нахмурилась.

— Браслет. С хорошими камнями. Вероятно, дорогой. Больше ничего.

— Так ли уж ничего… — протянул Грегори Порлок. — Здесь скрывается целая история. История рубинового браслета. Для вас она может быть поучительна. Ну а для меня — еще один шанс блеснуть красноречием. Люблю рассказать что-нибудь эдакое, вы, верно, заметили!

— И что же вы собираетесь рассказать?

Он беспечно рассмеялся.

— Хочу привести небольшую историческую справку. Видите ли, я питаю слабость к энциклопедическим справкам, мне приятно просто знать что-то о чем-то. Правда, иногда эти знания чрезвычайно полезны.

— Неужели? — Голос Мойры не дрогнул, как и рука с браслетом ранее, и все же звучал он глуше, чем обычно.

— Вы сами сейчас убедитесь. Надо сказать, драгоценные камни всегда меня завораживали. И вот однажды — давным-давно, лет двадцать назад, наткнулся я на невзрачную книжицу в библиотеке Эдинбурга. Называлась она «История знаменитых украшений и их владельцев из числа знати и аристократии». По части стиля книжица была неважная, зато содержала ряд интересных фактов. Известно ли вам, например, что во время русской революции множество украшений французского двора было перевезено в Англию и отдано на хранение маркизу Куинзберри — его еще называют старик Куин? Говорят, он зарыл сокровища в подвале своего дома и след их пропал. Старик Куин слишком уж хорошо хранил свою тайну, даже унес ее в могилу. Сейчас дом занимают два лондонских клуба, и вполне возможно, где-то под фундаментом до сих пор лежат сокровища французской королевы. — Тут Порлок сделал паузу, а потом беспечно добавил: — Или не лежат. Сокровища, как любые ценности, имеют обыкновение отращивать ноги… Но что-то я отвлекся. Вернусь к делу! Речь идет о рубиновых браслетах Жозефины. Вам, полагаю, известно, что вы держите один из них?

Мойра взглянула на переплетение бриллиантов.

— Откуда?

Вопрос был скорее риторическим, ответа не последовало.

— Что ж, продолжу блистать эрудицией. В книжице, о которой я говорил, как раз упоминались эти браслеты. Наполеон преподнес их Жозефине по случаю одного важного события. Переверните застежку — увидите букву N, украшенную королевской короной.

Мойра перевернула; ее лицо было безразличным, движения неторопливыми.

На бледном золоте была выгравирована коронованная N.

Грегори Порлок подошел и встал рядом.

— Теперь переверните обратно и увидите на другой стороне застежки дату — уже довольно блеклую, однако различимую: «10 фрим. 1804».

— Что это значит? — спросила она.

— Десятое число месяца фримера[2] тысяча восемьсот четвертого года. По-нашему, первое декабря, день, когда Жозефина наконец вынудила Наполеона обвенчаться с ней по законам церкви. Он схитрил и специально не позвал на церемонию местного пастора, чем позже и воспользовался, чтобы признать брак незаконным. Браслеты были свадебным подарком. А корона потому, что первое декабря — канун их коронации. Неужели вы не знали эту историю?

— Я-то тут при чем? — спросила Мойра, гневно сверкнув глазами.

Порлок вернулся к камину.

— Я вам расскажу. Жозефина умерла в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Браслеты в ее завещании не упоминались. Они исчезли лет на сорок, а затем второй герцог Пемберли купил их в Париже, чтобы преподнести невесте в качестве свадебного подарка. Где они пропадали сорок лет, неизвестно, однако лорд Пемберли, видно, не слишком интересовался историей — он купил браслеты, и с тех пор они передавались в его семье из поколения в поколение. Титула у семейства уже нет, в живых осталась лишь вдова последнего лорда. А вы приходитесь ей родней — по матери, если я не ошибаюсь.

— И поэтому я должна знать историю браслетов?

Он кивнул.

— Мы почти добрались до сути. Около десяти лет назад мне посчастливилось познакомиться с леди Пемберли — она была одной из устроительниц благотворительного бала. К своему крайнему удивлению, я увидел на ней браслеты Жозефины! Я упомянул браслеты в разговоре, и, обнаружив, что я в курсе истории, она любезно их сняла и показала мне букву и дату на каждом. Вот так я и познакомился с браслетом, который вы держите.

— При чем здесь я? — повысила голос Мойра.

— Я вас утомил? Осталось совсем чуть-чуть. Недавно один приятель, который в курсе моего увлечения, сказал, что видел в магазине браслет искусной работы. Я пошел посмотреть и, разумеется, сразу его узнал. Нет нужды обозначать название магазина — оно вам известно. А вот то, что хозяин магазина знал, у кого он покупает, — для вас, вероятно, новость. Вы часто появляетесь в светской хронике; он бы и не купил настолько ценную вещь у неизвестного человека. А учитывая ваши семейные связи, купил без колебаний.

Мойра долго молчала, глядя в сторону, нахмурив лоб и сжав губы в тонкую линию.

Порлок выждал достаточное по своим расчетам время и нарушил тишину:

— Ну-ну, не пугайтесь так! Я вам не враг!

Щеки Мойры снова порозовели. Она порывисто развернулась к нему, сияя глазами.

— О, Грег!

— Так-то лучше! — сказал он с самой обворожительной из своих улыбок.

— Грег, она сама мне его подарила. Что бы вы там ни вообразили…

Он рассмеялся.

— Так или иначе, я его выкупил. Не скажу, сколько это стоило — между продажей и повторной покупкой всегда большая разница, не хочу смущать вас упоминанием суммы. В общем, браслет теперь мой, и я могу в любой момент отослать его обратно леди Пемберли, верно?

— Нет, не надо! Разумеется, я не хочу, чтобы она знала, что я его продала!

— Разумеется! А второй браслет у вас, или вы его тоже продали?

— Она подарила мне только один.

— Нет, дорогая, так не пойдет! — покачал головой Грег. — Я ведь знаю. А вы знаете, что я знаю. Зачем ломать комедию? Представьте, я расскажу леди Пемберли, что видел ее браслет в магазине… Думаю, произойдет нечто близкое к катастрофе. Она сдаст вас полиции. Хотя нет — вряд ли она станет выносить на люди семейные дрязги. Зато непременно уберет имя Мойры Лейн из завещания, а также не удивлюсь, если намекнет родственникам, что мисс Лейн не слишком чистоплотна в определенных вопросах. Получится, как в мелодрамах: «Ах, я погибла, погибла»!

Мойра поднялась. Затем положила браслет на краешек стола и тихо спросила:

— В чем ваша выгода?

Порлок был искренне восхищен. Ему нравились ее отвага и аристократичная манера держаться, которая заставляла вести себя с ней уважительно. Мойра не плакала, не умоляла, не теряла достоинства. Порлок посмотрел на нее с одобрением.

— Вот мы и дошли до сути. Выгоды никакой. Меньше всего на свете я хочу причинить вам вред. Все, о чем прошу — давайте перестанем ломать комедию и поговорим о деле.

— Какие у нас с вами дела?

Он подал ей еще один коктейль и продолжил:

— Выпейте. Выглядите вы неважно. И послушайте, Мойра, я способен вас погубить. Но зачем мне это? Незачем! Я восхищаюсь вами и надеюсь на дружбу. И даже больше — на сотрудничество.

Она стояла с бокалом в руке и глядела на него с презрением. Затем допила коктейль, поставила стакан на поднос и молча ждала, приподняв брови.

Он стоял в ярде от нее и непринужденно улыбался.

— Я уже упоминал, что люблю собирать справки о разных вещах. Стоит только проявить к человеку симпатию, он сразу идет вам навстречу — даже удивительно… Правда, информацию нужно перепроверять. В кругах, куда вы вхожи, вертится много интересной для меня информации. В узких кругах — закрытых для посторонних. И мне совсем не помешал бы, так сказать, консультант, который в этих самых кругах вращается.

Брови Мойры поднялись еще выше.

— Вот какое сотрудничество вы предлагаете… Вымогать из людей деньги с помощью шантажа.

Порлок предостерегающе поднял руку.

— Осторожней в выражениях! Ну выпустите немного пар — меня-то вы все равно не заденете. А вот если я ненароком рассержусь, исход обещает быть плачевным… — Он помолчал и добавил после паузы: — …Для вас. Пожалуй, слово «сотрудничество» в данном случае действительно не подходит. Сотрудничество предполагает долю ответственности у каждой из сторон. В вашем же случае — вы ничего не решаете. Осведомитель — вот верное слово. От вас требуется лишь предоставлять факты и рассказывать все, что мне нужно, об интересующих меня людях. Бывают факты, на первый взгляд совершенно незначительные, которые при ближайшем рассмотрении оказываются крайне компрометирующими. Вот здесь и пригодятся ваши близкие знакомства. Разумеется, договоренность останется между нами, и вы получите неплохое вознаграждение. К примеру, браслет Жозефины переходит в ваше полное распоряжение. Я бы посоветовал вернуть его леди Пемберли. А то мало ли что случится — лучше не рисковать. Все-таки ваше будущее на кону.

Мойра вспыхнула. Будущее! Прекрасное будущее ее теперь ждет! Если бы она могла убить Порлока здесь и сейчас, то наверняка убила бы. Он, вероятно, догадался о ее намерениях. Глаза Мойры горели, еще недавно бледные щеки пылали.

Она заговорила, лишь когда приступ ярости слегка утих, и ее голос звучал непринужденно: этакая светская беседа между гостьей и хозяином дома, не больше.

— Грег, дорогой, вы мне льстите. Боюсь, я незавидный партнер — с деловой хваткой надо родиться. Спасибо, что вернули браслет, вы очень добры. Сообщите обязательно, сколько вы за него заплатили. Я бы не хотела извещать кузину, что продала ее подарок. Просто я тогда была в отчаянном положении — очень нужны были деньги.

Мойра взяла со стола браслет и быстро надела его на руку — Грегори Порлок не сумел бы ей помешать, даже если захотел бы. Правда, он и не попытался.

— Смотрите, больше не продавайте! Рискованное дело. А то в следующий раз его кто-нибудь другой опознает…

А когда Мойра уже повернулась к выходу, Порлок поймал ее за руку, обхватив большой ладонью запястье вместе с браслетом, отчего бриллианты впились ей в кожу.

— А у меня и чек из магазина есть. С подробным описанием товара. Даю вам время до понедельника — решайте. На этом пока все.

Он разжал хватку, девушка молча развернулась и вышла.

Пока Мойра поднималась по лестнице, за спиной открылась и закрылась входная дверь. С улицы подул холодный воздух, раздался голос Леонарда Кэролла — последнего прибывшего гостя.

Мойра поднялась, не оборачиваясь, и прошла мимо комнаты мисс Мастерман в свою. Хоть расстояние было невелико, она успела определиться, что будет делать дальше.

Глава 14

Гостиная в старинном Грэндж-хаусе была длинная, с низким потолком и четырьмя узкими окнами. Бледные парчовые шторы в цветочек идеально сочетались со стенами цвета слоновой кости, стулья и диваны были выдержаны в тех же нежных тонах, и все убранство несло отпечаток строгого изящества минувших дней. Грегори Порлок ожидал гостей и представлял (уже не в первый раз), насколько заиграла бы обстановка, если бы и стиль одежды был соответствующим: на женщинах замысловатые кудри и пышные кринолины, на мужчинах — бриджи по колено и яркие сюртуки. Сам Грегори шикарно смотрелся бы в бархатном камзоле сливового цвета и со слегка припудренными волосами.

Порлок чувствовал приятное возбуждение — как капитан, который ведет корабль по опасному курсу. Впрочем, что за удовольствие без риска и борьбы? Когда жизнь висит на волоске, когда щекочет нервы неизвестность, когда нужно управлять бунтующей командой, укротив ее и подчинив своей воле, только тогда можно испытать настоящий вкус приключений и восторг побед, ради которого стоит рискнуть. Риска у него сегодня будет достаточно. От Линнет, к примеру, никогда не знаешь, чего ждать. Женщины в принципе непредсказуемы, а женщины, у которых нервы не в порядке, подобны стрелке компаса в магнитную бурю. Линнет сейчас, вероятно, бьется в истерике и рассказывает Мартину Окли о своем двойном браке. Порлок представил себе эту картину, и она его позабавила. Хотя Линнет, скорее всего, еще какое-то время продержится. Не упала бы в обморок на первой перемене блюд — это она может…

Надо сразу дать ей выпить, как приедет. И быть с ней предельно ласковым. Линнет всегда откликалась на ласку. Если бы период их супружества не пришелся на страшную нехватку средств, она бы до сих пор его обожала. Однако такие вот добрейшие и милые иногда становятся на редкость противными — под конец все было омерзительно. Порлок вспоминал их брак с отвращением.

Доринда Браун — тоже риск. По идее, она не должна была сегодня сопровождать Окли. Он забавно устроил — сердечно ее пригласил, а сам принял необходимые меры, чтобы она не добралась. Доринду ждало другое, гораздо менее приятное, но безотлагательное дело. Что-то пошло не так, и планы его нарушили (надо, кстати, выяснить, кто и зачем). Порлок не любил, чтобы его планы нарушались. Он всегда планировал тщательнейшим образом, и виновник нарушений обязательно поплатится — он уж проследит. Хотя было досадно, что изначальный замысел не удался, присутствие Доринды делало вечер еще более интересным.

Порлок позволил себе пуститься в размышления: любопытно, какой она выросла? Семь лет — срок немалый, а семь лет между четырнадцатью и двадцатью одним — тем более. Порлок помнил Доринду ребенком с розовыми щечками, толстой блестящей косой и круглыми карими глазками. Хотя нет, в четырнадцать косы уже не было, только румянец и глазки детские. Он ясно увидел пристальный строгий взгляд, когда однажды Мэри довела его до брани, а Доринда услышала. Девочка тогда так и застыла в дверях, потрясенная. Кажется, после того случая он ее не видел. Интересно, узнает она его или нет? Порлок считал, что его забыть непросто. Льстил себе мыслью, что женщины его никогда не забывают. Впрочем, помнит или не помнит — какая разница? Воспитанница Мэри не позволит себе устраивать публичную сцену, да и он примет меры, чтобы Доринда усомнилась. Ему, конечно, претила мысль, что есть на свете его двойник, однако двойники встречаются, и стоит только заронить зерно сомнения, оно обязательно разрастется. Безусловно, с Дориндой Браун он как-нибудь справится.

Линнет Окли сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение полными ужаса глазами. Она уже была полностью одета, но все еще не решила — ехать или нет. Она меняла решение каждые полчаса весь день, и всю ночь, и день до этого, и ночь до этого.

Решала: «Поеду!» Представляла, как садится в машину, недолго едет, входит в Грэндж-хаус (сам дом она толком не могла вообразить)… и чувствовала: «Нет, не смогу!» Не сможет переступить порог и встретиться с Гленом! Дотронуться до его руки! Вдруг он возьмет ее за руку, чтобы проводить к ужину? Нет-нет-нет! Она не выдержит! Только не при Мартине!

Решала: «Останусь дома!» Можно сказаться больной, сослаться на головную боль. Но Глен ни за что не поверит. Мартин тогда поедет без нее, а что Глен скажет и сделает — неизвестно. Вдруг рассердится? Когда она представляла Глена в гневе, внутренняя дрожь, которая никогда ее не покидала, становилась сильнее. А Мартин спросит, что с ней и почему голова вдруг разболелась. Он не рассердится — Мартин никогда не злится, Мартин добрый. И тогда она не выдержит и расплачется, а если начнет плакать — обязательно все ему расскажет.

«Нет-нет-нет!» — твердил внутренний голос. Она уже видела, как Мартин сдает ее полиции. Скамья подсудимых, тюрьма, изгнание из общества, разорение, одиночество…

Миссис Окли посмотрела в зеркало. Хуппер — хорошая горничная. Светлые волосы уложила как нельзя более выгодно, макияж сделала утонченно-изысканным. И не догадаешься, что за внешней красивой картинкой скрывается дрожащее от страха, загнанное в угол существо. И как настоящая женщина, миссис Окли нашла в этом утешение. Отражение, казалось, не имело ничего общего с ее страхами. Платье было совершенно новым. Оно очень ей шло. И новая помада подходила к платью, и лак для ногтей. Линнет встала, оттолкнув стул, чтобы рассмотреть себя в полный рост. Силуэт был безупречен.

Хуппер вручила ей маленький носовой платок с капелькой духов из собственных запасов. Аромат тоже был новым — деликатным, свежим, прекрасным. А назывался аромат «Вспомни меня»… Линнет схватилась за столик, чтобы не упасть. И поехать невозможно, и остаться нельзя…

В комнату вошел хмурый Мартин Окли.

— Черт, ехать не хочется! Я предпочел бы спокойно посидеть дома!

Она выдавила улыбку. Хуппер тактично удалилась.

— Как тебе мое платье?

— О, оно всегда мне нравилось!

— Глупый! Ты его никогда не видел. Это новое.

— Тогда давай посмотрю! Повернись-ка!

Она сделала изящный вальсирующий поворот и присела в реверансе.

— Тебе правда нравится?

Можно было и не спрашивать, ответ читался во взгляде. Он крепко обнял ее обеими руками. Внутренняя дрожь слегка утихла. С Мартином она справится. Мартин о ней позаботится. С ним нечего бояться. Мартин в обиду не даст.

Глава 15

Доринда вошла вслед за четой Окли в холл старинного дома — с балками на потолке и глубоким массивным камином с солидным выступом для дымохода. Камин ярко пылал. Каменные плиты на полу были прикрыты современными ковриками, в подсвечниках на стенах стояли электрические свечи, а в остальном дом ничуть не изменился. Те, кто приходил сюда триста лет назад, видели ту же картину. Так подумала Доринда, снимая меховую шубку, которую одолжила ей миссис Окли. Доринда с удовольствием поднялась бы наверх и прошлась по верхней галерее, которая огибала главный холл с трех сторон, однако миссис Окли отказалась: «О нет, мы только приехали!»

Ступени были полированные и черные, как и потолочные балки. Доринда положила шубу на большой резной стул и нехотя последовала за серебристо-розовой миссис Окли к остальным гостям. Прекрасное платье миссис Окли стоило, наверное, целое состояние. Интересно, а носит ли она что-то кроме розового? Не надоело? Но нет — одна розовая вещь сменяла другую. Почему бы для разнообразия не надеть голубое или зеленое?..

Тут размышления прервались, так как навстречу прибывшим вышел Грегори Порлок. У камина собралось много людей, однако видела Доринда только его. Он шел с протянутой для приветствия рукой и обворожительной улыбкой. Любой бы догадался — вот идет хозяин дома, Грегори Порлок. А Доринда сразу поняла — вот Глен Поршес, муж тетушки Мэри, он же Подлый дядюшка. Уверенности прибавлял фотоснимок, сделанный в ателье Роубеккера. Семь лет — срок немалый, как верно подметил сам Грегори. Если бы не снимок, Доринда, возможно, отвергла бы предположение, сочтя его безумным. А так сомнений не оставалось. Воспитание тетушки Мэри не прошло даром. Доринда выждала, пока миссис Окли пролепечет приветствие, затем встретила смеющийся взгляд Грегори и протянула ему руку.

Из многих вещей в памяти лучше всего сохранилось его рукопожатие — теплое и крепкое. Потом это только добавило ненависти.

Доринда, слегка покраснев, выдержала взгляд Порлока. Он сразу догадался, как только она произнесла его имя, — узнала. Что ж, тем интересней.

Грегори сказал:

— По-моему, мы с вами уже знакомы — по телефону. Я по голосу мог бы вас описать. Вам подходит ваш голос! А мне мой подходит?

— Думаю, да.

Что-то осталось от девочки из его воспоминаний — серьезность, простота и прямота. Да, сцену она устраивать не станет и в игры играть не намерена. Забавная получается история.

Тут Доринда бросила взгляд поверх плеча хозяина и увидела Джастина Лея. От Грегори Порлока не укрылось, что встреча была для Доринды неожиданной и, вне всякого сомнения, приятной. Настолько приятной, что Доринда обо всем остальном позабыла. Шагнула к Джастину, светясь радостью, — Грегори как опытный наблюдатель сразу подметил. Затем ему пришлось отвлечься и представить Окли Тоутам и Мастерманам. Он понятия не имел, как сложится вечер, притом, что двое из шести гостей яро его ненавидят, а двое до смерти боятся. Однако он полагался на отточенные навыки общения и даже, со свойственным ему чувством юмора, находил ситуацию пикантной.

Компания, и без того разношерстная, стала еще более странной, когда к ней присоединился Леонард Кэролл. Грегори смотрел на Кэролла через зал и гадал (уже не в первый раз), действительно ли в его фигуре присутствует некая кривизна, или это обман зрения. Правда ли левое плечо выше правого, или так кажется, потому что левая бровь постоянно приподнята, а правая опущена? Правда ли он слегка припадает на левую ногу или просто дурачится? Специально ли он так растягивает слова? Речь у Кэролла была невероятно тягучей, что, впрочем, не мешало ему вставлять остроты подчас откровенно грубые. У него были прекрасные каштановые волосы, хоть и не слишком густые, и не по годам морщинистое лицо. Кэролл скользнул колючим саркастическим взглядом по пятерым представленным ему пожилым людям, всем видом показывая, что они интересуют его не больше, чем мебель. На Линнет Окли взгляд его задержался чуть дольше. Бывалый хозяин Грегори поспешил разрядить атмосферу с помощью коктейлей.

Джастин Лей был удивлен чувствами, которые пережил, когда вошла Доринда. Впрочем, он и раньше испытывал к ней нечто собственническое, однако в этот раз ощущение было особенно ярким. Ко всему прочему, Доринда была в платье, которое они выбрали вместе. Платье очень ей шло. На груди поблескивал маленький серебристый овал — брошь матери. Но дело было не только в платье. Даже в самых плачевных, на его взгляд, нарядах Доринда всегда привлекала внимание. Выделялась в толпе. Отчасти горделивой посадкой головы, отчасти необычной чертой, которой природа сочла нужным ее одарить: глаза Доринды удивительно сочетались с цветом волос. Цвет глаз и волос, осанка, полудетская серьезность — все это было прекрасно. Однако существовало и нечто большее — чувство родства, благодаря которому Джастин сразу заметил бы ее, даже если бы не знал, — хоть в автобусе, хоть на тонущем корабле, хоть на базаре в Бомбее, хоть в пустыне Гоби. Определенно существовала некая связь — он бы не объяснил, откуда взявшаяся, — и Джастин ни за что бы от нее не отказался.

— А ты что тут делаешь, Джастин? — спросила Доринда, не пряча радости.

Джастину даже не захотелось принимать безразличный вид. Он рассмеялся, но все же сказал:

— Сюда на выходные приглашена Мойра Лейн. Она взяла меня с собой.

Доринда была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить улыбке сойти с лица. Улыбка осталась, и Доринда надеялась, что выглядит она не очень натянутой.

А Джастин вдруг добавил:

— Не глупи! Конечно, я приехал повидать тебя. Точнее, познакомиться с Окли — на правах опекуна.

Тут их беседу прервал Грегори Порлок.

— С молодым человеком вы пообщаетесь за ужином — он сидит рядом, так что давайте я познакомлю вас с остальными гостями. И выпейте коктейль!

Далее Доринде представили нескольких человек сразу, и о каждом она сложила общее впечатление. Мистер Тоут — коренастый, с красным лицом и злыми свинячьими глазками. Мистер Мастерман, чем-то неуловимо напоминающий владельца похоронного бюро. Миссис Тоут — маленькая и худосочная, завернутая в серый сатин и в целом похожая на беспокойную мышку; зачем ей столько бриллиантов, если она выглядит с ними лет на сто пятьдесят?

Мисс Мастерман бриллиантов не носила. На ней было старомодное платье из черного кружева с длинными рукавами и высоким воротничком, застегнутым почти под самым подбородком маленькой жемчужной брошкой. Посмотрев в черные глаза мисс Мастерман, Доринда поняла — у нее траур. Это было видно не столько по черному платью, сколько по взгляду человека, понесшего невосполнимую утрату.

Мистера Кэролла Доринда рассмотреть не успела (поняла только, что он ей не нравится), потому что распахнулась дверь, и явилась запоздавшая гостья. Мойра Лейн — надменная, словно властительница мира, в бархатном платье оттенка дамасской розы — под цвет лица. Совершенной формы руки были обнажены до плеч, на левом запястье красовался алмазно-рубиновый браслет Жозефины. Девушка постояла на пороге, затем легким быстрым шагом направилась к группе у камина и подала левую ручку Грегори Порлоку со словами:

— Полюбуйтесь, милый Грег! Разве не прелесть?

Затем она обернулась к остальным, одарила компанию ослепительной улыбкой и произнесла легко и непринужденно:

— Счастливая находка. Я потеряла любимый браслет, а Грег его вернул! Какой же он душка! Впредь буду осторожней и ни за что не потеряю!

Тут она посмотрела на Грегори. Его лицо выражало сдержанное восхищение. Теперь он должен публично подтвердить ее версию. Или опровергнуть… сейчас или никогда. «Пусть скажет сейчас или вечно хранит молчание», — вот что она имела в виду.

— Осторожность никогда не помешает! — ответил он.

Открылась дверь столовой, и дворецкий пригласил к ужину.

Глава 16

— Миссис Тоут, позвольте предложить вам руку! — сказал Грегори. — Обойдемся без особых формальностей. И число гостей у нас нечетное… Впрочем, за овальным столом это не имеет значения, верно?

У дверей гостиной Джастин почувствовал, что его больно ущипнули, и, обернувшись, наткнулся на умоляющий взгляд Доринды. Они немного отстали, и Джастин спросил:

— Что случилось?

— Он — Подлый дядюшка…

— Кто?

— Мистер Порлок.

— Ерунда!

Она настойчиво кивнула.

— Точно!

Они вошли в гостиную.

Расселись по местам. Грегори и миссис Тоут прямо напротив Доринды. По правую руку от нее — мистер Мастерман и миссис Окли, затем мистер Тоут и мисс Мастерман, потом Грегори. А слева — Джастин, затем весьма странный тип Леонард Кэролл и Мойра Лейн, потом Мартин Окли, и круг замыкался на миссис Тоут.

Глаза Доринды сами собой обратились к Мойре Лейн, которая перешучивалась с Леонардом Кэроллом. Неописуемо прекрасная, полная непринужденного очарования и достоинства, Мойра раздавала улыбки и сыпала остроумными замечаниями. Доринда безоговорочно и смиренно признала в ней существо высшего порядка и сосредоточилась на поданном супе. Она даже успела отвлечься от мыслей о Грегори, и когда Джастин спросил: «Ты уверена?» — лишь непонимающе на него посмотрела.

— В том, что ты мне сейчас сказала?

— Прости, задумалась. Да, уверена.

— Ты могла ошибиться!

— Но не ошиблась.

— Тогда сменим тему.

Доринда снова взглянула на Мойру Лейн. Она о чем-то оживленно спорила с Леонардом Кэроллом, тот склонялся к ней со своей кривой улыбкой.

— Какая она красавица! — тихонько сказала Доринда Джастину.

Джастин почему-то усмехнулся и ответил:

— Умеет произвести впечатление. Сегодня она особенно в ударе. Интересно, почему?

«Не почему, а для кого», — подумалось Доринде. Неужели Джастин не понимает, что Мойра старается для него? Должен догадываться… Хотя часто бывает, что догадываются все, кроме того, для кого стараешься. Доринда размышляла. Когда человек очень сильно нравится — понимаешь ли ты его лучше, или наоборот, твое восприятие затуманивается? Наверное, и то, и другое. Точнее — то одно, то другое. Как у нее с Джастином — иногда она насквозь его видит, словно мысли читает, как в случае с голубым платьем. А иногда совсем ничего не разберешь, как в случае с Мойрой Лейн.

Затем Доринда отвлеклась от размышлений о Джастине и переключилась на закуски. Джастин болтал с Мойрой, не обращая внимания на сидящего между ними Леонарда Кэролла. Хотя нет — тот тоже участвовал в разговоре. Они смеялись втроем. По правую руку мистер Мастерман уткнулся в тарелку. Далее миссис Окли, обернувшись к мистеру Тоуту, рассказывала, как умен и не по годам развит Марти. На словах «а ведь ему тогда было всего три года» Доринда даже поморщилась. Мистер Тоут тоже не был в восторге, однако ничем этого не показывал. Он положил себе на тарелку внушительную гору закусок и невозмутимо их поглощал.

В попытке соблюсти застольный этикет Доринда обратилась к профилю мистера Мастермана:

— Хорошо бы снег не выпал, правда?

Анфас оказался даже менее приветливым, чем профиль. Мастерман скользнул по Доринде отсутствующим взглядом и спросил:

— Почему?

— Грязно… ужасно неприятно, когда снег тает. Если бы выпало много — другое дело, можно что-то придумать, а так…

Мастерман снова повернулся боком. Затем взял вилку и принялся за закуски — с тем же отсутствующим видом, словно он не различает вкуса еды, хотя закуски были невероятно вкусными. Доринда, даже размышляя о красоте Мойры и о том, какая они с Джастином хорошая пара, пыталась разгадать рецепт. Троица по левую руку снова дружно рассмеялась. Джастин сидел, отвернувшись, и не делал попыток включить Доринду в разговор. Ей было невдомек, что ему неловко за глупую шутку, над которой они смеялись.

Линнет Окли заканчивала рассказывать очередной забавный случай из жизни Марти, когда к ней вдруг обратился Грегори Порлок. Между ними сидели мисс Мастерман и мистер Тоут, и непонятно, что именно его сподвигло с ней заговорить. По правую руку от Порлока Мартин Окли и миссис Тоут обсуждали, насколько умными бывают маленькие дети на примере Марти и ребенка Элли, дочери миссис Тоут. Возможно, Грегори исчерпал темы для разговора — он все пытался вовлечь в беседу мисс Мастерман, однако безрезультатно. Как бы то ни было, он обратился прямо к Линнет:

— Миссис Окли, надеюсь, вы нашли светоотражающую краску?

Позже многие вспомнили ее беспомощный ошеломленный вид. Мистер Тоут отметил, что она похожа на испуганного зайца — и мозгов, видно, не больше. Мистер Мастерман вряд ли обратил бы внимание на происходящее, однако левая рука миссис Окли находилась рядом с ним и чуть не опрокинула его бокал с шампанским. На другом конце стола миссис Тоут подумала, что миссис Окли нервная особа, а Мартин Окли обеспокоился, что жена побледнела и неважно себя чувствует.

Линнет прерывисто вдохнула и ответила:

— Да, спасибо.

Потом еще раз вдохнула и добавила:

— Мисс Браун купила краску.

— Надеюсь, без приключений, — заметил Порлок, посмотрев на Доринду.

Та сразу поняла — ему прекрасно известно, что произошло в торговом центре «Делюкс». Их глаза встретились. «Со мной шутки плохи», — говорил его взгляд. «Я знаю», — отвечал ее.

Доринда и правда знала. Доказательств у нее, конечно, не было, однако она ни на секунду не сомневалась, что это он подстроил, чтобы она оказалась в «Делюксе» и ей подбросили украденные вещи. Зачем? Чтобы она не приехала с Окли, не встретила его и не узнала в нем Подлого дядюшку.

Тут Доринда заметила, что почти вся компания слушает их разговор. Мартин Окли сказал:

— Эту краску нигде не достать. Мы искали для часов Марти. Благодарю за подсказку, Грег! Я передал жене, а мисс Браун как раз собиралась в город.

Теперь понятно. Грегори Порлок сказал Мартину Окли, что в «Делюксе» есть светоотражающая краска, а Мартин — жене. Все сходится. Миссис Тоут прервала размышления Доринды:

— Мистер Порлок, а вам-то зачем светящаяся краска?

Леонард Кэролл некстати рассмеялся:

— Вы не догадываетесь? Я вот сразу его раскусил. Он же рыщет по ночам и думает, какое бы доброе дело сотворить. От идеального хозяина ничего не скроешь. Он заботится о гостях двадцать четыре часа в сутки!

Миссис Тоут нашла, что «этот мистер Кэролл» перебрал шампанского. Ведет себя неподобающе и выражается слишком вольно. Такие вещи говорил мисс Лейн — боже правый! А та лишь смеялась — нет, чтобы поставить нахала на место! Таким, как он, палец в рот не клади — по локоть откусят, оглянуться не успеешь.

Грегори тоже рассмеялся.

— Боюсь, я не настолько внимательный хозяин. Я просто хотел покрасить балку в гардеробной, чтобы не биться о нее головой, когда спускаешься по лестнице. О чем только строители думали? Если не знать про балку заранее, довольно рискованно спускаться в темноте. Не всякий дотянется до выключателя. Если ты ниже шести футов, ты еще пройдешь под балкой. Ну а высокие люди рискуют разбить себе лоб. А кубарем с лестницы скатится любой — независимо от роста. Вот мне и пришла здравая мысль окрасить балку и выключатель. Кстати, прошу прощения за запах… Я пока нанес один слой, который уже, надеюсь, высох, но нужно еще нанести второй, так что краска пока стоит в шкафу.

— Марти обожает свои часы! — громко объявила миссис Окли. — Мартин покрыл их вторым слоем как раз перед выездом. Марти любит просыпаться и смотреть на них. Говорит, они похожи на большой глаз и тоже на него смотрят. У мальчика богатое воображение.

Мистер Тоут обратил к ней сердитое красное лицо.

— Как часы могут походить на глаз? В темноте ведь только стрелки видны! Что это за глаз такой?

Линнет смущенно рассмеялась.

— Понимаете, Марти разрисовал циферблат. Он не знал, как нужно. А няня сказала — ничего страшного. Если покрасить стрелки черным — то, в принципе, и без цифр примерно понятно, который час. А Марти, в общем, все равно, лишь бы светились в темноте…

— Так добрые дела блестят в злом мире! — продекламировал мистер Кэролл. — Давайте не будем устраивать много шума из ничего. Светильник ночи догорел дотла! Так давайте же есть, пить и веселиться![3] Если хотите, я могу цитировать часами.

— Не хотим, — сказала Мойра.

— Тогда я расскажу вам последнюю сплетню — самую свежую!..

В более странной компании Джастину бывать не приходилось. Интересно, почему Грегори Порлок, без всякого сомнения, умеющий вращаться в обществе, собрал за одним столом таких категорически несовместимых людей — взять, например, Тоутов, Леонарда Кэролла и Мойру Лейн… Ответа на вопрос у Джастина не было. И он переключился на непринужденную болтовню с Дориндой.

Глава 17

Как гласит пословица, можно привести лошадь к водопою, но нельзя заставить ее пить. И гости Грегори Порлока, собравшиеся в гостиной после ужина, были живым тому подтверждением. Если следовать аналогии, то и Тоуты, и Мастерманы вели себя точь-в-точь как упряжка мулов — топтались у источника и отказывались утолять жажду.

В карты ни те, ни другие играть не умели, однако Грегори настойчиво пытался вовлечь их в другие игры, чтобы сделать атмосферу более непринужденной. Эффект получился скорее обратный. В ответ на задание «Какие предметы на букву «М» вы взяли бы с собой на необитаемый остров в категориях «Напиток», «Еда», «Одежда», «Домашний скот» и «Разное» мисс Мастерман сдала совершенно пустой листок, а миссис Тоут придумала только «мышь» и «мороженое». Список мистера Кэролла был пошловатым, остроумным и коротким. Доринда подошла к делу весьма обстоятельно. Грегори легко обошел всех по количеству слов. Мистер Тоут отказался играть, мистер Мастерман и вовсе куда-то пропал. Правда, вернувшись, включился в игру с мрачной решимостью и даже занял второе место.

Гости продолжали общаться, хоть и с большим скрипом. Сыграть в шарады наотрез отказался лишь мистер Тоут. Предложила играть в шарады именно Мойра, а ее предложения нельзя игнорировать — никому и никогда. Пропустить мимо ушей бурные протесты Леонарда Кэролла тоже невозможно: он заявил, что ставить сценки с участием настолько неумелых актеров — риск для психического здоровья, а за три подхода он точно повредится умом, поэтому согласен загадывать только пословицы.

— Тогда вы и Грег будете капитанами! Выбирайте игроков! — перебила его Мойра.

Леонард Кэролл обнял Мойру за плечи и пропел высоким монотонным тенором:

— Ты, лишь ты одна мне нужна!

Мойра коротко рассмеялась:

— Ну, вам придется взять кого-то еще! Не бросать же их всех на Грега.

Грегори тут же выбрал Мартина Окли, тем самым с большой долей вероятности исключив из своей команды Линнет.

В итоге миссис Окли, Мойра, мистер Мастерман и миссис Тоут удалились загадывать под началом Леонарда Кэролла. А команда Грегори: мисс Мастерман, Доринда, Мартин Окли, Джастин Лей и мистер Тоут (последний сидел в кресле и курил с отсутствующим видом) — осталась в гостиной. Миссис Тоут странно посмотрела на мужа, выходя из комнаты, — с беспокойством и укоризной. Хорошо, ты зол, однако нельзя же забывать о манерах. А то — пара коктейлей, шампанское, изрядное количество портвейна… неудивительно, что он уже не в настроении играть. Хотя у самой миссис Тоут тоже настроения не было. Игры для молодежи. Пусть бы они веселились, а она смотрела бы. Для Элли всегда созывали гостей на Рождество. Ей так шли распущенные волосы — длинные, светлые…

Когда шли через холл, мимо них проскользнул дворецкий — скрылся за служебной дверью, а потом вновь возник с кофейником на подносе. Худощавый и узкий в плечах, он чем-то напоминал обезьяну. Вероятно, посадкой глаз или впалостью щек. Раньше миссис Тоут его не замечала, а теперь он навел ее на приятные воспоминания — как она водила Элли в зоопарк смотреть на шимпанзе…

У игры в шарады есть существенный недостаток — пока одна часть игроков веселится, выбирая сценку и наряжаясь, другая обречена на долгое унылое ожидание. Леонард Кэролл сразу же дал понять, что главная роль достанется ему, а остальные будут делать, что им скажут. Он будет дьяволом, Мойра — монахиней.

«Достаньте простыню и пару полотенец!»

Мистеру Мастерману полагалось надеть длинное черное пальто.

«Как раз висит в прихожей!»

Миссис Тоут отправили искать плащ и мужскую шляпу — самую большую, какая попадется. Миссис Окли переодеваться было необязательно — разве что взять пару букетов из столовой и сплести себе венок.

«Главное, чтобы все делалось вовремя. Кто замешкается — того схвачу когтистыми лапами и уволоку прямо в ад!.. Ах да, выступать будем здесь!»

Потом Кэролл распахнул дверь в гостиную и объявил для ожидающих:

— Мы будем выступать здесь! Театр у камина — в тепле и уюте. Мастерман вас позовет к началу.

Тем временем в гостиной мисс Мастерман и мистер Тоут хранили молчание, остальные же были вовлечены в беседу. Доринда даже восхитилась — насколько радушным может быть дядюшка. Он умудрялся всех развлечь, никого не оставлял вниманием. Конечно, ей было легко восхищаться — ведь Джастин сидел на ручке ее кресла. Она совсем не так себя чувствовала бы, если бы Джастин ушел в холл с Мойрой Лейн. Впрочем, мистер Кэролл не позвал бы Джастина. Зачем ему соперник?

Мистер Кэролл справился с постановкой быстро — не прошло и десяти минут, как дверь снова открылась, и мистер Мастерман сделал приглашающий жест рукой, на которую была наброшена пола черного плаща.

После светлой гостиной холл показался мрачным. Огонь в камине прогорел. Свет был выключен — осталась лишь маленькая настольная лампа. Она стояла на каминной полке; на абажур был надет колпак из коричневой бумаги, и свет был направлен таким образом, чтобы один-единственный яркий луч пересекал холл. Он падал косо и высвечивал лишь круг между лестницей и массивным дубовым столом. Остальное — и лестница, и пространство вокруг, и сам холл — скрывалось во тьме.

Мастерман проводил публику к камину, где полукругом были расставлены стулья — лицом к лестнице и темному холлу. Позже никто не мог вспомнить, а занял ли место в зале мистер Тоут.

Откуда-то сверху высокий голос произнес нараспев:

— Занавес поднимается!

По лестнице вереницей спустились темные фигуры, становясь различимее по мере приближения к кругу света. Одна за другой они пересекли круг и вновь скрылись во мраке. Первым шел Мастерман в черном плаще — беспроигрышный зловещий атрибут; к пущему ужасу, один глаз и половина головы были обмотаны бинтами. За ним следовала миссис Тоут, согнувшись вдвое и опираясь на корявую палку; серое сатиновое платье и бриллианты были скрыты брезентовой накидкой, лицо — потрепанной широкополой шляпой. Вслед за миссис Тоут в луч света вступила Линнет Окли, великолепная в своем серебристо-розовом одеянии, с цветами в волосах и в руках. Ей было велено улыбнуться, однако, попав в свет, она вдруг испугалась. От страха рот приоткрылся, глаза расширились. Она застыла на мгновенье, словно ожидая неладного, и ушла в тень. За ней следовала Мойра Лейн в образе монахини; высокая, одетая в белое, она шла с опущенными глазами, перебирая четки. Затем, в середине круга, подняла веки, оглянулась через плечо и двинулась дальше. Когда она поравнялась с дубовым столом, единственная лампа погасла, и комната погрузилась в кромешную тьму. Во мраке засветились очертания лица, два острых рога и две протянутые к монахине руки. Руки взметнулись вверх, затем резко сомкнулись вокруг Мойры. Ее крик гулко прозвучал под высоким потолком, а за ним последовало зловещее хихиканье.

Когда Лен Кэролл, обхватив ее за плечи, с силой прижал свои странные губы к ее рту, она изо всей силы впилась пальцами в его предплечье.

Мистер Мастерман включил свет. Дьявол опять восседал на столе, откуда спрыгивал во время представления. В темном свитере поверх рубашки, в руке — цветная бумажная маска. Рога, тоже из бумаги, до сих пор лихо торчали на лбу, придавая лицу Кэролла нечто поистине дьявольское. Зрители зааплодировали, Грегори воскликнул:

— Браво, дружище! Высший класс! Мы догадались! Пословица «Последнего забирает дьявол» или, иными словами, «К черту неудачников!»[4]

Леонард Кэролл помахал публике окрашенной рукой и ловко спрыгнул на пол.

— Теперь ваша очередь! — объявил он на ходу. — А я пойду смою краску, пока не перепачкал все вокруг.

Позже всех присутствующих спрашивали, насколько близко к Грегори Порлоку находился Леонард Кэролл. Показания сильно разошлись. Все подтвердили одно: он на секунду подошел к группе у камина, перебросился несколькими словами с парой человек, принял поздравления с успешным выступлением, а затем развернулся и побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Однако насчет того, находился ли Кэролл в непосредственной близости к Грегори, мнения опрошенных разнились. На вопрос «Почему вы не вымыли руки в нижней ванной комнате?» Кэролл не колеблясь ответил, что ему надо было снять свитер и надеть к ужину смокинг, который он оставил в спальне.

Кэролл направился к лестнице, гости у камина переговаривались. Мойра стояла там, где застал ее свет, — между столом и камином, и стаскивала с головы два связанных кухонных полотенца, которые изображали монашеский головной убор. Вид у девушки был рассерженный, движения резкие. Она швырнула полотенца на стол, затем наступила ногой на край простыни, которая служила ей платьем, стянула ее тоже, скомкала и не глядя кинула вслед за полотенцами. Простыня соскользнула с полированной поверхности и горкой упала на пол, зацепив также одно из полотенец. Мойра оправила пышную темно-красную юбку и подошла к Джастину.

— Скажи, что у меня с прической? А то мне лень подниматься к зеркалу. Не слишком растрепалась?

— Волосок к волоску! — сказал он.

— Ну да, я старалась. Как тебе выступление?

— Как верно заметил Порлок, высший класс! Нам до вас далеко. Ты потрясающе кричишь! Жаль, нельзя позвать тебя в команду.

— А ты хотел бы? — рассмеялась Мойра, затем резко добавила: — Лен, конечно, звезда!

Грегори отошел к лестнице и, стоя в некотором отдалении от группы у камина, сказал довольно громко:

— Что ж, теперь наш черед. Боюсь, ваш успех мы не повторим. Вы все были великолепны! Дорогие миссис Тоут, миссис Окли, Мойра и Мастерман, пройдите, пожалуйста, в гостиную, чтобы мы тоже смогли подготовиться по мере наших сил. Кэролл вряд ли скоро отмоется, поэтому он присоединится к вам позже. Нет смысла ждать. Прочих попрошу остаться.

Не успел Порлок сделать и пары шагов, как вновь погас свет. Испуганно вскрикнула Линнет Окли. «Кто это сделал?» — раздраженно спросил мистер Мастерман. Все зашевелились. Опрокинулся стул. И тут раздался не то кашель, не то хрип, а затем — что-то тяжелое упало на пол.

Джастин Лей на всякий случай отодвинул Доринду к стенке и на ощупь направился к входной двери. Где находятся выключатели, он понятия не имел, однако в каждом приличном доме должен быть выключатель, до которого можно дотянуться, когда входишь с улицы. Не обращая внимания на гул голосов, Джастин миновал какую-то дверь (это была дверь кабинета) и добрался до цели. С момента хрипа до момента, когда Джастин нащупал выключатель и загорелись электрические свечи, прошло где-то три четверти минуты.

Застывшие в ярком свете фигуры отпечатались в сознании Джастина навсегда. Пару часов спустя он в точности зарисовал, кто где находился. Слева в открытых дверях гостиной — мистер Тоут, смотрит в одну точку. Леонард Кэролл на лестнице, успел спуститься лишь на три ступени; рука на перилах, нога зависла в воздухе. У камина Доринда (у стены, где он ее оставил), рядом Мастерман, миссис Тоут, мисс Мастерман и дальше всех — Мартин Окли. Между группой у камина и лестницей — две женщины и мужчина: Мойра Лейн, Грегори Порлок и Линнет Окли.

Порлок посередине — распростертый на полу лицом вниз, одна рука вытянута, другая подмята под тело. Между лопатками блестит отшлифованная рукоять кинжала.

Все в холле смотрели на рукоять. Джастин бросил взгляд на коллекцию оружия над камином — там полукругом висели клинки: несколько кинжалов, пара длинных шпаг, меч с рукояткой из слоновой кости, меч в потертых бархатных ножнах… Джастин поикал пустующее место и нашел. Во внутреннем ряду не хватало кинжала. Затем Джастин снова взглянул на блестящую ручку между лопаток Порлока.

Никто не произнес ни слова. Никто не шелохнулся. Казалось, никто не смел даже вздохнуть. Потом закричала миссис Окли. Она преодолела два шага, отделяющие ее от Порлока, и бросилась на колени, причитая:

— О, Глен! Он мертв! Глен мертв, мертв! О, Глен, Глен, Глен!

Все разом зашевелились, вздохнули, заговорили — словно водную гладь потревожили, бросив камень. Мистер Тоут вышел из гостиной. Мистер Кэролл спустился. Мойра отступила на шаг, потом еще и еще — очень медленно и напряженно; казалось, ее фигура в платье цвета дамасской розы закоченела. Она отступала, пока не наткнулась спиной на стул — там и застыла, с побелевшим лицом глядя на лежащего на полу Порлока.

Мартин Окли подошел к жене. Та бросилась ему в объятья, захлебываясь рыданиями.

— Глена убили! Он мертв! Мертв! Мертв!

Глава 18

В критических ситуациях всегда находится человек, который берет на себя роль лидера. В данном случае таковым выступил Джастин Лей. Он быстро пересек холл, опустился на колени рядом с телом, взял вытянутую руку за запястье и с минуту пытался нащупать пульс. Затем позвонил в колокольчик у камина — тот висел на уровне груди под рядом выключателей. В ожидании ответа огляделся по сторонам. Есть выключатель у входной двери, но свет вряд ли погасили оттуда… Выключатель слева от камина всего в пятнадцати футах от Грегори. Любой из стоящих рядом мог до него достать. Выключатель у двери для слуг — в глубине холла под лестницей. Убийце ничего не стоило незаметно открыть дверь и выключить свет оттуда. Дверь в бильярдную тоже была в глубине, однако чтобы добраться из бильярдной до выключателей, надо было пересечь холл, что вряд ли удалось бы сделать незаметно.

Пока Джастин сопоставлял факты, дверь для слуг открылась, и вошел дворецкий. Джастин сделал пару шагов ему навстречу и отметил, что дворецкий поменялся в лице при виде Порлока.

— Мистеру Порлоку нанесли удар кинжалом, — сказал Джастин. — Он мертв. Позвоните, пожалуйста, в полицию. Пусть приезжают как можно скорей. До их прихода никто ничего не тронет. Сообщите, как дозвонитесь.

Дворецкий помедлил, собрался было что-то сказать, но передумал и удалился обратно в служебную дверь. Джастин вновь приблизился к Порлоку. К нему подошел и Леонард Кэролл и тихо пробубнил, почти не открывая рта:

— Не много ли на себя берете? А не стоит ли вытащить кинжал и дать бедняге шанс?

— Бесполезно. Он мертв, — покачал головой Джастин.

— Вы даже не сомневаетесь…

— Я был на войне.

— Что ж, самое время поиграть в сыщиков! Кто же убийца? Впрочем, ему не о чем волноваться. Наша доблестная полиция так хорошо осматривает место преступления, что никаких улик не остается… — Тут Кэролл усмехнулся и добавил: — Интересно, кто ненавидел Порлока настолько, чтобы решиться на такое?

Джастин не ответил. Он внимательно рассматривал людей, один из которых «решился», как сказал Леонард Кэролл. Миссис Тоут сидела на низком стуле с резной спинкой дизайна Шератона. Плащ, в котором она играла в шараде, лежал у ее ног, до ужаса напоминая еще одно мертвое тело, а старомодная широкополая шляпа так и осталась на голове, только съехала набок. Маленькое личико было сурово и неподвижно и казалось еще бледнее из-за серого сатина платья и блеска бриллиантов. Она сидела неподвижно, неестественно выпрямившись, сцепив на коленях пальцы с круглыми, словно недремлющие глаза, бриллиантовыми кольцами. Мисс Мастерман осталась стоять, однако ей понадобилась опора в виде спинки стула; костяшки пальцев побелели от напряжения. Джастин видел, как к мисс Мастерман подошел брат. Он что-то сказал и, не дождавшись ответа, отошел к камину, чтобы подбросить в огонь полено. Линнет Окли рыдала, лежа на кушетке; по бокам присели Мартин Окли и Доринда. Венок из белых и розовых гвоздик, позаимствованных из столовой, по большей части развалился. Один цветок упал на ручку кресла, другой — Линнет на колени. Один бутон зацепился за ухо, и листик свисал вниз, словно сережка. Линнет зарылась в плечо мужа. Тот взглянул на Джастина и глухо произнес:

— Моей жене плохо, нам нужно уехать.

Джастин подошел к ним и сказал, понизив голос:

— Боюсь, вам придется дождаться полиции.

Глаза Мартина потемнели от гнева.

— Кто меня заставит ждать?

— Вероятно, здравый смысл…

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы не догадываетесь? Если уедете, привлечете к себе дополнительное внимание.

В воздухе повисло напряжение. Джастин понял: Мартин не зря сердится. Подлого дядюшку звали Глен — Глен Поршес. Миссис Окли при всех кричала, что Глен мертв. Кроме Мартина Окли ее слышали девять человек. Даже если Мартин промолчит, другие расскажут. И миссис Окли, которую только что официально представили Грегори Порлоку, должна будет объяснить полиции, почему бросилась с рыданиями к телу, называя его Гленом.

Отойдя, Джастин заметил еще одну розовую гвоздику. Тяжелый бутон лежал у левого плеча Грегори Порлока, его почти касались черные кудри убитого.

Мистер Тоут встал рядом с женой. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Маленькие серые глазки неподвижно смотрели на сцепленные на коленях руки.

— Нам всем не помешает выпить! — громко заявил Леонард Кэролл.

Он все еще стоял в паре ярдов от тела, не сводя с него глаз. На спине убитого виднелось странное белое пятно, и ровно посередине торчал нож.

Подошедший к телу Джастин с ужасом узнал светоотражающую краску.

Глава 19

В ту субботнюю ночь гости Грэндж-хауса почти не спали. Дом, ранее уединенный, внезапно превратился в проходной двор. Мама Джастина увлекалась пчеловодством, и он невольно вспомнил, как в детстве она снимала с улья крышку, клала поверх стекло и наблюдала за внутренней жизнью обитателей. Стоит пересечь грань и превратиться из законопослушного гражданина в нарушителя закона, как ты моментально лишаешься права на личную жизнь. Медицинский эксперт, фотограф, сборщик отпечатков, сержант, инспектор, главный констебль… каждый подойдет и рассмотрит тебя — не вздрогнешь ли под изучающим взглядом? Убийство — некогда одно из главных таинств в человеческом обществе, теперь сопровождается толпой официальных лиц и широкой оглаской. Пока доблестная полицейская бригада выполняла свои обязанности, инспектор Хьюз сидел в кабинете и брал показания.

Мартину Окли с женой и секретаршей было разрешено уехать в Милл-хаус только поздней ночью, а оставшимся удалось если не поспать, то хотя бы разойтись по спальням еще позднее.

В десять часов утра воскресным утром детектив Фрэнк Эббот позвонил в Монтегю-Мэншенс, где обитала мисс Мод Сильвер.

— Мисс Сильвер у телефона.

— Это Фрэнк. Боюсь, не смогу заглянуть на чай. В Суррее зарезали какого-то типа, и все подозреваемые родом из Лондона, как и сам покойник, так что дело повесили на нас — мы с шефом выдвигаемся. С нами не прокатитесь?

Мисс Сильвер ответила характерным покашливанием.

— О, это вряд ли!

Фрэнк шумно вздохнул.

— А жаль! С вами не соскучишься. Сразу и профессионализм растет, и все ведут себя прилично.

— О, Фрэнк!

— «И почему судьба нас разлучает с тем, кто так дорог сердцу и любим?»[5] — процитировал Эббот и добавил: — Все, я побежал.

Тем же утром Джастин позвонил Доринде.

— Ты как?

— Нормально.

— Спала?

— Ну…

— Никто толком не спал, наверное. Как миссис Окли?

— Очень расстроена.

— Я приехал бы тебя навестить, но дело передали в Скотленд-Ярд, как я слышал. Так что в любой момент нагрянет полиция, и лучше мне не уезжать. Они наверняка всех захотят опросить.

— Ужасно, что и ты впутался в эту историю… Хотя мне без тебя было бы гораздо хуже, — помолчав, заметила Доринда.

— Я ни во что не впутывался. И ты тоже! — строго сказал Джастин и повесил трубку.

Главный инспектор Лэмб и сержант Эббот добрались до Грэндж-хауса только в два часа дня, предварительно встретившись с инспектором Хьюзом, который доложил о собранных накануне показаниях, и отведав довольно посредственный обед в ближайшем трактире.

Лэмб окинул встретившего их дворецкого тяжелым взглядом, прежде чем передать ему пальто и шляпу. Холл казался почти темным даже после тусклого дня. Далее дворецкий проводил посетителей в кабинет — распахнул первую справа дверь и встал рядом, пропуская внутрь. Главный инспектор дошел до письменного стола и, обернувшись, окликнул:

— Зайдите и закройте дверь! Вы дворецкий?

— Да, сэр.

В свете сразу трех окон кабинета Лэмб разглядел слегка припадающего на ногу человека средних лет с редеющими волосами, карими глазами и впалыми щеками.

— Пирсон! — воскликнул Лэмб. — Ты!

Человек не ответил, лишь поднял на инспектора жалобные глаза и застыл в ожидании.

Фрэнк Эббот тоже ждал, переводя взгляд с одного на другого.

Главный инспектор нарочито медленно выдвинул стул и аккуратно сел. Он всегда с подозрением относился к стульям в чужих домах — не всякий выдерживал его вес. Стул прошел проверку — выдержал, даже не скрипнув. Людей инспектор тоже проверял на прочность — знаменитым пристальным взглядом. Пирсон, судя по всему, тоже прошел проверку — стоял с покорным видом и молчал, однако не особо волновался.

— Ну, Пирсон! Не ожидал я тебя здесь увидеть! Да и ты, наверно, не ожидал, а?

— Нет, сэр.

— Ты здесь дворецким?

— Да, сэр.

— Что ты задумал? — Лэмб повернулся к сержанту Эбботу, который с большим интересом прислушивался к разговору, и пояснил: — Это мистер Эрнест Пирсон из детективного агентства Блэка! Служил в полиции, уволился по инвалидности.

Затем снова обернулся к дворецкому.

— Давай-ка, приятель, выкладывай! Что ты тут делаешь?

— Ну…

Лэмб внезапно грохнул кулаком по столу.

— Нечего мычать да мямлить! Произошло убийство! Ты не хуже меня понимаешь, что теперь все придется выложить начистоту. Зачем ты здесь?

Светло-карие глаза смотрели все так же жалобно, однако без тени тревоги.

— Понимаю, сэр. Я просто раздумывал, с чего начать… Видите ли, дело деликатное. Я следил за мистером Порлоком по поручению мистера Блэка.

— Развод?

— О нет, сэр! — Пирсон немного посомневался и добавил: — Шантаж.

Фрэнк Эббот приподнял брови. Главный инспектор присвистнул.

— Шантаж! — повторил Пирсон с грустным торжеством в голосе. — Мистер Порлок зарабатывал шантажом. Одна клиентка обратилась к нам в полном отчаянии — что-то он на нее накопал… она нас не посвящала. Вот мистер Блэк и направил меня сюда — разузнать что-нибудь, дабы мистера Порлока припугнуть.

— Шантаж против шантажа?

— Нет, сэр!

— Ладно, не мое дело! — усмехнулся Лэмб. — Говоришь, Порлок зарабатывал шантажом? Доказательства есть?

— Только то, что самолично слышал, — скромно, но с достоинством ответил Пирсон.

Сержант Эббот пододвинул стул к краешку стола. Под элегантным пальто Фрэнка Эббота скрывался не менее элегантный наряд — серый костюм, серые носки, серо-голубой галстук, серо-голубой носовой платок в нагрудном кармане. Светлые волосы были по обыкновению обильно политы лаком, отчего казались почти черными и зеркально-гладкими, светлые глаза смотрели внимательно и спокойно.

— Пиши, Фрэнк! — бросил Лэмб через плечо.

Ручка в длинных белых пальцах Эббота деловито задвигалась по бумаге.

Лэмб подался вперед, уперевшись руками в колени, — полноватый, но мощный, с красным лицом и шевелюрой жестких черных волос, которые только-только начали редеть на макушке. Глядя на Пирсона с непроницаемым видом, он повторил:

— И что же ты самолично слышал? Порлок шантажировал кого-то из гостей?

— Большую часть, — почти с гордостью объявил Пирсон.

— Тогда бери стул и давай по порядку.

Мистер Эрнест Пирсон тихонько и почтительно пододвинул стул. Сел, сложив руки на коленях и аккуратно соединив ступни, кашлянул и замешкался, раздумывая, с чего начать.

Фрэнк Эббот наклонился через стол и положил перед шефом список имен; тот коротко кивнул и хмыкнул. Потом спросил у Пирсона, указывая на имена мистера и миссис Тоут:

— О них что-нибудь знаешь?

— О да! Мистер Тоут и мистер Порлок вчера сильно спорили — в этой самой комнате, после вечернего чая. Я разжигал камин, а затем неплотно закрыл дверь и, таким образом, слышал большую часть разговора. Позволю себе заметить — у дворецкого масса возможностей подслушивать. Когда приносишь напитки, забираешь подносы, подкидываешь дрова, нетрудно оказаться рядом с дверью — а дверь оставить приоткрытой, чего никто не заметит, так как в доме центральное отопление, и никто не почувствует сквозняка.

Фрэнк Эббот прикрыл рот ладонью. Бесхитростные уловки мистера Пирсона чуть не вызвали у него улыбку. Лэмб по-прежнему был хмур и невозмутим.

— Ты слышал разговор мистера Порлока и мистера Тоута?

— Часть разговора, — не отводя светло-карих глаз ответил мистер Пирсон. — Мистер Порлок сказал мистеру Тоуту нечто, чрезвычайно мистера Тоута рассердившее.

— Что именно?

— Кроме как шантажом это никак не назовешь, честное слово. И он, мистер Тоут, так и сказал — «шантаж», причем довольно громко… А потом мимо проходила горничная, и мне пришлось уйти. Я переждал в маленькой столовой, что как раз через холл, а когда вернулся, мистер Порлок говорил: «Уже есть двое свидетелей, готовых подтвердить время и место, и вы не хуже меня знаете: если полиция начнет копать — найдутся еще».

— О чем шла речь?

— Черный рынок, сэр. Мистер Тоут пытался отрицать, однако мистер Порлок его поставил на место. Сказал: «Вы это расскажите в Скотленд-Ярде. Или руководству морского флота!» И ему — мистеру Порлоку — чрезвычайно эта шутка понравилась.

— А мистеру Тоуту?

— О нет, сэр! Тот выругался ужасными словами. А мистер Порлок сказал: «Да ладно вам, Тоут! Вы кучу денег нагребли — вы их не заслуживаете, если не способны поделиться тысячей-другой, чтобы закрыть рты свидетелям». А мистер Тоут ему: «Свидетелям? Черта с два! Это вам надо закрыть рот! И я найду способ, будьте уверены. Так что берегитесь, шантажом меня не возьмешь!» А мистер Порлок рассмеялся и сказал: «Или я возьму шантажом, или вы ответите за незаконный сбыт — выбор за вами».

Лэмб еще больше нахмурился.

— Значит, мистер Тоут угрожал?

— Он произнес те слова, которые я вам озвучил, сэр. И сказаны они были довольно угрожающе.

— Что еще слышал?

— Больше ничего, сэр. Мистер Тоут поднялся. С весьма резкими выражениями. Едва я успел скрыться в столовой и заняться камином, как он выскочил, красный, как рак, и стал подниматься по лестнице.

— С Тоутом понятно. Кто еще? — не меняя выжидающей позы, спросил Лэмб.

Мистер Пирсон снова помедлил.

— Затем мистер Порлок прошел из кабинета в гостиную. Там он пробыл недолго. Появился с мисс Мастерман и ее братом и проводил их в бильярдную, а я пошел сервировать стол к ужину. Столовая прямо за той стеной, что за вами, сэр. И между комнатами есть дверь — ее видно с той стороны, а здесь она скрыта полками. Тем не менее сквозь дверь голоса доносятся гораздо лучше, чем сквозь стену… вы понимаете… Таким образом, я слышал, когда мистер Порлок вернулся в кабинет с одной из дам. Я подошел к двери — одновременно начищая серебро на случай, если кто-то зайдет.

— Ты подслушал?

Эрнест Пирсон скорбно покачал головой.

— Боюсь, не слишком успешно, сэр. Мне удалось разобрать только то, что в кабинете была мисс Лейн и разговор шел о браслете. Еще она сказала: «нельзя, чтобы кузина узнала» и «с деньгами полный крах». Видите ли, голоса дам различать гораздо сложнее, они не настолько звучные — если вы понимаете… А вот мистер Порлок, напротив, говорил внятно — у него голос… я бы назвал его зычным, мистера Порлока я хорошо слышал. Он сказал: «Не продавайте! Вдруг в следующий раз его опознает кто-нибудь другой?» И еще: «А у меня и чек из магазина есть. С подробным описанием товара. Даю вам время до понедельника — решайте. На этом пока все». Потом мисс Лейн спустилась к ужину с весьма ценным браслетом на руке — с бриллиантами и рубинами.

Лэмб снова хмыкнул.

— И что ты об этом думаешь? — спросил он Пирсона.

— Если учесть все факты, сэр, то напрашивается предположение: а имела ли мисс Лейн право продавать браслет? В общем, у мистера Порлока определенно есть оружие против мисс Лейн. Только вряд ли его интересовали деньги — зачем бы он тогда покупал дорогостоящую вещь? Сдается мне, он просил мисс Лейн что-то для него сделать, а она отказывалась, и он дал ей время на раздумье. Она много вращается в свете; я бы сказал, у нее хорошие связи. А мистер Порлок профессиональный шантажист, и такой контакт был бы ему очень полезен. Если вы понимаете, сэр.

Лэмб хмыкнул. То ли соглашался с версией Пирсона, то ли просто хмыкнул.

Ручка продолжала скользить по бумаге, и ум Фрэнка Эббота тоже напряженно работал. Ох и дельце! Кто-то избавил мир от шантажиста. Жаль будет отправлять этого человека на виселицу — даже если это Тоут. А может, и не Тоут. Не хотелось бы, чтобы убийцей оказалась дама, которая украла (или не украла?) дорогой браслет. Наверное, найдутся еще подозреваемые… Фрэнк снова сосредоточился на Пирсоне, который, как фокусник из шляпы, доставал новых персонажей и дошел до мистера Леонарда Кэролла.

— Тот самый Леонард Кэролл? — воскликнул Фрэнк.

Лэмб хмуро взглянул на Фрэнка.

— Знаешь Кэролла?

— Эстрадный артист. Умен, образован, сейчас очень востребован. Лично я с ним не знаком, но думаю, он мне не понравился бы.

— Шансонье, что ли? — мрачно спросил шеф.

— О нет, сэр. Кэролл, ко всеобщему везению, никогда не пел на публике. Полагаю, этот тип способен на многое…

— На что же? — прорычал Лэмб.

— Может быть, Пирсон нам поведает, сэр.

Эрнесту Пирсону было что поведать. Мистер Кэролл прибыл последним. Сразу же прошел в кабинет, и Пирсону представился хороший шанс подслушать. Как он объяснил:

— Остальные гости одевались к ужину, сэр. Мистер Кэролл воспользовался случаем и даже не потрудился понизить голос. Слышимость была не то чтобы отличная, но вполне удовлетворительная, если вы понимаете…

— И что же он сказал?

— Вопрос скорее в том, чего он не договаривал… точнее, чего они оба не договаривали, сэр. Мистер Кэролл начал сразу с напором: «Что вы мне плели про Тошера? Я его в глаза никогда не видел! Кто он? Что он? Вы меня шантажируете, черт побери! Я приехал, только чтобы лично вам заявить!» А мистер Порлок сказал: «Вы приехали, чтобы спастись от виселицы».

— Виселицы? — присвистнул главный инспектор. — Что же он натворил? Убил кого-то?

Пирсон покачал головой:

— Хуже, сэр… Прошу прощения, некоторые убийства можно понять. Не подумайте, что я оправдываю, просто иногда ясно, что именно человека подтолкнуло. Но ехать на фронт якобы поддержать бойцов, а там тайком встречаться с вражескими агентами и передавать информацию, которая, возможно, стоила сотен жизней… Кто до такого опустится?

У Пирсона даже скулы порозовели. Он добавил:

— Простите, сэр, расчувствовался. У меня сын воевал… в сорок пятом…

— Ничего, — сказал Лэмб. — Так что ты слышал?

— Только обрывки. Существует некий господин Тошер, у которого мистер Порлок раздобыл информацию. По словам мистера Порлока, брат Тошера был фашистским агентом, ближе к концу войны его убили. Тошер открыл открыл коробку с бумагами, оставленную ему братом. Впрочем, вы понимаете, это версия мистера Порлока… непонятно, насколько она правдива. Мистеру Кэроллу мистер Порлок представил дело так: Тошер предоставил документы, которые мистера Кэролла компрометируют по уши. А дальше мистер Кэролл стал ругаться ужасными словами и кричать: «Все это ложь!», а мистер Порлок рассмеялся и ответил, что мистеру Кэроллу, разумеется, видней, и если он уверен, то пускай Тошер показывает бумаги мистера Кэролла в полиции — мол, мистер Порлок лично Тошеру посоветует таким образом проявить патриотизм и исполнить гражданский долг. Я думал, мистера Кэролла удар хватит — правда, сэр! И выражался он… в нашей работе всякого, конечно, наслушаешься, если вы понимаете… но у меня даже волосы дыбом встали. А мистер Порлок только рассмеялся и сказал: «Ну что ж, на том и порешим, дружище!» А мистер Кэролл ему: «Черт вас возьми! Сколько?»

Сержант Эббот оторвался от записей и пробормотал, взглянув на шефа через стол:

— Хорошая компания собралась…

Ответа не последовало. Лицо Лэмба приняло свирепое выражение. Глаза, которые молодой сотрудник непочтительно называл про себя «бычьими», вылезали из орбит.

— Это все? — прорычал он.

— Насчет мистера Мастермана, сэр… К большому сожалению, мне не удалось достаточно качественно его подслушать, — с достоинством ответил Пирсон, не дрогнув от грозного взгляда инспектора.

— Еще и Мастерман? — повысил голос Лэмб.

— О да, сэр! Мистер Порлок пригласил мистера Мастермана в кабинет перед чаем. Поскольку как раз собирались гости, холл уже нельзя было использовать в качестве наблюдательного пункта — если можно так выразиться… Пришлось ретироваться обратно в столовую, а там условия для прослушки никак нельзя назвать удовлетворительными. Пару раз меня побеспокоила горничная насчет столового серебра… В общем, все, что мне удалось разобрать: мистер Мастерман произнес слово «шантаж», и в разговоре упоминалось некое пропавшее завещание. Зато мне как раз повезло оказаться в холле, когда мистер Мастерман вышел из кабинета, и вид у него был… мне вспомнился Ла-Манш в бурю. До войны мы с женой частенько ездили через пролив в Булонь. Море переменчиво, иногда грозно. Вот и мистер Мастерман выглядел как море перед штормом.

— Слушай, Пирсон, а ты не выдумываешь?

— Я, сэр? Выдумываю?

— Будь поосторожней! У тебя самого положение довольное шаткое. Ты вот сказал инспектору Хьюзу, что в момент убийства ужинал в комнате для прислуги. — Лэмб взял со стола бумагу и прочел: «Минут за пятнадцать-двадцать до убийства я забрал из гостиной поднос. В холл я больше не выходил, пока не зазвонил колокольчик. В момент убийства находился в компании повара, помощницы по кухне и главной горничной». Есть что добавить?

— Нет, сэр!

— Значит, забрал поднос и вышел на звук колокольчика? И в промежутке в холле не показывался?

— Совершенно верно, сэр, — слегка обиженно ответил мистер Пирсон. — Агентство Блэка — солидная контора. Мы действуем в интересах клиента, однако не вплоть до убийства. Неужели не ясно, сэр?

— Пожалуй, ясно… — проворчал Лэмб.

Глава 20

Некоторое время спустя Пирсон удалился с поручением от главного инспектора пригласить для разговора Джастина Лея.

— Подозреваемых достаточно… — заметил сержант Эббот.

В его натуре было бы прибавить «embarrass de richesse»[6], однако он решил не злить начальника. Цитаты на иностранных языках для того были как красная тряпка для быка, и Эббот предпочел воздержаться. Во-первых, мало времени — шеф не успеет хорошенько проехаться на тему «неженок из колледжа» и ввернуть словцо про вред излишнего образования. Фрэнк Эббот знал эту речь почти наизусть — ее надо произносить со вкусом, а не второпях… И Эббот ограничился коротким замечанием, на что инспектор, хмыкнув, ответил:

— Да уж… Выше крыши.

— Если, конечно, Пирсону можно верить. Все упирается в его показания.

Лэмб хмыкнул.

— Пирсон чист. В полиции служил хорошо. Ушел по инвалидности после несчастного случая. Пару лет восстанавливался, затем поступил к Блэку. Уважаемое агентство.

Фрэнк задумчиво вертел карандаш.

— Если Порлок промышлял шантажом, убрать его мог кто угодно. Даже жаль из-за него кого-то вешать…

— Что за разговоры! — громыхнул Лэмб. — Закон есть закон, порядок есть порядок! Убийством проблему не решить. Чтобы я больше подобных глупостей не слышал! Пирсону врать незачем, думаю, правду говорит. Судя по его показаниям, Порлок определенно шантажировал Тоута и Кэролла — обоих поймал на серьезных делах. Мастерман и мисс Лейн под вопросом. Могут найтись и другие подозреваемые. Посмотрим, что расскажет мистер Лей. Пирсон утверждает, что Лей распоряжался после убийства. Раз не потерял самообладания, вдруг что-нибудь ценное подметил. Жаль, конечно, что мы не приехали, пока местные тут не похозяйничали! Они, в общем, не так плохо зафотографировали и запротоколировали, но все равно — не то. Фотографии и отпечатки пальцев — хорошо, однако быть на месте преступления сразу после и видеть реакцию людей — совсем другое дело. А мы приехали восемнадцать часов спустя, когда все уже успели успокоиться и продумать, что говорить полиции. Вот если застать человека, пока он не пришел в себя, там показания гораздо больше похожи на правду, особенно у женщин. И не только у виновных. Удивляешься порой — как много люди предпочитают скрыть или приукрасить в разговоре с полицейским. Лет тридцать назад была одна свидетельница, вела себя в высшей степени подозрительно, а оказалось — хотела скрыть от мужа, что носит парик… А вот и мистер Лей!

— Инспектор Лэмб из Скотленд-Ярда и сержант Эббот, — с суровой официальностью представился Лэмб. — Присядьте, мистер Лей. Надеюсь на вашу помощь. Я хотел бы задать несколько вопросов касательно ваших показаний. Прежде всего, как вы познакомились с мистером Порлоком?

Джастин тем временем подумал, что парочка интересная — типичные представители полицейских старого и нового поколения. Лэмб — сельская школа, без высшего образования, зато университеты и университеты личного опыта. Надежный, как сама земля, простой, как шмат жаренного мяса. Деревенский выговор и проницательный взгляд. Ни дать ни взять — фермер, который торгуется за поросят и телят. Правда, темы он обсуждал поважнее, однако с той же проницательностью и деловитостью. Эббот — типичный выпускник элитной школы, затем полицейской академии, член клуба. Одежда, вероятно, не откуда-нибудь, а с Сэвил-роу[7], ухоженные руки. Интересно, сможет ли сержант когда-нибудь сменить начальника? Кто знает… Все эти мысли быстро пронеслись в голове Джастина, и он ответил:

— Я совсем не знал мистера Порлока. Познакомился лишь вчера, когда приехал сюда на чай вместе с мисс Лейн.

Лэмб кивнул.

— Понятно, вас пригласила мисс Лейн. А ее вы хорошо знаете?

— Очень хорошо. Наверное, мне стоит объяснить причину визита. Моя кузина Доринда Браун служит секретаршей у миссис Окли. Она только устроилась, и поскольку девушка молода, а я ее единственный родственник, я хотел познакомиться с Окли. Понять, что за люди, посмотреть на их круг общения. Я слышал, что у Порлока загородный дом по соседству и что он дружен с Мартином Окли.

— От кого слышали?

— От мисс Лейн. И когда она упомянула, что собирается в гости на выходные и может предупредить хозяина и взять меня с собой, я с радостью воспользовался случаем.

— А мисс Лейн хорошо знала Порлока?

— Точно не скажу. Общались они очень мило. Она говорила, что мистер Порлок обожает принимать гостей и у него всегда полон дом. Соглашусь, он был радушным хозяином.

— Какое у вас сложилось о нем мнение, мистер Лей?

Джастин задумался.

— Хороший хозяин, как я уже сказал. Обходителен, умеет держаться в обществе. Жизнерадостен. Это, пожалуй, главное, что бросилось в глаза. Компания собралась странная, тяжелая — такую нелегко принимать, а он, по-моему, получал удовольствие.

Лэмб устремил на Лея пронзительный взгляд.

— Что значит «странная», мистер Лей?

Джастин ответил обаятельной улыбкой.

— Сами поймете, когда познакомитесь.

Лэмб хмыкнул и дальше расспрашивать не стал.

— Показался ли вам кто-то из гостей не в своей тарелке, нервным, рассерженным?

— Мистер Тоут был немного не в себе. Впрочем, не знаю, насколько это для него необычно. — Джастин усмехнулся. — «Немного не в себе» — мягко сказано. Он ни с кем не разговаривал, в развлечениях не участвовал. Просто сидел и как будто злился.

— За ужином ел?

Джастин снова невольно рассмеялся.

— Все, что под руку попадалось. Повар у Порлока прекрасный.

— Кто-нибудь еще показался вам расстроенным?

— Как я уже говорил, я с приглашенными знаком не был. Мастерман, возможно, всегда ходит мрачный как туча. Вчера он определенно нагонял тоску. А сестра его, похоже, вовсе никогда не улыбается.

— Мистер Лей, я должен задать вам один вопрос. Вы, разумеется, имеете право не отвечать, если не захотите. Меня интересует ваше мнение о мистере Грегори Порлоке. Вы сказали, что он «обходителен». А порядочный ли он человек, на ваш взгляд?

Когда нечто уже сидит в голове, невозможно представить, будто его нет. Как только Доринда сказала: «Это Подлый дядюшка», — Джастин уже не воспринимал хозяина как Грегори Порлока. Стоит ли поведать инспектору историю Подлого дядюшки? Пожалуй, не стоит… А вот Доринда почти наверняка расскажет — укрывать информацию она явно никогда не научится. В этом было даже нечто успокаивающее — представлять, как Доринда со свойственной ей непосредственностью отвечает на вопросы о Подлом дядюшке. Пожалуй, надо предоставить дело ей. С другой стороны, почему бы ему не высказать свое мнение?

Джастин помолчал совсем немного — не больше, чем обычно требуется человеку на раздумье.

— Нет, порядочным я бы его не назвал.

Лэмб несколько мгновений переваривал ответ, затем снова пошел в наступление.

— Еще пара вопросов, только пусть разговор останется между нами. Значит, вы раньше не знали никого из гостей, кроме мисс Лейн?

— Кроме мисс Лейн и Доринды Браун, — кивнул Джастин.

Интересно, к чему инспектор клонит?

— Говорят, стороннему наблюдателю видно многое. Если я скажу, что некоторые из гостей подверглись шантажу, вы удивитесь?

— Со стороны Порлока, вероятно?

— Попали в точку.

— Нет, ничуть не удивлюсь.

Лэмб подался вперед.

— Кого, по-вашему, шантажировали, мистер Лей? Просто предположите.

— «Просто предполагать», когда речь идет об убийстве, я не хочу, — нахмурился Джастин.

Лэмб тяжело вздохнул.

— Хорошо. Выразимся иначе. У нас есть доказательства, что двоих из гостей шантажировали. Вы же сказали, что двое были не в себе — мистер Тоут и мистер Мастерман. Как насчет остальных? Может быть, вы заметили натянутые отношения? С мистером Порлоком, я имею в виду. Например, у мистера Кэролла.

— Кэролл вообще актер! — воскликнул Джастин и тут же добавил: — Зря я так. Да, мне он не нравится, но я не вправе его оскорблять.

Лэмб задумчиво кивнул.

— Ничего, мистер Лей.

И продолжил расспрашивать. Инспектора интересовала каждая мелочь — кто что сказал и что сделал; он все изучал словно под микроскопом.

— Заметили ли вы, что на мисс Лейн был браслет? Не вспомните, какой?

Джастин заметил. И вспомнил.

— Решетка из бриллиантов и рубиновые вставки.

— Дорогой?

— Чрезвычайно. Я так предполагаю.

— Видели его раньше?

— Нет. Кстати, мисс Лейн показала нам браслет, когда спустилась к ужину. Сказала, что браслет был утерян, а Порлок его вернул. Благодарила.

— Припомните как можно точней — что именно она сказала?

Джастин припомнил. Вопросы продолжились. Постепенно дошли до момента убийства.

— Давайте выйдем в холл, и вы покажете, где находились и что делали.

Эббот засек по секундомеру время, а Джастин проделал то же, что прошлой ночью в полной темноте — пробрался по стене к входной двери и нащупал выключатель.

— Что потом? — раздался спокойный голос Лэмба — инспектор внимательно наблюдал за Джастином, стоя у камина.

— Потом я подошел к лежащему Порлоку. Как написано в моих показаниях.

Лэмб хмыкнул.

— Понятно. А потом позвонили и велели Пирсону вызывать полицию. Пойдемте обратно в кабинет.

В кабинете вопросы возобновились:

— Вы встали рядом с телом на колени?

— Да, и проверил пульс, чтобы убедиться, что он мертв.

— Покойный лежал лицом вниз, а нож был воткнут между лопаток?

— Да.

— Заметили ли вы что-нибудь необычное?

— Вокруг места удара было белое пятно.

— Знаете, что это?

— Наверное, светоотражающая краска. Ее использовали для шарады.

— Можете ли вы предположить, что покойный испачкался случайно?

— Нет! Не могу.

— И как же он испачкался?

— Думаю, краску нанес убийца, чтобы не промахнуться в темноте.

— Еще два вопроса, мистер Лей: кто знал, что в доме есть краска, и откуда они узнали?

— Точно не скажу. Краска упоминалась за ужином.

— Как конкретно упоминалась?

Джастин рассказал. Лэмб продолжил спрашивать.

— Значит, краска была у двоих. У Окли для часов и у Порлока для балки в гардеробной, а банка стояла во всеобщем доступе.

— Краска была повсюду. У Кэролла для участия в шараде все руки были измазаны, а также окрашены маска и рога. На мисс Лейн был костюм монахини — из двух полотенец и простыни. Кэролл спрыгнул на нее со стола, который стоит у лестницы. И ее наверняка испачкал. Как только зажгли свет, она сняла костюм и бросила на стол. Кэролл там же оставил маску. Кто угодно мог раздобыть краску и оставить отметину на спине Порлока. Мы все стояли близко друг к другу у камина, кто угодно мог…

— И никто ничего не заметил, мистер Лей. По крайней мере не сознается. Кто-то нанес краску, кто-то взял кинжал — его отсутствие тоже никто не заметил. Хотя в странном доме нечему удивляться. А дом действительно странный! Все, кроме мисс Лейн, отмечают это в показаниях. Она единственная, кто посещал Грэндж-хаус ранее, однако про краску узнала лишь за ужином. Преступление было тщательно спланировано. Убийца дерзок, изобретателен и находчив. Использовал подручные средства — кинжал, краску, шараду. Играть в шарады — идея мисс Лейн?

— Неслыханно даже предполагать!.. — напрягся Джастин. — Мисс Лейн лучше всех ладила с Порлоком.

Лицо Лэмба было непроницаемым.

— Я не делаю предположений, мистер Лей, я излагаю факты. Я здесь только для этого — собрать факты. И мне нужна ваша помощь. Я хочу знать, где находился каждый из гостей, когда вы зажгли свет. Вы ведь хорошо их видели от входной двери, верно? Не могли бы нарисовать примерный план?

— Уже нарисовал.

Джастин достал листок бумаги и положил на стол.

Фрэнк Эббот поднялся и встал за спиной Лэмба. Какое-то время они изучали чертеж, а затем Лэмб сказал:

— Ближе всего к покойному женщины — по обе стороны. Мисс Лейн находилась между вами и телом. Миссис Окли — с другой стороны. Она стояла к вам лицом?

— Да, и лицом к убитому.

— Расстояние?

Джастин засомневался.

— Футов пять-шесть…

— А мисс Лейн?

— Примерно так же. Но она была спиной ко мне.

— Вы видели миссис Окли. Как она выглядела?

— Испуганной, потрясенной.

— А потом встала на колени рядом с убитым, называя его Гленом и говоря, что кто-то его убил?

— Да.

Глава 21

Главный инспектор продолжал опрашивать гостей мистера Порлока. Если он и устал задавать одни и те же вопросы, внешне это никак не выражалось. Некоторые беседы были короткими, другие — непереносимо длинными, особенно для опрашиваемых.

Мистер Мастерман опять вышел из кабинета с багровым лицом — совсем как в показаниях Эрнеста Пирсона. Он направлялся в свою комнату, когда одна из дверей открылась, и выглянула сестра.

— Джеффри, я хочу с тобой поговорить!

— Не сейчас!

Он собирался скрыться в спальне, громко хлопнув дверью, однако не успел — сестра догнала его и схватила за руку.

— Или ты поговоришь со мной, или я все им расскажу! Выбирай!

Мастерман уставился на сестру. Если женщину довести, она способна на любую глупость. С сестры станется, правда ведь расскажет… Он сказал спокойно и сдержанно:

— Я не буду ничего обсуждать в доме. Надень пальто и шляпку и пойдем прогуляемся.

Она зашла в свою комнату без единого слова и так же молча вернулась — уже в мешковатой старенькой шубе и потертой шляпке из черного фетра. Они спустились, вышли через парадную дверь и, миновав сад, оказались на открытом пространстве поля для крокета — в довоенные годы престарелая мисс Помроуз устраивала игры для друзей. Наконец Мастерман заговорил:

— Ну, что ты хотела сказать? Только давай ходить туда-сюда! Так будет выглядеть естественней.

Мисс Мастерман скомкала на груди воротник шубки и схватила мертвой хваткой — так же, как недавно руку брата.

— Что они тебе сказали? Что ты им ответил? Что они спрашивали?

Мастерман пожал плечами.

— Ничего особенного. Хорошо ли я знал Порлока, приезжали ли мы к нему раньше, в каких были отношениях. Про вчерашний вечер, про разговоры за ужином…

— Разговоры за ужином на какую тему?

Он искоса глянул на сестру.

— Много будешь знать — скоро состаришься! Ну про светящуюся краску спрашивал, и что? Порлока пометили краской. Ты же видела белое пятно вокруг кинжала? Полицейские, конечно, хотят знать, кто его пометил. Для начала выясняют, кто мог в принципе. К несчастью, мог кто угодно… кроме, наверное, Тоута. Хотя… никто толком не помнит, вышел ли он в холл разгадывать шараду. Или мы его не заметили в темноте?

— Когда ты зажег свет, его не было… — еле дыша сказала мисс Мастерман.

— После выступления? Действительно… Что логично, если предположить, что именно он зарезал Порлока. Мазнул его краской в темноте, потом спрятался за дверью для слуг. Вполне мог оставить ее приоткрытой — никто бы не обратил внимания. После шарады, когда зажгли свет, дождался, когда Порлок отойдет от нас, и выключил свет — у служебной двери как раз есть выключатели. А потом выскочил, всадил нож в Порлока и встал в дверях гостиной — где мы его потом и увидели!

Мисс Мастерман остановилась.

— Так и было?

— Откуда же мне знать, дорогуша? Возможно…

— Джеффри… — пробормотала она, задыхаясь.

— Что?

— Это ведь… не ты?

— Ну ты даешь, Агнес! — хохотнул он.

— Точно не ты?

Он снова засмеялся.

— Нет, дорогая, не я. Сказать по правде, были моменты, когда я мечтал его убить. Но не убил. Кто-то сделал это за меня. Плохо только, что нас подслушивали — думаю, тот тип с лошадиной мордой, дворецкий. Инспектор из Скотленд-Ярда, похоже, догадывается, что Порлок меня… вроде как шантажировал.

— Еще как шантажировал… — произнесла Агнес Мастерман пересохшими губами.

— Не вздумай выболтать инспектору! — Тон Мастермана стал суровым. — Слышишь? Держи язык за зубами! Доказательств у них практически нет. Я почти уверен. Подумаешь, кто-то упомянул пропавшее завещание! Часть моего разговора с Порлоком подслушали. Инспектор сказал: уловили слово «шантаж» и что-то про завещание, которое пропало. Держи язык за зубами, слышишь, Агнес? На все вопросы отвечай: «Порлок знакомый брата, у них деловые отношения, о которых я ничего не знаю». С Порлоком ты познакомилась только вчера. Он был мил. Больше ни слова! Тогда все будет хорошо.

Агнес Мастерман в полном отчаянии глубоко вздохнула. Она всегда побаивалась Джеффри, и у нее не хватало мужества с ним спорить. Однако пора решаться, сейчас или никогда. И представив, как всю оставшуюся жизнь мучается в аду, который создал ей брат, она вдруг ощутила прилив храбрости. И слова, которые она прокручивала в голове много бесконечно долгих дней и бессонных ночей, сомнения, которые бередили ее израненную душу, вдруг ринулись наружу бурным потоком.

— Джеффри, я больше не могу! Не могу, правда! Скажи, что ты сделал с завещанием кузины Мэйбл! Ты нашел его и унес. Она сказала — отобрал. Когда я ее успокоила, она сказала, что достала завещание и перечитывала, а ты зашел и отобрал. Она была ужасно-ужасно испугана — я не должна была бросать ее в тот вечер… Джеффри, признайся, ты снова к ней зашел и напугал еще больше?

— Что за нездоровые фантазии, Агнес! — ответил Джеффри Мастерман. — Зачем мне было возвращаться? На следующий день я вернул бы завещание — если бы кузина Мэйбл не умерла во сне, — ну, посоветовал бы кое-что исправить… Увы, мать-природа распорядилась по-своему. Ты беспокоишься, что я тоже приложил руку? Слушай, если человек сердится, когда престарелые дамы обходят в завещании родных, это еще не значит, что он убийца!

Мисс Мастерман остановилась, глядя на брата с напряжением, казалось, сковавшим все ее существо.

— Джеффри, поклянись, что не возвращался, не запугивал ее, не трогал!

— Поклянусь, если хочешь. Только какой смысл? Факт есть факт. Я не возвращался.

Хорошо, что не стал спорить. Сестра явно поверила — расслабилась, успокоилась. Пару раз глубоко вдохнула полной грудью. Мастерман взял ее под руку.

— Пойдем. Стоять на месте подозрительно.

Они немного прошлись, и Агнес спросила уже другим тоном — более живым и естественным:

— А что было в завещании? Расскажи!

Джеффри рассмеялся.

— Ну ты-то в порядке! Ты свои пятьдесят тысяч получила — «дорогая Агнес Мастерман, которая всегда была ко мне добра». — Тут он опять зло рассмеялся. — А вот мне достались жалкие пять тысяч, и я никакой не «дорогой», зато целых сорок пять тысяч она решила спустить на какую-то благотворительность!

Щеки мисс Мастерман порозовели. Глядя на нее в эту секунду, можно было представить, как она выглядит, когда счастлива. Глаза заблестели, голос зазвенел.

— Джеффри, почему же ты молчал? Забирай деньги — мне они не нужны! Бери пятьдесят тысяч, а мне отдай свою долю. Пойдешь к адвокатам и скажешь, что нашел более позднее завещание. Скажешь — покойная спрятала в коробке из-под печенья. Чистая правда, между прочим, там она его и держала, бедняжка… И мы перестанем жить в сплошном кошмаре. Я просто умру, Джеффри, если ничего не изменится!

Она говорила тихо, однако голос ее дрожал от возбуждения. Даже шла она по-другому, слегка обгоняя брата.

Мастерман посмотрел на сестру с удивлением:

— Ну и ну, Агнес! Какая горячность! Если ты жаждешь отдать сорок пять тысяч на благотворительность, я мешать не буду. Не слишком ли твоей совести много надо?.. Так или иначе, завещание в кармане я не ношу, и Трауэр с Уэйкфилдом живут не по дороге, так что придется подождать возвращения домой. Там и решим — если, конечно, не возникнет осложнений с делом Порлока и не получит развития тема с шантажом. Так что, если хочешь увидеть завещание, уж постарайся держать себя правильно с ищейками из Скотленд-Ярда!

Глава 22

Вошедшего с веселым видом в кабинет мистера Кэролла сержант Эббот смерил холодным взглядом голубых глаз. И сделал вывод: притворяется. С одной стороны, Кэролл в некотором роде актер — чего еще ожидать. С другой стороны, возможно, что-то скрывает. Если верить Пирсону, ему есть что скрывать. Эббот хладнокровно выдержал ответный — довольно вызывающий взгляд — и взялся за карандаш.

Кэролл с готовностью обратился к главному инспектору:

— Я, конечно, никого из гостей не знаю, кроме мисс Лейн — ее я, разумеется, встречал. Однако с радостью помогу, чем только…

— Мистера Порлока вы ведь тоже знали? — перебил инспектор.

Мистер Кэроллл поднял свои асимметричные брови.

— Совсем немного, если честно. Встречались пару раз в разных домах, куда я приезжал по работе. Когда он связался со мной по поводу этих выходных, я…

— Он предложил вам выступить?

Более высокая бровь поползла вверх, а за ней и вся сторона лица поднялась в кривой улыбке.

— Дорогой мой, вы же познакомились с остальными? Бесплатно меня сюда и табун лошадей не затащил бы! Если честно, я даже собирался просить Порлока о прибавке.

Кэролл сделал красноречивый жест, словно махнув рукой на всех этих Тоутов и Мастерманов, откинулся в кресле и продолжил:

— Спрашивайте! Я к вашим услугам, хотя и не уверен, что смогу быть полезен. Видите ли, после шарады я был перемазан краской и пошел наверх, так что меня не было в холле, когда Порлока зарезали.

— Так я и понял. Вот рисунок мистера Лея, где изображено, где кто стоял после убийства, когда зажегся свет.

Инспектор передал бумагу через стол.

— Посмотрите, пожалуйста, и скажите: все ли верно?

Леонард Кэролл взглянул мельком, кивнул и отдал листок обратно.

— Вроде да. Я где-то на третьей ступени сверху. Тоут выходил из гостиной. Ну или… — Тут его рот слегка скривился. — …или делал вид, что выходил. Мойра Лейн и миссис Окли стояли по обе стороны от Порлока. Эффектная вышла сцена, захватывающая… Особенно когда миссис Окли упала на колени и начала кричать: «Глен! Глен! Глена убили!» Вы уже выяснили, почему она назвала его Гленом? Учитывая, что звали его Грегори, а друзья обращались «Грег», удивительно, правда? К тому же, как я понял, встречались они лишь однажды — пару дней назад. В таком случае непонятно, с чего ей так убиваться…

— Пожалуй, — ответил инспектор. — Но давайте поговорим о том, что делали вы. Вот ваши показания.

Инспектор поднял листок с бювара и пробежал глазами.

— По вашим словам, когда включили свет после представления, вы находились на дубовом столе в холле, а рядом на полу стояла мисс Лейн. На вас была маска, окрашенная светоотражающей краской. Вы сняли маску и бросили ее на стол. Затем спрыгнули со стола, подошли к остальным, приняли поздравления и направились наверх, чтобы смыть краску с рук. Зачем вы пошли наверх? Ведь была ванная ближе, не так ли?

— Я оставил смокинг в своей комнате. На мне был свитер.

— Как долго вы отсутствовали?

— Не знаю… несколько минут.

— Вы быстро отмыли краску…

Кэролл криво улыбнулся.

— Работа такая. Я привык быстро переодеваться между сценами.

— Понимаю.

— Хотел бы быть более полезным. Увы, я был далеко от места преступления. Когда зажегся свет, я стоял на самом верху лестницы.

— Вы видели камин? Там слева есть выключатели. Кто стоял к ним ближе всех?

— Боюсь, не успел разглядеть… Я только успел завернуть за угол, как свет погас.

Лэмб подался вперед.

— Мистер Кэролл, выключатели находятся в четырех местах. Свет в холле можно выключить с четырех разных позиций.

— Да?.. Не знал…

— Однако поручили кому-то выключить свет для шарады и включить после…

— Ах да, виноват! — пожал плечами Кэролл. — Я знал про выключатель у камина и назначил Мастермана ответственным за свет. Другие мы не использовали.

— Итак, есть четыре выключателя, — продолжил Лэмб. — Один у входной двери, один слева от камина, один у двери для слуг — в глубине, и один — на верхнем пролете лестницы. После нападения на мистера Порлока мистер Лей зажег свет у входной двери. На выключателе остались его отпечатки. Соответственно, мы можем с уверенностью сказать, что погасили свет не оттуда. Остается три позиции. Вы утверждаете, что мистер Мастерман воспользовался выключателем у камина?

— Да.

— Его отпечатки говорят о том же. После него к выключателю никто не прикасался, иначе отпечатки стерлись бы.

— Возможно, сам Мастерман прикоснулся к выключателю еще раз.

— Возможно. Однако имеются еще две позиции: служебная дверь и верхний пролет.

Леонард Кэролл рассмеялся.

— Верхний пролет? Как удобно! Жаль вас разочаровывать — я не знал. А если бы знал и жаждал всадить нож в Порлока (тем самым лишившись солидного гонорара) — как, по-вашему, я это сделал бы? Я бы не успел добраться с верхней ступени до Порлока и обратно, пока не зажегся свет — если бы не отрастил крылья, конечно. Боюсь, это невозможно.

— Вообще-то, возможно, — бесстрастно заметил Лэмб. — Теоретически, мистер Кэролл. Разумеется, только теоретически… Съехать по перилам можно так же быстро, как слететь на крыльях. И мистер Порлок стоял внизу в очень удобной позиции — чрезвычайно удобной: спиной к вам и с пометкой на спине. А обратно… Если перепрыгивать через ступень, как вы, кстати, сделали раньше, как раз добежали бы, пока мистер Лей нащупывает дорогу к входной двери в темноте.

Лицо Леонарда Кэролла приобрело нехороший оттенок. На лбу заблестели капельки пота, глаза забегали.

— Вы шутите? — выдавил он после довольно продолжительного молчания.

— Я не шучу на работе, мистер Кэролл, — ответил Лэмб. — Вы сказали, что не могли совершить убийство, а я показал, что теоретически могли.

Фрэнк Эббот отметил интересную деталь. Рука Кэролла, расслабленно лежащая на колене, словно закоченела — казалось, только героическим усилием он удерживается от того, чтобы не сжать пальцы. То же усилие сковало мышцы лица и шеи. Он словно заморозил кровь в жилах, чтобы не покраснеть от гнева. И гневные слова, так и не вырвавшись наружу, остались на языке.

Лэмб наблюдал за любопытным явлением с невозмутимостью слона.

— Видите ли, мистер Кэролл, я обязан рассмотреть все существующие версии. И с утверждением, что вы чисто физически не имели возможности зарезать мистера Порлока, не соглашусь. Другое дело — есть ли у вас мотив от него избавиться. Вы утверждаете, что были едва знакомы.

Рука на колене снова расслабилась, так и не сжавшись.

— Я бы не назвал это знакомством — пара мимолетных встреч в гостях и вчерашняя договоренность… — пожал плечами Кэролл.

— Хотите сказать, что у вас не было причин ссориться?

Кэролл никогда не лез за словом в карман.

— Ну это как посмотреть, — рассмеялся он. — При желании повод для ссоры всегда отыщется, даже если видишь человека впервые. Однако убивать необязательно, правда?

«Изворотливый как уж», — подумал Лэмб. И соображает быстро. А убийца Грегори Порлока необычайно находчив и умен.

Лэмб рассудительно произнес:

— По-разному бывает… А правда ли, что вы ругались с мистером Порлоком в этой самой комнате перед ужином?

— Мы переговорили, выпили по стаканчику.

— Вы спросили: «Что вы плетете про Тошера?» и послали Порлока к черту, затем назвали «шантажистом» и сказали, что только для этого и приехали. А он ответил: «Вы приехали, чтобы избежать виселицы».

Если в первый момент мистер Кэролл онемел и покрылся испариной, почувствовав угрозу, то сейчас, уже прекрасно владея собой, презрительно бросил:

— Что за вздор?

— Вас подслушали.

— У того, кто подслушивал, плохо со слухом, — не моргнув ответил Кэролл. — Порлок спросил, знаю ли я человека по имени Тошер, а я ответил, что в глаза никакого Тошера не видел.

— Это далеко не все, мистер Кэролл. Насколько я понял, Тошер был вражеским агентом, и мистер Порлок предполагал, что вы встречались с ним во время войны, когда приезжали на фронт в составе концертной группы, и передавали некую информацию, которая затем, вероятно, использовалась фашистами. Нет-нет, подождите минутку, будьте добры, останьтесь! Предположение выдвинул не я. Просто пересказываю. Некто слышал, как его выдвигал мистер Порлок, чем, наверное, и спровоцировал ссору.

Мистер Кэролл сменил тактику поведения и опять рассмеялся.

— Ваш «некто» не все уловил через дверь. Жаль, он не зашел — разобрался бы, что к чему. Порлок сказал, что Тошер околачивался в Бельгии как раз, когда я там был, и якобы мы с ним знакомы. Мне не понравились его намеки — оскорбительные, на мой взгляд. И я дал Порлоку понять, что не в восторге, — а кто был бы на моем месте? Рассказывать о каком-то шпионе и утверждать, что я с ним знаком… Я разозлился — о чем даже не жалею. Однако не убивать же человека за бестактность, верно?

Глава 23

— Ну? — спросил Лэмб, откинувшись на стуле, когда за Леонардом Кэроллом закрылась дверь.

Фрэнк Эббот перевел взгляд на начальника. Лицо у него было холодным и саркастическим — он явно не составил об ушедшем лестного мнения.

— Что скажете, сэр?

— Это я тебя спрашиваю!

Инспектор не слишком заботился о проявлении уважения к младшему коллеге. Скорее, обращался к нему, как к нерадивому школьнику. Фрэнк принял почтительный тон:

— Каждый старается приписать убийство другому. Мастерман придумал хитрую теорию, как Тоут проскользнул через холл в темноте и спрятался за служебной дверью. Кэролл тоже Тоута не обошел вниманием. И все они: и Кэролл, и Мастерман, и сам Тоут из кожи вон лезли, чтобы донести до нас, как миссис Окли упала на колени, называя убитого Гленом.

Лэмб хмыкнул.

— Да, надо бы разобраться… Мисс Лейн и мисс Мастерман мы еще не приглашали. От миссис Тоут толку мало. Если она и видела мужа в холле, не признается. Об остальных она говорить отказалась. Из подозреваемых я бы ее исключил. Похоже, убийца кто-то из этих трех — если бы не странная история с миссис Окли… У Окли тоже мог найтись мотив. Но рассмотрим основную троицу. Кэролл — достаточно умен и находчив; по мнению Пирсона, с четким мотивом. Мастерман — оставил полно отпечатков на выключателе у камина (правда, этому есть хорошее объяснение); не исключено, что и у него был мотив, — надо запросить информацию у наших… И наконец, Тоут. Что ты о нем думаешь?

Фрэнк приподнял брови.

— Предполагаемый убийца умен и быстр. Тоут едва ли подходит под описание. С другой стороны, если Тоут и вправду такой тугодум, каким образом он заработал столько денег?

— Во-первых, не заработал, а украл. А во-вторых, он не такой дурак, каким кажется.

«А шеф в хорошей форме!» — подумал Фрэнк.

— Черный рынок жил по своим правилам. Тупых преступные группировки, конечно, использовали, но сильно разбогатеть им не давали. А Тоут, насколько я понимаю, неплохо живет. У мелких сошек не бывает крупного заработка. Если Тоут сорвал большой куш, значит, не такой уж он и дурак.

Лэмб сидел, глядя в пространство и барабаня пальцами по папке с бумагами.

— Он должен был намазать Порлока светоотражающей краской и добраться до одного из выключателей. На том, что возле служебной двери, куча отпечатков, чего и можно было ожидать, и у входной двери то же самое. А вот с выключателя наверху отпечатки кто-то стер.

— Кэролл?

Лэмб кивнул.

— Или Тоут. Если он вышел в служебную дверь, то мог подняться на второй этаж по черной лестнице — только не знаю, зачем ему это…

— Маловероятно, — покачал головой Фрэнк. — Тоут не в той форме, чтобы съезжать по перилам и бегать по лестницам. И вообще, сэр, кто бы по лестнице ни пробежал — неважно, вверх или вниз, — его бы услышали. Нельзя пройти бесшумно по дубовым ступеням без ковра.

— В чулках — можно. Если бы Кэролл спустился по перилам и забежал по лестнице, он оставил бы ботинки наверху, а потом их надел бы. А Тоут снес бы ботинки в руках. Полные люди часто необыкновенно проворны. Вопрос в другом: зачем ему выключать свет наверху, когда гораздо легче сделать это снизу, от служебной двери?

— Как и говорил Мастерман, Тоут вышел вместе со всеми из гостиной смотреть шараду, затем в темноте пересек холл и спрятался за дверью для слуг, а краску нанес, пока шел за Порлоком в холл. Таким образом и выключатель рядом, и светлое пятно на спине Порлока есть, чтобы не промахнуться в темноте. Теоретически все сходится, однако реальных доказательств — кот наплакал.

Дверь приоткрылась, и робко вошел Пирсон с подносом. В образе дворецкого, а не частного детектива. На подносе стоял чайничек, сосуд с молоком, сахарница из сервиза времен королевы Анны, две чашки и блюдца, блюдо под куполом, фруктовый пирог и тарелка с сэндвичами. Приятно запахло то ли маффинами, то ли гренками.

Пирсон ловко прикрыл за собой дверь и поставил поднос на стол.

— Я подумал, что вы не прочь выпить чаю, сэр. Под крышкой тосты с яйцом и анчоусовой пастой. — Затем он включил режим частного детектива и добавил: — Есть кое-какая информация, сэр, которую вам следовало бы знать…

— Какая? — Лэмб оторвал взгляд от железного купола на блюде. — Говори быстрей!

— Дело касается гувернантки миссис Окли, сэр… — почтительно начал Пирсон.

— И? — Лэмб резко оглянулся на Фрэнка Эббота, который взялся за чайник. — Мне не наливай — помои можешь сам пить! Я люблю покрепче! Хорошенько завари, дай настояться, и сахарку побольше! Так говорила моя бабушка, а лучше чая, чем она, никто не делает.

Затем Лэмб снова обернулся к Пирсону и спросил:

— Так что насчет гувернантки?

— Хуппер, сэр. Мисс Хуппер. Ничего особенного, сэр. Просто Порлок ей платил.

Лэмб уперся руками в колени и подался вперед.

— Неужели? И почему ты так думаешь?

— Я не думаю, а знаю, — оскорбился Пирсон. — В домах, как этот, удобно подслушивать телефонные разговоры, тем более что запасной аппарат расположен в буфетной — как раз под рукой у дворецкого, в личном распоряжении, если вы понимаете… Когда я видел, что мистер Порлок кому-то звонит, я просто шел в буфетную и закрывал дверь. А когда звонила мисс Хуппер — она сама звонила, только представлялась, разумеется, другим именем, мне оставалось соединить ее с мистером Порлоком и сделать вид, что я повесил трубку. Характерный щелчок можно легко имитировать.

Фрэнк Эббот добавил три ложки молока в свой светло-желтый чай. Лэмб хмыкнул.

— Как ты понял, что это мисс Хуппер, если она не представилась?

— Девушка-оператор в телефонном центре подсказала мне имя, сэр, — со скромным достоинством произнес Пирсон. — Мисс Хуппер представилась как Робинсон. Я вскоре обнаружил, что никого с подобным именем в Милл-хаусе нет. А из разговора понял, что дама кто-то вроде личной гувернантки.

— И зачем она звонила?

— Первый звонок был во вторник, сэр. Дама представилась как мисс Робинсон, я соединил ее с мистером Порлоком. Дело было вечером… Мистер Порлок сказал: «Докладывайте», а она ему: «Особо докладывать нечего. Они прибыли, гувернантка мисс Коул уехала обратно в город, зато вернулась прежняя няня». Мистер Порлок на это сказал, что его не интересуют няни, а интересует секретарша. Горничная фыркнула и ответила, что миссис Окли секретаршу балует и собирается отправить в Лондон за вечерним платьем. Мистер Порлок спросил: «Когда?» А горничная ответила: «Завтра». А мистер Порлок вдруг заговорил резко: «Слушайте внимательно! Это очень важно». И рассказал, что мистер Окли ищет светоотражающую краску для часов сына и что миссис Окли должна послать мисс Браун — секретаршу, в торговый центр «Делюкс» между двенадцатью и часом, потому что у них краска есть. И добавил: «Не забудьте и не перепутайте! Магазин «Делюкс» между двенадцатью и часом». И спросил, во что будет одета мисс Браун. Мисс Хуппер ответила, что у мисс Браун всего одно пальто — из светло-коричневого твида и изрядно потрепанное. Мистер Порлок расспросил и про шляпку, и про туфли, и про сумочку — во всех подробностях. А потом добавил с непонятным смешком: «А у нее все еще глаза одного цвета с волосами?» На что горничная фыркнула, что лично она мисс Браун не рассматривала. А он ей: «Это все?» А она: «Еще был странный случай». Он спросил: «Какой?» Оказалось, перед ужином миссис Окли зашла в будуар (туда ведет сквозная дверь прямо из спальни) и вдруг вскрикнула, будто ее ударили. Мисс Хуппер пошла выяснить и увидела миссис Окли со смятой фотокарточкой в руках. Миссис Окли на нее посмотрела, а затем рухнула на стул — едва не упала в обморок. Мисс Хуппер фотокарточку подобрала. Мистер Порлок спросил: «И что дальше?» А она ему сказала — довольно язвительно: «Вы не догадываетесь, кто на фотографии?» А он: «Напомните лучше название ателье». Она сказала: «Роубеккер и сын, Норвуд». А мистер Порлок присвистнул и повесил трубку. Через пару минут мистер Порлок набрал лондонский номер — вот он, сэр — и говорил с некой Мэйзи. Ей он дал указания: «Между двенадцатью и часом дня завтра. Ищите длинное старое пальто из светло-коричневого твида». Потом пересказал все, что говорила про мисс Браун горничная. И наконец: «Раньше у нее глаза полностью совпадали по цвету с волосами. Сейчас, наверное, тоже — золотисто-карие, очень красивые… Выполняйте!» В тот раз больше ничего, сэр.

— Были еще разговоры?

— Да, сэр. На следующий день мисс Хуппер позвонила около половины восьмого, сказала — раньше не могла, ждала, когда миссис Окли пойдет принимать ванну. Доложила, что мистер Окли вернулся вместе с мисс Браун. Тут мистер Порлок сначала выругался, а потом буркнул «Ну и ладно!» и отключился.

— Это все?

— Нет, сэр. Она звонила вчера после обеда: мол, миссис Окли очень расстроена со среды, «точнее, с вашего прихода». Мистер Порлок спросил: «Она приедет?» А горничная ответила, что миссис Окли все же решила поехать, чтобы мистер Окли не заметил ее расстройства.

— Хм, — произнес Лэмб, затем добавил: — Спасибо, Пирсон!

Когда дверь за Пирсоном закрылась, инспектор повернулся к подносу — налил чашечку крепкого чая, щедро добавил молока и сахара и с полной отдачей занялся тостами с анчоусами. На протяжении всей трапезы он лишь один раз прервал молчание, чтобы хмыкнуть и сказать:

— Значит, он ездил к ней в среду. И мы навестим ее — сразу после чая!

В холле они столкнулись с Джастином Леем.

— Я хотел отпроситься ненадолго — нужно съездить в город за необходимыми бумагами. Планирую отправиться рано утром и вернуться к обеду.

— Хорошо, мистер Лей.

Однако у мистера Лея была еще одна просьба.

— Мисс Лейн хотела бы поехать со мной. Вы не возражаете?

На этот раз главный инспектор не спешил дать согласие. Он сказал:

— Я еще не виделся с мисс Лейн. Она не самый важный свидетель, однако я должен с ней встретиться. Вы обещаете, что вернетесь к двум часам?

— Постараюсь.

Лэмб направился к дверям, потом обернулся.

— А зачем ей в город?

— Навестить кузину, леди Пемберли, она тяжело больна. Мисс Лейн хочет к ней заехать — боится, как бы история с убийством ее не разволновала. Я лично отвезу мисс Лейн, а затем заберу.

Снова последовала пауза. Наконец инспектор сказал:

— Хорошо, мистер Лей. К двум часам прошу быть здесь.

Глава 24

Мартин Окли встретил посетителей категорическим отказом.

— Жена больна и никого не принимает!

— Есть справка от врача, мистер Окли?

— Не нужна нам справка! Я жену знаю лучше, чем любой врач. Она не в состоянии никого видеть. Она нежная и хрупкая женщина, а на ее глазах вчера убили человека — близкого соседа, и вы полагаете, она будет с вами это обсуждать? Боже правый! Она чуть не умерла от потрясения. К тому же ей нечего добавить к моим словам. Мы все там были, стояли рядом. Затем мистер Порлок отошел к лестнице. Потом он снова направился к нам, и тут погас свет. Мы услышали стон и звук падения. Не прошло и минуты, как свет зажегся, а Порлок уже лежал мертвый на полу с кинжалом в спине. Больше я ничего не знаю, и моя жена тоже. Она очень чувствительная и добрая. Она присела рядом с телом, убедилась, что помочь уже нельзя, и у нее началась истерика.

— Понимаю, — сказал Лэмб.

Они сидели в кабинете среди хромированных стульев и красных бархатных штор, которые явно не подходили друг другу по стилю и были расценены инспектором как «штучки-дрючки». Убранство вовсе не отвечало представлениям главного инспектора о кабинете порядочного английского джентльмена.

— Как долго вы знаете мистера Порлока?

— Пару месяцев.

— А миссис Окли как давно его знает?

— Она не была представлена мистеру Порлоку до прошлой среды, когда мы приехали к нему с визитом.

— Вы уверены?

— Конечно, уверен! Спросите кого угодно! У меня с ним деловое знакомство. А жена даже в глаза его не видела до встречи в среду.

— Тогда как вы объясните, что она называла его Гленом?

— Никого она Гленом не называла!

— Мистер Окли, кроме вас и вашей жены там присутствовали восемь человек. Все они утверждают, что миссис Окли несколько раз воскликнула: «О, Глен! Глена убили, убили! О, Глен, Глен, Глен!»

— Тогда все они ошибаются. Зачем ей называть его Гленом? Его звали Грегори. Мы называли его Грегом. В разговорах с женой я упоминал его как Грега. Она сказала: «Грега убили! Он мертв! Мертв!» Да, она плакала в это время, рыдала… Почему кто-то вообразил, что она сказала «Глен», ума не приложу.

Выслушав свидетеля, главный инспектор выдержал долгую паузу. Затем произнес:

— Мне нужно переговорить с мисс Дориндой Браун и горничной миссис Окли. Пожалуй, я бы сначала пригласил горничную.

— Горничную? — напрягся мистер Окли. — Она служит у жены всего неделю. Ее вчера с нами не было.

— Я бы хотел ее увидеть, мистер Окли.

Хуппер появилась в кабинете в черном платье со старомодной брошью. Тусклые волосы подозрительно напоминали парик, над выпуклым лбом мелкие, частые кудряшки, щеки землисто-бледные, губы поджаты. Она подошла к столу и застыла с видом заученной почтительности.

— Вас зовут Хуппер, и вы гувернантка миссис Окли, верно?

— Да, сэр, — ответила та, почти не разжимая губ. — Луиза Хуппер.

— Как давно вы служите у миссис Окли?

— Почти десять дней. Я приступила к работе в субботу.

Говорила она, не глядя на инспектора. Смотрела в пол. Ее опущенные веки напомнили Фрэнку Эбботу козырьки над окнами, которыми в домах у моря защищаются от солнца.

Со следующим вопросом Лэмб не медлил:

— Как давно вы знакомы с мистером Порлоком?

— С мистером Порлоком?

— Не отпирайтесь! — сурово предостерег инспектор. — Нам известно, что вы знакомы. И звонили ему. Ваши разговоры подслушивали. Так что давайте не будем тратить время. Итак, за что он вам платил?

Веки не дрогнули, сжатые в ниточку губы вдруг искривились в улыбке — не слишком приятной.

— Джентльмен оказывает даме знаки внимания, держит связь через прислугу — не пойму, почему это интересует полицию.

— А вы подумайте хорошенько! Джентльмен убит, и полицию интересует все, что с ним связано. Теперь поняли? Так за что он вам платил?

— Он интересовался миссис Окли, — все еще улыбаясь, ответила Хуппер.

— Которую не видел до среды…

Веки на секунду поднялись, глаза холодно и зло блеснули.

— Кто сказал?

— Миссис Окли. Если у вас другие сведения, поделитесь ими.

Хуппер снова опустила веки.

— Он заезжал в среду вечером. Может же мужчина заглянуть в гости к женщине, которая ему нравится…

Лэмб уставился на нее своим тяжелым взглядом.

— Бросьте, мисс Хуппер. Бесполезно морочить мне голову. Я же сказал — ваши разговоры с мистером Порлоком подслушали. Вы позвонили ему во вторник, рассказали, что миссис Окли нашла скомканную фотокарточку и сильно расстроилась. Вы спросили — не сказать ли мистеру Порлоку, кто изображен на фотокарточке, а он спросил название ателье, и вы сказали: «Роубеккер и сын, Норвуд». Итак, кто был на фото?

— Откуда мне знать?

— Вы прекрасно знали, когда разговаривали с мистером Порлоком.

Она снова подняла глаза — но лишь на секунду, чтобы не встречаться с грозным взглядом инспектора.

— Ну что ж… Это был мистер Порлок.

— Уверены?

Хуппер кивнула.

— Он неплохо вышел.

— Откуда взялась фотография?

— Мальчик где-то раздобыл. Кажется, в ящике с игрушками. Няня жаловалась, до чего он избаловался в ее отсутствие. Сказала, что мисс Браун нашла фотографию на полу в детской и забрала.

— Где сейчас эта фотография?

— Миссис Окли сказала, что фото испорчено, и кинула его в огонь.

— Мистер Порлок приходил к ней в среду вечером?

— Да.

— Где она его принимала?

— Наверху, в своей гостиной.

— Что из их разговора вам удалось подслушать?

— Я не подслушиваю под дверью!

— Кстати о дверях. В гостиной есть дверь в спальню, где вы могли бы подслушивать?

— Я не подслушиваю под дверью!

— Я спрашиваю, есть ли дверь. Хорошо, спрошу у миссис Окли.

— Есть!

— И вы под ней не подслушивали? Мисс Хуппер, я не буду ни угрожать, ни сулить вознаграждений, я просто приведу вам пару фактов. Произошло убийство. А вы — ни много ни мало — мешаете работе следствия. Если вы все же подслушивали и располагаете информацией, которая поможет полиции, вы обязаны все рассказать. Или вы намерены использовать добытые факты для собственной выгоды? Это уже серьезное преступление — шантаж. Я мог бы проверить, не проходили ли вы у нас по какому-нибудь делу, но мне пока не хочется. Вам лучше знать, есть ли там что-то интересное… Итак, что вы слышали из разговора мистера Порлока и миссис Окли?

Хуппер стояла и оценивала ситуацию. Мистер Окли заплатил бы ей за молчание. Хотя не факт… Грегори Порлок мертв. Миссис Окли тоже заплатила бы. А через секунду отправилась бы плакать на плече мужа и все ему рассказала бы. А мистер Окли — из тех, кого лучше не злить. Еще не хватало, чтобы полиция начала разнюхивать. Когда ты молода и игрива, рискнуть даже приятно. Но это в прошлом. Мисс Хуппер пришла к заключению, что ссориться с полицией небезопасно. Лучше, пожалуй, рассказать, о чем спрашивают, и, может быть, получится быстренько что-нибудь стрясти с миссис Окли, пока она ничего не узнала. От миссис Окли она чего угодно добьется, особенно если та будет в таком же состоянии, как вчера, — то ревет до потери пульса, то просит накрасить, чтобы мистер Окли не заметил.

Лэмб терпеливо ждал.

— Ну? — спросил он наконец.

Мисс Хуппер по-деловому кивнула.

— Я расскажу, сэр.

— Прекрасно! Возьмите стул.

Хуппер не спеша взяла стул, степенно уселась, сложив руки на коленях, подняла холодные глаза и сказала:

— Дверь была приоткрыта. Миссис Окли сама ее не закрыла до конца. Она ждала мистера Порлока, он звонил — я с ним разговаривала. Однако миссис Окли не знала, кто он такой. Не догадывалась, кого увидит.

— Вы уверены?

— Не была бы уверена — не говорила бы.

— Продолжайте.

— Я захотела послушать их разговор, так как он мне сказал, что я должна устроиться горничной и докладывать ему все, что он пожелает. Причину не объяснил, а я не люблю работать вслепую. Вот я и решила послушать.

— И?

— Во-первых, мистер Порлок назвал хозяйку по имени. Он сказал: «Линнет, я так и думал, что это ты, однако хотел убедиться». А потом велел ей взять себя в руки. Миссис Окли ответила: «Я думала, ты мертв!» И назвала его Гленом.

— Продолжайте.

— Я не все помню… Хозяйка плакала, упрекала, что он заставил ее думать, будто умер. Мистер Порлок ее спросил: «Мартину ты сказала, что вдова, верно?» А она ответила, что сама так думала.

— Значит, мистер Порлок был ее…

Хуппер кивнула.

— Совершенно точно. Они были женаты, потом он сбежал и бросил ее, а через девять месяцев она вышла замуж за мистера Окли. Мистер Порлок все говорил о двоемужестве, о том, что она, в отличие от него, нарушила закон. В общем, под конец разговора миссис Окли была на все согласна. И он ей велел выставить дипломат мистера Окли на подоконник в кабинете. Мистер Окли должен был вернуться к вечернему чаю. А она должна была пойти в кабинет, пока мистер Окли переодевается к ужину, отпереть окно и оставить дипломат на подоконнике, чтобы мистер Порлок потом незаметно вернул его обратно. Хозяйка немного поупрямилась, но потом согласилась.

— Она сделала, что обещала?

— Я не следила. По-моему, она побоялась бы ослушаться. Ее несложно напугать, а он уж постарался — сказал, что после суда за двоемужество и мистер Окли выставит ее за дверь. По-моему, она не посмела бы пойти наперекор мистеру Порлоку.

— А с мистером Окли она поделилась?

— Нет, она же не совсем из ума выжила.

— Это еще почему?

— Мистер Порлок так и заявил: «Пойдешь плакаться мистеру Окли — сразу отправишься в тюрьму за двоемужество».

— Так она мужу пожаловалась?

— Вряд ли.

— А не было между ними сцены… ну, не выяснил мистер Окли, что она не является ему законной женой?

— Нет, ничего такого не было, — ответила Хуппер, потом засомневалась. — Если только перед самым отъездом в гости. Он зашел, когда она одевалась, и я их оставила. Миссис Окли могла что-то рассказать тогда или в машине.

Лэмб хмыкнул.

— Но точно вы не знаете?

— Нет. Я ждала внизу.

Отослав мисс Хуппер с поручением пригласить мисс Браун, инспектор оглянулся на Фрэнка Эббота и бесстрастно произнес:

— А у Мартина Окли есть замечательный мотив для убийства.

— Если она рассказала…

— Узнаем, когда сами с ней поговорим.

Глава 25

Мисс Мастерман писала письмо. Начиналось оно словами «Дорогой мистер Трауэр…» и заканчивалось «С уважением, Агнес Мастерман». Почерк был четкий и разборчивый.

Мисс Мастерман подписалась, свернула листок, вложила в конверт, на конверте указала «Юридическая контора мистера Трауэра и мистера Уэйкфилда». Затем надела шляпку и потрепанную шубу и вышла из дому.

Вернулась она минут через двадцать. Мистер Мастерман бесцельно гонял шары по бильярдному столу. Увидев сестру — в шубе и шляпке, нахмурился и спросил:

— Ты где была?

Она ответила не сразу, сначала молча подошла к столу вплотную. Мистеру Мастерману стало не по себе.

А когда она наконец ответила, сердце его и вовсе упало.

— Письмо отправляла, — промолвила мисс Мастерман.

— Какое еще письмо? — хотел спросить брат, однако сдержался.

Не его дело, кому она пишет, просто она редко кому писала, а с тех пор как умерла Мэйбл Ледбери, вообще никому. С кем ей сейчас приспичило переписываться?

Они стояли всего в ярде друг от друга, и между ними ощущалось нарастающее напряжение. Как-то нехорошо она смотрела… Жестко, что ли… так смотришь, когда решение принято, и тебе плевать на все.

Мастерман отложил кий и посоветовал:

— Ты бы разделась… Жарко.

Она пропустила его замечание мимо ушей и буднично сказала:

— Письмо мистеру Трауэру.

— Кому-кому?

— Мистеру Трауэру. Сообщила ему, что нашлось старое завещание.

— Агнес, ты в своем уме?

— О да. Я предупреждала, что больше не могу. Я написала, что завещание нашлось в коробке из-под печенья. Я правда больше не могу.

— Ты сумасшедшая… — потрясенно выдавил он.

— Вовсе нет, — покачала головой Агнес Мастерман. — Я просто зашла поставить тебя в известность. Теперь пойду разденусь.

В это время в бильярдную забрел скучающий Леонард Кэролл, чему мистер Мастерман был даже рад. Агнес вышла с тем же независимым видом, который сохраняла на протяжении их краткого разговора, а Мастерман разгромил Кэролла в пух и прах. Все лучше, чем ссориться с сестрой. Какой смысл, если письмо уже отправлено? Что сделано, то сделано, а сдержать слово насчет пятидесяти тысяч фунтов он ее заставит. Пятьдесят тысяч ему не помешали бы, зажил бы спокойно. Знать бы заранее, как Агнес предложит распорядиться деньгами, не пришлось бы рисковать. Хотя понятно — женщина, они и не умеют бороться…

Пока в бильярдной шла партия, Джастин отправился в Милл-хаус.

— Сбегай за шляпкой и пойдем прогуляемся, — предложил он Доринде.

Доринда вернулась быстро. Они пошли по дороге к деревне. Сгущались сумерки, было туманно и влажно. Из труб деревенских домиков поднимались завитушки дыма и, сливаясь с туманом, делали его еще гуще. Из некоторых окошек сквозь неплотно задернутые шторы пробивался свет. Запах древесного дыма смешивался со слабым запахом отходов и навоза.

Не доходя до первого дома, они свернули в узкую улочку, с обеих сторон защищенную высокой живой изгородью, а сверху — кронами раскидистых деревьев. До этого оба молчали. Им было что сказать, однако хотелось найти место поукромней. Здесь, в узкой улочке, они были словно наедине.

— Как ты? — заговорил первым Джастин.

Доринда выпалила, не отвечая на вопрос:

— Полицейские приходили!

— Говорили с миссис Окли?

— Нет, мистер Окли не позволил. Сказал, она больна. Они вернутся завтра. Вызвали ее горничную и меня.

— Рассказывай скорей!

— Держались доброжелательно. Ну, то есть — я почти не нервничала. Главный инспектор задавал вопросы, а помощник записывал ответы. И представляешь, Джастин, первое, что он спросил, — как долго я знаю мистера Порлока!

— А ты что сказала?

Она обернулась и посмотрела на него в сумерках — в улочке среди кустарников и под сенью деревьев было почти темно. Хоть Джастин и отправил Доринду за шляпкой, она стояла перед ним без головного убора, в одном пальто. Медово-коричневая ткань терялась на фоне бурой земли, голых веток и желто-рыжей опадающей листвы. Волосы Доринды тоже словно растворились в сумерках. Видимым оставалось лишь лицо, бледное, с размытыми чертами, фон для будущего портрета, нанесенный на влажный мягкий холст. Темнота размыла и расстояния. Непонятно было — что близко, а что далеко. Доринда была совсем рядом — рукой подать, однако Джастину вдруг показалось, что до нее не дотянуться.

На вопрос Доринда ответила не мешкая:

— Я сказала инспектору, что еще не была знакома с мистером Порлоком, когда ехала в гости вчера вечером. Неужели это было только вчера, Джастин? — Девушка перевела дыхание. — Прости, только сейчас об этом подумала… А потом я сказала, что сразу узнала его, когда зашла в гостиную.

— Ты им рассказала?

— Подумала, что все равно придется. Лучше уж сразу…

— Ничего страшного. Продолжай.

— Ну, вопросов у них было много. Я сказала, что знала мистера Порлока как Глена Поршеса, мужа моей тети Мэри. Они спросили, когда она умерла. Я сказала — четыре года назад. Спросили, был ли развод. Я сказала — да, развелись семь лет назад после того, как он в последний раз пропал, и больше я его не видела. Спросили — уверена ли я, что Грегори Порлок и Глен Поршес один человек. Я сказала — да, и сам он понял, что я его узнала. А он точно понял! Да сразу было видно! Потом спросили про фотографию, которую я нашла в детской на полу. Откуда они про нее узнали? Я сказала, что у тетушки Мэри в альбоме была такая же. Потом обсуждали этот ужасный случай в «Делюксе». Наверняка Подлый дядюшка все подстроил, чтобы Окли уволили меня с работы! Я бы его в любом случае узнала, а как ему разыгрывать Грегори Порлока, если вдруг появлюсь я и скажу: «О нет, это Глен Поршес, негодяй, с которым развелась тетушка Мэри!» Представляешь?

— Да уж.

— Кажется, они знакомы с мисс Сильвер. У молодого инспектора глаза заблестели, когда я упомянула, как мисс Сильвер поставила на место управляющего этого мерзкого магазина! Он еще сказал: «Вполне в ее духе!», а главный инспектор напустил строгий вид и велел отзываться о мисс Сильвер с должным уважением, так как ее ценит весь Скотленд-Ярд. Ох, Джастин, вот бы она приехала!

— Зачем ей приезжать?

Доринда перевела дыхание.

— Понимаешь, Джастин, я волнуюсь за Окли… Помнишь, как она кричала, когда увидела его? И называла Гленом… Видно, они были знакомы до того, как он стал Грегори Порлоком. Она плачет не переставая, а мистер Окли бродит мрачный как туча. И оба ужасно боятся. Она — признаться, а он — спросить. Жуткая история.

— Забрать бы тебя оттуда!

— О нет, Джастин, не в этом дело. Просто мне их ужасно жалко, даже если…

— Даже если что, Доринда?

— Не хочу говорить… — чуть слышно пролепетала она.

Невысказанный страх повис между ними в темноте.

— Вообще, неудивительно, он давно напрашивался… — вздохнула Доринда.

Глава 26

— К вам мисс Мойра, миледи! Примете?

Леди Пемберли завтракала в постели и читала утреннюю газету.

— Мисс Мойра? — переспросила она. — Что-то рано… Да, конечно, приму. Заберите поднос и пригласите ее войти.

Газета, которую читала леди Пемберли, была повернута к свету. На первой странице чернел заголовок «Убийство в загородном доме. Полиция допрашивает свидетелей». Открыв дверь спальни, второе, что увидела Мойра, была газета. Первое же — бледное и суровое лицо Сибиллы Пемберли в обрамлении волос стального цвета, высоко убранных на манер восемнадцатого века. Обстановка комнаты была простой и добротной — никаких безделушек и кричащих цветов: масляный портрет покойного лорда Пемберли над камином, белые камелии в вазе на каминной полке, лиловое покрывало на кровати, которую Мойра непочтительно называла про себя «катафалком», изысканная шетландская шаль поверх ночной сорочки, кружевной чепчик с лиловыми лентами и подоткнутой под край монашеской вуалью. Знакомая картина. Мойра ничего другого и не ожидала. Сначала она взглянула в лицо леди Пемберли, а потом на газету, — и ей многое стало понятно. Во-первых, кузина Сибилла обычно не читает газет подобного содержания. Следовательно, Доусон купила газету специально, а значит, там не только описано убийство, но и упоминается имя Мойры Лейн.

«Среди гостей также присутствовала Мойра Лейн». Подобная строчка то и дело мелькала в прессе. Мойра к этому давно привыкла. «Очаровательная мисс Мойра Лейн», «Лорд Блэнк и мисс Мойра Лейн побывали в Эпсоме», «Герцог Дэш, Леди Астерикс и мисс Мойра Лейн приняли участие в пикнике», «Мисс Мойра Лейн и Джастин Лей посетили…» И совсем другое дело, если речь идет об убийстве — «Убийство Грегори Порлока. Полиция берет показания у мисс Мойры Лейн».

Мойра нагнулась к постели, прикоснулась сияющей щечкой к впалой щеке кузины, тут же выпрямилась и сказала:

— Доброе утро, Сибилла!

— Ты рано, Мойра.

— Меня подвез Джастин Лей. Ему нужно забрать из города бумаги. Вы, наверное, все уже знаете из газет?

Сибилла вскинула тонкие брови. Между молодой и пожилой родственницей не было сходства — за исключением изящных выгнутых бровей. Леди Пемберли они придавали строгости. Глаза у нее были серыми, а не голубыми, как у Мойры. Серые глаза бывают необыкновенно нежными, а бывают суровыми. На аскетичном лице леди Пемберли глаза смотрелись сурово.

— Печально, — произнесла она. — Крайне неприятная история.

Мойра кивнула и присела на краешек кровати.

— Я вам все сейчас расскажу.

Рассказывать было трудно. Воздух словно загустел от всего того, что леди Пемберли наговорила ей раньше. А рассуждала она примерно так: «Когда общаешься с людьми своего круга, хотя бы знаешь, по каким правилам играть. А когда выходишь за пределы — рискуешь потеряться, и с тобой может случиться все что угодно. Мужчине еще дозволительно рискнуть, но для женщины это ужасная глупость».

Эту песню в разных вариациях Мойра слышала миллион раз и угадывала с первой нотки.

Она все же закончила рассказ.

— Печально, — повторила леди Пемберли. — Крайне неприятная история…

— А теперь несколько слов об усопшем, — резко сказала Мойра.

Леди Пемберли снова вскинула брови.

— Не стоит, дорогая…

Мойра не сводила с кузины потемневших глаз.

— А я скажу!

— Дорогуша, я думаю…

Мойра мотнула головой. Привычный румянец сошел с ее лица.

— Он был сущим дьяволом!

— Мойра!

— Он был шантажистом! — Мойра уже стояла рядом с кроватью. — Он меня шантажировал! Я пришла рассказать, почему.

Леди Пемберли тоже слегка побледнела и произнесла после небольшой паузы:

— Ты лучше присядь!

— Я постою, — покачала головой Мойра. — Кузина Сибилла, вы вряд ли поверите… да и кто бы поверил на вашем месте… Только я пришла не потому, что его убили. Я бы и так пришла! Я твердо решила еще в субботу, когда он предъявил мне свои требования взамен на молчание. Я собиралась приехать и рассказать. Хотя вы не поверите…

— Ну почему же. Рассказывай.

Синие глаза Мойры не отрывались от лица кузины.

— Какое-то время назад я оказалась в ужасном положении — в плане денег. Поехала играть на выходные с компанией, в которой приняты слишком высокие для меня ставки. И мне зверски не повезло. Ситуация была отчаянная.

— И?

Мойра стиснула зубы, затем продолжила:

— Помните, я приезжала навестить вас в начале ноября?

— Почему же ты не сказала, что у тебя неприятности?

— Я собиралась… Однако у вас в гостях были Ламонты, и вы были раздосадованы.

— Да, помню.

— Это все миссис Ламонт — вечно она вас раздражает.

— Она моя давняя подруга!

— Меня она люто ненавидит. Всегда ненавидела.

— Не преувеличивай, Мойра!

— Хорошо — скажем: недолюбливает.

— А с чего бы ей тебя любить? Ведешь ты себя с ней…

— О, разумеется, я была чертовски невежлива! В тот вечер я хотела, чтобы они поскорей ушли, а они сидели и сидели. А потом… — Мойра запнулась.

— Что потом?

— Вы послали меня к Доусон за шкатулкой с драгоценностями. Обсуждалась свадебная церемония Молли Ламонт, и вы предлагали подарить брошь, которую надевали на собственную свадьбу. Потому что брошь вам преподнес кузен Роберт, который приходится Молли крестным отцом. Я принесла шкатулку, вы отдали брошь, затем гости ушли. А вы стали показывать мне остальные украшения.

— Что дальше, Мойра?

— Среди них был браслет — с гранатами и бриллиантами. Вы упомянули, что завещаете его мне. Потом пришла кузина Софи Арнот, и вы сказали: «Отдай шкатулку Доусон, Мойра».

Я тогда сказала:

— Что ж, я прощаюсь! — Ждать было бесполезно. Кузину Софи не выпроводишь.

Тут Мойра замолчала. Бывают задачи трудные, а бывают — невыполнимые. Иногда требуется сделать невозможное. Сейчас был как раз такой случай. Мойра собрала всю волю в кулак и продолжила:

— Я отнесла шкатулку. Доусон наверху не оказалось. Я вытащила браслет. Вы сказали, что завещаете его мне. Я была рассержена — вы же знаете, я вспыльчивая… Если бы я не сердилась…

Лицо леди Пемберли стало белее чепчика.

— А с чего тебе, собственно, сердиться? — спросила она.

— Ну, миссис Ламонт никак не уходила. Наверняка говорила про меня гадости. Она меня ненавидит! И вы будто специально ее задерживали, чтобы со мной не разговаривать…

— Когда она ушла, ты мне все равно ничего не сказала!

— Я собиралась, но тут принесло кузину Софи. Все было против меня! В общем, я взяла браслет…

Леди Пемберли молчала довольно долго, затем спросила:

— И что ты с ним сделала?

Назад пути не было.

— Я хотела его заложить, — выдохнула Мойра. — Деньги нужны были срочно. Я думала — заложу и сразу же признаюсь. А потом вы заболели. Не могла же я…

— Ты заложила браслет?

Мойра помотала головой.

— Я попыталась. Однако струсила. Мне задавали вопросы, попросили оставить имя и адрес и уплатить взнос. Я ушла и продала браслет Кроссли. Там вопросов не задавали. Оказалось, они меня узнали, но тогда я об этом не подумала. Я не призналась сразу, потому что вы были очень больны…

— Решила — если я умру, то браслет все равно достанется тебе, — покачала головой леди Пемберли.

Мойра не нашла, что возразить. Леди Пемберли была права.

— И какова роль мистера Порлока?

— Он увидел браслет. Узнал. Сказал, что браслет — подарок Наполеона Жозефине, и есть еще один точно такой же. Порлок выкупил браслет и стал меня шантажировать. Хотел, чтобы я служила доносчицей, вынюхивала скандалы, чтобы он продолжал шантажировать людей. Я ему сказала — ни за что. Это было в субботу вечером. Я твердо решила поехать к вам в понедельник утром и все рассказать. А после ужина его убили…

— Ты знаешь, кто?

— Нет! — Мойра неожиданно рассмеялась. — Я бы сама его с удовольствием прикончила! Однако не пугайтесь, убила не я.

Испугалась ли леди Пемберли и испытала ли облегчение — неизвестно. Проявлять чувства было не в ее духе. Она вытянула тонкую руку и позвонила в прикроватный колокольчик.

В комнату зашла Доусон — рассудительная и слегка чопорная немолодая дама.

— Доусон! — сразу же обратилась к ней леди Пемберли. — Возьмите ключи и принесите большую коробку с украшениями! У мисс Мойры один из моих гранатовых браслетов, пусть забирает и второй. Жаль их разлучать. Достаньте и принесите.

Мойра не часто теряла дар речи, однако сейчас не находила слов. Она стояла как вкопанная и смотрела, как Доусон приносит большой ящик, ставит его на столик, отпирает, открывает отделение за отделением и наконец подходит к кровати и вкладывает в протянутую руку леди Пемберли браслет.

Доусон даже слегка рассердилась на мисс Мойру за молчание. Могла бы что-то сказать, поцеловать миледи в знак благодарности, а она стоит себе, словно жена Лота.

— Напомните мне внести изменения в список украшений, и пусть мистер Рамси уберет браслеты из завещания. Будет приятней, если мисс Мойра поносит их сейчас. Спасибо, Доусон, вы свободны.

Когда дверь за горничной закрылась, Мойра подошла и вернула браслет на бархатную подставку.

— Я не могу их принять, кузина Сибилла…

— Но это подарок, — мягко сказала леди Пемберли.

Мойра не выдержала. Ее захлестнула теплая волна благодарности. Она села на краешек кровати, и по щекам ее заструились слезы.

Глава 27

Когда Джастин Лей, припарковав машину, зашел в холл Грэндж-хауса, часы показывали без четверти час. Обратная дорога была приятной. Мойра Лейн, против обыкновения, молчала, что его вполне устраивало. Было о чем подумать.

Не успел он закрыть за собой входную дверь, как из кабинета выглянула Доринда, схватила Джастина за руку и утянула за собой.

— Наконец-то! Нужно поговорить! Ужас, что случилось! Полицейские недавно уехали, а мистер Винтер моет руки.

Джастин прикрыл дверь кабинета.

— Да ты вся дрожишь! Что еще за Винтер?

Доринда не сводила с молодого человека широко раскрытых глаз.

— Поверенный мистера Порлока. Его вызвал инспектор, он приехал часам к одиннадцати…

— Полная биография не нужна… — перебил Джастин.

— Джастин, это ужасно! Они позвонили и вызвали меня, потому что поверенный привез завещание мистера Порлока. Только он никакой не Порлок, а дядя Глен… и все завещал мне.

Джастин присвистнул.

— Не может быть!

— Ужасно, правда? — сказала Доринда.

Джастин взглянул на нее с любопытством.

— И почему же это ужасно?

Доринда была очень бледна.

— Понимаешь, Джастин, у него самого никогда не было денег. Я уверена — он достал их нечестным путем.

— Всего лишь шантажом, дорогая. Откровенным бесхитростным шантажом.

— Ох, какой он… — Доринда поискала слово, однако не нашла ничего более сильного, чем детское «противный». — Как хорошо, что я сразу же отказалась от денег!

— Как отказалась?

— Вот так. Сказала полицейским и мистеру Винтеру, что понятия не имею, почему деньги завещаны мне. А мистер Винтер — очень достойный джентльмен, совсем седой… и трудолюбивый как пчела, только пчелы не бывают седыми… ну, ты понимаешь, — в общем, он поправил пенсне и сказал, что ныне покойный клиент ранее уведомил его, что родственников не имеет и желал бы оформить завещание на племянницу супруги — запомнил ее как милую девочку. Наверное, мне стоило бы быть благодарной, однако он чуть не упрятал меня в тюрьму за кражу, и благодарности я не испытываю. Ведь кражу точно он подстроил! Мне рассказал полицейский — который большой…

— Что ты собираешься делать? — серьезно спросил Джастин.

— Не знаю, — ответила Доринда. — Я хотела сначала дождаться тебя. Мистер Винтер говорит, что нам с ним как поверенным нужно заверить завещание. Если не заверить, деньги уйдут в казну. А если заверить, то я их получу, а потом раздам тем, кого дядя ограбил — это уже моя идея, а не мистера Винтера. А если что-то останется, пожертвую куда-нибудь — детям, например. В общем, я решила — пусть оформляет.

— А много у него было денег? Сколько ты получишь?

— Мистер Винтер не знает точно. Пять тысяч наверняка есть, а может, и больше. Джастин, они хотят, чтобы я переехала сюда.

— Зачем?

— Говорят, так будет легче. Дядя Глен снял дом на год. Мистер Винтер хочет, чтобы я переехала и разобралась с вещами и мебелью. Полиции тоже будет легче, если я останусь здесь.

— Тут полно подозрительных типов, а один из них — убийца! — быстро сказал Джастин. — Нечего тебе тут делать!

— Ну, я тоже не горю желанием, однако полицейские в чем-то правы.

— Ты обещала?

— Сказала, что перееду, если здесь будет мисс Сильвер.

— Мисс Сильвер?

— Я тебе вчера говорила, как мне ее не хватает. Если будет она и ты, то и я не возражаю.

— А как же миссис Окли?

— Знаешь, странное дело. Полицейские с ней говорили после завтрака. Я присутствовала при разговоре, потому что она попросила. Она ужасно несчастна и ужасно напугана. Не могу тебе всего рассказать, однако отсюда я, вероятно, смогла бы хоть как-то ей помочь. В бумагах дяди Глена есть нечто, чего она сильно боится. А поскольку я поверенный, я имею право просмотреть бумаги вместе с полицией и мистером Винтером. И я, конечно, сделаю все, что в моих силах. Бедная миссис Окли! Она, конечно, глупенькая, но любит мужа и Марти и с ума сходит от одной мысли, что рискует их потерять.

Джастин в упор посмотрел на Доринду.

— А не она убила Порлока?

— Миссис Окли? — округлила глаза Доринда. — Она бы не стала!

— Как знать… — проворчал Джастин.

Глава 28

Мисс Мод Сильвер прибыла к вечернему чаю. В черном суконном пальто, старенькой меховой горжетке и черной фетровой шляпке с сиреневой брошкой в форме морской звезды на лбу и сиреневой шнуровкой сзади. Прежде всего выпила чаю — по ее словам, «чрезвычайно бодрящего», затем ее проводили в ее спальню, где она сняла верхнюю одежду и побеседовала с Дориндой.

— Как хорошо, что вы приехали! — сказала Доринда.

— Конечно, приехала! Неправильно вам тут одной! — улыбнулась мисс Сильвер. — Ваша комната ведь рядом? Это хорошо, очень хорошо… А сейчас, мисс Браун, расскажите подробно, что произошло в субботу вечером.

Когда Доринда закончила рассказ, мисс Сильвер похвалила:

— Коротко и ясно!

Потом взглянула на часы, которые прикрепляла на цепочке к лифу, и добавила:

— Пожалуй, спущусь. Сержант Эббот обещал, что прибудет к пяти часам — уже почти пять.

Сержант Эббот отличался пунктуальностью. Он позвонил в дверь, как раз когда они спускались по лестнице, поприветствовал мисс Сильвер — скорее, как любящий племянник, чем как полицейский при исполнении обязанностей, — и препроводил ее в кабинет, а Доринда впервые увидела, что за представительной внешностью скрывается живой человек.

В кабинете сержант Эббот стал еще меньше похож на полицейского. Он нежно обнял мисс Сильвер за плечи и усадил в мягкое кресло, а сам без церемоний уселся на ручку соседнего.

— Как хорошо, что я вам позвонил! — начал он. — Шеф рвал и метал поначалу, еле успокоил. Понимаете, у нас тут человек шесть подозреваемых, причем вляпались они все по уши — не преувеличиваю. Любой из них спокойно мог зарезать Грегори Порлока и имел на то все основания.

— Боже правый! — сказала мисс Сильвер.

Она принесла с собой цветастую ситцевую сумочку с вязанием — подарок племянницы Этель. Достала начатую детскую кофточку из розовой шерсти, купленной в «Делюксе». Защелкали четыре спицы, и кофточка завертелась в руках, что, впрочем, не отвлекало внимания мисс Сильвер от Фрэнка.

Полицейский кивнул.

— «Боже правый» — очень верно сказано. Тут на каждом шагу «боже правый»! Вам примерно рассказали про субботний вечер?

— Мисс Браун дала на редкость толковый отчет.

— Хотите почитать показания? Шеф пошумел для приличия, а потом разрешил захватить их с собой.

Мисс Сильвер отложила вязание и молча принялась читать отпечатанные на машинке показания. Сержант Эббот терпеливо ждал. Когда она закончила и подняла глаза, он протянул еще одну стопку листков.

— Я делал заметки, пока шеф опрашивал. Здесь много информации.

Она прочитала и заметки.

— Рассказ мисс Браун отлично отражает ситуацию.

— Да, у девушки есть голова на плечах. И она хоть и является наследницей покойного, одна из немногих, кто не входит в круг подозреваемых. А теперь о тех, кто, собственно, входит. Я тут для вас законспектировал… Вот, пожалуйста.

Он протянул мисс Сильвер еще один отпечатанный лист и, заглядывая через плечо, начал читать вслух:

— Леонард Кэролл. Артист кабаре. Умен, хитер, попадает под подозрение.

Мисс Сильвер тихонько кашлянула.

— Мы знакомы.

— Ах, да!.. В общем, у него очень явный мотив. По словам Пирсона, Порлок его шантажировал. Про Пирсона вы знаете — он пытался что-то накопать на Порлока, так как тот шантажировал одну их клиентку. Шеф его знает — говорит, ему можно доверять. Пирсон подслушивал под дверью при любой возможности — а у дворецкого, как он сам заметил, возможностей предостаточно. Ну и вот, Пирсон подслушал разговор Порлока с Кэроллом. Порлок заявил, что располагает доказательствами вины Кэролла: тот передавал информацию вражеским агентам, когда ездил на фронт с концертной группой в сорок пятом. Кэролл моментально слетел с катушек — шумел, грубил. Ну, вы читали в заметках. А через пару часов Порлоку всаживают нож в спину. Вот схема — тут указано, где кто находился, когда мистер Лей включил свет. Схему набросал он сам, остальные подтверждают. Тело Грегори Порлока в паре ярдов от лестницы, ногами к ступеням. Порлок отошел от группы у камина, а за секунду до выключения света развернулся, чтобы пойти обратно. Таким образом, непосредственно перед ударом он стоял лицом к камину и спиной к лестнице и двери в гостиную. На схеме указано, что Кэролл в это время находился на лестнице — на третьей ступени сверху, а Тоут стоял в дверях гостиной. Допустим, убийца Кэролл. Он направился наверх, чтобы смыть краску после того, как разыграл дьявола во время шарады, по пути пометил Порлока, затем выключил свет на верхнем пролете. Съехал по перилам, нанес удар по светящемуся пятну, взбежал по лестнице. Вполне возможно. На кинжале отпечатков нет. Значит, или успел стереть, или был в перчатках.

Мисс Сильвер деликатно кашлянула.

— А на выключателе?

— Тоже чисто. Что, кстати, сильно компрометирует Кэролла. Выключатель в таком удобном месте должен быть весь покрыт отпечатками. А он кристально чист. Кому понадобилось его вытирать? Есть лишь один человек, которому это было выгодно, — тот, кто погасил свет. Если это Кэролл — а только он был поблизости, — значит, Кэролл и есть убийца. С ним, кажется, все… Теперь Тоут. Порлок шантажировал Тоута по поводу дел на черном рынке. И Тоут, разумеется, сильно разозлился. Как вы уже поняли, когда компания вышла готовить шараду, он остался в гостиной с Порлоком, мисс Мастерман, Джастином Леем и Дориндой Браун. Чего мы не знаем — оставался ли он там и дальше, когда остальные прошли в темный холл, чтобы сесть в зрительный зал. По словам самого Тоута, оставался. А остальные точно сказать не могут. Последним из комнаты выходил Порлок. Он единственный, кто знал, вышел ли Тоут. Есть вероятность, что Тоут шел прямо за Порлоком. И нанес светоотражающую краску ему на спину. О том, что банка стоит в гардеробной, было известно всем гостям без исключения. Допустим, Тоут нанес краску, незаметно пересек холл, спрятался за служебной дверью, дождался, когда шарада закончится и люди разбредутся по холлу. Затем чуть-чуть приоткрыл дверь и погасил свет. Разумеется, мы гадаем, прямых доказательств нет — на выключателе у служебной двери несколько слоев отпечатков. А когда Лей пробрался к входу и включил свет, Тоут стоял в дверях гостиной и собирался выйти. Это и на схеме указано.

— Весьма занятно, — кивнула мисс Сильвер.

Фрэнк Эббот продолжил:

— Однако Тоут вполне мог совершить убийство. От служебной двери было прекрасно видно спину Порлока со светящейся отметиной. Дверь оказалась как раз за спиной Порлока — она под лестницей, в глубине холла. Как и Кэролл, Тоут, будь он убийцей, мог бы стереть отпечатки с кинжала или же надеть перчатку. А потом ему осталось бы добраться до двери гостиной и сделать вид, будто он оттуда выходит. Любой дурак успел бы!

— Фрэнк, дорогой… — укоризненно сказала мисс Сильвер, которая не одобряла резких выражений.

Сержант послал ей воздушный поцелуй и продолжил:

— Как вам история? Два убийцы за три минуты. И есть еще третий! В духе пьес Шекспира, не правда ли? Первый убийца, Второй убийца, Третий убийца. На сцене появляется мистер Мастерман — мрачный тип, похож на убийцу до безобразия, хотя настоящие убийцы обычно как раз не похожи… Порлок, вероятно, и его шантажировал. Наш незаменимый слухач Пирсон принес весть, что в разговоре прозвучало некое пропавшее завещание — интригующе, правда? Мы сделали несколько звонков, и выяснилось, что Мастерману с сестрой кое-что перепало от престарелой кузины, которая жила у них. Вроде бы обычное дело, только вот смерть была внезапной, и ходили нехорошие слухи. К тому же, Мастерман с тех пор сорит деньгами, а сестра его ходит в обносках, бледная как смерть. Насколько я понял, они были достаточно стеснены в средствах, пока не получили по пятьдесят тысяч фунтов на каждого. Если учесть этот факт и то, что удалось подслушать Пирсону, напрашивается вывод, что кузина Мэйбл составила еще одно завещание, а потом ее (ну и завещание тоже) устранили. Итак, Мастерман у нас убийца номер три. Порлок наверняка его тоже шантажировал. Мастерман участвовал в шараде, имел прекрасную возможность прихватить немного краски — например, в носовом платке. А также пометить Порлока. Еще у него был свободный доступ к выключателю и не было необходимости его протирать, так как все знали, что он отвечает за свет во время выступления. Представим, что Мастерман погасил свет, как только Порлок повернулся спиной к лестнице. Ему оставалось лишь пересечь холл, обогнуть Порлока, нанести удар и вернуться к камину. Легко и просто. Вы, наверное, скажете — нет никаких доказательств его вины…

— Нет, этого я не собиралась сказать… — задумчиво заметила мисс Сильвер, деликатно кашлянув. — Однако продолжайте.

Сержант Эббот пытливо на нее взглянул, пояснения не дождался и продолжил, как и было велено:

— Теперь о мисс Лейн. Ее, без всякого сомнения, шантажировали, а она, будучи знатной, уважаемой, привлекательной женщиной, вряд ли готова была это терпеть. Пирсон слышал упоминание о браслете. Если шантаж строился на браслете, она быстро нашлась, как ответить, — помните, как она появилась в гостиной, предъявила украшение и выразила крайнюю признательность Грегу за то, что он вернул ей потерянную вещь? Грегори выложил за браслет кругленькую сумму. Мисс Лейн он сказал, что цена указана в чеке, однако это неправда. Мы разыскали ювелира, и он подтвердил, что в ноябре купил этот самый браслет у мисс Мойры Лейн. Есть над чем задуматься, верно? Хотя насчет Мойры я сомневаюсь… Не могла она выключить свет, не оставив при этом отпечатков поверх Мастермана.

Снова раздалось деликатное покашливание.

— Женщина могла нажать ногтем и вовсе не оставить отпечатка.

Фрэнк резко выпрямился.

— Точно! Любой мог нажать ногтем! Вот я болван! Мне и в голову не пришло. Я-то все думал — как кто-то, кроме Мастермана, мог воспользоваться выключателем у камина? А разгадка прямо под носом!

Сержант Эббот вытянул руку и некоторое время хмуро разглядывал ухоженные ногти. Потом вдруг расслабился.

— Ровно как и под носом у шефа… Ладно, не будем указывать ему на ошибки. Получается, Мойра Лейн тоже могла быть убийцей. И Мартин Окли — что даже более правдоподобно.

Мисс Сильвер внимательно посмотрела на Фрэнка.

— Я не видела показаний миссис Окли.

— Да, их я припас напоследок. Нам удалось поговорить с Мартином Окли и с горничной, а саму миссис Окли мы повидали лишь сегодня утром.

— Горничную? Она сказала что-нибудь, стоящее внимания?

У сержанта Эббота хитро заблестели глаза.

— Да так, ничего особенного. Сущий пустяк: миссис Окли вышла замуж за мистера Окли, будучи уже замужем. А ее первый муж — Глен Поршес, он же Грегори Порлок.

— Боже правый!

Фрэнк достал еще один отпечатанный лист.

— В среду вечером горничная подслушала разговор между хозяйкой и Порлоком. Почитайте мои заметки!

Прочитав, мисс Сильвер серьезно взглянула на сержанта.

— Значит, Порлок шантажировал и миссис Окли.

— Без всякого сомнения! Хотя она не признает. Она вообще ничего не признает. Просто плачет и причитает: «Только не говорите Мартину!» Жаль, вас с нами не было, вы бы ее раскусили — притворяется или нет. Бывают же легковесные дамочки, у которых мозги начисто отсутствуют. Шеф говорит, он такой тип женщин знает. Они умеют устроить сцену, когда нужно. Вы бы определили, насколько она искренна. А это очень важно, чтобы знать — рассказала ли она Мартину Окли, что объявился Глен Поршес и ее шантажирует. Если да — у Окли был прекрасный мотив. Если нет — никакого мотива вообще. Порлок был его партнером, они сотрудничали. Если миссис Окли не разболтала свой секрет, мотива у Мартина не было. Она говорит — не разбалтывала. Мартин Окли тоже так говорит, причем весьма убедительно — он изумился, затем возмутился, разгневался, чуть не дошел до нервного срыва, что с мужчинами его типа нечасто случается. Если он играл, у него незаурядные актерские способности. По факту он имел возможность выключить свет и нанести удар Порлоку, как и любой другой человек из группы у камина. Что возвращает нас к миссис Окли.

— Неужели?

Фрэнк кивнул.

— Мотив налицо, и она, равно как и все остальные, могла совершить убийство. Когда зажгли свет, миссис Окли стояла совсем рядом с телом. Все говорят, что вид у нее был ошеломленный. Она рухнула на колени и принялась кричать: «Глена убили!» Другое дело — хватило бы у нее ума спланировать убийство? Вообще, не похоже… Шеф тоже сомневается. Однако мотив уж больно хорош. Шеф говорит — женщина, которая рискует потерять мужа и ребенка, способна на невероятные поступки.

Мисс Сильвер покачала головой.

— Женщины — по крайней мере, в нашей стране, редко используют нож. Разве что схватят в пылу ссоры… Убийца рассчитал удар и тщательно выбрал для него клинок. Я не хочу сказать, что женщина не способна на такой поступок, однако большинство женщин нашли бы другой способ выпутаться из неприятностей. По вашим с мисс Браун описаниям, миссис Окли, вероятней всего, поплакала бы на плече супруга и предоставила бы решение проблем ему. Разумеется, я, в отличие от главного инспектора, миссис Окли не встречала. И я бесконечно уважаю мнение инспектора Лэмба и согласна с его выводами. Тем не менее человеческая натура подчас непредсказуема.

Фрэнк Эббот рассмеялся.

— Он был бы рад, что вы с ним согласны. Такое нечасто бывает, правда?.. Ну, вот и вся картина. Пирсона на месте преступления не было, и потом, убивать ради интересов клиента он не стал бы. Что касается остальных: мисс Мастерман — возможно, миссис Тоут — тоже, но инспектор никого из них не рассматривает. У Джастина Лея нет мотива, а Доринда Браун — хоть и является поверенной, почти наверняка не знала заранее, что ей завещано. Остаются Кэролл, Тоут, Мастерман, Окли, миссис Окли и Мойра Лейн.

Последовала пауза. В руках мисс Сильвер снова завертелась детская кофточка. Цвет и вправду был очень удачным… Мисс Сильвер увлеченно щелкала спицами. Потом, не отрываясь от вязания, вскинула глаза и невзначай спросила:

— В камине был огонь?

— Думаю, да.

— Сколько от него было света? Когда я проходила мимо, камин хорошо растопили дровами. Такой яркий огонь должен давать много света. Встает вопрос — а мог ли мистер Тоут пробраться через холл незамеченным? А также…

— От вас ничего не скроешь, верно? — перебил Фрэнк Эббот. — Огонь затушили — забыл вам сказать.

— Кто затушил?

— Мастерман. По указанию Кэролла. Для представления Кэроллу требовалась полная темнота. Он хотел, чтобы в холле было темно, а лампа на каминной полке отбрасывала круг света. На лампу надели колпак из оберточной бумаги и наклонили таким образом, чтобы высвечивался один участок; актеры по очереди спускались со ступеней и вступали в свет. Лей говорит, получилось очень эффектно. Они спускались, вступали в свет, затем снова уходили во мрак. За освещение отвечал Мастерман. Кэролл велел ему затушить огонь. Также Мастерман шел первым из актеров, он исполнил роль, затем по краю пробрался к камину, чтобы включить свет, когда представление закончится. Раз Мастерман незаметно пробрался от служебной двери к камину, Тоута тоже никто не заметил бы. Тем более, все были заняты шарадой.

— Верно-верно, — сказала мисс Сильвер, не отрываясь от вязания. — У меня к вам чрезвычайно важный вопрос. На спине мистера Порлока было пятно. Насколько большое?

— Три на четыре дюйма. Не круг, а именно пятно неправильной формы. И зачем его нанесли — сомнений нет.

— Действительно нет, — кивнула мисс Сильвер. — Однако убийце надо было пронести краску так, чтобы пометить жертву, но не запачкаться самому. Вы предположили — в носовом платке, и я, пожалуй, соглашусь. А нашелся ли носовой платок, испачканный в краске?

— Нет.

— Огонь затушили, значит, платок не сожгли. Кто-то покидал холл до приезда местного инспектора?

— Нет. Лей всех задержал на месте. Он молодец — никого не выпустил. Потом прибыл Хьюз, ничего не смыслящий в обысках. Дам оставил в комнате без присмотра, пока не приехала женщина, чтобы их обыскать. Мужчин проверил на предмет пятен краски или крови. Крови не обнаружили ни на мужчинах, ни на женщинах — ни пятен, ни порезов. На Кэролле нашлись пятна светоотражающей краски, как и на Мойре Лейн, и на Мастермане. Что совершенно ни о чем не говорит. Кэролл выкрасился для роли в шараде, а под конец обнял мисс Лейн. Потом Кэролл положил выкрашенную маску на стол в холле, и мисс Лейн туда же бросила накидку. Под накидкой у нее было красное бархатное платье, на левом плече обнаружили пятно краски — совсем свежее. А у Мастермана правый манжет был в краске. Мог испачкаться, когда наносил удар Порлоку, но Мойра Лейн говорит, что он заметил краску на ее плече. Случайно задел ее манжетом и воскликнул: «Вы вся в краске! Я даже испачкал манжет! Почему бы вам ее не стереть?» И это до приезда Хьюза.

— О, Фрэнк, дорогой мой…

— Знаю-знаю! Мастерман сказал бы ровно то же самое, чтобы оправдать нежелательное пятно. С другой стороны, он действительно задел плечо мисс Лейн, а там и правда была свежая краска. И вряд ли суд присяжных сочтет это доказательством его причастности.

— Вряд ли… нужны еще улики. Кто-нибудь еще был испачкан в краске?

— Нет. Хьюз тщательно проверил. Вот чего он не учел — как краску пронесли. Думаю, он про себя решил, что убийца Кэролл, и он нанес краску на спину Порлоку рукой. Руки у него были выкрашены, он потом пошел наверх их мыть. Просто и логично. Хьюз остановился на первоначальной версии и не стал копаться — а нужно было! К примеру, проверить мужские носовые платки. Вряд ли краску реально пронести в этих тоненьких муслиновых тряпочках, которые дамы обожают ронять по любому поводу.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Не муслиновые, а батистовые или льняные.

Фрэнк изогнул светлую бровь.

— Неважно! Главное, краска протекла бы. А вот в свернутом мужском платке можно пронести. Я спросил Хьюза, разворачивал ли он платки, — он даже не понял, о чем речь. Не разворачивал! Решил, что платок в кармане не заслуживает отдельного внимания. Вы бы такое не пропустили… В результате подарили убийце почти сутки, чтобы избавиться от улики. И когда я подумал о платке и заставил Хьюза прочесать дом, понятное дело — ничего уже не было.

Мисс Сильвер отложила вязание и поднялась.

— Я хотела бы осмотреть холл, но прежде скажите: что удалось обнаружить по отпечаткам пальцев?

— Я говорил про четыре выключателя. С верхнего отпечатки стерты. Тот, что у служебной двери, — весь заляпан. На том, что у камина, — пальцы Мастермана, на том, что у входной двери, — Лея. Рукоятку клинка тоже вытерли — отпечатков не было.

Мисс Сильвер продолжала пытливо на него смотреть.

— Больше нигде не нашли?

Фрэнк снова изогнул бровь.

— А где надо было искать? Большинство гостило в доме, остальные приехали на ужин и разгуливали по холлу. Их отпечатки повсюду и совершенно ничего не доказывают.

Мисс Сильвер кашлянула, взяла схему Джастина Лея и отправилась в холл.

В холле было пусто. Электрические свечи отбрасывали мягкий свет на каменные плиты и лежащие крест-накрест персидские ковровые дорожки. Однако мисс Сильвер не смотрела на пол. Она подошла к камину и подняла глаза на коллекцию оружия над каминной полкой. Коллекция украшала каменный выступ для дымохода, как орден за военные заслуги украшает грубое серое сукно. В коллекцию входило два старых кремневых ружья, четыре громоздких пистолета и целый веер кинжалов. Нижнего кинжала недоставало. Мисс Сильвер рассматривала пустующее место.

Затем оглянулась на лестницу. Затем повернула голову, взглянула на выключатель слева от камина и обратно на лестницу. Когда раздались голоса, она снова удалилась в кабинет. Устроившись в кресле и взявшись за вязанье, спросила:

— Фрэнк, а какой у вас рост?

— Пять футов одиннадцать дюймов, — слегка удивленно ответил тот.

— Мистер Мастерман повыше?

— Да, — ответил Фрэнк. — И Окли, и Мастерман выше меня — около шести футов. Джастин Лей, должно быть, повыше на дюйм. Мойра где-то пять футов девять дюймов — не более, а Доринда — еще того ниже. Миссис Окли ростом с вас. Тоут всего пять футов семь дюймов.

— Чрезвычайно удачно, что на каминной полке осталась пыль — причем довольно толстый слой. Даже не верится — я и надеяться не смела, однако холл, кажется, давно не убирали.

— Да уж! — рассмеялся Фрэнк Эббот. — У Пирсона хватило ума ничего не трогать до нашего приезда, а потом я велел ничего не мыть, пока я не дам разрешения. И, кажется, забыл.

— Чрезвычайно удачное стечение обстоятельств, — улыбнулась мисс Сильвер.

Фрэнк оседлал один из стульев и сложил руки на спинке.

— К чему вы клоните? — спросил он.

— Надеюсь, удастся снять кое-какие отпечатки, которые многое прояснят. Вы не могли бы позвонить и срочно вызвать специалиста?

— Ничего не поясните? — недовольно зыркнув на собеседницу, спросил сержант.

Та улыбнулась. А улыбка мисс Сильвер обладала особыми свойствами. Она растапливала сердца и вызывала доверие у самых отъявленных скептиков. Сердце Фрэнка Эббота растаяло давным-давно. Молодой человек мало кем восторгался, однако перед «достопочтимой наставницей» откровенно млел. И полностью доверял ее суждениям. Поэтому, получив чопорный ответ «не думаю, что стоит терять время», тут же встал, подошел к столу и поднял трубку с рычага.

Последовал короткий диалог, после чего сержант с решительным щелчком положил трубку, вернулся на место и спросил:

— Итак, мэм, теперь вы объясните — или заставите ждать, когда все само выяснится?

Мисс Сильвер взглянула поверх мелькающих спиц и ответила — на этот раз без улыбки:

— Объясню с удовольствием. Но прежде… вас не затруднит пройти в холл и измерить расстояние от пола до того места, где была рукоятка недостающего кинжала?

— Ах, вот оно что… Хорошо.

Сержант вышел и вскоре вернулся.

— Примерно шесть футов. Полагаю, дюймы не важны.

— Нет. Вы уже поняли мою мысль. Каменная приступка, которая служит каминной полкой, расположена под выступом — дюймов на двенадцать-четырнадцать ниже. Мне пришло в голову, что никто из присутствующих в доме не дотянулся бы до висящих над камином кинжалов, не опираясь рукой на полку. Вы, конечно, возразите, что любой из них мог опереться рукой на полку просто так, и это не делает человека причастным к убийству. Однако отпечатки, их расположение и направление были бы весомой дополнительной уликой.

Сержант кивнул.

— Признайтесь, вы ведь еще что-нибудь припасли?

Мисс Сильвер снова улыбнулась.

— Вполне возможно. В момент убийства Грегори Порлока все подозреваемые находились в холле — за исключением мистера Тоута, который был в гостиной или ждал за служебной дверью, а также мистера Кэролла — тот отправился наверх умыться и был обнаружен на третьей ступени сверху, когда после убийства зажегся свет. Думаю, надо принять за аксиому, что свет погасил именно убийца. Если убийца мистер Кэролл, он мог бы выключить свет только с верхнего пролета. Мистер Тоут же с большой вероятностью воспользовался бы выключателем в дальнем конце холла, у служебной двери. У остальных был лишь один выключатель в доступе, зато им легче было воспользоваться незаметно, ввиду большого скопления людей вокруг. Я говорю о выключателе слева от камина. Давайте теперь подумаем, Фрэнк. Оставим на минуту мистера Кэролла и мистера Тоута и представим, что убийца — один из группы у камина. Он тщательно спланировал преступление. Поставил отметку на спине мистера Порлока, чтобы не промахнуться в темноте. И вот он гасит свет. Вспомним, что мистер Порлок, который до этого отошел к лестнице, уже возвращался обратно. Таким образом, он стоял лицом к убийце, а светящееся пятно на спине оставалось вне поля зрения. Что же делать убийце? Остается только как можно быстрее пересечь холл — вытянуть руку и на ощупь добраться до лестницы, чтобы попасть за спину жертвы. Дойти до лестницы, развернуться, чтобы подсвеченная мишень оказалась прямо перед ним, затем сделать шаг и нанести удар.

— Думаете, мы найдем отпечатки убийцы на боковой панели лестницы?

— Или на перилах. Не знаю точно, на какой высоте.

Фрэнк Эббот задумчиво произнес:

— Отпечатки снять не помешает… Хотя если убийца был в перчатках — потеря времени.

Мисс Сильвер деликатно кашлянула.

— На мой взгляд, маловероятно, что убийца был в перчатках. И я правильно понимаю, что перчатку нигде не нашли?

— Правильно.

— Перчатка почти наверняка была бы в краске. Однако я не думаю, что убийца был в перчатке. Гораздо проще и безопасней протереть рукоять кинжала. Вернемся к возможным следам на боковой панели лестницы. Отпечатки должны быть от левой руки, так как правой убийца держал кинжал… ну или готовился его схватить и без промедления ударить.

В холодных серых глазах сержанта промелькнула искра восхищения.

— Вот это да! И наверняка еще не все козыри выложила!

— Будет вам, Фрэнк…

— Расскажите мне скорей! Представляю лицо шефа, когда вы дело раньше него раскроете!

— Перестаньте…

— Да ладно! Давайте честно, по-мужски, — это же еще не все догадки? — спросил Фрэнк со смесью восхищения и иронии.

Мисс Сильвер хорошо ладила с молодежью. Она благосклонно улыбнулась, деликатно кашлянула и ответила:

— С вас пока хватит.

Глава 29

Вечер выдался любопытным. Компания и раньше плохо сочеталась, несмотря на усилия шумного и непринужденного Грегори Порлока, а после его смерти собравшихся и вовсе ничего не связывало. Изначально гостей объединял страх перед хозяином, который каждый пытался скрыть, повинуясь социальным условностям; так бурлят ледяные ключи на дне реки, оставляя на глади лишь легкую рябь. Теперь же осталась лишь группка напуганных людей, вынужденных находиться вместе.

Джастин оценил, как Доринда справляется с нелегкой для нее ролью. По сути, она стала хозяйкой дома, однако не заостряла внимания на новом статусе. Она просто тихо выполняла свои обязанности — скромная молодая девушка, пришедшая на смену старшему поколению. Была мила и внимательна к мрачной и поникшей мисс Мастерман, а также к миссис Тоут, которая даже больше, чем обычно, напоминала мышь — невероятно несчастную мышь, проплакавшую всю ночь напролет.

Мисс Мастерман разговор не поддерживала. Она ждала ответа на отосланное письмо и больше ни о чем не в состоянии была думать. Все мысли и чувства сосредоточились на напряженном ожидании — когда же придет момент избавления от бремени, гнетущего ее столько невыносимых месяцев. В отличие от остальных, мисс Мастерман мало занимали обстоятельства гибели Грегори Порлока. В ее голове ни для чего не осталось места.

С удовольствием вкушала ужин одна мисс Сильвер. Она ценила хорошую еду, а совершенную во всех отношениях кухню миссис Роджерс не портило даже присутствие убийцы среди гостей. Когда после еды компания перебралась в гостиную, мисс Сильвер достала вязание. Почти готовая детская кофточка из бледно-розовой шерсти разожгла слабую искру интереса в миссис Тоут. Она и сама не заметила, как расслабилась и рассказала старомодной старушке и об Элли, и о ее ребенке, как она надеется — не последнем.

— Затягивать не стоит, а то сейчас взяли моду откладывать на годы — с кем тогда детям играть? Каждый растет, как единственный, а малышам нужна компания — не все же со взрослыми… Надо с кем-то повозиться, подраться-помириться. У меня-то ребенок один, остальные не выжили, но я уверена: лучше, чтобы много…

Мисс Сильвер была полностью согласна, и дамы мирно беседовали над вязаньем.

Мисс Мастерман вооружилась газетой. Читать она не собиралась, просто, когда прячешься за газету, люди оставляют тебя в покое.

Мойра Лейн стояла у камина. Затем она обернулась, некоторое время изучающе смотрела на Доринду, а потом сказала:

— Идите сюда, поболтаем!.. Слушайте, давайте оставаться людьми! Я не думаю, что вы убийца, а вы, надеюсь, не подозреваете меня — а если подозреваете, то лучше скажите прямо. Пойдемте присядем на диванчик и поговорим открыто, без церемоний. Кто, по-вашему, убил Порлока? Скажу откровенно: кто бы он ни был, он сделал хорошее дело. Грег был сущий дьявол. Он же ваш дядя — вы, наверное, не хуже меня знаете.

Доринда посмотрела в смеющиеся синие глаза Мойры и невольно вспомнила Моргиану, которая танцевала для атамана сорока разбойников, а потом всадила ему в грудь кинжал по самую рукоятку. Неприятная ассоциация отразилась в ее голосе, когда она ответила:

— Не дядя, а муж тети…

Мойра звонко расхохоталась.

— Какая разница? Все равно сущий дьявол! Мой вам совет: отбросьте уже приличия, сразу легче станет дышать! О чем вы, к примеру, сейчас подумали, когда глазели на меня так, словно застукали на месте преступления?

— О Моргиане и атамане из сказок «Тысяча и одна ночь»…

Мойра тем временем прикурила, кинула спичку в огонь, глубоко затянулась, так что вспыхнул красным кончик сигареты, и только проделав все это, повернула голову и с интересом взглянула на Доринду.

— А вы неглупы… Поступок вполне в моем духе. Она танцевала, да? Хороший способ прийти в нужное состояние. Разумеется, Моргиана и в принципе ненавидела атамана, однако не всадишь же в человека кинжал в здравом уме, спокойно… как по-вашему? А вот если выбрать правильную музыку и двигаться все быстрей, быстрей и быстрей… — Мойра вдруг побледнела и замолкла.

— Говорите, я неглупа? А я вот не могу ответить тем же! — выпалила Доринда. — Несете какой-то вздор…

Мойра выпустила облачко дыма и приподняла тонкую бровь.

— Пожалуетесь полиции? — лениво спросила она.

— Вот еще! — фыркнула Доринда.

— Зря, они бы заинтересовались… — так же лениво ответила Мойра.

— Наверняка!

— А вы мне нравитесь, — рассмеялась Мойра.

— Вот спасибо!

— Не ерничайте, я серьезно. Нравитесь, хоть и не должны — соперниц полагается ненавидеть. Джастин в вас влюблен, правда?

— Нет, конечно!

Доринда не вспыхнула. Наоборот, сильно побледнела. Золотисто-карие глаза смотрели на Мойру с подкупающей открытостью.

— Нет! Конечно, нет!

— Это он вам сказал? — усмехнулась Мойра.

— Джастин мой кузен, он обо мне заботится. Я хорошо к нему отношусь, и, надеюсь, он хорошо относится ко мне! — вскинула подбородок Доринда.

— Надейтесь-надейтесь… — со смехом ответила Мойра. — Вас не учили, что, если не умеете врать, лучше говорить правду? А врать вы совершенно не умеете. Я умею, но не собираюсь. Я и сама за Джастина вышла бы, только не получится. Не будь вас, возможно, получилось бы…

Мойра выпустила еще одно облачко дыма.

— Не думайте, я не то что хочу этого до безумия — необязательно запирать дверь в страхе, что я стащу еще один кинжал и прокрадусь к вам ночью. Но я бы за него вышла, и, подозреваю, он на мне женился бы, не будь на свете Доринды Браун. Вам повезло, что вы мне нравитесь.

— Мойра… — смущенно начала Доринда.

— Что?

— Мы ведь едва знакомы, а обсуждаем такие темы… Я, кажется, понимаю почему.

— И почему же?

Доринда сложила руки лодочкой.

— Потому что мы в ужаснейшей ситуации! И нам необходимо отвлечься — чтобы позабыть об этом кошмаре. Или довести его до абсурда — тоже неплохой способ! Поэтому вы и сказали глупость несусветную — что прокрадетесь ко мне с кинжалом. И разговор про Джастина сейчас тоже… — Доринда поискала слово. — …странный. Мы словно играем пьесу. Когда все понарошку, уже не так страшно.

Мойра смерила Доринду взглядом и сухо произнесла:

— Какая умная девочка! Другими словами, превращаем ситуацию в фарс, чтобы оставаться хозяевами положения. А не то ситуация превратит в фарс нас — вот будет смешно!

Подали кофе. Пирсон пригласил мужчин, и они потянулись в гостиную. Мисс Сильвер (по чьей инициативе их и пригласили) внимательно наблюдала. Мистер Кэролл довольно много выпил за ужином. Не находись он в обществе, выпил бы гораздо больше — на что и намекнул Пирсону, пока дамы не слышали. Как истинная леди, мисс Сильвер осуждала даже малейшее злоупотребление спиртными напитками. Однако как детектив вовсе не возражала, чтобы у мистера Кэролла развязался язык — если, конечно, он не напьется до беспамятства еще в столовой. Мисс Сильвер гадала, насколько мистера Кэролла сдержат правила приличия, и с облегчением отметила, что он входил в гостиную немного более неуверенно, чем обычно, и слегка покраснел, но в остальном и не скажешь, что его бокал наполняли в два раза чаще, чем остальные.

Когда зашли мистер Мастерман и Джастин Лей, мисс Сильвер задумалась, до чего они были разные, хотя и подходили под один и тот же типаж. Оба относились к категории «высокий брюнет»; впрочем, на этом сходство заканчивалось. Гости единодушно сошлись на том, чтобы не одеваться к ужину, чему мисс Сильвер была рада. Черно-белое однообразие парадной мужской униформы скрывает индивидуальный стиль, который многое помогает понять о человеке. Серый костюм мистера Лея был не просто удачно сшит, он сидел идеально, словно являлся частью хозяина. Мистер Мастерман явно не мог похвастаться умением выглядеть сообразно случаю. По мнению мисс Сильвер, его костюм был слишком новым и непривычно дорогим для хозяина. Мистера Мастермана она отлично представляла за стойкой банка или в каком-нибудь из офисов в Сити, а вот костюм его смотрелся бы там нелепо. В общем и целом в облике мистера Мастермана ощущалось некое несоответствие.

На мистере Тоуте была самая дорогая одежда, которую только можно было найти, так как в то время одной из главных целей в жизни мистера Тоута было совершать покупки или, как он сам для себя определял, «позволять себе лучшее». К сожалению, «лучшее» неважно на нем сидело. Судя по виду, портной с задачей не справился и опустил руки. Впрочем, он даже не испытывал бы мук совести, если бы увидел, как заказчик обошелся с достойным изделием, испортив сдержанный темный пиджак ярко-зеленым галстуком в желтых подковах.

Мистер Кэролл выбрал для костюма явно неудачный оттенок коричневого. К тому же оранжевый галстук и оранжевый платок…

На самой мисс Сильвер было темно-сливовое платье, сшитое прошлым летом, и черная бархатная жакетка, которую она неизменно брала, если случалось выехать в загородный дом зимой. На центральное отопление не всегда можно положиться. Из украшений на ней была золотая цепочка на шее и брошь в форме розы, выполненная из ирландского мореного дуба с бледной жемчужинкой в центре.

Пирсон с присущим ему тактом, наличие которого позволяло безупречно справляться с ролью дворецкого, поставил прямо перед мисс Браун маленький столик и водрузил на него кофейный поднос. Доринда залилась краской и застыла с тяжелым кофейником в руках, оглядывая гостей и собираясь с духом, чтобы начать спрашивать про молоко и сахар — глухое молчание было еще сложнее нарушить, чем шумную беседу. Миссис Тоут перестала рассказывать об Элли и ребенке, как только зашел муж. А больше говорить ей было не о чем — остальные мысли, занимающие ее голову, вряд ли стоило озвучивать в комнате, где полно чужих людей. Нельзя же внезапно заявить: «а вдруг мой муж убийца?» или «полиция наверняка его подозревает». Однако как только она перестала рассказывать об Элли, мрачные мысли завладели ей целиком. Так она и сидела — потухшая и дрожащая. Не исключено, что и еще кто-то из присутствующих разделял ее состояние.

Джастин тоже наблюдал и делал выводы. Для начала он поспешил на помощь Доринде и обошел гостей, предлагая сахар и молоко, вслед за мистером Мастерманом, который раздал чашки. Всем налили кофе, кроме мисс Мастерман — та односложно отвергла угощение и продолжала прятаться за газетой. Джастин оставил в покое кувшин с молоком и сахарницу и сел на диванчике между Мойрой и Дориндой. Молчание стало еще глуше. Доринде казалось, что, если кто-то посмеет заговорить, обрушится потолок.

Заговорила мисс Сильвер.

— Прекрасный кофе, не правда ли? — спросила она и оглядела собравшихся, словно предлагала проголосовать. Затем повторила: — Крепкий и ароматный, правда?

Никто не ответил.

Мистер Мастерман встал спиной к камину, пристроив чашку на каминной полке. Мистер Тоут сел в кресло и погрузился в чтение «Таймс». Мистер Кэролл кружил с чашкой в руке, словно беспокойный жук, который не знает, где приземлиться. В очередной раз обходя компанию сбоку, он вдруг зычно рассмеялся.

— Прекрасный кофе! Прекрасная компания! И — черт возьми! — какой прекрасный намечается вечер!

Мойра холодно взглянула на него.

— А вы собираетесь его скрасить, валяя дурака? Прекрасная мысль!

Он с секунду сверлил ее маленькими глазками. Взгляд был обжигающе злобным — Мойра даже оторопела. Другая на ее месте испугалась бы. А Мойра насторожилась и подумала про себя: «Что-то с ним не ладно. Что он задумал? Что намерен делать?»

Леонард Кэролл дернул левым плечом, и без того всегда немного задранным, и отошел. Затем снова резко рассмеялся.

— Ну ладно! Артист я или нет? Давайте-ка я вас развлеку! Дамы и господа, представляю вашему вниманию единственное в своем роде импровизированное представление под названием «Кто-ж-его-убил?». Захватывающее дух и щекочущее нервы, обещаю. Если вычислите убийцу первым, получите благодарность от полиции.

Джастин Лей резко подался вперед. Однако встать не успел, так как встретил взгляд мисс Сильвер — строгий, властный и предостерегающий, совсем как у совершенной женщины с портрета в стихотворении Уильяма Вордсворта[8]. Взгляд возымел мгновенное действие — Джастин откинулся на спинку и прикусил язык.

Теперь все (разве что за исключением мисс Мастерман) смотрели на Кэролла. Он оставил тон конферансье и заговорил просто и доверительно:

— Каждый из нас думает о Греге. Мы делаем вид, что ничего не случилось, но труп-то никуда не денется, разве я не прав? Давайте поговорим начистоту, внесем ясность. Одному из присутствующих мое предложение будет не по душе. Понятное дело, убийце оно не понравится! Хотя после этого замечания никто уже не посмеет выразить недовольство. Поэтому… — Тут Кэролл запрокинул голову и пропел фразу, под которую поднимают занавес в «Паяцах». — Поднимем занавес!

Затем продолжил обычным голосом:

— Акт второй, картина первая. Убийца вернулся на место, свет зажегся, в холле полно людей. Леонард Кэролл сморит на всех с высоты третьей ступени сверху. И оттуда всех прекрасно видно…

Последнюю фразу он произнес зловеще и глухо — таким тоном описывают темное подземелье, населенное ужасными тварями.

Так получилось, что собравшиеся сидели перед Кэроллом полукругом. С одного конца полукруга стоял Мастерман, опираясь на каминную полку. Леонард Кэролл встал с другого конца и обводил сидящих недобрым взглядом. Сначала газетный щит мисс Мастерман, затем напряженное лицо мистера Тоута, который уронил «Таймс» на колени, затем мисс Сильвер, склонившаяся над вязанием, затем миссис Тоут с покрасневшими от слез глазами, беззаботный Джастин Лей в окружении девушек, одна из которых покраснела, а другая побледнела.

Доринда покосилась на Джастина и увидела, что тот сердится. Причем такой беззаботный вид означал, что сердится он не на шутку. Просто сдерживается. И ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы вечер уже закончился и она оказалась в уютной постели. А наутро проснулась бы, поняла, что видела кошмар, и сказала сама себе: «Приснится же такое!» и потом: «Пусть себе снится, главное, что это не наяву!»

Взгляд Леонарда Кэролла вернулся к началу полукруга.

— Прекрасно видно… Лей быстро сработал, правда? Чудом не опередил кое-кого. Мог ведь и опередить, верно? А Леонард Кэролл с третьей ступени все разглядел бы. Было бы на что посмотреть — от него бы ничего не укрылось, верно же?

Мистер Тоут угрожающе приподнял грузное тело с мягкого стула и злобно уставился на Кэролла. Такой взгляд многих заставил бы замолчать.

— Что за намеки? — прорычал он. — Ведите себя прилично! Если вам есть, что сказать, скажите прямо, и дело с концом. А если нет — к чему эти выкрутасы?

— Не судите строго! — рассмеялся Кэролл. — Я всего лишь пытаюсь развлечь публику. Толика таинственности, немного домыслов — намеков, как вы выразились, куда же без этого? Взять, например, лично вас… Не буду утверждать, что я что-то видел или не видел, однако кто-то мне рассказывал — ах да, ваша жена! — что вы недурно мечете дротики.

Шея мистера Тоута угрожающе покраснела.

— Вас это каким образом касается?

Кэролл скривил губы в усмешке.

— Меня? Да никаким. А вот Грегори Порлока коснулось… Кинжал ведь могли и метнуть, правда?

— Слушайте, вы… — Мистер Тоут не договорил — от ярости перехватило дыхание.

— До чего же занятно! — весело сказала мисс Сильвер, поглядывая поверх щелкающих спиц. — Оригинальное представление, мистер Кэролл! Это же просто сценический вымысел, верно?

Кэролл с легким презрением покосился на мисс Сильвер и обратил исполненный злобой взгляд на Джеффри Мастермана.

— Верхний ярус — полезная штука, не так ли? Приятно возвышаться над кишащей внизу толпой. А свет-то зажегся быстро… быстрей, чем кое-кому было нужно. Чуть быстрей…

Он скользнул взглядом по Доринде, миновал Джастина и уставился на Мойру Лейн.

— Внезапно включи свет — и увидишь многое. Многое станет кристально ясно. Кромешная тьма, а в следующую секунду — пуф! — и вся картина пред тобой. Странное чувство, незабываемое… Да, такое не забудешь никогда…

Он подошел к подносу, поставил чашку и продолжил:

— Ладно, раз вы просите, сыграю вам на рояле. Покойный Грегори Порлок меня для этого и пригласил. В качестве вознаграждения за труды, наверное, придется попросить часть имущества…

Заметно подволакивая ногу, он подошел к массивному роялю и поднял крышку. Зрители, еще не опомнившиеся от первой части представления, хранили молчание. Ни шороха, ни звука. В головах отчаянно метались мысли.

Кэролл был вполне сносным исполнителем. Тишину нарушили первые аккорды, за которыми последовал недобрый напев на мелодию, позаимствованную у детской песенки:

«Кто убил петуха Робина?

«Я, — сказал Воробей, —

Взял лук и стрелы

И убил петуха Робина».

Глава 30

Не было и десяти вечера, когда гости разошлись. Каждый удалился предаваться собственным догадкам, сомнениям, подозрениям, опасениям, страхам или же тихонько посмеиваться над остальными. Какие чувства питали мистер и миссис Тоут, мистер Кэролл, мистер и мисс Мастерман, Мойра Лейн, Доринда и Джастин — неизвестно, а вот мисс Сильвер была полна искреннего интереса. Она зашла в комнату уже минут двадцать назад, однако до сих пор не расстегнула брошь из мореного дуба. Ее размышления прервал тихий стук в дверь. Отворив, она увидела на пороге Пирсона — тот прижимал палец к губам с почтительным и таинственным видом.

Мисс Сильвер вышла и удивленно последовала за Пирсоном по коридору, пока воздерживаясь от вопросов. Они миновали спальню Доринды справа, затем комнату мисс Мастерман слева, спустились по узким опасным ступеням, столь часто встречающимся в старинных домах, завернули за угол и оказались в комнате необычной формы. Люстра под потолком освещала книжные полки, большой глобус на подставке из красного дерева, потертое пианино и стол, без сомнения, служивший когда-то школьной партой. Пирсон, колеблясь между тоном коллеги-детектива и дворецкого, извинился за беспокойство, добавив «я все же решил поставить вас в известность».

— И правильно сделали, мистер Пирсон. Так в чем же дело?

— Вам не холодно?

Мисс Сильвер не успела снять верно служившую ей черную бархатную жакетку и поэтому ответила:

— Нисколько. Расскажите же, что произошло.

Надо признать, Пирсон был вне себя от восторга и волнения. Не то чтобы он всегда мечтал расследовать убийства — вовсе нет. Однако невольно угодив в самую гущу событий, он, разумеется, чрезвычайно разволновался. Пирсон был человеком услужливым и жизни не мыслил без того, чтобы приносить людям пользу. Чего ждать от мисс Сильвер, он предположить не мог. Вроде бы любезная дама, однако по какой-то неизвестной причине он ее побаивался.

Мисс Сильвер отметила, что глаза дворецкого бегают, как у испуганной лошади, и неожиданно улыбнулась. В давно минувшие дни работы гувернанткой она припасала такую улыбку для ободрения застенчивых или отсталых учеников. Улыбка сработала — Пирсон заговорил:

— Я был свидетелем тому, как мистер Кэролл зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. И подумал, что мистер Кэролл, возможно, решил воспользоваться телефоном. А если так, то неплохо бы мне… ну если уж…

Пирсон замялся, и мисс Сильвер пришла на помощь:

— Подслушать из буфетной?

— Да, мисс Сильвер. И когда мистер Кэролл назвал номер…

— Вы его узнали?

— Он позвонил в Милл-хаус и спросил миссис Окли. Что совершенно бессмысленно, так как миссис Окли никогда не подходит к телефону — ни разу еще не подошла. Тогда он позвал мистера Окли и накинулся на него, а настрой у него был поругаться. Позволю себе заметить, что мистер Кэролл слишком много выпил. Вы, наверное, тоже обратили внимание, в каком виде он зашел в гостиную. Вроде бы не сильно пьян, но распустил хвост, словно он главный петух на дворе и никто ему не указ, если вы понимаете…

— Красочное описание, мистер Пирсон, — одобрительно кивнула мисс Сильвер.

— Я так и подумал, что вы за мистером Кэроллом тоже наблюдаете. Я вот сразу насторожился, едва мистер Кэролл заговорил с мистером Окли. Он начал так: «Это вы, Окли?» Очень бесцеремонно, позволю себе отметить… «Разбудил вас, что ли? Хотя вряд ли вы последнее время спите. Я бы на вашем месте вообще не ложился. Хотя я-то холостяк, у меня проблем меньше». Мистер Окли ответил очень сухо: «Не знаю, к чему вы клоните. Если есть, что сказать, говорите прямо».

Пирсон помолчал, затем продолжил неодобрительно:

— Не знаю, заметили вы или нет, смех у мистера Кэролла… Даже смехом не назовешь, скорее ехидное хихиканье, если вы понимаете…

Мисс Сильвер прекрасно понимала. Она ясно представила, как Кэролл посмеивается над мистером Окли; как тот реагирует, тоже можно предположить — учитывая, что мистер Кэролл добавил ехидным, как выразился мистер Пирсон, голосом:

— Интересно? Так и думал! Сторонний наблюдатель видит многое… Остальным я то же самое сказал. И они, смею надеяться, не скучали. Я почти уверен, что и им стало интересно. Понимаете, когда зажегся свет, я и вас, и вашу жену прекрасно разглядел. Хотя, конечно, «Honi soit qui mal y pense»[9].

Пирсон произнес знаменитый девиз ордена Подвязки, как верный сын своей державы. Уроженцы страны, которой принадлежал сам орден, вряд ли разобрали бы хоть слово. Однако мисс Сильвер, так же как и Пирсон, сторонник английского произношения даже во французском, отлично все поняла.

— Продолжайте, мистер Пирсон! — сказала она.

— На этом, пожалуй, все. Мистер Окли крикнул: «Придержите язык!», а мистер Кэролл сказал: «Я придерживал до этого момента, что не значит, что собираюсь молчать и впредь!» и бросил трубку.

— Боже правый! — прокомментировала мисс Сильвер.

Мистер Пирсон заметно успокоился.

— Вот и я так подумал, мадам. И сразу решил вам сообщить, так как главного инспектора и сержанта Эббота сейчас нет, а я бы не хотел утаить нечто полезное следствию.

— Вы поступили совершенно правильно! — живо ответила мисс Сильвер. — А как давно состоялся разговор?

— Примерно пять минут назад. Пока я запирал на ночь двери и окна, мистер Кэролл вышел из кабинета и направился наверх в свою комнату.

Мисс Сильвер с благодарностью отпустила мистера Пирсона.

Пятью минутами позже сержанта Эббота пригласили к телефону — чрезвычайно неудобно расположенному в узком холле гостиницы «Золотой баран», куда сержант неохотно сопроводил главного инспектора. Гостиница оправдала худшие ожидания сержанта. Там было четыре спальни со свалявшимися и пропахшими пивом матрасами, питание, качество которого пострадало от действий и от бездействия повара, дрянная выпивка и телефон в холле. Сержант Эббот еле отыскал трубку среди пропахших махоркой пальто.

К своему изумлению, Фрэнк Эббот услышал голос мисс Сильвер.

Деликатное покашливание, а затем чопорное «Аллоу!»

— Фрэнк у телефона, — ответил он.

— Прошу прощения, что побеспокоила, — не теряя чопорности продолжила мисс Сильвер. — Очень надеюсь, что не разбудила.

— О, я не спешу ложиться! Неизвестно, чем набит матрас. Мягче, чем щебень, — подозреваю, они положили туда свеклу. Я весь в синяках, как настоящий сельский житель.

Мисс Сильвер кашлянула чуть более настойчиво и заговорила на французском с прекрасным британским произношением:

— Мне, право, все более не по себе.

— Что случилось?

— Этот вздорный молодой человек мистер Кэролл намекает, что располагает некой информацией — доказательствами. Делает вид, будто заметил что-то компрометирующее, когда зажегся свет. Не знаю, возможно ли это. Он и правда находился на выгодной позиции для наблюдений, а заметил или нет — неизвестно. Что меня волнует — как бы он не поплатился за хвастовство. Не факт, что в его болтовне есть хоть капля правды, однако если убийца ему поверит и начнет действовать…

Фрэнк немного помолчал.

— Что мне сделать?

— Всем будет гораздо спокойней, если вы приедете. Я уверена, что мисс Браун вас примет.

— Это откровенный подкуп! Предлагаете пружинные матрасы вместо кормовой свеклы и прочие радости жизни. Спрошу шефа, надеюсь, разрешит. Подождете минутку?

Мисс Сильвер ждала и размышляла о человеческой природе — точнее, о природе мистера Кэролла. И размышления были не слишком приятными. Чем же он был движим в своей глупости? Мисс Сильвер перебирала различные варианты: злоба, порожденная чувством неполноценности; зависть к тем, кого жизнь больше балует, — в связи с чем ей вспомнилось изречение любимого ею лорда Теннисона «Зависть порождается ограниченностью ума»; и наконец со всей серьезностью она рассмотрела версию, что Кэролл прячется за словами — напускает дыму, чтобы скрыть собственную вину и бросить тень подозрения на других.

Когда Фрэнк Эббот снова взял трубку, она все еще предавалась раздумьям.

— Все хорошо — отпустил! Конечно, ввернул пару словечек про любителей делать из мухи слона и предположил, что я на самом деле собираюсь по борделям. Очень скоро буду!

Глава 31

Однако дорога заняла дольше. И причиной задержки было не расстояние. Территория усадьбы Грэндж начиналась сразу за деревней; опорные столбы ворот располагались всего в четверти мили от скрипучего потертого знака над дверями гостиницы — с золотистым бараном на видавшем виды зеленом поле. Фрэнк Эббот быстрым шагом обогнул церквушку, чья приземистая саксонская башня пряталась за черными и массивными, словно сделанными из камня, тисовыми деревьями. До ворот сержанту оставалось пройти ярдов сто прямо по улице. В кармане пальто лежал фонарик, однако Фрэнк предпочитал им не пользоваться. Он вырос в деревне и знал, как быстро глаза привыкают к темноте. Несколько мгновений, и вот уже различимы очертания кустов на фоне неба.

Серые металлические столбики слабо поблескивали в неясном свете луны, наполовину скрытой облаками. Фрэнк зашел в открытые ворота и услышал вдалеке, как кто-то бежит. Потом звуки стихли. Фрэнк переложил чемоданчик в левую руку, достал фонарь и пошел дальше. По обе стороны от дороги простирались пустые поля, над головой смыкали голые ветви деревья. Дорога круто изгибалась в форме буквы S, в одном изгибе которой серебрился пруд, а в другом чернели заросли кустарника — вероятно, остролиста.

Фрэнк застыл напротив остролистов и прислушался. Хрустнула ветка, и он уловил движение. Фонарик мгновенно описал дугу, и в луч света попал мужчина — он поспешно вскинул руку, чтобы закрыть лицо. Однако опоздал.

— Окли! — окликнул Фрэнк Эббот.

Мартин Окли не сделал попытки скрыться.

— Кто здесь? — спросил он.

Голос был странный, в нем слышалось отчаяние.

— Эббот, — представился Фрэнк и пересек разделяющее их расстояние. — Вы тут… зачем?

Окли дышал как загнанная лошадь и выдавил лишь короткую фразу, а затем имя:

— Кэролл.

— Что Кэролл?

— Мертв.

— Вы серьезно?

Мартин Окли схватил сержанта за локоть. Хватка была отчаянно крепкой.

— Мертв!

— Где он?

— У дома. — Дыхание восстановилось, и слова полились рекой: — Это не я, клянусь! Я пришел его повидать и застал мертвым. Он мне звонил. Делал нелепейшие намеки. Кому только такое в голову придет? Возможно, хотел шантажировать…

На последних словах Эббот внезапно направил луч фонаря прямо в лицо Мартину Окли. Тот заморгал, и несвязный поток речи иссяк.

— Вы бы лучше молчали, если не намерены сделать чистосердечное признание, — предостерег Фрэнк.

— Не трогал я его! Перестаньте светить!

Окли вышел из света.

— Просто имейте в виду, — бесстрастно посоветовал Фрэнк, — все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Говорю вам, я его не трогал!

— Хорошо, проводите меня к нему.

Дорога широкой петлей огибала кустарник, и Фрэнк подумал, что тот, кто прокладывал эту дорогу, от души постарался сделать ее как можно более длинной. В голове промелькнула строка из стихотворения Честертона про английских пьянчуг, которые строили извилистые английские дороги. Вот почему он услышал, как бежит Окли! В начале пути Фрэнк находился ближе всего к дому. Половина дорог в Англии устроена подобным образом: сначала они ведут в противоположном направлении от цели и только потом — в правильном.

Под ногами захрустел гравий. «Тут я его и услышал. Он, должно быть, до смерти перепугался, раз побежал прямо по гравию», — подумал Эббот, а вслух спросил:

— Куда теперь?

— Сюда, налево, — ответил Мартин Окли.

Сбоку от дома находился небольшой мощеный дворик, к которому вела тропинка, обрамленная не слишком густой живой изгородью. Виднелись тонкие очертания сирени и жасмина с более густыми пятнами остролиста и ягодного тиса. На каменных плитах распростерся в странной позе Леонард Кэролл; затылок был в крови.

— Он мертв. Я его не убивал, — повторил Мартин Окли.

— Кто-то убил, — холодно произнес Фрэнк Эббот.

Сержант приблизился к телу, пощупал еще теплое запястье. Снова отступил. Затем посветил фонариком вокруг. Плиты дворика поросли мхом. На стыке со стеной дома торчал пожухший папоротник, его коричневые, скрюченные от январского холода листья напоминали окаменелости. Никаких следов оружия не наблюдалось. Луч фонаря пробежал по стене, по створчатым окнам — закрытым и зашторенным. Свет нигде не загорелся.

— Кто спит на этой стороне? — резко спросил Эббот.

— Понятия не имею.

— Тогда зачем вы сюда пришли?

— Я пришел к Кэроллу.

— Почему именно сюда?

Окли снова с трудом перевел дыхание.

— О боже, Эббот, вы же не собираетесь повесить на меня убийство? Говорю вам, я пришел с ним увидеться.

— Почему именно здесь? С этой стороны от дома?

— Кэролл позвонил мне после десяти. Я решил с ним повидаться и выяснить, что он имел в виду. Подошел к входной двери. Услышал голоса слева от дома. Фасад дома был полностью темным. Я немного отошел и стал слушать. Мне послышалось мое имя. И я пошел сюда. Гравий под ногами хрустел и заглушал остальные звуки. «Кэролл, это вы?» — окликнул я. Ответа не последовало. Я пошел дальше и нашел его — лежащим вот так, в этой позе. Клянусь, я его не трогал!

— Почему вы не подняли тревогу?

— Хотел убраться отсюда. Наверное, поддался панике. Сначала я подошел, а он лежит мертвый. Я только и подумал, что надо бежать. И побежал, но, когда добрался до гравия, понял, что от меня много шуму, и остановился. Дальше постарался идти бесшумно. Потом встретил вас. Это чистая правда!

— Пойдемте в дом, — озадаченно проговорил Фрэнк Эббот.

Глава 32

Инспектор Лэмб едва успел забыться сном, как был вызван возглавлять расследование нового убийства. Фотоаппараты со вспышкой запечатлели поросшие мхом плиты дворика и распростертого на них Леонарда Кэролла в его последней роли.

Над головой инспектора горел потолочный светильник, жесткие черные кудри были слегка взлохмачены. Шевелюра Лэмба еще не поредела, разве что на самой макушке, и седина лишь чуть-чуть тронула виски. Румяное, обветренное лицо сохраняло каменное выражение. Карие, чуть навыкате глаза внимательно смотрели на мистера Окли. Пристальный взгляд инспектора заставлял нервничать даже самых невинных свидетелей. Коим Мартин Окли в сложившихся обстоятельствах не являлся. Его сознание изначально отказывалось верить в происходящее, а теперь он будто несся к обрыву на огромной скорости и был совершенно не способен ясно мыслить.

— Пирсон верно передал содержание вашего телефонного разговора с Кэроллом?

— Кажется, да.

— Взглянете на ваши показания еще раз?

— Нет, все верно, Кэролл сказал именно это.

— Как скоро вы решили нанести ему визит?

— О, почти сразу.

— Кто закончил разговор — вы или Кэролл?

— Кэролл. Он бросил трубку. Я свою положил лишь на минутку, чтобы меня снова соединили с телефонной станцией.

Что-то новенькое. Фрэнк Эббот поднял глаза от блокнота, мисс Сильвер — от вязания, которым до этого была поглощена даже больше, чем обычно.

— На кой вам сдалась станция? — резко спросил Лэмб.

— Я хотел сообщить Кэроллу, что приду.

— Вы дозвонились?

— Да.

— Значит, он знал, что вы придете?

— Да.

— Что вы ему сказали?

— Я сказал: «Слушайте, вы так просто не отделаетесь! Если вы что-то видели, придется мне рассказать. Я иду к вам».

— И что он ответил?

— Он рассмеялся, и я повесил трубку, — сказал Мартин Окли и зачастил (очень уж ему хотелось объяснить свои действия): — Я обошел дом с торца, потому что мне послышалось мое имя. Сначала-то я подошел к входной двери. Ведь Кэролл ждал меня — я подумал, спустится и откроет. А потом вдруг услышал, как меня зовут…

Мисс Сильвер тихонько кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание.

— Мистер Окли, вы уверены, что было произнесено ваше имя?

Он беспомощно взглянул на нее.

— Я ни в чем не уверен! Так мне послышалось. Поэтому я обошел дом с торца.

— Однако мистер Кэролл оказался в боковом дворике. Убийца, по понятной причине, последовал за ним или же вместе с ним, — бесстрастно произнес главный инспектор.

Повисла пауза, в ходе которой мистер Окли уже не в первый раз подумал, что лучше бы ему было помалкивать. Затем его отпустили к остальным гостям, которые сидели в гостиной под суровым взглядом местного констебля. Хотя компания имела невероятно разношерстный вид, молодой констебль был слишком поглощен служебными обязанностями, чтобы углядеть контраст. Он лишь отметил про себя, что дело темное, убили человека, и убийца, вероятно, перед ним. Констебль не обратил внимания, что на мистере Тоуте синие тонкие брюки и теплое пальто; что миссис Тоут успела снова надеть узкое платье из черного сукна, в котором была за ужином, — само по себе платье было нарочито строгим, однако на хозяйке смотрелось неряшливо; что вторая пожилая дама спустилась в старомодном теплом халате серого цвета и даже в нем непрерывно дрожала, словно ничто на свете ее уже не согреет. Что касается молодых дам — мисс Браун была в шерстяной юбке и джемпере, а мисс Лейн в тоненьком модном халате кораллового цвета. Мистер Мастерман также явился в халате — весьма красивом и совершенно новом.

Так они и сидели. Никто даже словом не перебросился.

Тем временем в кабинете Лэмб говорил:

— Жертву ударили по голове и пробили череп. Никаких следов орудия не обнаружено. Где-то оно должно быть… В доме не нашли. Нельзя исключать, что орудие вымыли и положили на место. Возьми хоть кочергу, хоть щипцы для волос, хоть клюшку для гольфа — вот только, чтобы отмыть и вернуть на место, нужно время, которого у преступника было ох как мало. Кэролла убили прямо перед приходом Фрэнка. Получается, что телефонный разговор завершился к четверти одиннадцатого, потому что в это время Пирсон закончил вечерний обход и увидел, как Кэролл поднимается наверх. В двадцать пять минут одиннадцатого мисс Сильвер звонит в «Золотой баран». В половину Фрэнк выходит из гостиницы и шесть или семь минут спустя встречает Окли. Если Окли вышел из Милл-хауса после второго разговора, то сюда добрался бы не раньше половины одиннадцатого, тем более в темноте. Значит, у него было около шести минут, чтобы убить Кэролла и оказаться на дороге, где встретил его Фрэнк. Я не утверждаю, что это невозможно — вполне возможно, однако… встретиться с Кэроллом (а тот встретил бы Окли с опаской), уговорить его пойти на боковой дворик (под каким предлогом?), поругаться, ударить по голове и уйти… Если убийца мистер Окли, он бы принес орудие с собой или же подобрал по дороге — например, камень или обломок кирпича. И он избавился бы от орудия при бегстве, и тогда мы обязательно его найдем, когда тщательно обыщем территорию при дневном свете. У Окли не было возможности отмыть орудие, поэтому, если не польет сильный дождь, мы его легко распознаем. Что меня озадачивает — почему Кэролл и убийца оказались именно в том месте, где было найдено тело?

Мисс Сильвер деликатно кашлянула.

— Окна мистера Кэролла выходят на боковой дворик, — заметила она.

— Да, но они были закрыты и зашторены, — буркнул Лэмб.

Спицы над бледно-розовой пряжей снова защелкали.

— Если некто желал бы привлечь внимание мистера Кэролла, он кинул бы пригоршню гравия в одно из его окон. Мистер Кэролл выглянул бы. Нет сомнений, что убийца убедил мистера Кэролла выйти и поговорить. И вполне вероятно, что мистер Кэролл закрыл и зашторил окно, прежде чем покинуть комнату.

— А как Окли вычислил, где живет Кэролл? — вмешался Фрэнк Эббот. — Окли никогда не был в доме до субботнего ужина и после не возвращался. То есть, ни разу не был при дневном свете. И вы хотите нас убедить, что он взял и угадал нужное окно с первой попытки? Ни за что не поверю!

В ответ на замечание подчиненного инспектор нахмурился.

— Что-то ты разошелся, — проворчал он. — Я твоего мнения, кажется, не спрашивал. В рассуждениях мисс Сильвер есть здравое зерно — я и сам про это подумал. В ответ на твой вопрос, скажу: с чего мы взяли, что Окли не знает дома? Что он был здесь лишь однажды? Что он не договорился с Кэроллом по телефону встретиться под его окном? — Инспектор хлопнул себя ладонью по колену и добавил: — Ох уж этот Окли! Везде успел!

— Я все же не понимаю, сэр, — упрямо произнес Фрэнк Эббот.

— Чего именно?

— Почему Окли выбрал такое странное место для секретного разговора. В поздний час все были в своих спальнях. На ту сторону выходит пять окон. По два в каждом крыле и одно посередине — все двустворчатые. Два слева — комната Кэролла, два справа — спальня мистера и миссис Тоут. То, что посередине, — коридор. И почему же Окли, которому явно не нужны свидетели, выбрал для разговора с Кэроллом это место? По-моему, что-то тут не сходится. А если бы Тоуты, например, оставили окно открытым? Тогда они слышали бы каждое слово. Окли, очевидно, безумно волновался за жену и, скорее всего, предпочел бы поговорить в четырех стенах.

Лэмб стукнул рукой по столу.

— А может, он не говорить пришел? Если он заранее решился на убийство, то не стал бы заходить в дом, а выманил бы Кэролла наружу!

— Под окна Тоутов?

— Вот представь, — сказал Лэмб. — Окли кидает гравий (надо, кстати, проверить подоконники) или же подает иной сигнал, и Кэролл выходит. Допустим, вылезает в окно на первом этаже. Хотя нет — они были заперты изнутри после убийства, а Окли остался снаружи и не смог бы их запереть…

— А если представить, что это не Окли, сэр?

— Что?

— Допустим, убийца тоже вышел из дома. А потом вернулся и запер окно — ведь мог?

Лэмб побагровел.

— Зачем тогда убийце встречаться с Кэроллом на улице? Зачем Кэроллу выходить, если можно поговорить в доме? Там полно свободных комнат! Все ушли спать. Давай-ка не будем идти против фактов! Кэролл вышел из дома и находился в боковом дворике. Неважно, почему и насколько это было логично, — главное, он был там. То же самое касается и Окли. Какой смысл гадать, почему он выбрал именно это место для встречи с Кэроллом? Выбрал, пришел и оставил мертвого Кэролла на земле. У нас нет доказательств, что Кэролла убили до прихода Окли. Тот, разумеется, утверждает, что нашел его мертвым. Но это пусть решают присяжные — если только кто-нибудь из компании в гостиной не расскажет нам что-нибудь интересное. Выслушаю их. Начну, пожалуй, с миссис Тоут.

В процессе разговора мисс Сильвер становилась все более задумчивой. Она слушала очень внимательно, с видом человека, который хочет сказать нечто важное и ждет первой возможности. Наконец, она решительно кашлянула.

— Одну минутку, инспектор…

Тот, казалось, забыл о ее присутствии. Или же нарочно изобразил удивление, чтобы напомнить, что она не имеет никаких оснований здесь находиться и, следовательно, высказывать мнения. На лице главного инспектора было написано, что он и так делает мисс Сильвер одолжение, однако вслух он этого сказать не посмел. Мисс Сильвер обратилась к инспектору с женской мягкостью и почтительностью:

— Не будете ли вы так любезны разрешить мне задать вопрос мистеру Пирсону в вашем присутствии? Возможно, я буду вынуждена просить прощения за потраченное впустую время. Однако не исключено, что нам удастся выяснить нечто чрезвычайно важное.

Теперь инспектор посмотрел на мисс Сильвер пристально. А также хмуро и недовольно.

— Я начну с миссис Тоут, — повторил он, — с вашего позволения.

Фрэнк Эббот поджал губы и мысленно — самым непочтительным образом — сравнил шефа с бегемотом, которого с места не сдвинешь. Мисс Сильвер, напротив, вызвала его восхищение. Она тут же отступила и обратилась к инспектору с вежливой улыбкой светской дамы викторианской эпохи:

— Тогда позвольте быть вашей посланницей. Пойду передам миссис Тоут, что вы хотите ее видеть.

Когда дверь за мисс Сильвер закрылась, Фрэнк посмотрел на детскую кофточку, клубок розовой шерсти и вязальные спицы и с удовольствием подумал, что Моди сейчас вернется. И позволил себе слабо улыбнуться, за что получил взбучку и был назван бездельником и дерзким щенком.

— И вот что я тебе скажу, парень: нарвешься на неприятности со своими усмешечками и ухмылочками! Думаешь, я не вижу? И спорить со мной не надо — ни на английском, ни на французском! Французского еще не хватало! — бушевал главный инспектор.

Фрэнк принял смиренный вид и затаился. Рано или поздно шеф успокоится.

Глава 33

Мисс Сильвер отравилась выполнять поручение. Если бы в холле кто-то был, он бы увидел, как мисс Сильвер подошла к камину и некоторое время внимательно рассматривала прогоревшие дрова. Вчерашние поленья горкой лежали на толстом слое пепла, сильно поеденные огнем и обугленные; по сути, от них осталась одна оболочка, которая рассыпалась от малейшего прикосновения. А в дальнем конце потухшего камина лежала толстая изогнутая ветвь, увесистая и сучковатая — в честь таких трактиры называют «Кривая коряга».

Мисс Сильвер нагнулась к находке. Огня не было, но головешки еще слабо мерцали. Она протянула руку и сразу отдернула, затем покачала головой, поджала губы и отправилась в гостиную звать миссис Тоут.

В кабинет дамы вернулись вместе. Главный инспектор к тому времени остыл и с миссис Тоут постарался говорить в мягком — насколько позволяла ситуация — тоне.

— Заходите, присаживайтесь. Прошу прощения, что не даю поспать, сами, наверное, понимаете — по-другому никак. Я задам вам несколько вопросов. Вы не возражаете, если мисс Сильвер останется? Она представляет интересы мисс Браун.

— Нет-нет, я не против, — ответила миссис Тоут.

Она сложила руки на коленях, подняла на инспектора покрасневшие глаза и застыла в тревожном ожидании, думая о минувших днях, когда могла спокойно смотреть на полицейских. Только бы дела Альберта не вскрылись!.. Или — еще лучше — если бы нечему было вскрываться!.. Впрочем, свалившееся на голову богатство — еще полбеды, бывают дела похуже. Например, убийство. Когда страшное слово пришло ей на ум, миссис Тоут почувствовала, что сжимается, становится все меньше, меньше и меньше, и в конце концов совсем исчезнет, и больше никогда не увидит Элли…

Голос Лэмба прозвучал как тревожный набат:

— Итак, миссис Тоут, по поводу сегодняшнего вечера. В котором часу вы поднялись наверх?

— Без десяти минут десять.

— Довольно рано…

— Нам и так хватило!

По ее тону он достаточно хорошо представил себе, как прошел вечер. Дальше инспектор задал ряд вопросов, дополняя впечатлениями миссис Тоут картину, обрисованную мисс Мод Сильвер. Миссис Тоут подтвердила, что мистер Кэролл немало выпил.

— Он определенно перебрал. Иначе не наговорил и не наделал бы всего, что наговорил и наделал. Он вел себя так, будто что-то знает. Чистое безумие! Я сразу подумала — жди беды…

— Что вы имеете в виду?

Миссис Тоут испугалась. Ну вот, сболтнула лишнее! Поделилась мыслями. Когда речь идет об убийстве, размышления лучше держать при себе — так безопасней. И она торопливо стала объяснять:

— Туманные намеки… подозрительный тон — кому же это понравится? Я опасалась, что кто-нибудь из джентльменов не выдержит и дело дойдет до ссоры…

И этого не следовало говорить… Миссис Тоут робко покосилась на мисс Сильвер. Мерное щелканье спиц и вид розовой пряжи слегка успокаивали.

Лэмб снова привлек ее внимание:

— Итак, вы поднялись в спальню без десяти минут десять. Вы легли сразу?

— Нет.

— А что вы делали?

— Мы немного поговорили.

— О мистере Кэролле? О ссоре в гостиной?

— Ну и об этом…

— Что неудивительно! — рассмеялся Лэмб. — Полагаю, ваш муж был не слишком доволен?

— Естественно! — ответила миссис Тоут.

— Полагаю, вы его успокаивали?

— В общем, да.

— А потом?

— Он ушел в свою гардеробную.

— В котором часу?

— Было двадцать минут одиннадцатого.

— Вы смотрели на часы?

— Да, я собиралась написать пару строк дочери. Муж обычно долго переодевается.

— Написали?

— Нет, передумала. Я была слишком расстроена.

Лэмб подался вперед.

— Миссис Тоут, в вашей комнате два окна, и они выходят на дворик, где нашли тело мистера Кэролла. Окна были закрыты или открыты?

— Закрыты, — ответила дама, оглянулась на мисс Сильвер, снова посмотрела на инспектора, приоткрыла рот, будто собиралась что-то сказать, и опять закрыла.

— Миссис Тоут?

Она сидела, плотно сжав губы, и мяла на коленях руки.

— Ну же, миссис Тоут? Вы что-то хотели добавить насчет окон? Вы открывали створку? Выглядывали?

Миссис Тоут продолжала заламывать пальцы. Потом не то чтобы кивнула, но сделала неясный жест головой. Мистер Лэмб смотрел на нее серьезно — в некоторых случаях подобный взгляд производил большое впечатление.

— Миссис Тоут, если вы что-то слышали или видели, вы не хуже меня понимаете свою ответственность. Конечно, неприятно давать показания, за которыми последует повешение, однако убийство — не шутка, и если вы что-то знаете, ваш гражданский долг — рассказать полиции.

Красные от слез глаза смотрели грустно, но покорно.

— Я открывала окно.

— Хорошо. Почему?

— Я услышала шум…

— Какой шум?

— Дребезжание. Словно кто-то кидал в окно камешки.

— В ваше окно?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, не мое. Я решила выглянуть.

— И?

— Я погасила лампу и открыла одну из створок. Сначала я ничего не видела, только слышала, как кто-то ходит внизу, во дворике. А затем — почти сразу — мистер Кэролл в своем крыле тоже выглянул в окно.

— Вы его видели?

— О да! Отлично видела на фоне светлой комнаты. Он перегнулся через подоконник и спросил: «Кто здесь?», а тот, кто ходил внизу, ответил: «Спускайтесь, я хочу с вами поговорить».

— Хорошо. Продолжайте.

— Мистер Кэролл спросил: «Окли, это вы?», а снизу ответили: «Вы бы лучше придержали язык! Спускайтесь — поговорим!»

— Что Кэролл ответил?

— Рассмеялся. Понимаете, было очень тихо. А у меня весьма чуткий слух. Мистер Кэролл рассмеялся и сказал: «Я пойду вниз и впущу вас через окно на первом этаже», потом он закрыл окно и задвинул штору.

— А вы что сделали?

— Тоже закрыла окно, вернулась в комнату и зажгла свет. Я решила — не мое это дело, и нечего подслушивать, вдруг они меня застанут?

— Вы еще что-нибудь слышали?

— Нет…

— Ни удара, ни падения?..

— Я ходила по комнате, потом мылась. Когда моешься, обычно ничего не слышишь…

Говорила она нерешительно.

— Вы уверены, что Кэролл сказал: «Это вы, Окли?»

— Уверена! Он произнес имя довольно громко.

— И после того как вы закрыли окно, больше совсем ничего не слышали?

— Не знаю… стоит ли говорить… — подавленно забормотала миссис Тоут.

— Значит, что-то слышали?

— Не то чтобы слышала… Я мылась. Мне показалось… будто кто-то кричит…

— На что, по-вашему, был похож крик?

— Я подумала, что мистер Кэролл зовет мистера Окли. Он просто выкрикнул имя, только громче, чем раньше. Должно быть, громче — иначе я бы не услышала, ведь журчала вода. Хотя мне могло почудиться, я ничего не утверждаю наверняка…

На этом миссис Тоут отпустили.

Когда за ней закрылась дверь, инспектор откинулся на стуле.

— Ну вот! У Окли, считай, петля на шее!

Мисс Сильвер тактично кашлянула.

— Миссис Тоут не готова поклясться, что видела во дворике именно мистера Окли, — сказала она и выдержала самый суровый из взглядов инспектора.

— Она слышала, как Кэролл к нему обратился по имени.

— Это не совсем одно и то же. Мистер Кэролл мог обознаться. Между прочим, последние сведения, которые вы так искусно выманили у миссис Тоут, подтверждают историю мистера Окли. Он объяснял свое присутствие во дворике тем, что кто-то его позвал и он поспешил на голос.

Лэмб коротко и раздраженно рассмеялся.

— А что ему, по-вашему, оставалось сказать? Кэролл выкрикивал его имя во всеуслышание. Надо было найти этому пристойное объяснение, он и придумал, что его позвали и он под этим предлогом обошел дом.

Инспектор продолжал сверлить мисс Сильвер хмурым взглядом, и от него не укрылось выражение ее лица. В нем было что-то птичье: голова наклонена на бок, глаза блестят. Лэмб и раньше такое замечал, и это всегда было неспроста. У птиц так блестят глаза только при виде особенно сочного червя.

— Не разрешите ли теперь задать мой вопрос мистеру Пирсону, инспектор?

— А подождать нельзя?

— Боюсь, что нет.

Инспектор резко развернулся на стуле.

— Зови, Фрэнк!

Появился Пирсон. Разумеется, происходящее крайне его нервировало, однако он был приятно взбудоражен тем фактом, что полиция прибыла вовремя и застукала убийцу прямо на месте преступления только благодаря его, Пирсона, усердию. Он уже предвкушал, как приятно будет потом вспоминать подробности этого дела. Пирсон с нетерпением ждал момента, когда убийства станут лишь предметом его рассказов. Он собирался сказать жене так: «Хорошо, конечно, когда все уже позади. Но до чего неспокойно, когда кругом ужасы творятся и неизвестно, кого убьют следующим». Поскольку в присутствии двух офицеров полиции (один из которых не кто-нибудь, а главный инспектор!) убийства происходят редко, Пирсон ощутил себя в полной безопасности, когда зашел в кабинет, и с удовольствием провел бы там весь вечер. К его глубокому разочарованию, мисс Сильвер сказала:

— У меня к вам всего один вопрос.

— Слушаю, мадам, — тоном дворецкого ответил Пирсон.

— Когда вы вернулись в холл после вечернего обхода, вы подкладывали в камин дрова?

Если кто-то наблюдал бы за Фрэнком Эбботом в тот момент, то увидел бы, как сержант встрепенулся.

— Нет, мадам, — ответил Пирсон, — конечно, не подкладывал.

— Так и я думала. А вы проверяли огонь, когда проходили мимо?

— Это моя обязанность. Я не ушел бы наверх, оставив большой огонь в камине, я должен убедиться, что ни одна искра не выскочит наружу.

— Значит, огонь был маленьким?

— Лежало три-четыре полена, все уже прогоревшие.

— И свежих дров вы не подкладывали?

— О нет, мэм!

— А кто-нибудь еще?

— Больше никто не смог бы — с тех пор, как подняли тревогу.

Мисс Сильвер очень серьезно смотрела на главного инспектора.

— Когда я спустилась в холл после убийства, я заметила тяжелую корягу в глубине камина. В районе десяти часов, когда мы расходились, ее не было. И когда вы заговорили об орудии убийства, я сразу подумала про камин — я посмотрела на него прежде, чем подняться, и как только спустилась. Поначалу я подумала — немного странно, только и всего, однако в ходе вашего разговора с сержантом Эбботом мне пришло в голову, что эта коряга и есть пропавшее орудие. Остается надеяться, что пепел не слишком горячий и не испортит важную улику.

Фрэнк Эббот выскочил за дверь, не дожидаясь конца фразы.

Глава 34

— Что ж, мисс Сильвер, мы вам чрезвычайно признательны. Мы нашли орудие — без всякого сомнения. К счастью, мистер Окли торопился и сунул корягу в камин почти не глядя, не проверив, как она ляжет. Скатись коряга поближе к остаткам огня, наверняка загорелась бы.

Мисс Сильвер решительно кашлянула.

— Окли? — переспросила она. — Вы сказали, мистер Окли, сэр?

Главный инспектор прибег к знаменитому взгляду. Фрэнк Эббот насторожился.

Мисс Сильвер ухитрилась пожать плечами, продолжая проворно щелкать спицами.

— Если коряга — орудие убийства, то мистер Окли не убийца.

В ответ она получила хмыканье и резкое: «С чего вы взяли?»

— Когда мистер Пирсон рассказывал о подслушанном телефонном разговоре, он упомянул, что должен был запереть на ночь все двери и окна. Все окна первого этажа были закрыты и заперты, все двери закрыты на замки и засовы — ваши люди подтвердят. Во-первых, непонятно, каким образом мистер Окли выбрался из полностью запертого дома после того, как избавился от орудия. Но это еще не все! Мистер Кэролл тоже вышел из дома — это совершенно точно. И вышел он уже после того, как дом заперли на ночь, потому что Пирсон видел, как мистер Кэролл направляется наверх, когда завершил обход. Очевидно, что мистер Кэролл затем вновь спустился. Отпер какое-то окно или дверь — иначе как бы он попал на улицу? Однако при осмотре полиции все двери и окна были закрыты и заперты. Значит, кто-то изнутри запер окно или дверь за мистером Кэроллом. Разве не логично предположить, что это был убийца? А мистер Окли этого сделать не мог.

Последовала пауза. Ум инспектора Лэмба был не так быстр, как у мисс Сильвер, однако необычайно практичен и беспристрастен, и сейчас лихорадочно работал, взвешивая приведенные мисс Сильвер аргументы. В конце концов инспектор произнес:

— Верно, это не Окли!

В его словах не было и тени обиды.

— Кто ж тогда убийца? — спросил он мисс Сильвер.

— Тот, кто знал о приходе мистера Окли, — серьезно сказала та.

— Это вы как поняли? — присвистнул главный инспектор.

— Вывод, по-моему, напрашивается. Я уверена, что убийца знал о телефонном разговоре мистера Окли и мистера Кэролла.

Лэмб выпучил глаза.

— Только не говорите, что это Пирсон! Ни за что не поверю, не просите!

— Я и не прошу, — улыбнулась мисс Сильвер. — Нам известно, что Пирсон подслушал первый разговор — тот, что был закончен мистером Кэроллом. Однако второй — где мистер Окли звонил предупредить о визите, Пирсон не слышал. Я была практически уверена, что в доме есть еще один телефонный аппарат, и находится он в спальне мистера Порлока. Догадка моя подтвердилась. Давайте подумаем. Своим выступлением мистер Кэролл всем присутствующим пощекотал нервы. Представьте, в каком напряжении находился убийца, как отчаянно гадал, действительно ли мистер Кэролл располагает доказательствами и как он планирует ими распорядиться. А дальше гости расходятся на ночь. Убийца видит, что мистер Кэролл заходит в кабинет и закрывает за собой дверь. Возможно, даже слышит, как тот разговаривает с телефонной станцией. Наверняка убийца опасался, что мистер Кэролл звонит в полицию, чтобы рассказать все, что знает. Убийце могло прийти в голову пробраться в комнату мистера Порлока, подслушать и выяснить, куда Кэролл звонит. С аппарата в комнате Порлока нужно немедленно снять отпечатки! Если они совпадают — а я думаю, совпадут, — с отпечатками, которые мы сняли ранее с каминной полки в холле, а также с боковой панели лестницы, то у моей теории будут надежные подтверждения.

— И чьи это, по-вашему, отпечатки?

Мисс Сильвер покачала головой.

— Позвольте, я закончу. Убийца слышит, как мистер Окли обещает прийти. Возможно — и даже очень вероятно, убийца добрался до аппарата только ко второму разговору. Ему же надо было подняться на второй этаж и дождаться подходящего момента, чтобы проникнуть в комнату мистера Порлока.

Лэмб, по обыкновению, хмыкнул — на этот раз заинтересованно.

— И что же убийца сделал дальше? Сейчас мы услышим рассказ очевидца, не так ли?

Мисс Сильвер вновь принялась за вязание.

— Боюсь, что нет. Лишь мои догадки. Убийца быстро сообразил, что хорошо бы использовать мистера Окли в качестве козла отпущения. Обстоятельства смерти мистера Порлока ясно дали понять, что убийца умен и изобретателен. Он наверняка ухватился бы за возможность быстро и безопасно избавиться от мистера Кэролла. Прикинул бы, сколько у мистера Окли займет дорога — предположительно, на машине. Расстояние между домами не больше мили — время пути пешком и на автомобиле практически не отличается, тем более, что гараж в Милл-хаус находится не совсем рядом с домом. По моим предположениям, убийца подождал минут пять и спустился в бильярдную — скорей всего, по черной лестнице.

— В бильярдную?

— Именно. Бильярдная частично расположена под комнатой мистера Кэролла, и, соответственно, ее окна выходят во дворик, где было найдено тело. Окна двустворчатые, как и на верхнем этаже, и не очень высоко над землей. Дальше убийца вылез, дошел до начала дорожки, усыпанной гравием, и набрал пригоршню камешков. Стал кидать в окно мистера Кэролла. Так как окно снизу оставалось открытым, мы, вероятно, найдем следы гравия на полу бильярдной.

Лэмб мотнул головой сержанту.

— Иди проверь! И найди Хьюза — пусть снимет пальцы в комнате Порлока: телефонный аппарат, дверные ручки внутри и снаружи, оконные задвижки в бильярдной! Скажи, чтоб поторопился! Сначала телефон! Так, а где у нас Джоунс? Пусть сидит в бильярдной, пока не закончат осмотр. А Джексон пусть никого не выпускает из гостиной, пока я не приду!

Сержант Эббот предпочел бы остаться и выслушать мисс Сильвер до конца. По этой причине он быстро выполнил поручения шефа и поспешил вернуться, чтобы с торжествующим видом доложить, что на подоконнике бильярдной обнаружили пару мелких камешков.

— Что ж, мисс Сильвер, — хмыкнул Лэмб, — прямо в яблочко! Расскажете теперь, чьи отпечатки мы, по-вашему, найдем?

Щелкали спицы, вращался розовый клубок. Мисс Сильвер, казалось, не разделяет торжества сержанта Эббота.

— Я нахожусь в доме недолго, — степенно заговорила она, — вследствие чего в этот раз не имела возможности как следует изучить присутствующих и сделать выводы. Однако были вещи, которые бросились в глаза даже при самом поверхностном наблюдении. Основные события начались после девяти вечера…

— Что было в девять вечера? — поторопил Лэмб.

Мисс Сильвер задумчиво склонила голову и продолжила:

— Около девяти часов вечера в гостиной подали кофе. Вскоре к нам присоединились джентльмены. Если бы до того момента меня спросили, кто из гостей убил мистера Порлока, я бы с большой долей вероятности склонилась к мистеру Кэроллу. Он произвел чрезвычайно неприятное впечатление! Показался мне нечестным и беспринципным, и у него был самый веский мотив. Доказанное обвинение в передаче сведений вражеской стороне — это серьезный срок, если не смертная казнь. И даже если бы обвинение не доказали, работу он бы потерял.

Лэмб подался вперед, напряженно слушая.

— Что случилось после девяти вечера? Убийство произошло лишь полтора часа спустя.

— Мои подозрения упали на другого человека. Когда мистер Кэролл начал «развлекать гостей», как он сам выразился, я, разумеется, за всеми внимательно наблюдала. Позвольте напомнить расположение. Я сидела в уголке дивана рядом с камином — место с хорошим обзором. Справа от меня, на том же диване, сидела миссис Тоут. Дальше на пуфике — вне общего круга — мисс Мастерман. Между нашим диваном и креслом мистера Тоута стоял мистер Кэролл. Потом мисс Лейн, мистер Джастин Лей и Доринда Браун — на диванчике напротив меня. Перед мисс Браун поставили кофейный столик. А мистер Мастерман находился у камина…

— Да-да, это мы уже знаем!

Мисс Сильвер продолжала вязать.

— Как вы поняли, я занимала удачную для наблюдений позицию. Правда, чтобы взглянуть в лицо мистеру Мастерману, приходилось сворачивать голову; впрочем, мне необязательно было видеть его лицо, так что это не имело значения. Моим вниманием почти сразу завладела мисс Мастерман.

Фрэнк Эббот резко дернулся — словно хотел что-то возразить. Главный инспектор замер, его массивное тело словно окаменело.

Мисс Сильвер спокойно продолжила:

— То, что в доме находятся две очень несчастные женщины, я поняла почти сразу по приезду. И миссис Тоут, и мисс Мастерман были снедаемы горем и тревогой. Миссис Тоут, как выяснилось, страдает от того, что муж слишком внезапно разбогател, а также от разлуки с единственной и любимой дочерью. Обо всем этом миссис Тоут откровенно мне поведала, и также я поняла, что душа ее неспокойна по поводу методов, коими ее муж заработал такое большое состояние. Думаю, она тревожилась, не способен ли он и на убийство. Я же мистера Тоута всерьез не рассматривала. После разговора с Порлоком он наверняка поднялся к себе и в красках расписал жене, как расправится с обидчиком. Она почти так и сказала. Вряд ли настоящий убийца стал бы по-глупому сыпать угрозами и демонстрировать свой крутой нрав за ужином, как сделал мистер Тоут. Таким образом, я исключила Тоутов из числа подозреваемых. Мисс Мастерман тоже была несчастна, но по-другому. Она замкнулась в себе, потеряла связь с окружающим миром, выглядела больной и измученной и словно чего-то ждала. В разговоре с сержантом Эбботом я выяснила, что Мастерманы, возможно, незаконно завладели деньгами покойной родственницы — чем, вероятно, и объясняется душевное состояние мисс Мастерман. Она была настолько погружена в себя и рассеянна, что даже убийство не могло отвлечь ее от привычного хода мыслей. Когда мы прошли в гостиную после ужина, она села поодаль от кружка у камина и закрылась газетой, при этом ни разу не перевернув страницу. Однако так называемое представление мистера Кэролла все же вывело ее из оцепенения. Очень уж резко и театрально он говорил… все взгляды были прикованы к нему. Я же наблюдала за мисс Мастерман. Она не отложила газету, лишь поглядывала поверх. И, как и я, смотрела она не на мистера Кэролла. Мисс Мастерман так сильно сжимала бумагу в руках, что даже порвала, но не заметила этого. Не заметила она и того, что я за ней наблюдаю. Ее внимание целиком поглощал другой объект. Проследив направление ее взгляда, я поняла — она смотрит на брата. Мистер Мастерман поставил чашку на каминную полку — я вовремя повернула голову, чтобы это увидеть. Как я уже упоминала, лицо мистера Мастермана было трудно разглядеть с моего места, однако, как он поставил чашку, я видела, и этого мне было достаточно. Мистер Кэролл тем временем сыпал провокационными замечаниями в адрес мистера Тоута. В суть его обвинений я особо не вслушивалась. По моему мнению, мистер Кэролл просто выбрал человека, которого легче всего вызвать на спор. Я немного разрядила атмосферу. Затем мистер Кэролл переключился на мистера Мастермана. В его адрес было сказано гораздо меньше, чем в адрес Тоута, и реакция мистера Мастермана была спокойней — на первый взгляд. Знаете, подводные течения иногда видно и на поверхности. Мисс Мастерман явно заметила нечто, что сильно ее встревожило. Я и сама ощутила в мистере Мастермане невероятное напряжение. Внешне это напряжение почти ничем не выдавалось — за исключением одной маленькой любопытной детали. Рука мистера Мастермана не дрогнула, когда он ставил на полочку чашку — левая рука. Ни малейшего колебания! Правая — она была сбоку от меня, тоже не дрожала. Зато оба больших пальца конвульсивно дергались. Мистер Мастерман не осознавал, что его пальцы дергаются, пока не посмотрел вниз. С завидным хладнокровием он положил одну руку в карман, а другую спрятал за спину и повернулся спиной к камину. Все это было проделано незаметно и непринужденно, однако только еще больше разбудило во мне подозрения. Я поняла: мисс Мастерман насторожило то же, что и меня; она, вероятно, знает, что скрыто за странным поведением и захочет переговорить с братом. Ее комната прямо напротив моей, если помните. С галереи, которая огибает холл с трех сторон, открывается выход в два крыла. Спальни мисс Браун, мисс Мастерман и моя — в правом крыле, в той же части дома, где мы сейчас находимся. Комната мистера Порлока в левом крыле — там же, где гостиная, бильярдная, а также спальни Тоутов, мистера Кэролла и мистера Мастермана. Я не стала раздеваться. Оставила дверь приоткрытой и ждала, пока покажется мисс Мастерман и пройдет по галерее в другое крыло. Она прошла почти сразу. Я последовала за ней, остановилась в конце нашего коридора и убедилась, что она у двери мистера Мастермана. Далее она постучала и ждала ответа.

— Коридоры расположены строго друг напротив друга, — сказал Лэмб. — Значит, вы смотрели через холл в коридор над гостиной. Горел ли там свет?

— В самом конце, напротив двери мистера Кэролла. Однако весь коридор просматривался. Мисс Мастерман постучала еще раз, затем повернула ручку и вошла, не закрыв за собой дверь. Я погасила свет в своем коридоре, чтобы остаться незамеченной. Едва успела — мисс Мастерман вышла из комнаты почти сразу и нерешительно замерла — из чего я заключила, что мистера Мастермана на месте не было. Затем она вернулась к себе, однако поминутно выглядывала в коридор. Очевидно, ожидала возвращения брата. Я больше не видела смысла продолжать наблюдение и удалилась. Через некоторое время мистер Пирсон доложил мне о телефонном разговоре мистера Кэролла и мистера Окли. Мисс Мастерман я увидела вновь, только когда всех позвали вниз — она вышла из своей комнаты в халате.

— Думаете, она что-то видела?

Мисс Сильвер кашлянула.

— Должна была. Представьте, инспектор. Она ждала брата в его комнате, крайне встревоженная. Дверь была открыта. Если бы кто-то вышел из комнаты мистера Порлока, она обязательно его узнала бы. Черная лестница расположена между спальнями мистера Мастермана и мистера Кэролла. Если мистер Мастерман спускался, он тоже не остался бы незамеченным. Как, впрочем, и мистер Кэролл. По моему мнению, мисс Мастерман, истощенная долгим нервным напряжением, пребывала на грани срыва. Она отчаянно желала встречи с братом — возможно, надеясь, несмотря ни на что, что он развеет ее опасения. Как вы считаете, могла ли она хоть что-то проглядеть в подобном состоянии?

Лэмб хмыкнул.

— Что она сейчас делает?

— Когда я заходила за миссис Тоут, мисс Мастерман сидела у камина и дрожала. В комнате жарко, она тепло одета, однако не перестает дрожать! Уверена, вы получите от нее необходимые ответы. Он, конечно, ее брат, однако убил двух человек, которые встали у него на пути. А если поспрашивать про обстоятельства смерти престарелой кузины, которая оставила ему состояние, может выясниться, что на его совести целых три убийства. Мисс Мастерман уже давно глубоко страдает втайне от всех. И возможно, давно мучалась подозрениями, но боялась признаться даже себе. Я лично думаю, она знает секрет мистера Мастермана и должна рассказать — для своего и всеобщего блага. Если мистер Мастерман заподозрил, что сестра в курсе дела, она в большой опасности. Мастерман — убийца, изобретательный и умелый. Тот, кто представляет для него опасность, рискует жизнью. Думаю, именно его отпечатки вы обнаружите на телефонном аппарате и на оконной раме в бильярдной. Уверена, они совпадут с отпечатками на каминной полке и боковой панели лестницы.

— Мисс Сильвер права, сэр! — вставил Фрэнк. — Хьюз только что сообщил: пальцы Мастермана!

— Это еще ничего не доказывает, — невозмутимо ответил Лэмб.

Глава 35

Главный инспектор перевел грозный взгляд на мисс Сильвер. Поскольку та продолжала вязать, он повторил:

— Отпечатки ничего не доказывают, сами понимаете. Их мог оставить любой постоялец дома — включая нас с вами; они, возможно, не имеют никакого отношения к убийству! Представляю, что скажут в суде на вашу теорию! — Он отрывисто хохотнул. — Так и вижу! Ну, нашли мы отпечатки на аппарате в комнате Порлока. О чем это говорит? О том, что Мастерман заходил в комнату и звонил. Ну и что? Каждый в доме хоть раз позвонил за сегодняшний и вчерашний день. Мастерман объяснит: воспользовался ближайшим аппаратом. Отпечатки на окне в бильярдной Мастерман тоже объяснит. Например, приоткрыл проветрить — тем более, что он почти не выходил из бильярдной с тех пор, как приехал.

— Не слишком ли много совпадений, шеф? — спросил Фрэнк Эббот. — Даже присяжные задумаются, почему повсюду Мастерман.

Инспектор вновь уставился на сержанта и придал взгляду максимальную суровость.

— Хочешь, чтобы присяжные задумались? Неприятностей мало? Я тебе уже говорил и повторяю — присяжные ждут фактов, простых надежных фактов и нормальных свидетелей, которые готовы эти факты подтвердить. Присяжные не желают думать, так как не хуже нас с тобой понимают, что не застрахованы от ошибки. К чему им просыпаться по ночам и гадать — а правильный ли они вынесли приговор? Дело-то касается убийства — тут любой загрустит! Присяжные любят факты! Любят прийти домой и заявить: «Он точно убийца! Никаких сомнений!»

Инспектор встал, оттолкнув стул.

— Вот что я сделаю! Улик против Окли достаточно, хоть сейчас вези в участок и предъявляй обвинение в…

— Но ведь вы сами сказали — он не мог убить Кэролла!

— Ну и что? Сказал, теперь передумал!

Фрэнк Эббот гадал впоследствии — а действительно ли инспектор передумал? Лэмб бывал очень хитрым при необходимости. Вспоминая события того дня, сержант пришел к выводу, что шеф и Моди сработали как одно целое.

А пока главный инспектор сверлил глазами мисс Сильвер. Та промолвила с легкой ироничной улыбкой, попутно убирая вязание в цветастую ситцевую сумочку — подарок на день рождения от племянницы Этель:

— Считается, что именно женщины склонны менять точку зрения. Лично я всегда говорила, что и джентльмен имеет право разок-другой передумать!

Затем вслед за инспектором она вышла из комнаты и пересекла холл, не обращая внимания на удивленно поднятые брови Фрэнка Эббота.

В гостиной стояла тишина, которую принято называть мертвой. Собравшиеся молчали уже минут пятнадцать. Мистер Тоут устроился в том самом кресле, где сидел после субботнего ужина. На коленях у него лежала газета, однако он давно на нее не смотрел. Мойра и Доринда делили диван справа от камина, Джастин опирался, точнее, почти сидел на ручке со стороны Доринды. На противоположном диване, откуда недавно вела наблюдения мисс Сильвер, куталась в толстый шерстяной халат несчастная мисс Мастерман. Она сжимала на груди воротник, словно пыталась унять непрекращающуюся дрожь.

В противоположном углу дивана миссис Тоут отклонилась на спинку и закрыла глаза. Она все вспоминала миссис Окли — как та кричала про Глена. Очень уж миссис Окли нервная… Если мистера Окли будут судить и повесят, она все вокруг разнесет. «А мне придется стоять и давать показания под присягой…» — думала миссис Тоут. Реальность стала страшнее самого страшного кошмара. Она зажмуривалась, чтобы не смотреть на Мартина Окли, который метался по комнате, как зверь в клетке.

Мистер Мастерман устроился в кресле, где после ужина сидела его сестра — отгородившись от всех газетой и погрузившись в свои мысли. Он сидел в небрежной позе и не спеша курил сигарету за сигаретой.

Мойра Лейн тоже курила. Рядом с ней на мягкой ручке дивана стояла пепельница с горкой окурков. Доринда забилась в уголок и была рада, когда Джастин опустил руку ей на плечо и не убрал. Теплая рука придавала сил.

Констебль Джексон на жестком стуле у двери думал о душистом горошке.

Джексон посеял горошек осенью, а теперь ростки были крепкие, по четыре дюйма высотой, и сулили хороший урожай. Он надеялся занять призовое место на июльском конкурсе цветоводов. Если постараться, стебли будут прочные, как веревка, и длинные — двенадцать-четырнадцать дюймов. Цветы иногда получаются огромные, бывает по пять бутонов на побеге… В воображении Джексона цветы достигали поистине гигантских размеров.

Пока он размышлял о рекордном количестве цветков на стебле, отворилась дверь, и зашел главный инспектор Лэмб в сопровождении сержанта Эббота и сухонькой дамы, которая приходила раньше за миссис Тоут. «Сразу видно — из Лондона, жеманный до чертиков, — подумал про сержанта Джексон. — Волосы напомажены так, что в них отражение можно увидеть! А сколько он, должно быть, на лак спускает… тоже ведь не дешевая штука». На этом мысли констебля прервались. Джексон машинально вскочил при приближении инспектора.

Все насторожились. Миссис Тоут открыла глаза. Мистер Окли, который как раз дошел до дальнего конца комнаты, резко обернулся и замер. Все ждали.

Лэмб пересек комнату и похлопал Мартина Окли по плечу.

— Попрошу вас проехать с нами в участок. По показаниям свидетеля, после телефонного разговора, в ходе которого вы сообщили мистеру Кэроллу, что собираетесь его посетить, кто-то пришел в боковой дворик и кидал камни в окно Кэролла. Тот открыл окно и спросил: «Это вы, Окли?» Ему ответили: «Вы бы лучше придержали язык. Спускайтесь — поговорим!» Вы вправе сделать заявление, однако предупреждаю — все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Мартин Окли так измучился за последние дни, что сам на себя уже не был похож. Он посмотрел на инспектора и воскликнул:

— Я арестован? Вы не смеете — я невиновен! Моя жена этого не переживет!

Мисс Мастерман не смотрела ни на кого, кроме инспектора и мистера Окли. Правой рукой она опиралась на ручку дивана, левой запахивала халат. На слове «арестован» она вздрогнула, что не укрылось от мисс Сильвер. Когда Мартин Окли сказал: «Моя жена этого не переживет», мисс Мастерман что-то пробормотала и подскочила, прямая, как деревянный солдатик.

Мисс Сильвер почудилось, что пробормотала она что-то вроде «О нет! Я не могу!» А затем (Лэмб не успел ничего сказать) мисс Мастерман повторила те же слова, но уже громко и резко, так, что все в комнате услышали.

— Нет! Нет! Я не могу!

Мисс Мастерман шагнула вперед, вытянув вперед руку, которой до этого опиралась на диван.

— Она не в себе! — сказал Джеффри Мастерман.

Он тоже вскочил, однако ему не удалось сделать и шагу — Фрэнк Эббот преградил ему путь, затем взял под локоть и тихо прорычал: «Не в себе? Неужели?»

Мисс Мастерман прошла мимо, бросив в сторону брата:

— Так не пойдет!

Мастерман рванулся, однако его удержали.

— Сестра много лет была на грани, понимаете, — заговорил он. — Вот то, чего я и боялся… Позвольте мне отвести ее в комнату!

Никто не обратил на него внимания. Мастерману стало ясно: он отделен от остальных людей — не засовами и решетками, не тюремными стенами и приговором, а той невидимой границей, которая со времен Каина отделяет убийцу от рода людского. Никто его не слушал, не обращал внимания на его слова. Лишь Джексон, повинуясь взгляду сержанта Эббота, подошел и встал по другую сторону.

Мисс Мастерман резко остановилась на полпути между камином и окном. И объявила громко и нервно, обращаясь к Лэмбу:

— Не арестовывайте его! Он невиновен.

Лэмб выглядел уверенно и спокойно — живое олицетворение закона и порядка. «Не убий», — гласит заповедь. Долгие годы общество строило защиту от первобытной дикости. Порой дикость все же прорывается, и тогда многие — слишком многие — страдают от ее рук.

— Вы хотите сделать заявление, мисс Мастерман? — спросил инспектор.

— Да, — ответила она.

Глава 36

Агнес Мастерман рассказала следствию вот что:

— Я делаю заявление, потому что у меня нет иного выхода. Мистер Порлок и мистер Кэролл были негодяями. Заслуживали ли они смерти — не мне судить. Моя престарелая кузина в жизни никому не причинила зла. Нельзя убивать людей за то, что они плохие или просто тебе мешают. И нельзя, чтобы страдали невиновные. Я не могу допустить, чтобы мистер Окли был арестован, так как знаю, что он невиновен.

Мы поднялись наверх примерно без десяти минут десять. Я была совершенно растеряна. Хотела поговорить с братом и боялась — очень боялась. Я думала о деньгах — наследстве кузины. Она не собиралась ничего оставлять Джеффри. Она составила еще одно завещание и держала его в тайне. Мне сразу следовало пойти к юристам, я всегда подозревала, что он ее напугал или… сделал кое-что похуже. Она была старенькой, немощной, и напугать ее было нетрудно. Мистер Порлок разузнал об этой истории — уж не знаю, откуда. Он пригласил нас, чтобы вытрясти из Джеффри денег. Когда мистера Порлока ударили кинжалом, я испугалась, но все же не думала, что это сделал Джеффри. Я подозревала мистера Кэролла. Как и большинство из нас. А Джеффри заявил, что убийца мистер Тоут. Джеффри удалось меня убедить, что сам он совершенно ни при чем. И еще он пошел на уступки и сказал, что найдет последнее завещание. Он сказал — кузина оставила мне пятьдесят тысяч, а я сказала — пусть забирает. Чтобы не дать Джеффри передумать, я написала юристу письмо, в котором рассказала о втором завещании. Сходила в деревню в воскресенье вечером и отправила. После чего ждала ответа.

А сегодня произошло нечто… Я словно пробудилась. Только обычно, когда пробуждаешься, кошмар заканчивается. А у меня вышло наоборот. Я все поняла во время речи мистера Кэролла. Мистер Кэролл поступал плохо, жестоко. Притворялся, что знает, кто убил мистера Порлока. Настойчиво намекал, будто видел нечто важное, когда зажгли свет. Врал или нет — неизвестно. Я посмотрела на Джеффри — у того дергались большие пальцы. Тут и начался кошмар. У Джеффри с детства дергаются пальцы, когда он напуган. Отец был с ним очень строг. У Джеффри дергались пальцы перед поркой. И так же — после того, как умерла кузина. Сам он этого обычно не замечает. Когда я посмотрела на его руки, я все поняла. Надо было поговорить с братом, рассказать, что я все знаю, но было очень страшно.

Когда мы шли через холл, мистер Кэролл сказал: «Мне нужно позвонить». И зашел в кабинет. На Джеффри лица не было. Он поднялся, не дожидаясь меня. Остальные уже разошлись. Я пошла к себе, однако мне обязательно нужно было с ним поговорить. Я прошла через галерею в его коридор, зашла к нему в спальню… Джеффри на месте не оказалось. Я подумала, что он в ванной комнате, и какое-то время ждала. Дверь я оставила приоткрытой. И вдруг услышала, как где-то тоже открывают дверь, и выглянула. Джеффри выходил из спальни мистера Порлока. Я отпрянула в тень. К счастью, он меня не заметил. Минуя свою комнату, Джеффри спустился по лестнице. Я еще немного подождала и тоже спустилась. Я решила, что даже лучше поговорить внизу — там никто не услышит и не будет любопытствовать. Дверь в бильярдную была открыта, оттуда тянуло холодом. Я зашла, двигаясь в кромешной тьме на ощупь, и остановилась у открытого окна слева. Меня мучило предчувствие, что происходит нечто ужасное. Во дворике раздались шаги, потом шуршание. В окно залетело несколько камешков. Открылось окно наверху. Мистер Кэролл крикнул: «Окли, это вы?» Я удивилась — откуда здесь мистер Окли? Спряталась за занавеской и посмотрела в окно. Во дворике кто-то стоял. И произнес: «Вы бы лучше придержали язык! Спускайтесь — поговорим!»

Я сразу узнала голос Джеффри. Хоть он и говорил приглушенно, как не узнать голос собственного брата. Я стояла за занавеской. Мистер Кэролл вошел в бильярдную, как и я, на ощупь. Вылез через окно и подошел к Джеффри. Джеффри быстро воскликнул: «Обернись! Что это?» Мистер Кэролл обернулся, и Джеффри его ударил. Я не разглядела, чем. Джеффри ударил, и мистер Кэролл упал — позвав мистера Окли, прежде чем упасть. А потом замолк и больше не шевелился. Джеффри залез в окно, запер его и задернул штору. Я думала — если заметит меня, то тоже убьет. Однако он меня не заметил, вышел из бильярдной и прошел по коридору в холл. Не знаю, что он там делал, но почти сразу поднялся по лестнице. Я долго стояла не шевелясь. Возможно, я лишилась чувств, потому что пришла в себя на коленях у подоконника, а во дворике кто-то светил фонарем. Я прошла через холл и поднялась к себе. Сняла платье и надела халат, чтобы согреться, но мне до сих пор холодно».

Глава 37

Расследование подошло к концу, вердикт был вынесен: Джеффри Мастерман совершил преднамеренное убийство. Гости Грэндж-хауса стали разъезжаться восвояси. Мисс Мастерман — в лечебницу. Тоуты — в свой дорогой и неудобный дом, где миссис Тоут до сих пор чувствовала себя чужой. Мойра Лейн — в трехкомнатную квартиру, которую снимала вместе с подругой. Мисс Сильвер — обратно в город. Последняя, однако, задержалась, чтобы не бросать Доринду в одиночестве во время похорон.

А Доринда еще не определилась, куда ей возвращаться. Наверное, следовало ехать в клуб «Вереск» и искать новую работу. С другой стороны — зачем? Два убийства и внезапно свалившееся наследство (которое она собиралась раздать) не отменяли того факта, что она секретарша миссис Окли. Доринда поделилась соображениями с Мойрой Лейн. Та выпустила колечко дыма и рассмеялась.

— Золотые слова! Хотя лучше спроси у Джастина!

Доринда спросила. Вернее, не то чтобы спросила, просто объявила, что не видит никаких причин увольняться и отправляется обратно к Окли, на что Джастин ответил: «Выдумает тоже!» — и выскочил из комнаты. Доринде показалось, что, если бы не Пирсон, который как раз входил с подносом, Джастин хорошенько хлопнул бы дверью.

Пополдничав, Доринда пошла в Милл-хаус. Дорис проводила ее в розовый будуар, где чета Окли пила чай. Мартин Окли пожал Доринде руку и неловко откланялся. Доринда осталась наедине с Линнет. Та, по обыкновению, возлежала на диване, облаченная в розовый пеньюар и обложенная розовыми и голубыми подушками. Она напомнила Доринде дрезденскую фарфоровую статуэтку. На лице миссис Окли еще читались следы страданий, однако состояние ее заметно улучшилось. Из облика почти исчезла трагичность, так мало ей подходящая. Тени под голубыми, как незабудки, глазами уже не напоминали синяки. Под легким слоем пудры прорезался румянец. К Доринде она обратилась любезно, даже тепло. Долго держала за руку, смотрела в лицо влажными глазами и говорила, какое ужасное потрясение они вместе перенесли.

Доринда, конечно, согласилась и перешла к делу.

— Готова приступить к обязанностям, как только скажете.

Тут миссис Окли выпустила ее руку. Извлекла кружевной платочек. Принялась промакивать глаза и бормотать, что ей ужасно неловко.

— Вы не хотите, чтобы я возвращалась?

Снова замелькал платочек.

— Да нет, ну что вы…

— А в чем тогда дело?

Последовало долгое молчание. Доринде пришло на ум сравнение с раненой птичкой — пытаешься ее поймать, а она раз — и ускользает. Затем правда все же выяснилась. Миссис Окли сыпала фразами «просто Мартин так решил…» и «не хочется, чтобы что-то напоминало об этом ужасе», и дрожащим голосом пожелала «похоронить наконец прошлое». Если сформулировать более конкретно, на что Линнет Окли была не способна, получалось, что Доринда слишком много знает. Далее последовали всхлипы, вздохи и утирание слез, но дела это не меняло.

— Разумеется, мы снова поженимся — как можно скорей, и никто не узнает моей тайны. Инспектор из Скотленд-Ярда обещал ее не раскрывать, если не возникнет крайней необходимости в ходе суда над убийцей. А ведь ее не возникнет, верно? Мартин говорит — нужно всего лишь пожениться, и можно будет обо всем позабыть. Видите ли, было особенно ужасно, потому что я подозревала Мартина — в случае с Гленом, а не с мистером Кэроллом! А Мартин немного подозревал меня, что очень-очень глупо с его стороны, ведь я не способна на подобное злодейство, да и сил у меня не хватило бы. И потом — когда-то Глен был мне очень-очень дорог. Я бы ни за что не хотела причинять ему вред… Только не говорите Мартину! Мартин ужасно ревнивый, поэтому-то я и боялась.

Миссис Окли последний раз промокнула глаза и потянулась к пудренице.

— Хватит плакать! А то буду страшная. Надо благодарить судьбу: как все хорошо закончилось! Главное — это не Мартин. Если бы Мартин… — Пудреница упала на колени. В голубых глазах опять встали слезы. Рыдания сдавили горло. — Я любила Глена и не могу стереть его из памяти, словно он мне чужой… Что-то в нем было… Хоть Глен и плохо со мной обращался, когда денег не стало. Бросил, даже не задумавшись, умру я с голоду или нет. А я чуть не умерла! И все же что-то в нем было…

Доринде вспомнилось, как тетушка Мэри перед самой смертью тоже с горечью сказала:

— Не спрашивай почему. Дура я, конечно, но что-то в нем было.

На всем свете было не сыскать двух менее похожих друг на друга женщин, однако их объединяло то, что обе — сами не понимая почему, не смогли противостоять чарам Глена Поршеса и Грегори Порлока.

— Не думайте о нем! — успокаивающе сказала Доринда. — И не плачьте, а то глаза покраснеют. Так работаю я у вас или нет? Подозреваю, что нет, но все же лучше уточнить, правда?

— Да, конечно, лучше уточнить, — сказала миссис Окли и принялась пудриться.

— Понимаете, мне нужно знать, искать ли другую работу.

Линнет удивленно посмотрела на Доринду.

— Разве Глен не завещал вам все свое состояние?

— Оно не слишком большое. И в любом случае я его денег не возьму. Скажите, оставляете вы меня или нет. Кажется, нет…

Опасения Доринды оправдались.

— Вы нам очень нравитесь — правда! Просто вы знаете… обо всем, и мы всегда будем помнить, что вы знаете… а это слишком тяжело. Поэтому, если только вы не против…

Вернувшись в Грэндж-хаус, Доринда рассказала Джастину, что осталась без работы.

— Вернусь в «Вереск», а там посмотрим. Мне заплатили за месяц — уже неплохо, если учесть, что я особо и не работала. А вообще — даже хорошо, что Окли меня уволили. Здорово было бы служить у кого-то, кто никогда не слышал про дядю Глена.

Мистер Лей вытянулся во всю длину, полулежа в одном из самых мягких кресел. Он даже не поднял головы и не разомкнул глаз, однако Доринда была уверена — он не спит. Джастин еще помолчал и пробормотал:

— Теперь свободна как ветер?

— Да, — с достоинством ответила Доринда. — Мы с мисс Сильвер отбываем завтра, сразу после завтрака.

— Позавтракай обязательно! Не годится путешествовать на голодный желудок.

— Позавтракаю.

Джастин чуть приоткрыл глаза, в которых мелькали веселые искорки.

— До отъезда еще шесть-семь часов. Ты же не будешь все это время собираться. Давай лучше поговорим.

— Поговорить? О чем?

— А ты подумай. Не хочешь ли ты мне что-нибудь сказать? Чтобы не жалеть впоследствии. Ладно, так уж и быть, проявлю благородство — начну сам. — Джастин широко улыбнулся. — Присядь, отдохни!

Он привстал и придвинул еще одно кресло вплотную к своему.

— Надо отдать должное Грегори Порлоку — он выбрал дом с прекрасными креслами! И чем мы тут занимаемся уже который день? Сидим на краешке, вытянувшись по струнке, и отвечаем на вопросы полицейских! Хорошая мебель заслуживает большего! Иди сюда, расскажи еще про поиски работы.

Доринда сдалась и с ужасом подумала, что, когда Джастин вот так на нее смотрит, она любую его просьбу выполнит. Впрочем, они все равно скоро разъедутся и видеться будут гораздо реже.

Она подошла, села и сразу поняла — это была ужасная ошибка. Стоя гораздо легче сохранять гордый и независимый вид. Мягкие кресла лишают человека воли. Вместо того чтобы ощущать, как правильно быть независимой и самой зарабатывать на жизнь, Доринда вдруг осознала, какое тоскливое и унылое будущее ее ждет. К тому же воображение наводнили картинки и образы, которые она старательно гнала прочь. Например, как в субботу вечером Джастин обнял ее рукой — чего, разумеется, не произошло бы, не будь он ее кузеном и не случись рядом убийства. И еще — стыдно вспомнить! — как она уткнулась в грудь Джастину и вцепилась в него изо всех сил — ну, когда арестовывали Джеффри Мастермана. Тот вырвался и побежал к дальнему окну. Поднялся страшный шум — Доринда слышала такое только в кино, — затопали ноги, потом кто-то поскользнулся на полированном полу, крики, звон разбитого стекла… Джастин отстранился и побежал на помощь. Ему даже пришлось ее оттолкнуть — господи, какой позор…

Джастин потянулся через ручки кресел и провел рукой по ее щеке.

— Ты, похоже, не отдыхаешь. Вся напряжена и взвинчена. Что с тобой?

— Немного устала, — осторожно ответила Доринда.

— Было от чего, — рассмеялся Джастин. — Тем более не надо напрягаться!

— У меня просто такая реакция на усталость. Джастин, я пойду!

— Подожди немного! Подвинься, я хочу тебя обнять. Поделюсь: я собираюсь жениться.

Доринда невольно вздрогнула. Затем ее охватило странное чувство — словно все, что беспокоило ее за минуту до этого, стало глубоко безразлично. Подернулось дымкой, потонуло в тумане.

Она обернулась к Джастину и спросила:

— На Мойре Лейн?

— Думаешь, мне стоит жениться на Мойре Лейн?

— Если она составит твое счастье…

— Не составит. И вообще, я ей даром не нужен.

— Откуда ты знаешь?

— Мойра не станет брать чужое.

В его словах было несоответствие, о котором сам Джастин не подозревал. И все же он был прав — хоть Мойра и украла браслет, чужой жених ей и правда был не нужен. Человеческая натура порой сложна и необъяснима.

— На ком-то другом? — удивилась Доринда. — На ком, Джастин?

Она смотрела прямо на него. Джастин взял ее за руки.

— Идея-то хорошая? Я уже квартирку присмотрел, с мебелью. Ты не поможешь мне выбрать ковры и занавески? Надо проверить, сохранилось ли что-то из материных запасов. Я возьму выходной, и съездим.

— Так на ком ты женишься?

— Вообще, я еще не сделал предложения.

— Почему?

— Ну, знаешь… полиция, расследования, похороны…

— Похороны позади, — заметила Доринда.

— Вот и я думаю — пора сделать. Доринда, ты выйдешь за меня?

— Ты мне предлагаешь? — поразилась Доринда.

— Ох, Доринда!..

Глаза Джастина увлажнились. Это произвело на Доринду большое впечатление. Он все еще держал ее за руки. И вдруг вскочил, потянув за собой, и попытался обнять. Когда он отпустил ее ладони, она осознала, как крепко он их сжимал. Доринда уперлась руками в его грудь и даже не почувствовала пиджака — хотя понимала, что ткань должна быть довольно шершавой на ощупь. Удерживая Джастина на расстоянии онемевшими руками, она произнесла то, что велел сказать долг:

— Я тебе не пара! Я совсем не разбираюсь во всех этих ваших правилах и порядках! Тебе нужно жениться на такой девушке, как Мойра. Я давно знала, что ты на ней женишься. Я думала, что…

— Так подумай еще, дорогая! Подумай и скажи «да». Разве я не говорил, что люблю тебя? А я тебя люблю, между прочим! Причем очень давно. Разве ты не догадалась, когда я подарил тебе мамину брошь?

Глаза Доринды округлились.

— Я догадывалась, что ты в целом хорошо ко мне относишься…

Джастин нервно рассмеялся.

— Я влюблен по уши, Доринда! Так ты согласна?

Она убрала руки и доверчиво посмотрела на него снизу вверх.

— Ну, если ты предлагаешь…

Глава 38

Компания из четырех человек мирно завершила ужин и устроилась в кабинете у камина. Фрэнк Эббот с удовольствием принял приглашение и остался четвертым, так как главный инспектор отбыл, поручив ему «закончить дела». На следующий день всем предстояло разъехаться в разные стороны, а пока они уютно сидели у камина и болтали, как старые друзья. Тягостная атмосфера, царившая в доме, рассеялась. Грэндж-хаус повидал на своем веку много смертей, рождений, романтических свиданий, радостей и бед, добра и зла. За триста с лишним лет чего только не произошло под его крышей. Грегори Порлок и Леонард Кэролл также канули в прошлое. Как и Ричард Помрой, заколовший слугу в тысяча шестьсот пятидесятом году и повешенный по указу лорда-протектора, или Изабель Скейфи, которая лет пятьдесят спустя вышла замуж за Джеймса Помроя, а затем выбросилась из окна той самой комнаты, которую занимал мистер Кэролл. По какой причине — доподлинно неизвестно. Она упала на каменные плиты дворика и разбилась насмерть. Люди косились на Джеймса Помроя с подозрением, однако тот преспокойно дожил до старости, а его сын впоследствии прославился как сэр Джеймс Добрый и основал фонд, который предоставил двенадцати старикам и старушкам из местного прихода приличное жилье и одежду, а также питание — «до смертного одра, и достойные похороны после».

Были и другие истории — хорошие и плохие: кто-то рисковал жизнью на войне и, не жалея себя, вынес с поля брани раненого товарища; кто-то грешил; кто-то страдал; кто-то совершал благие дела, кто-то — злые; кто-то погиб в сражении на чужбине; кто-то тихо скончался в собственной постели. Дом пережил всех. Леонард Кэролл и Грегори Порлок тоже канули в небытие. Дом пережил и их.

В камине весело трещал огонь, в комнате было тепло и уютно. Мисс Сильвер покончила с первой кофточкой и приступила ко второй, изредка поглядывая на Джастина и Доринду с доброй улыбкой. Ничто не доставляло ей такого удовольствия, как вид счастливых молодых людей.

— Ну что, глубокоуважаемая наставница, — сказал Фрэнк, — теперь вы поделитесь своими мыслями?

— А что вы хотите услышать, дорогой?

— Да все, что расскажете!

Мисс Сильвер мимолетно улыбнулась.

— Я не прошу вас разглашать служебные тайны, но осмелюсь предположить, что раз судья предъявил мистеру Мастерману только обвинение в убийстве мистера Кэролла, его причастность к убийству Грегори Порлока не была доказана, хотя всем ясно, что он совершил оба убийства.

Фрэнк кивнул.

— Из улик по делу Порлока у нас были лишь отпечатки пальцев, которые вы надоумили снять, и полоска краски на манжете смокинга — это уликами-то не назовешь, адвокат с ними в два счета расправился. Мол, у Мастермана были десятки безобидных предлогов оставить отпечатки на каминной полке. Мол, боковую панель лестницы он задел во время шарады. Актеры спускались по лестнице, обходили балясину, затем проходили через круг света и удалялись в глубину холла. Отпечаток левой руки — как раз где Мастерман, покидая круг света, уходил в темноту. В такой ситуации нет ничего естественней, чем вытянуть руку и коснуться стены.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Но тогда рука смотрела бы вглубь холла. А наш отпечаток, насколько я понимаю, располагался скорее прямо и даже был наклонен в противоположную сторону — как я и предполагала в случае, если мистер Мастерман пробирался от камина, выставив вперед руку, чтобы нащупать лестницу, а потом развернулся к жертве. И отпечаток должен был быть именно левой руки, так как правую он держал наготове, чтобы схватить кинжал.

— Так все и было, — кивнул Фрэнк, — только в суде не поверят. Умный правозащитник разобьет теорию в пух и прах. Нет, насчет Кэролла мы его припечатали — факт! Пальцы на аппарате в комнате Порлока и на дверной и оконной ручке в бильярдной, и самое главное — показания мисс Мастерман.

— Бедная, бедная мисс Мастерман! — вздохнула Доринда.

Мисс Сильвер ласково посмотрела на Доринду и произнесла:

— Мисс Мастерман многое пережила. Она, без сомнения, мучалась подозрениями и винила брата в смерти кузины — необязательно путем насилия или яда, старушку можно было легко до смерти напугать. И еще пропавшее завещание… Кстати, она ничего не выиграла на втором завещании — ей в обеих версиях полагалась одна и та же сумма. Я невольно думаю, что, если бы вина мистера Мастермана не открылась, мисс Мастерман, возможно, недолго оставалось бы жить. Предположим, арестовали мистера Окли. Предположим, мисс Мастерман промолчала. Однако она не могла скрыть от брата переживаний и угрызений совести. Тот осознал бы, какую опасность она представляет — если не выдержит и сорвется. Что, собственно, и произошло. При условии, что он только что убил двоих, мистер Мастерман вряд ли долго думал бы. Вероятно, мы бы имели дело с безупречно подстроенным самоубийством. Послушав голос совести и встав на защиту невинного человека, мисс Мастерман спасла себе жизнь.

Джастин Лей с сомнением приподнял брови.

— Не уверен, что она ценит спасенную жизнь.

Спицы мисс Сильвер защелкали решительней.

— Не соглашусь с вами, мистер Лей! Жизнь необходимо ценить! Мисс Мастерман разумная женщина и скоро станет обладательницей приличного состояния. Верю, что она преодолеет трудности, направит средства на благие дела и посвятит свою жизнь служению другим. А я буду ее подбадривать. Как сказал лорд Теннисон: «Жизнь существует здесь до тех лишь пор, пока ее не держит смерти тощая рука»[10].

Джастин произнес, сдерживая сарказм:

— Ох уж эта великая викторианская эпоха! Вы говорите, как истинная дочь своего времени. Тогда самую разумную часть населения заставили поверить, что «все к лучшему в этом лучшем из миров».

Мисс Сильвер неодобрительно кашлянула.

— Эта эпоха породила множество великих мужчин и женщин. Давайте не будем забывать тех, кто без устали работал, чтобы сделать мир лучше. Их труд, между прочим, начинает приносить плоды. И кстати, об афоризме лорда Теннисона: я думаю, что жить без веры и надежды нельзя и что надежда порой разгорается даже из самой маленькой искорки. Смерти желает только тот, кто полностью лишился и веры, и надежды.

В чуть насмешливом взгляде Фрэнка читалось искреннее восхищение. Мисс Сильвер бывала и практичной, и решительной, и умной, она строго придерживалась высоких моральных принципов, бывала доброй, бывала чопорной — Фрэнку Эбботу она нравилась во всех проявлениях. Он самым непочтительным образом послал ей воздушный поцелуй и сказал:

— Вы не представляете, какое удовольствие для меня работать с вами! Вы мерило чести и благородства!.. Но продолжайте же! Я так многое хотел бы узнать, чего в суде точно не расскажут.

Он повернулся к Джастину и добавил:

— Скажу вам по большому секрету — смотрите не проболтайтесь никому, — тут Фрэнк понизил голос до шепота: — Мисс Сильвер знает все!

— Будет вам, Фрэнк!

Фрэнк только замотал головой.

— Не обращайте внимания! Она скромничает — издержки викторианского воспитания. Поверьте, людей она видит насквозь. Как через стеклянную витрину — ни один скелет в шкафу не укроется. Так что, если совершите преступление, держитесь от нее подальше! Я вас предупредил. Я вот смотрю в глаза мисс Сильвер исключительно потому, что совесть моя кристально чиста.

Мисс Сильвер дернула за нитку, разматывая розовый клубок.

— О, Фрэнк, перестаньте, пожалуйста, нести вздор!.. Что вы хотели от меня услышать?

— Ну, я бы очень хотел знать, блефовал ли Кэролл, когда болтал, что знает нечто обличительное. Бесспорно, позиция у него была удачная. С верхнего пролета — а он стоял на третьей ступени, что, в общем, то же самое, — было прекрасно видно людей у камина. Если было бы что-то подозрительное, он непременно заметил бы. Вопрос — было ли? И если да — то что именно?

Мисс Сильвер кашлянула деликатно и задумчиво.

— Думаю, было. И я долго размышляла, что именно. Он определенно не мог застать убийцу, когда тот наносил удар или стирал с кинжала отпечатки. После того как мистер Порлок вскрикнул и упал, прошло время — пока мистер Лей оттолкнул мисс Доринду к стене, прошел на ощупь ко входной двери и включил свет. У убийцы было достаточно времени, чтобы вытереть кинжал и отойти подальше от тела. Мистер Кэролл мог бы успеть разглядеть лишь одну деталь. Когда мистер Мастерман наносил удар, рукав его смокинга соприкоснулся со светоотражающей краской, которой он ранее пометил спину жертвы. А заметить, что испачкался, он мог, только когда уже отошел на заранее продуманное место — где и планировал оказаться, когда загорится свет. Там он опустил глаза и увидел на манжете полоску краски, слабо светящуюся в темноте. Естественной реакцией в данный момент было бы попытаться стереть краску. Если свет зажегся именно тогда, мистер Кэролл наверняка сделал выводы — с его-то сообразительностью. Вы помните, что чуть позже мистер Мастерман воспользовался случаем и задел рукавом мисс Лейн, у которой осталась краска на плече, и громко пожаловался, что испачкал манжет. А испачкал он только ребро манжета — больше нигде краски не было. Как можно испачкать ребро манжета, задев рукавом даму, я не представляю — это очень маловероятно, на мой взгляд. Зато невозможно не испачкать край рукава или манжета, если спина жертвы в краске и ты всадил нож по самую рукоятку. Я спросила всех свидетелей про смокинг мистера Мастермана — не было ли чего-нибудь необычного. Четверо, включая мистера Лея, отметили, что рукава смокинга были слишком длинными, почти закрывали манжет рубашки, поэтому краска попала и на него.

— Все это чрезвычайно интересно, мисс Сильвер, — возразил Джастин Лей, — однако, если Кэролл подозревал Мастермана, почему он стал шантажировать мистера Окли?

Мисс Сильвер покачала головой. Так она делала, когда способный ученик не оправдывал ожиданий.

— Лично мне мистер Кэролл не показался смелым человеком, — сказала она. — А вам?

— О нет! — хохотнул Джастин Лей.

— Мистер Кэролл вряд ли осмелился бы подойти к предполагаемому убийце. И уж точно не пошел бы встречаться с мистером Мастерманом в уединенном дворике. А мистер Окли — другое дело. Подобно остальным свидетелям, мистер Кэролл видел, как миссис Окли упала на колени перед убитым, и слышал, как она называла его Гленом. Конечно, мистер Кэролл догадался, в каком подавленном состоянии пребывает мистер Окли и как он опасается, не причастна ли к убийству его жена. Мистер Кэролл решил сыграть на его страхах. Позвонил, сделал парочку нехороших намеков и бросил трубку. Мистер Окли перезвонил сам, чем уверил мистера Кэролла в успехе предприятия. Кэролл явно был нацелен на шантаж, что доказывает подслушанный миссис Тоут диалог. Мастерман, притворяясь Окли, сказал: «Вы бы лучше придержали язык. Спускайтесь — поговорим!» А мистер Кэролл рассмеялся и пошел вниз. Он торжествовал. И торжество его было недобрым.

— Вы правы, — согласился Джастин. — Очень прочная теория. Все сходится! Что ж, завтра мы разъезжаемся, однако, надеюсь, вы придете на нашу свадьбу?

Мисс Сильвер ответила с благосклонной улыбкой:

— Буду ждать с большим нетерпением! Всегда приятно чего-то ждать с нетерпением… Как сказал лорд Теннисон: «Как тупо-тускло медлить, знать конец, в закале ржаветь, не сверкать в свершенье»[11].

Последовала почтительная пауза. Доринда смущенно улыбнулась. Нужные слова нашел Фрэнк Эббот.

— Вам нечего бояться! — смеясь, воскликнул он. — Чистое золото не ржавеет!

Сержант схватил руки наставницы прямо с пряжей и спицами и горячо расцеловал.

Кольцо вечности

Глава 1

Мэгги Белл протянула руку и сняла телефонную трубку. Рука у нее была тонкая, немного костлявая, с выступающими костяшками пальцев, и двигалась она какими-то рывками. Все движения Мэгги отличались порывистостью. Ей было двадцать девять лет, однако она почти не выросла после того, что у нее в семье с некоей гордостью называли «несчастным случаем». В двенадцатилетнем возрасте Мэгги попала под машину на деревенской улице.

Целыми днями она лежала на диванчике, придвинутом к окну в комнате над бакалейной лавкой мистера Биссета. Именно так он называл свое заведение, хотя на самом деле там продавалось множество товаров, которые едва ли можно отнести к бакалейным. Разумеется, бакалеей можно было назвать лакричные тянучки — сладость, давно исчезнувшую во многих уголках Англии и приготовляемую миссис Биссет по семейному рецепту, но к ней никак не относились шерстяные и кожаные вещи, развешанные на крючках по обе стороны от входа в магазинчик. Лук, помидоры, яблоки, груши и орехи по сезону вполне соответствовали названию заведения, однако висевшие в ряд хлопчатобумажные предметы рабочей одежды и лежавшие горкой крепкие мужские и женские ботинки красноречиво свидетельствовали о том, что Дипинг — это деревня, а бакалейная лавка мистера Биссета — своего рода местный универсальный магазин.

В погожие дни Мэгги глядела в окно над входом в лавку и могла лицезреть почти всех обитателей Дипинга. В большинстве своем они помахивали ей руками и здоровались с ней возгласами «Доброе утро!» или «Привет, Мэгги!». Миссис Эббот из Эбботсли никогда не забывала выказать Мэгги свое внимание. Она с улыбкой махала ей рукой, а полковник Эббот чуть поднимал голову и кивал. Но если их сопровождала мисс Сисели, то она взлетала по лестнице с книгой или журналом и немного задерживалась у обитательницы второго этажа. Мэгги очень много читала. Надо хотя бы чем-нибудь заниматься, когда целыми днями лежишь. Именно это твердила себе Мэгги, выросшая среди людей, ставивших знак равенства между чтением и праздностью.

Мисс Сисели приносила ей прекрасные книги, однако не старалась поучать ее. Мэгги тотчас замечала подобные попытки и сразу же ставила им непреодолимый заслон. Ей нравились стародавние истории восхождения к успеху: о босоногом мальчугане, торговавшем на улицах газетами и ставшем миллионером; о ничем не примечательной девчушке, на которую никто и не посмотрит, что впоследствии становилась ослепительной красавицей или герцогиней. Она обожала хорошие детективы, где под подозрение по очереди подпадали все друзья и враги убитого. Мэгги любила приключенческие романы, где герои осторожно шагают по веревочным мостикам или продираются сквозь болота, а на них в любую секунду готовы наброситься змеи, крокодилы, львы, тигры и гигантских размеров обезьяны.

Дом под названием Эбботсли, где проживало семейство Эббот, был в некотором роде сокровищницей. Миссис Эббот славилась своим утверждением о том, что владеет самой большой библиотекой макулатуры, в чем превзошла всех женщин Англии. «Это чтиво так успокаивает после двух партий книг о войне, не говоря уж о газетах, сделавшихся до ужаса дотошными и кишащими всякими подробностями — ну, вы понимаете, о чем я», — повторяла она.

Однако Мэгги не только читала. Устроившись на диванчике, она могла шить, но не очень долго. Ее мать была деревенской портнихой, поэтому Мэгги, разумеется, помогала ей как могла. Ей доставались пуговицы и петли, коклюшки и плетение кружев, а также разного рода отделка. Это составляло ее долю работы, которую она выполняла резкими движениями, однако весьма аккуратно. Миссис Белл была женщиной неглупой и сумела обеспечить себе множество заказов из богатых домов по всей округе. Всю войну она зарабатывала тем, что перешивала и перелицовывала целые залежи старых вещей, которые при иных обстоятельствах и не подумали бы извлечь из самых дальних уголков шкафов или сундуков. Ее с Мэгги триумфом стал день, когда миссис Эббот принесла свадебное платье престарелой леди Эвелин Эббот, чтобы узнать, можно ли его переделать для мисс Сисели. «Сегодня такой ткани и работы, конечно же, не сыскать, а Сисели просто обожает это платье. Сама я ни за что бы не захотела выйти замуж в бабушкином свадебном платье, но теперь это входит в моду, и к тому же платье, разумеется, просто замечательное», — сказала тогда миссис Эббот.

Комната заполнилась складками темно-кремового атласа. Это был длинный шлейф, украшенный вышитыми жемчугом розетками, однако само платье оказалось простым по покрою, чтобы оттенить красоту использованных в его отделке брюссельских кружев. Такой красоты Мэгги в жизни никогда не видела. От одной мысли прикоснуться к платью ее бросало в дрожь. Жаль, что мисс Сисели — ничем не примечательная, худенькая и смуглая. Да и забавно тоже. Вот полковник — симпатичный и представительный джентльмен, а миссис Эббот — не то чтобы красавица, но из тех, кого миссис Белл называла утонченными особами, умеющими щегольнуть своими нарядами. А Сисели — низкорослая и смуглая, с огромными карими глазами, в остальном — так, ничего особенного. И ей досталось дивное свадебное платье из кремового атласа. Впрочем, счастья оно мисс Сисели не принесло. Теперь вот она вернулась в Эбботсли, мистер Грант Хатаэуй остался в Дипинге, и возникли слухи о разводе. Никто не знал, что уж там между ними произошло: прожили в браке три месяца, а потом раз — и разошлись! Даже Мэгги не знала, в чем там дело, а она знала почти все, потому что когда не шила и не читала, то подслушивала телефонные разговоры.

Дипинг обладал бесценным источником конфиденциальной информации — общей телефонной линией. Ею пользовались обитатели примерно дюжины домов, где были телефоны. Любой мог слушать разговоры соседей, просто сняв трубку. Это заставило бы всех проявлять особую осторожность, однако давние приятельские отношения порождают равнодушие, если не презрение к подобным вещам. Трудно избавиться от иллюзии полной безопасности, когда говоришь по личному телефону у себя в комнате. Мэгги знала, когда лучше подслушивать, и ей удалось собрать немало интересного о множестве добропорядочных людей. Однако она так и не сумела выяснить, почему Сисели Хатауэй ушла от мужа. Ближе всего она подобралась к разгадке этой тайны однажды вечером, когда сняла трубку и услышала, как Грант Хатауэй произнес:

— Сисели…

Ответа не было так долго, что Мэгги принялась гадать, ответят ли Гранту вообще. Затем тихий голос холодно спросил:

— В чем дело?

Мэгги жадно прислушалась, вцепившись в трубку худенькими пальцами, кончик ее длинного остренького носа подрагивал от любопытства. Грант Хатауэй проговорил:

— Больше так продолжаться не может. Мне нужно тебя увидеть.

— Нет.

— Сисели!

— Мне нечего тебе сказать, а тебе нечего сказать мне.

— Вот тут ты ошибаешься. Я должен тебе очень многое высказать.

Снова повисла долгая пауза. Наконец Сисели Хатауэй ответила:

— Ничего не желаю слушать.

— Сис… Не глупи!

Сисели Хатауэй произнесла нечто очень странное:

— Глупец быстро расстается с деньгами. Можешь оставить их себе.

Потом раздался грохот, от которого буквально содрогнулась вся телефонная линия. Это мистер Грант с силой швырнул трубку на рычаг, поскольку, когда шум стих, Мэгги услышала, как в полутора километрах от нее, в Эбботсли, мисс Сисели судорожно выдохнула и тоже повесила трубку.

Похоже, ссора возникла из-за денег. Ну, денег у мисс Сисели много, она получила наследство от престарелой леди Эвелин после того, как та перессорилась со всей родней. А у мистера Гранта, как все знали, не было денег — только большое поместье да его сельскохозяйственные эксперименты, которые никак не окупались. Однако он был твердо уверен, что они начнут приносить доход.

Мэгги отстраненно подумала, что мисс Сисели досадила самой себе, желая насолить мистеру Гранту. Если мужчина женится на богатой невесте, то может рассчитывать что-то от этого получить, так ведь? Что бы там ни случилось, вот он — симпатичный и способный вскружить голову любой девушке. И вот мисс Сисели — неказистая смуглая худышка. Если она не станет смотреть в оба, кто-нибудь быстро отобьет у нее мужа.

Мэгги поднесла трубку к уху и услышала, как женский голос с показавшимся ей забавным акцентом произнес:

— Мистер Хатауэй… Мне хотелось бы поговорить с мистером Хатауэем.

Глава 2

На следующий день, в субботу, Фрэнк Эббот был зван на чай к мисс Эльвине Грэй. Фрэнк проводил выходные у дяди и тети, к которым испытывал нежную привязанность. Полковник Эббот обладал таким поразительным сходством с его отцом, что Фрэнку порой чудилось, будто он приехал домой на каникулы, а к добродушной и зачастую непоследовательной в своих суждениях миссис Эббот он относился с должным чувством юмора. С Сисели они постоянно поддразнивали друг друга, пока она не вышла замуж и почти сразу словно оказалась по ту сторону стальной решетки. Похоже, никто не знал, почему ее брак расстроился. Моника Эббот жаловалась Фрэнку:

— Подумать только, уж матери-то она должна была рассказать все, что произошло, но я не добилась от нее ни слова, ни единого словечка. Ну, кроме того, что она больше не желает его видеть и как скоро она может получить развод. А когда мистер Уотерсон объяснил ей, что развестись она не сможет, если только не откроется измена мужа или нечто вроде того — знаешь, Фрэнк, мне показалось, будто она вот-вот хлопнется в обморок. Мистер Уотерсон добавил, что Грант может развестись с ней из-за пренебрежения супружескими обязанностями, но не раньше, чем через три года, однако она с ним развестись не может, если он не предоставит ей на это веской причины. На что Сисели лишь сказала: «Не предоставит», — и тотчас вышла из комнаты. Конечно, было бы прекрасно, если бы она уехала на время, пока не уляжется скандал, однако она заявляет, с чего бы ей уезжать из родного дома. И я ее понимаю. Однако, дорогой мой Фрэнк, тут все ужасно запутано, а мы это еще усугубляем — по крайней мере, так мне кажется. Грант вообще не появлялся в церкви, ну, пока не начал ухаживать за Сисели. Ты же знаешь, она играет на органе. Семейство Гейнсфорд передало этот инструмент в дар церкви в память о сыне, погибшем в 1915 году. Орган просто прекрасный, а Сисели так хорошо играет. Наверное, из-за этого Грант и посещает церковь, он появляется там каждое воскресенье, а после службы подходит к нам так, будто ничего не случилось. Вот Сисели у церкви, конечно, с нами нет, потому что она все играет и играет, а он ее не ждет. Просто подходит к нам с Реджем и заговаривает, мы отвечаем, а все на нас таращатся — ни малейшего воспитания у людей не осталось, — после чего уходит так быстро, будто он в сапогах-скороходах. Сис в церкви играет похоронный марш или нечто подобное, потом опаздывает к обеду. А это вернейший способ разозлить миссис Мэйхью вдобавок к тому, чтобы вообще ничего не есть. Вид же у Сисели потом такой, словно ей повстречалась толпа привидений. — Миссис Эббот на мгновение замолчала, чтобы перевести дух, и добавила: — Как бы мне хотелось столкнуть их лбами!

Сержант уголовной полиции Фрэнк Эббот вздернул светлые брови.

— Отчего же вы их не столкнете?

Миссис Эббот грустно усмехнулась:

— Они никогда не приближаются друг к другу. Однажды я прямо спросила Гранта, в чем же все-таки дело. Мы встретились на Мэйн-стрит, вокруг никого, и он поинтересовался: «Разве Сисели вам не рассказала?» Я ответила: «Нет, не рассказала». Тут он ответил: «Ничего не случилось, мадам», потом взял мою руку, поцеловал ее и добавил: «Тещи вне игры!» И что мне оставалось делать? Ты знаешь, он такой милый, а Сис, по-моему, просто дура — мне безразлично, что он там натворил. Я тоже повела себя неумно, расплакалась, а он одолжил мне носовой платок — мой всегда теряется в нужный момент. Боже мой, вот зачем я об этом заговорила? Глупость какая, когда я собираюсь на чай. О, дорогой мой, спасибо!

Фрэнк глядел, как миссис Эббот промокала глаза его аккуратно сложенным носовым платком. Когда она поднесла его к носу и пару раз высморкалась, Фрэнк заверил ее, что ни нос, ни глаза у нее не покраснели. Миссис Эббот как-то вымученно улыбнулась и принялась рассказывать племяннику о мисс Эльвине:

— Она дочь здешнего приходского священника. Он дожил до девяноста семи лет. Мисс Эльвина живет в домике, где раньше обитал церковный сторож, только теперь она называет его «Домом пастора». Он находится сразу за церковью, это очень удобно, поскольку мисс Эльвина разводит цветы. Вот только лучше бы она этим не занималась, поскольку впихивает их в землю как попало, да еще питает особую страсть к ноготкам. Я не то чтобы против них, но не в сочетании с розовым душистым горошком, а с мисс Винни никогда не знаешь, что придет ей на ум. Она просто обожает розовый цвет, что, конечно же, неплохо, однако не надо перебарщивать. Подожди, ты еще ее комнату не видел!

Только они собрались выходить, как в саду показалась Сисели в сопровождении собак — старого спаниеля бурого с белым окраса и черной таксы с ласковыми глазами и хитренькими манерами, которую вели на поводке. В тот момент такса являла собой воплощение добродетели, поскольку ей накинули поводок еще на Мэйн-стрит, и она избежала привычного нагоняя за то, что охотилась за кошкой миссис Кэддл.

— Она постоянно ее гоняет, — произнесла Сисели, снимая поводок. — А ей это не нравится — миссис Кэддл, а не кошке, — так что я постоянно сажаю таксу на поводок, пока мы не пройдем мимо большого амбара. Кошка, разумеется, в полном порядке. — Сисели скорчила гримасу, которая сделала бы ее привлекательной, если добавить улыбку. — Кошки всегда в выигрыше, а эта полосатая драчунья — прямо тигрица какая-то. Сидит себе на заборе и потешается над Брамблом, а тот свирепеет. — Сисели сверкнула глазами в сторону Фрэнка, потом снова сделалась мрачной и повернулась к матери. — Когда я выходила, встретила миссис Кэддл — на ней лица не было.

Моника тотчас же продемонстрировала свое знание всех и вся:

— Сис, но ведь она сидит у мисс Винни до пяти часов вечера. Ты уверена, что это была именно миссис Кэддл?

Сисели издала резкий смешок. В последнее время она стала грубоватой и немного бесцеремонной.

— Конечно, уверена! Уже смеркается, но на улице не так уж и темно, чтобы кого-то не узнать, а тогда и подавно было светло. Она шла вверх по Мэйн-стрит, а я вниз. Вид у нее был такой, будто она все глаза выплакала. Похоже, из-за Альберта. Не представляю, как это его не убили или не искалечили на войне — иначе бы он не заявился сюда и не разбил сердце бедной Эллен. — Сисели снова повернулась к Фрэнку, глаза ее вдруг вспыхнули. — В доме у бабушки она была старшей горничной, такая милая и покладистая женщина средних лет. А потом по уши влюбилась в водителя семейства Харлоу, служившего в спецназе, и у нее хватило дури выйти за него замуж. А теперь одному богу ведомо, что он задумал и что вытворяет, но выглядит она страшнее смерти. Ну разве женщины не дуры, а?

Она топнула ногой и внезапно ринулась прочь. Брамбл разразился громким лаем и кинулся за ней, старый спаниель неспешно последовал его примеру. Сисели бежала, пока не ворвалась к себе в комнату, захлопнув и заперев за собой дверь. Разумеется, без толку: ей снова пришлось ее открыть, чтобы впустить избалованного Брамбла, который в противном случае сидел бы у порога и скулил, пока над ним не сжалятся. Даже после столь недолгой разлуки псу показалось, что представился подходящий случай попрыгать, полаять и полизать хозяйку в лицо — это заменяло ему поцелуи. Самое плохое заключалось в том, что от этих проявлений нежности Сисели расплакалась. Она торопливо заперла дверь, потому что никто, никто не видел ее плачущей с тех пор, как ей исполнилось пять лет. Никто, кроме Брамбла, свернувшегося на кровати и моментально уснувшего, сделавшись похожим на черную улитку на зеленом стеганом одеяле. И уж конечно, плачущей ее не видел Грант.

Разумеется, он ее такой не видел. В ней снова вспыхнула жгучая злоба на него, моментально высушившая слезы. Он показал ей нечто невообразимо прекрасное, а потом все это растоптал. Нет, гораздо хуже: он ей это показал, а потом Сисели поняла, что все обернулось сплошным обманом. Она бы пережила потерю чего-то прекрасного. Но ее день и ночь мучило осознание того, что этого прекрасного у нее никогда не было.

Сисели расхаживала взад-вперед по комнате. Шторы были задернуты. Она включила прикроватную лампу. Лившийся из-под зеленого абажура свет сделал все вокруг похожим на подводное царство. Сисели будто бы и не вышагивала туда-сюда по комнате. Она словно снова гуляла с собаками, идя вверх по Мэйн-стрит и остановившись у большого амбара, чтобы посадить Брамбла на поводок.

Как раз в это время из задней калитки вышел Марк Харлоу. Сисели выпрямилась и увидела, как тот стоит в паре метров от нее и внимательно ее разглядывает.

— Вышла прогуляться? Немного поздновато, а?

— Я люблю гулять в сумерках.

— Когда вернешься, уже совсем стемнеет.

— А мне и в потемках нравится гулять.

— А мне вот нет. — И тут, как только Сисели вздернула подбородок, Марк рассмеялся: — Не мое дело? Похоже, ты права!

— Да.

Он приблизился и легонько тронул ее за плечо. Брамбл зарычал и потянул поводок: если вышли погулять, почему не гуляем?

Марк негромко произнес:

— Маленькая холодная гордячка — вот ты какая?

Сисели бросила на него мрачный взгляд:

— Да.

— Может, вместе пройдемся?

— Нет, Марк.

— Почему?

— Ты мне не нужен. И никто мне не нужен.

Он рассмеялся и повернул к калитке. Сисели двинулась дальше.

Пройдя немного дальше по улице, она спустила Брамбла с поводка и побежала рядом с ним. Старый Тамбл ковылял следом. Бегущий Брамбл представлял собой забавное зрелище. Уши у него развевались, он постоянно подпрыгивал, чтобы дальше видеть. Рядом могли находиться кролики, птицы, еще одна кошка, какая-нибудь ласка или горностай. А может, даже барсук — извечный враг его породы. В нем проснулась память бесчисленных поколений маленьких псов, натасканных на барсуков, и Брамбл с еще большей живостью стал нюхать воздух.

Сисели бежала легко и почти с такой же скоростью, как такса. Щеки у нее разрумянились. Она решила добраться до перекрестка Мэйн-стрит с шоссе, служившего границей между владениями Харлоу и Гранта Хатауэя. Собаки были давно приучены останавливаться на обочине шоссе и ждать ее команды: «Бегом марш!» Мэйн-стрит пересекала шоссе и тянулась до самого Лентона. Брамбл не мог взять в толк, почему им больше не командуют: «Бегом марш!» Они с Тамблом послушно замерли на обочине, но вместо того, чтобы пересечь шоссе, им пришлось повернуть обратно. Вот ведь скука какая. Тамбл, конечно же, не возражал. Он постарел, заплыл жирком и не особенно рвался гулять. Это Брамбл вечно не мог набегаться, а Сисели могла носиться вместе с ним, а потом со смехом остановиться и присесть, а пес тем временем прыгал от радости и все норовил куснуть ее за волосы.

Но теперь — никакого больше смеха, и у обочины они всегда поворачивают обратно. Вот и сегодня тоже. Солнце село, холодные сумерки сгущались над полями справа и слева, все плотнее окутывая две высокие живые изгороди, между которыми они шли. И тут позади них показался бесшумно и быстро мчавшийся на велосипеде Грант Хатауэй. Он поравнялся с ними до того, как они его услышали. Промчался чуть вперед, спрыгнул с велосипеда, прислонил его к живой изгороди и сделал несколько шагов навстречу приветливо сопевшему и повизгивающему Брамблу и совершенно неприветливой Сисели.

Муж и жена смотрели друг на друга, припоминая все, что было между ними. Молодой мужчина, широкоплечий, с легкими движениями, ни черноволосый, ни белокурый — перед Сисели стоял типичный англичанин с каштановыми волосами и серо-голубыми глазами. На вид он казался сильным и производил впечатление вспыльчивого человека. К тому же он был из тех, кого Моника метко назвала «порочно красивыми». Однажды она заметила: «Мужчинам незачем быть сердцеедами — у них и без этого полные рукава тузов». У Гранта Хатауэя таких тузов было слишком много. Будь их поменьше, Сисели, вероятно, было бы легче его простить. Глядя на нее, он улыбался. Когда Сисели мерила шагами спальню, ей становилось нестерпимо больно оттого, что от его улыбки у нее все так же замирало сердце. Из какого же негодного и презренного теста ты сделана, если простая улыбка способна такое с тобой творить? Когда все кончено, когда знаешь, что вообще ничего не было, стоит ему только улыбнуться, и сердце у тебя начинает трепыхаться, будто выброшенная на берег рыба.

Грант стоял, с улыбкой глядя на нее, а потом спросил:

— Ну, Сис, как дела?

Она промолчала. Да и что говорить? Все уже давно сказано. Здесь Мэйн-стрит сужалась. Грант перегораживал ее почти целиком. Если он захочет ее остановить, обойти его не удастся, а если он ее коснется… если коснется…

Ей все-таки придется что-то говорить, поскольку, если он к ней прикоснется, она вряд ли сможет ручаться за свои действия. Какой же это ужас — чувствовать, что все может ускользнуть, и ты превратишься в дикаря, порождение первозданной природы, и станешь вести себя, как дикарь: царапаться, кусаться, рвать зубами и руками. Сисели произнесла ледяным тоном:

— Мне нечего тебе сказать.

— Неудивительно, что я женился на тебе, на женщине, которая не огрызается в ответ!

Вскоре она нашлась, что сказать, использовав никогда не подводившее ее оружие:

— Но ты ведь не поэтому на мне женился, верно? У тебя была более веская причина.

Грант по-прежнему улыбался.

— Какой же я тупой. Я из-за денег на тебе женился, нет? Постоянно забываю — ведь такое легко забыть, да?

Он прекрасно знал все ее самые уязвимые места. А оружие Сисели не сработало, потому что Гранту было безразлично. Он потерял всякий стыд и легко обо всем забывал. Сисели с яростью прошептала:

— Дай мне пройти!

Он рассмеялся:

— Я тебе не мешаю!

Когда она шагнула вперед, Грант наклонился и легонько схватил Брамбла за загривок.

Словно Грант коснулся ее самой, Сисели бросила поводок и прошла мимо, не оглянувшись. А Грант тем временем трепал Брамбла за уши, обрушил на него град глупых, но знакомых прозвищ, после чего отпустил пса с возгласом: «Беги, чернявый мышонок!»

Сисели в нерешительности остановилась, затем, не оборачиваясь, крикнула: «Брамбл!» — и пес бросился следом, таща за собой поводок.

Вот и все, но этого оказалось более чем достаточно. Сисели по-прежнему мерила шагами свою комнату.

Глава 3

Моника и Фрэнк шли по Мэйн-стрит. Сгустились сумерки, и скоро станет совсем темно. Они прошагали всю деревню, свернули направо и оказались около церкви. Дом мисс Эльвины находился на самой окраине, чуть дальше за храмом. Это была старая постройка, черные потолочные балки в гостиной возвышались над плитами пола чуть выше метра восьмидесяти. Мисс Эльвина, посчитав интерьер чересчур мрачным, перекрасила балки в ярко-розовый цвет, с огромным удовольствием совершив это святотатственное действо, стоя на шатком кухонном стульчике. Результат целиком и полностью соответствовал ее хвастливому утверждению, что комната стала значительно светлее. Подоконник она не перекрашивала, а навалила на него гору розовых подушек. Розы размером с кочаны цветной капусты украшали обивку дивана и трех отделанных декоративным ситцем стульев, а шторы, чуть укороченные после долгой службы в гостиной пастора, сохранили на удивление свежий цвет светло-вишневых полос на несколько поблекшем голубом фоне. Стены комнаты не вмещали все драгоценные картины, некогда висевшие в более просторном доме, но мисс Эльвина сделала все, чтобы им хватило места. Резное украшение над каминной полкой с искусно выжженными по дереву узорами помогало выставить на всеобщее обозрение как можно больше фотографий и всяких безделушек. Поскольку на дворе был январь, дивные алые герани в розовых и голубых глазурованных горшках, украшавшие комнату летом, уступили место букетикам оранжевых бессмертников, которые мисс Эльвина в изобилии выращивала у себя в садике.

Сама мисс Эльвина надела розовую блузку с серой юбкой и жакетом, в его петлицу вставила подвядшие матерчатые розы. Ее густые седые волосы торчали во все стороны из-под черной фетровой шляпки, которая, как и шторы, являлась наследницей прошлого. Никто из деревенской молодежи никогда не видел мисс Эльвину в другой шляпке. Сисели вспоминала, что шляпка выглядела так же, как и теперь, когда ее, семилетнюю или восьмилетнюю девчушку, угостили розовыми леденцами за достойное поведение в церкви. Волосы, которые шляпка должна была прикрывать, в те времена выбивались из-под нее столь же буйно, как и теперь. Под шляпкой и непокорными волосами виднелось небольшое личико с правильными чертами, сверкающие голубые глаза и такой маленький рот, что люди невольно удивлялись, как мисс Эльвине удается принимать пищу.

Фрэнк все это подметил, когда обменивался рукопожатием с хозяйкой дома, осторожно выпрямляясь после поклона на той случай, если потолочная балка окажется на высоте менее метра восьмидесяти. Он с облегчением опустился на стул, а мисс Эльвина быстро заговорила на тему, к которой он уже привык, однако она вызывала у него дикую скуку.

— Как интересно узнать, что вы служите в Скотленд-Ярде. Нам всем нужно тщательно следить за своими словами и действиями, иначе вы нас арестуете. — Хозяйка рассмеялась своим высоким, похожим на птичий голосом, а потом внезапно закашлялась.

Она давно и хорошо знала семейство Эббот, но их племянник явился к ней на чай впервые, и при ближайшем рассмотрении мисс Эльвина заметила нечто обескураживающее в его ненавязчивой элегантности. Светлые, безукоризненно зачесанные волосы, ясные светло-голубые глаза и, конечно же, элегантный костюм. Мисс Эльвина умела подмечать детали, в том числе и самые незначительные. Она обратила внимание на носки, галстук, носовой платок, безупречный покрой пиджака и просто прекрасные ботинки. Он совсем не похож на полицейского. Перед ее внутренним взором возник образ Джозефа Тернберри — деревенского констебля, неуклюже топавшего ногами. Разумеется, он весьма достойный молодой человек, обладает приятным баритоном, поет в церковном хоре. Мисс Эльвина уважала Джозефа, которого в свое время учила в воскресной школе, но на какой-то момент его образ лишь усилил охватившее ее смятение. Щеки ее порозовели, и она с облегчением повернулась к миссис Эббот, которая приносила извинения за своего мужа с отработанной долгими годами практики непринужденностью.

— Счета от портного, мисс Винни, — он опять откладывал их до крайнего срока. Уверена, вы меня поймете.

Мисс Эльвина прекрасно ее понимала. Все обитатели Дипинга знали, что полковник Эббот наотрез отказывался посещать чаепития. «Вздор несусветный! Без меня вам будет куда вольготнее перемывать друг другу косточки». Почти все слышали эти его слова, однако продолжали соблюдать общепринятые правила поведения. Полковника часто приглашали, и если его не отвлекали счета от портного, то всегда что-нибудь находилось: осенняя уборка в саду, зимняя обрезка деревьев или весенняя посадка. Еще надо было выгуливать и дрессировать собак — да мало ли достойных поводов отказаться от гостеприимства. Миссис Эббот чередовала их с очаровательным добродушием и любезностью.

Когда тему с полковником Эбботом закрыли, Моника смягчила слова Сисели «не желаю идти гурьбой со всеми» до «она опасалась, что мы доставим вам чересчур много беспокойства». После этого мисс Винни перешла к чайному столику и стала разливать жидкость соломенного цвета из огромного «викторианского» чайника по своим лучшим чашкам из тончайшего фарфора. Ручек у них не было, и питье из них представляло собой чрезвычайно затруднительное действо. Если чай горячий, то обожжешь пальцы. Если чашка не обжигала пальцы, это означало, что чай превратился в тепловатую жижицу, не только по виду напоминавшую настой соломы, но и вкус имевшую такой же. Фрэнк, как и все остальные гости-мужчины, пребывал в нерешительности. С одной стороны, он не мог отделаться от навязчивой убежденности, что просто невозможно не раздавить или не уронить такую хрупкую чашку. С другой стороны, его одолевал неодолимый искус поскорее покончить с церемониями и просто перевернуть чашку.

Мисс Эльвина сообщила ему, что этот чайный сервиз прибыл из Китая в качестве подарка ее прабабушке.

— Вот только она не вышла замуж за джентльмена, который преподнес ей сервиз, поскольку познакомилась на охотничьем балу с моим прадедушкой. Они поженились ровно через месяц, что нарушало тогдашние приличия, но мой прадедушка отличался чрезвычайной пылкостью натуры. Они прожили вместе шестьдесят лет, у них было пятнадцать детей, и за все это время они слова грубого друг другу не сказали. Можно увидеть их общий могильный камень, если выглянуть из маленького оконца в дальнем углу комнаты, но не сейчас, потому что совсем стемнело. Надеюсь, вы не возражаете, что мы сидим при свете и незадернутых шторах. Я сама и раньше-то не особо обращала на это внимания, но теперь мне это нравится, поскольку означает, что война закончилась, не надо больше думать о том, что нужно соблюдать затемнение, и это так радостно! И конечно же, живя на окраине деревни, я считаю, что любому, кто идет от общинного поля, отрадно увидеть огонек: это такая мрачная и пустынная дорога, особенно там, где она тянется сквозь Рощу Мертвеца!

Фрэнк Эббот справился с искушением, поставив на стол пустую чашку.

— И кто же был этот мертвец? — поинтересовался он.

Мисс Эльвина сунула ему в руки тарелку с булочкой домашней выпечки и подлила чаю соломенного цвета. Булочка была с тминной начинкой и полита розовой сахарной глазурью.

— Ну, это довольно жуткая история, мистер Фрэнк, однако она, разумеется, произошла давным-давно, так что все ее участники умерли. Звали того человека Эдвард Бренд, он приходился какой-то дальней родней семейству Томалин, владевшему Диргерст-парком по ту сторону общинного поля. Их уже нет в живых, а их могилы можно увидеть рядом с церковью. Они владели всеми землями до дороги через общинное поле и разрешили этому Эдварду Бренду обосноваться в так называемом Доме лесника, что стоит прямо посреди леса. Никто не знал, откуда он сюда явился и почему ему разрешили там жить. Был он очень высокий и худой, с длинными иссиня-черными волосами, стянутыми на затылке тесьмой. Это происходило в восемнадцатом веке, тогда почти все носили напудренные парики, но у Эдварда Бренда были свои длинные черные волосы. Жил он в Доме лесника совершенно один, и через какое-то время никто уже не решался даже близко подойти к его жилищу, особенно в темноте. Поговаривали, будто он занимался колдовством. Люди в ту пору были очень суеверны… Дорогая миссис Эббот, позвольте, я налью вам еще чаю. И вы обязательно должны попробовать мое клубничное варенье. В этом году Эллен Кэддл сварила его по новому рецепту, и варенье у нее получилось дивное.

Миссис Эббот ответила:

— Просто объеденье. По-моему, Эллен прямо колдунья. У своего варенья я такого вкуса добиться не могу. Однако продолжайте, расскажите Фрэнку, как Эдвард Бренд стал Мертвецом.

— Если вы считаете эту тему пристойной за чайным столом… — замялась мисс Эльвина и повернулась к Фрэнку. — Так вот, слухи поползли один страшнее другого. Даже проходившие по общинному полю утверждали, что на них нападали летучие мыши, что они слышали совиное уханье, а иные уверяли, что звуки эти скорее напоминали человеческие голоса. Все решили, что в Доме лесника творится нечто жуткое и ужасное. В конце концов пошли разговоры об одной пропавшей девушке, однако лишь позднее выяснилось, что она сбежала из дома, не поладив с мачехой. Все считали, что Эдвард Бренд причастен к этому исчезновению. Она была совсем девчонкой, ей едва четырнадцать минуло. Все сразу заволновались за детей и отправились в лес, чтобы сжечь Дом лесника. Мой отец рассказывал, что, когда он был мальчишкой, старый церковный сторож, живший в этом доме, однажды признался ему, что его дед был среди тех, кто отправился из Дипинга, намереваясь призвать Эдварда Бренда к ответу. Он сообщил, что пришедшие обнаружили совершенно пустой дом, они не нашли там ни одной живой души, лишь все окна и двери были распахнуты настежь. В доме висело великое множество зеркал, их все до единого перебили, посрывали с петель двери и ушли восвояси. К дому дороги не было, лишь еле заметная тропинка, которую любой мог протоптать. Дорога через общинное поле от Дома лесника очень далеко. Когда деревенские вышли на нее в том месте, где она тянется в лес, они внезапно наткнулись на тело Эдварда Бренда, висевшее на длинной прямой ветви. Труп зарыли на перекрестке, где дорога сворачивает с общинного поля, рядом с церковной оградой. В то время самоубийц хоронили именно так. Дом лесника до сих пор стоит в лесу, только в нем никто не живет и даже близко к нему не подходит. А место, где нашли висевшее тело Эдварда Бренда, стали называть Рощей Мертвеца.

Внимание Фрэнка Эббота привлекла не столько сама история, сколько то, что во время ее изложения говорливая натура мисс Эльвины как бы отступила на второй план. У него создалось впечатление, что хозяйка дома рассказывает ему легенду в таком виде, в каком услышала ее сама — без каких-либо прикрас или добавлений. Фрэнк не сомневался, что слышит от мисс Эльвины ровно те же слова, что говорил ей отец, а тому — старый церковный сторож, чей дед самолично видел тело Эдварда Бренда, висевшее на дереве в Роще Мертвеца. Все это вполне соответствовало традициям народного фольклора, передаваемого из уст в уста, — весьма распространенное явление в жизни сельчан, хотя и не в такой степени, как раньше. Фрэнк подумал, что эта история может быть интересна мисс Сильвер, и решил впоследствии пересказать ей легенду.

Тем временем чаепитие шло своим чередом. Часы пробили половину шестого, потом без четверти шесть. Похоже, у Моники и мисс Эльвины нашлось множество тем для беседы. Фрэнк подметил, что в деревне всегда было много о чем поговорить, поскольку рано или поздно что-то произошедшее становилось известно всем, после чего делалось предметом досконального обсуждения, пока не случалось что-нибудь еще. Разумеется, порой вообще ничего не случалось. Тогда к сплетням добавлялся пикантный элемент двусмысленности и загадочности. Поскольку многие обитатели Дипинга являлись для него лишь безликими именами, они не вызывали у него какого-то особого интереса, хотя кое-что из их жизни ему впоследствии придется вспомнить. Вот мисс Эльвина возмущалась, что Мэгги Белл постоянно подслушивает чужие телефонные разговоры:

— Всем известно, что она этим занимается, и, по-моему, давно пора кому-нибудь побеседовать с Мэгги или с миссис Белл!

Моника снисходительно ответила:

— Бедняжка Мэгги, у нее в жизни так мало радостей. Если ее развлекает то, как я заказываю в Лентоне рыбу или договариваюсь о приеме у стоматолога — ну и пусть. Не хотелось бы лишать ее этого невинного удовольствия.

Мисс Эльвина немного разгорячилась, и, вероятно, чтобы переменить тему, Моника Эббот завела разговор о миссис Кэддл. Фрэнк догадался, что это та самая Эллен, которая варит восхитительное клубничное варенье и, похоже, является приходящей домработницей мисс Винни.

— Нынче после обеда Сисели встретила ее, когда возвращалась после прогулки с собаками. Похоже, она целый день их выгуливала. Сис сказала, что Эллен выглядела просто ужасно, будто все глаза выплакала. Что-нибудь стряслось?

Хозяйка дома затарахтела с новой силой:

— Вот я то же самое у нее спросила, миссис Эббот. Как вам известно, она приходит в девять — завтрак я готовлю сама, — и как только я ее увидела, сразу спросила: «Господи, Эллен, что случилось? Ты словно все глаза выплакала». Именно так я и сказала, и именно так она и выглядела. Но она отговорилась тем, что у нее голова болит. Тогда я посоветовала ей вернуться домой и полежать. Эллен ответила, что лучше поработает, и я попросила, чтобы она заварила себе чаю покрепче. Однако после обеда вид у нее стал еще хуже, и я отправила ее домой. Знаете, Эллен может что угодно болтать о головной боли — позволю себе заметить, голова у нее действительно могла болеть, ведь от слез она просто раскалывается, так ведь? Но у нее отнюдь не в первый раз такой вид, словно она всю ночь плакала. Между нами говоря, я боюсь, что дома у нее совсем неладно. Может, Альберт Кэддл и вправду очень хороший водитель — полагаю, так оно и есть, — но с ее стороны было глупо выходить за него замуж: он моложе нее, да и в наших краях почти чужой человек. Однако сплетничать нехорошо, так ведь? — Она повернулась к Фрэнку и пояснила: — Муж Эллен служит водителем у мистера Харлоу, что живет у большого амбара, там же он частенько ужинает. Точнее, он поступил шофером к старому мистеру Харлоу после того, как демобилизовался, а когда в прошлом году мистер Харлоу скончался и все дела перешли к его племяннику мистеру Марку, Альберт начал его возить. Сам мистер Марк нечасто садится за руль, что странно, поскольку он весьма молодой человек. Вы не знаете, с чего бы это, миссис Эббот? Марк ведь дружит с Сисели, так ведь?

Моника Эббот тотчас разозлилась, что случалось всегда, когда кто-нибудь упоминал рядом имена молодого Харлоу и Сисели. Ситуация усугублялась тем, что Моника никоим образом не должна была показывать, что злится. Она улыбнулась и самым добродушным тоном ответила:

— Уж не знаю, дружат они или нет, — он просто хороший знакомый. Он так часто и надолго уезжает, что мы видим его меньше, чем следовало бы. Я понятия не имею, почему Марк не садится за руль, однако вы же сами могли бы у него спросить, не так ли?

Часы на колокольне пробили шесть. Мисс Эльвина немного смутилась.

— О, я бы и не помыслила! Это показалось бы… в высшей мере бестактным.

— Наверное, — кивнула Моника Эббот.

Мисс Эльвина продолжила развивать тему:

— Я все-таки спросила об этом у Эллен Кэддл. Не хочу сказать, что она стала бы распространяться о делах мистера Харлоу, но я однажды поинтересовалась у нее, не знает ли она, а вдруг мистер Харлоу страдает… куриной слепотой… похоже, это так называется. Поскольку днем он водит машину сам и, конечно же, иногда и ночью. Эллен ответила, что ничего не мешало бы ему водить автомобиль, если бы он пожелал, но мне просто хотелось знать, на самом ли деле у него куриная слепота. Ею страдал старый мистер Толли: его жене приходилось садиться за руль, если наступали сумерки или становилось совсем темно, а вот днем он видел просто прекрасно. У мистера Харлоу, разумеется, прекрасное зрение, вам так не кажется? И он такой симпатичный.

— Он просто хороший знакомый, — заявила миссис Эббот не терпящим возражений тоном. Потом вдруг резко повернула голову. — Что это? Похоже, кто-то бежит.

Фрэнк Эббот целую минуту слышал звук торопливых бухающих шагов, прежде чем Моника повернулась на шум. Теперь его услышали все — топот отчаянно, изо всех сил бегущих ног, постоянно спотыкавшихся. Он доносился со старой тропы, ведущей с общинного поля и дальше через дорогу. Потом раздались чьи-то судорожные вздохи, лязгнула распахнутая настежь калитка. Не успели они дойти до входной двери, как в нее лихорадочно забарабанили, и женский голос провизжал:

— Убивают! Откройте дверь, впустите меня!

Глава 4

Два или три дня спустя Фрэнк Эббот, сдавший вечером дежурство, сидел, удобно устроившись в одном из викторианских кресел мисс Мод Сильвер с ярко-синей обивкой и гнутыми ножками орехового дерева. Он посмотрел на хозяйку, тихо вязавшую в кресле по другую сторону от камина, и прервал свой рассказ словами:

— Знаете, это точно по вашей части. Как жаль, что вас там не было.

Мисс Сильвер позвякивала спицами. Детская кофточка чуть-чуть поворачивалась. Хозяйка негромко кашлянула и произнесла:

— Дорогой Фрэнк, прошу тебя, продолжай.

Он по-прежнему смотрел на нее чуть иронично, его взгляд не мог скрыть искреннюю привязанность и глубокое уважение. От подстриженной по моде начала двадцатого века челки, аккуратно убранной под сетку для волос, до черных шерстяных чулок и украшенных стеклярусом лакированных туфель мисс Сильвер являла собой великолепный образец женщины того типа, который теперь стал чрезвычайно редок. Она словно сошла со страниц семейного альбома: дальняя родственница, старая дева со скудными средствами, но твердым характером. Или же, если присмотреться, — незаменимая строгая гувернантка, чьи воспитанники, отдавая ей должное на протяжении своей взрослой жизни, никогда не забывают, чем они обязаны ее поучениям.

Однако никто бы не догадался, что мисс Мод Сильвер, проработав двадцать лет школьной учительницей, оставила педагогическое поприще и стала весьма преуспевающей частной сыщицей. Но сама она свое новое занятие подобным образом не описывала. Мисс Сильвер оставалась истинной леди, благовоспитанной, утонченной и находила слово «сыщица» противоречащим ее статусу и воспитанию. На ее визитной карточке фигурировали слова:

«Мисс Мод Сильвер

Монтегю-Мэншнс, 15».

А в правом нижнем углу скромно стояло словосочетание «частный детектив».

Ее новая профессия обеспечила ей скромное, но комфортное существование, а также дала возможность обзавестись великим множеством друзей. Их фотографии заполняли всю каминную полку и пару небольших столиков. Там было много молодых людей и девушек и несколько пухлощеких карапузов в старомодных серебряных, деревянных с резным узором и изысканно выполненных рамках с подложкой из плиса.

Когда мисс Сильвер оглядывала свое жилище, ее сердце всегда переполнялось благодарностью провидению не только за то, что оно позволило ей окружить себя таким комфортом, но и за то, что ей и ее скромному имуществу удалось почти без потерь пережить шесть ужасных военных лет. Однажды в конце улицы взорвалась бомба. У мисс Сильвер вылетели все стекла, осколками довольно сильно посекло одну из синих плюшевых портьер. Однако бесценная служанка Эмма так аккуратно починила портьеру, что даже сама с трудом могла определить, где же проходят швы. Ковер такого же павлинье-синего цвета, что и портьеры, обильно обсыпало пылью и каменной крошкой, но из чистки он вернулся ярким, как новенький. Картины мисс Сильвер и вовсе не пострадали. «Надежда» все так же всматривалась завязанными глазами в какую-то потаенную мечту. «Черный брауншвейгский гусар» навеки прощался со своей невестой. Чудесная монахиня кисти сэра Джона Милле по-прежнему умоляла о «Милосердии» на картине, которую все называли «Гугенотом». «Мыльные пузыри» продолжали напоминать о преходящих радостях бытия. Уютно, очень даже уютно — таково было неизменное заключение мисс Сильвер. И все в целости и сохранности по воле провидения.

Она повторила:

— Прошу тебя, продолжай, дорогой Фрэнк.

— Так вот, как я уже говорил, это по вашей части. Некая девушка колотила в дверь и кричала: «Убивают!» А когда ее впустили, сразу упала в обморок. Девица симпатичная и, по моему мнению, весьма живого нрава, только когда не перепугана до смерти.

— А твоя тетя и мисс Грэй знают ее?

— Да. Зовут ее Мэри Стоукс. Она демобилизовалась из службы воздушного наблюдения и оповещения и теперь помогает своему дяде на ферме по ту сторону общинного поля. Довольно хорошенькая, как я уже сказал. Немного глуповата. И еще — не скажу наверняка, но у меня создалось впечатление, что за всем этим визжанием и паданием в обморок что-то скрывается.

— С чего ты взял?

— Она очень быстро пришла в себя, и мне по каким-то неуловимым признакам показалось, что она что-то соображала. Возможно, я ошибся: девушки такие странные и непонятные. Но вы-то их, конечно, насквозь видите. Жаль, что вас там не было. Так вот, Моника и мисс Грэй привели ее в чувство, она поохала, поахала, а потом рассказала следующее. У ее дяди ферма по ту сторону общинного поля, называется она фермой Томлинс. В свое время все земли оттуда и до Дипинга принадлежали семейству по фамилии Томалин. Его представители давно умерли, а название фермы осталось. Фамилия этого фермера — Стоукс, такая же, как и у племянницы. Так вот, племянница направлялась в Дипинг по дороге, о которой я вам уже рассказывал, — той, что тянется через Рощу Мертвеца.

Мисс Сильвер кашлянула.

— А она пошла бы именно этой дорогой?

Фрэнк поднял брови.

— Это самый короткий путь.

— А другая дорога есть?

— Да. Она немного длиннее и заканчивается дальше, почти на противоположной окраине деревни. По ней можно проехать на машине. Никто в здравом уме не поведет автомобиль более коротким путем, однако смею заметить, что и такое случалось — ненормальных на дорогах хватает. В общем, это одна из причин, по которой я счел, что Мэри Стоукс может что-то скрывать. Полагаю, местные обитатели вовсе не горят желанием ходить через Рощу Мертвеца в темноте.

Мисс Сильвер звякнула спицами.

— А было темно?

Фрэнк пожал плечами.

— Хоть глаз выколи. Начало седьмого пасмурным январским вечером.

— Продолжай, Фрэнк!

— Итак, вот что она рассказала. Дорога эта ведет к Роще Мертвеца, довольно густому леску. Мэри Стоукс что-то услышала и свернула с тропы в кусты. На вопрос, почему, она ответила, что испугалась. Когда ее спросили, чего именно она испугалась, Мэри Стоукс заявила, что не знает, ей просто показалась, будто она слышала какие-то звуки. Подобные вопросы можно задавать долго и получать ответы, которые не позволят продвинуться ни на шаг. Когда она очень долго таскала местного констебля вокруг тутовых кустов, мое терпение лопнуло, и я предложил все-таки перейти к существу происшествия!

Мисс Сильвер впилась в него внимательным взглядом.

— Тебе не показалось, что она пыталась выиграть время — сосредоточиться или, возможно, придумать, что говорить дальше?

— Это приходило мне в голову, особенно когда она в очередной раз пустилась в долгие рыдания. Когда Мэри привели в чувство, она заявила, что снова услышала шум: на сей раз это были шаги и шорох, словно по земле что-то волокли. Эти звуки перемещались рядом с ней в сторону тропы, потом она увидела луч фонарика, мужскую руку почти до плеча и то, что мужчина тащил. Мэри сказала, это было тело убитой девушки, и поэтому она бросилась бежать, не разбирая дороги.

Мисс Сильвер быстро работала спицами. Она держала их низко, как это делают в Европе, и почти не смотрела на вязание.

— Вот так так!

— Да уж, так и перетак!

— Что за выражение, дорогой Фрэнк!

— Беру его обратно. Да, нас ждет труп. Мэри Стоукс говорит, что он принадлежал молодой женщине, незнакомой ей, со светлыми волосами и жуткой раной на голове. Мэри была уверена, что с такой раной не выживет никто. Она добавила, что волосы свисали вниз и закрывали почти все лицо. Также описала одежду погибшей: черное пальто, черные перчатки, головного убора не было и… Вот эта деталь нас всех заинтриговала: сережка в ухе, причем необычная и бросающаяся в глаза.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Похоже, Мэри Стоукс разглядела довольно много. По твоим словам, она утверждает, что волосы девушки закрывали ее лицо. Странно, что она заметила сережку.

— Дальше начинаются еще более странные вещи! Мэри Стоукс говорит, что мужчина перевернул тело девушки и принялся искать вторую сережку, которой на месте не оказалось. Мэри заявляет, что он походил на сумасшедшего, виляя фонариком в разные стороны и ощупывая волосы жертвы.

— Вот ведь ужас какой! — ахнула мисс Сильвер.

— Да. Не сумев найти вторую сережку, он бросил труп на землю и скрылся в лесу, а Мэри Стоукс выбралась из кустов и со всех ног бросилась прочь. Затем мы вызвали местного констебля, прекрасного добродушного парня, и отправились осмотреть место происшествия. Мэри снова упала в обморок, а я отправился в Эбботсли за своей машиной. Вот как я узнал, что значит ездить по этой дороге, пополнив число решившихся на это дураков. Когда мы привезли Мэри на место, никакого трупа там не было. У нее постоянно кружилась голова, несмотря на резкий и пронизывающий ветер, а когда дело дошло до указания точного местоположения трупа, она начала путаться. Просто ответила, что зашла в рощу, но не очень далеко, точно она не знала, ведь было слишком темно, чтобы определить наверняка, так что нельзя ли ей вернуться домой к дяде? Потом начались стенания, причитания и рыдания. Я ответил, что нельзя, тут как раз подоспел окружной инспектор из Лентона, который авторитетно подтвердил мои слова. Мы там все обыскали, но ни вечером, ни утром при свете не обнаружили ни малейших следов того, что сквозь кусты что-то волокли. Чуть дальше в лесу тянется канава, где обязательно должны были остаться следы: у нее мягкие края и влажное дно. Тщательно осмотрев все вокруг, мы не нашли ровным счетом ничего, кроме отпечатков ног самой Мэри на небольшой прогалине и ведущей в лес тропе. И никаких признаков того, что там что-то тащили. Похоже, Мэри выбралась из кустов на тропинку, как она и говорит, а потом бросилась наутек. Два самых четких отпечатка, конечно же, следы ног бежавшего человека: мыски глубоко вдавлены, а каблуки едва заметны. До сегодняшнего дня это было единственным подтверждением ее показаний. Никаких следов трупа ни на тропинке, ни в лесу, и никаких признаков того, что он вообще там был.

Мисс Сильвер опять кашлянула.

Исчезновений людей в ближайшей округе не замечено. Сережка не обнаружена.

— Это вторая из пары, по твоим словам, необычная и бросающаяся в глаза?

— Да. Вам известны серьги, которые называют «кольцами вечности»?

Хозяйка дома улыбнулась:

— Старая мода возвращается. Это круглые серьги, по всей поверхности усеянные маленькими драгоценным камнями. Чрезвычайно красивые, но весьма непрактичные. К сожалению, камешки оттуда часто выпадают.

— Я всегда говорил, что вы знаете все на свете. А вы сами когда-нибудь видели подобные серьги?

— Нет. Понимаешь, у серьги должен быть замочек с дужкой, иначе в ухо ее не вденешь.

Фрэнк рассмеялся:

— Об этом я как-то не подумал! Но, полагаю, можно устроить так, чтобы вы взглянули на такую серьгу. Мэри Стоукс клянется всеми святыми, что видела в ухе убитой девушки именно «кольцо вечности», усыпанное бриллиантами.

Мисс Сильвер продолжала вязать. Ее узкое лицо с небольшими и приятными чертами выражало сосредоточенность, она была вся внимание. Через пару секунд она произнесла:

— По-моему, ты еще что-то хотел рассказать.

Фрэнк кивнул:

— Когда я уезжал в воскресенье вечером, в Дипинге возникли две основные версии происшедшего. По одной из них, Мэри Стоукс просто морочит всем голову. Ей страсть как хочется быть на виду. Это вроде эксгибиционизма, вот только в деревне его называют простым словом «выпендреж». Предположение вполне правдоподобное, оно стыкуется со всем, кроме отпечатков бегущих ног. Согласно другой версии, которой придерживается меньшинство, Мэри говорит правду, вероятно, со свойственной женщинам эмоциональностью преувеличивая жуткие подробности. Однако никакого трупа не было, та девушка или женщина просто встала и ушла после того, как мисс Стоукс с визгом бросилась бежать по тропинке.

— Прошу тебя, продолжай. Ты говорил, что до сегодняшнего дня…

— Да, да. Примерно в половине пятого мы получили сообщение из Хэмпстеда. Какая-то женщина заявила, что исчезла ее квартирантка — ушла в пятницу и до сих пор не вернулась. Описание пропавшей: молодая женщина лет тридцати, белокурые волосы до плеч, светло-карие глаза, среднего роста и худощавого телосложения. Одета была в черное пальто и черный берет, оба по последней моде. Светлые чулки, черные туфли. И большие серьги-обручи, «усыпанные мелкими бриллиантами, как «кольца вечности».

Глава 5

Наступило молчание, длившееся совсем недолго, поскольку оно было буквально пронизано неподдельным интересом мисс Сильвер. Когда она заметила: «Поистине странное совпадение», Фрэнк Эббот рассмеялся:

— Вы верите в подобные совпадения? Я — нет.

Мисс Сильвер вернулась к вязанию.

— Мне доводилось наблюдать за странными совпадениями.

Фрэнк снова засмеялся.

— Столь же странными, что и это?

Хозяйка уклонилась от прямого ответа и продолжила:

— Кто же эта пропавшая женщина? Хозяйке наверняка известно о ней немного больше того, что та носила черное пальто и весьма необычные серьги.

— Ну, похоже на то, что знает она не очень много. Я съездил побеседовать с ней, и вот вкратце суть ее показаний. Пропавшая женщина прожила у нее не очень долго — чуть менее месяца. Зовут ее миссис Луиза Роджерс. Говорила она с легким иностранным акцентом. Рассказала миссис Хоппер — это хозяйка, — что по рождению она француженка, но в свое время вышла замуж за англичанина, который умер. Разговаривала квартирантка вежливо, к себе никого не приводила и за жилье платила точно в срок. Как-то раз она обмолвилась миссис Хоппер, что в былые времена ее семья была очень богатой, однако лишилась всего во время войны. Потом лицо ее сделалось загадочным, и она добавила: «Наверное, я смогу что-нибудь вернуть, кто знает? Вот поэтому-то я и приехала в Англию. Если какая-то вещь украдена, ее можно вернуть по суду. Вот почему я здесь». Миссис Роджерс вышла из дома в пятницу утром. Когда именно, миссис Хоппер не знает, поскольку уезжала делать покупки к выходным. Так вот, по словам Мэри Стоукс, в субботу вечером она видела в Роще Мертвеца тело светловолосой женщины с сережкой «кольцо вечности», а Луиза Роджерс в Хэмпстед так и не вернулась. Я спросил у миссис Хоппер, слышала ли она когда-нибудь о Дипинге, а та, похоже, решила, что это марка продуктов или мебельного лака. — Фрэнк подался вперед и протянул руки к ярко пылавшему камину. — Вы, конечно же, понимаете, что, если бы не Мэри Стоукс, можно было бы заключить, что миссис Роджерс просто укатила куда-то на выходные, не удосужившись поставить об этом в известность свою хозяйку.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Если бы она намеревалась уехать надолго или вообще навсегда, то взяла бы с собой чемодан. Из вещей что-нибудь пропало?

— Миссис Хоппер говорит, что нет.

Миссис Сильвер кивнула:

— Она явно прекрасно осведомлена. Женщина, сдающая внаем жилье, пристально следит за подобными «перемещениями». Люди обычно вывозят вещи по частям, а потом исчезают, не заплатив.

— Ну, хозяйка утверждает, что ничего не пропало. Миссис Хоппер сказала буквально следующее: «Она ушла в том, в чем была — в отличном черном пальто и берете. Все по последней моде, совсем как настоящая леди, хотя и иностранка». И вот в чем вопрос: отправилась ли она в Дипинг и выступила в роли трупа, виденного Мэри Стоукс, и если да, то куда потом исчезла?

Мисс Сильвер на мгновение перестала вязать и мрачно заметила:

— Полагаю, нельзя сбрасывать со счетов вероятность того, что ее убили.

— Согласен. Завтра я поеду в Дипинг и попробую что-нибудь разнюхать. Местные меня не жалуют, но все уже обговорено с начальником тамошней полиции. Решили послать именно меня, поскольку я находился там, когда Мэри заявила о происшествии, а еще потому, что я вроде бы как должен знать те места. На самом же деле мои знания о Дипинге весьма поверхностны. Дядя лишь совсем недавно вернулся туда после долгого проживания за границей. Моника всюду следовала за ним, так что единственный человек, с кем я более-менее общался за последние десять лет, — это моя двоюродная сестра Сисели. Я часто навещал ее, когда она училась в школе, и, так сказать, «выводил в свет». Моника написала об этом директрисе школы, и меня повысили до звания родного брата.

— По-моему, несколько месяцев назад я читала в газетах о свадьбе твоей кузины с неким мистером Хатауэем.

— Да. Однако они расстались, и Сисели снова живет в родительском доме. Никто не знает, что между ними произошло. Примерно три месяца она чувствовала себя на седьмом небе от счастья, как вдруг однажды заявилась к родителям, объяснив, что вернулась домой и больше не желает видеть Гранта. Знаете, Сисели ведь богатая наследница. Моя бабушка унаследовала целое состояние от своего отца, крупного судовладельца, и завещала его Сисели.

— Господи, дорогой мой Фрэнк!

— И я, и дядя Редж — мы оба оплакивали это решение. Бабушка не могла выставить его из Эбботсли, поскольку поместье находилось в семейной собственности, однако дядя почти ничего от нее не получал на его содержание. Она разругалась с ним, потому что он принял следовавшее ему назначение на службу за границей вместо того, чтобы откупиться. Мой отец, разумеется, долгие годы с ней вообще не разговаривал — она пришла в ярость от его женитьбы на моей матери. Поскольку отец был вторым по старшинству сыном, она заранее предопределила ему женитьбу на богатой невесте. И, конечно же, меня сразу вычеркнули из списка наследников, как только я поступил на службу в полицию.

Мисс Сильвер на мгновение сжала губы, прежде чем заметить:

— А ей не приходило в голову, что она могла бы обеспечить тебе возможность продолжить учиться на адвоката, как предполагал твой отец?

Фрэнк взглянул на нее с саркастической улыбкой:

— О да, естественно, ей это приходило в голову. Она вызвала меня к себе и принялась внушать, что мой отец всегда был расточительным глупцом и насколько это соответствовало его характеру — умереть, не успев дать мне образование и достойную профессию. Вот прямо вижу, как она сидит, вся мрачнее тучи, и читает мне нотацию, что не намерена расплачиваться за недомыслие и некомпетентность, принимая на себя обязанности моего отца.

— Господи боже, Фрэнк!

Его взгляд смягчился.

— Нет худа без добра, и нечего мне удивляться. Вероятно, я никогда бы не получил должность в Скотленд-Ярде, не говоря уже о том, что не познакомился бы с вами. Так вот, это был мой последний приезд в Эбботсли до недавнего возвращения дяди Реджа. — Фрэнк рассмеялся. — Несколькими тщательно подобранными словами я высказал ей все, что о ней думаю, и укатил восвояси. Знаете, особое очарование для меня заключается в том, что внешне я вылитая бабушка. Я даже сам это подмечаю.

— А твоя кузина тоже в нее?

— Нет, Сис худая и смуглая.

Наступило молчание, затем мисс Сильвер спросила:

— Зачем ты мне это все рассказал, Фрэнк?

По его губам скользнула мимолетная улыбка. Он непринужденно ответил:

— Ну, не знаю… Просто взял и рассказал.

Она бросила на него нежный и вместе с тем суровый взгляд, после чего процитировала своего любимого лорда Теннисона:

— «Не верь ни капли мне иль доверяйся мне во всем».

Фрэнк рассмеялся:

— И дальше: «Ведь с полуправдою мы ложь подлее всех несем». Или нечто в том же роде. Хорошо, буду откровенен. Монике до смерти хочется с вами познакомиться. Как бы вы отнеслись к предложению погостить в Эбботсли?

Мисс Сильвер впилась в него пристальным взглядом.

— Ты предлагаешь мне расследование?

Он слегка улыбнулся.

— Пока нет.

— Что ты хочешь этим сказать, Фрэнк?

Он чуть скривил губы.

— Не знаю. В голове сумбур какой-то. Самое большее, что я понимаю, — что это дело в теперешнем состоянии — полная бессмыслица. А у вас просто дар придавать происходящему смысл и выводить закономерности. Все тут как-то смутно и расплывчато, да и Монике прямо-таки не терпится с вами познакомиться… — Он помолчал, после чего серьезным тоном произнес: — Мне хотелось бы, чтобы вы встретились с Мэри Стоукс и объяснили мне, лжет она или нет. Если лжет, то в чем именно и в какой степени. И почему.

Глава 6

Поместье Эбботсли представляло собой большую постройку, лишенную четкой планировки и не имеющую признаков какого-либо архитектурного стиля. Изначально это был деревенский дом, обраставший пристройками по мере роста богатства и увеличения семьи. Один из Эбботов, живший в середине викторианской эпохи и имевший пятнадцать детей, после поездки в Шотландию прилепил к дому поистине жуткого вида крыло с башенками, имитирующее замок-резиденцию королевской семьи в Балморале. Времена леди Эвелин Эббот ознаменовались господством закостенелого консерватизма, выражавшегося в сохранении как можно большего числа предметов обстановки. Ее невестка, крайне ограниченная в средствах, залезла на чердак и обнаружила там массу приличной старой мебели из дуба в дополнение к сундукам, набитым чудесными портьерами эпохи Регентства, которые пошли на замену заполнившим весь дом гобеленам и плюшу. Одну за другой она приводила комнаты в более-менее человеческий вид: в частности, свою спальню, спальню Сисели, столовую и очаровательную малую гостиную, где было столько солнца, сколько природа отпускает людям в разгар английской зимы.

В большой гостиной новая хозяйка дома даже не пыталась ничего менять. Это была комната для приемов, а не для повседневной жизни. Портьеры из тяжелой позолоченной парчи, маленькие позолоченные стулья, огромные кресла с парчовой обивкой скорее выставляли напоказ богатство, нежели обеспечивали уют. Стены украшали множество зеркал в золоченых рамах и фамильные портреты, включая лик самой леди Эвелин, запечатленный в масле почти сразу после ее замужества. Никто из видевших его не мог не поразиться сходству леди Эвелин с ее внуком, украшавшим Скотленд-Ярд в качестве подающего большие надежды сержанта уголовной полиции. Тот же нос с высокой переносицей, слишком хрупкий и тонкий для женского лица, те же холодные голубые глаза, кажущиеся светловатыми из-за почти бесцветных, как и волосы, бровей и ресниц. Сами волосы, гладко зачесанные назад со лба после докучливой моды восьмидесятых годов девятнадцатого века, усиливали и без того поразительное сходство. Если обстоятельства вынуждали пользоваться большой гостиной, Моника Эббот постоянно чувствовала себя не в своей тарелке под желчно-презрительным взглядом свекрови. Полковник Эббот своих мыслей не высказывал. Он, несомненно, не мог заставить себя снять со стены портрет матери, и, как и Моника, предпочитал малую гостиную, где единственным портретом была акварель, изображавшая Сисели в детстве.

Мисс Сильвер, которую встретили в Лентоне и привезли к пылающему камину и со вкусом накрытому чайному столу, чувствовала себя комфортно и непринужденно. Полковника Эббота она сочла весьма представительным и привлекательным мужчиной, а миссис Эббот — сердечной и доброй женщиной. И к тому же довольно привлекательной с ее волнистыми темными волосами и большими карими глазами. У миссис Сисели Хатауэй были глаза матери, но в другом она ничем не походила на родителей, разве что пошла бы в мать волосами, если бы коротко их не остригла. Глядя на ее голову в обрамлении мелких кудряшек и маленькую хрупкую фигурку, трудно было представить, что она солидная замужняя женщина. Взглянув на безымянный палец левой руки Сисели Хатауэй, мисс Сильвер была потрясена, не увидев там кольца. Нынешние девушки легкомысленно относятся к ношению обручальных колец — чрезвычайно легкомысленно, — хотя мисс Сильвер опасалась, что дело тут не в легкомыслии, а в преднамеренном умысле.

Угощаясь лепешками с медом и слушая разъяснения Моники Эббот, что пчелами занимается Сисели, мисс Сильвер проницательно и вместе с тем добродушно рассматривала сидевшую на коврике у камина девушку. Она пила одну чашку чая за другой, но вообще ничего не ела. Фрэнк Эббот назвал ее худой и смуглой. Мисс Сильвер сочла это точным определением. У нее были темно-каштановые волосы, карие глаза и смуглая кожа; глаза и волосы не такие темные, как у матери, но вот кожа — гораздо смуглее. Сисели сидела рядом с камином, и на лице ее играли отсветы пламени. Одна щека разрумянилась от близкого огня, и румянец этот придавал ей какое-то неуловимое очарование. Сисели могла бы вплести в волосы алые ягоды и танцевать на ветру под осенний листопад.

Однако мисс Сильвер приходили в голову вовсе не такие полные поэтики и романтики мысли. Она видела несчастную девушку, до отчаяния уставшую от своих несчастий и страданий. Мисс Сильвер повернулась к хозяйке дома, и гостью вскоре проводили в отведенную ей комнату. Комната была обставлена массивной викторианской мебелью, на окнах висели шторы из темно-красного репса, и мисс Сильвер сочла ее милой и уютной.

Сняв черный жакет простого покроя с несколько поредевшим меховым воротничком и черную шляпку, переживавшую уже третий сезон, но выглядевшую свежей благодаря небольшому пучку лиловых анютиных глазок, мисс Сильвер поправила прическу, надела расшитые стеклярусом домашние туфли, вымыла руки, разыскала мешочек с вязанием из ситца яркой расцветки и вернулась в малую гостиную. На ней было купленное минувшей осенью шерстяное платье цвета бутылочного стекла с небольшим вырезом спереди и сетчатой вставкой у шеи, украшенное брошью из мореного дуба в виде розы с большой ирландской жемчужиной посередине. На тонкой золотой цепочке висело пенсне, которым мисс Сильвер иногда пользовалась для чтения мелкого шрифта при плохом освещении. Другая же цепочка была массивнее и плотно прилегала к шее. На ней крепился тяжелый викторианский медальон с выгравированной фигурной монограммой — семейная реликвия, хранившая память о давно умерших родителях мисс Сильвер. Буква А обозначала имя Альфред, а буква М — имя Мария. В те времена, когда медальон на груди носила Мария, в нем находилась прядь волос Альфреда. Теперь к ней прибавился мягкий седой локон Марии. Для мисс Сильвер Альфред и Мария были «бедным папенькой» и «дорогой маменькой», а медальон она считала очень красивым.

Устроившись у камина, мисс Сильвер достала из мешочка с вязанием моток светло-голубой шерсти и принялась набирать петли для новой кофточки в дополнение к той, что закончила предыдущим вечером. Чтобы ребенок всегда был в чистоте и в тепле, таких кофточек нужно несколько. Здравый и практичный подход.

Набрав нужное число петель, мисс Сильвер приготовилась к разговору с хозяйкой дома и, к своему удовольствию, обнаружила, что они остались одни. Полковник Эббот и Сисели куда-то исчезли, а Фрэнк позвонил и сообщил, что он уже в пути и, возможно, приедет поздно.

— Вы не представляете, как я рада с вами познакомиться, — начала Моника. — Фрэнк вами просто восхищается.

— Ах, дорогая миссис Эббот!

— Да, да, именно так. И хорошо, поскольку он не очень-то склонен перед кем-то преклоняться. Вы же знаете, он всегда такой холодный и презрительно-равнодушный. Конечно, в его поведении много напускного, но отнюдь не все. Моя свекровь относилась к нему из рук вон плохо. Они ведь с ним почти не виделись, потому что она рассорилась с его отцом — она со всеми рассорилась. Но он уж очень на нее похож — это могло бы даже испугать, если не знаешь, что внутри он совсем другой. А уж как она себя повела после смерти его отца… Полагаю, он вам об этом рассказывал. Просто ужас, как она отравила ему, бедняжке, жизнь. А мы тогда находились на другом краю земного шара и понятия не имели, что у Фрэнка все сложилось так плохо — мой деверь не оставил сыну ничего, кроме долгов. И уж конечно, Фрэнк нам и словом не обмолвился, хотя я не представляю, чем бы мы сумели ему помочь, даже если бы все знали: Сисели училась в школе, а у Реджа не было практически ничего, кроме офицерского жалованья. Леди Эвелин заполучила даже Эбботсли — муж был полностью у нее под каблуком. — Моника тепло улыбнулась мисс Сильвер. — В общем, сами видите, как это прекрасно, что Фрэнк вами восхищается. Леди Эвелин отняла у него больше, чем просто деньги, а вы возмещаете утраченное им. Именно поэтому я хотела с вами познакомиться. Разумеется, были и другие причины. Взять хотя бы это убийство — или, может, вообще не убийство, — Фрэнк утверждает, будто тут нет никакого смысла. Верно же? Однако… вся эта атмосфера… как-то пугает.

Тихонько позвякивая спицами, мисс Сильвер удивленно переспросила:

— Пугает?

Лицо Моники Эббот слегка вспыхнуло.

— Да, знаете ли, пугает. Если бы это было просто убийство… разумеется, ужасно… но на этом бы все и закончилось. Я в том смысле, что оно могло произойти из-за ссоры, из ревности, оттого, что кто-то напился и сам не ведал, что творил, или из-за денег. Это часть причин, по которым совершаются убийства. Но вот это… тут не только не знаешь, почему оно произошло, но и нет уверенности в том, произошло ли оно вообще. Это и пугает: будто бы что-то видишь и не понимаешь, действительно ли что-то видишь и видишь ли что-нибудь вообще…

Несколько чопорным и вместе с тем любезным тоном мисс Сильвер процитировала из «Макбета»:

— «Тут они в воздух превратились».

Моника Эббот внимательно поглядела на гостью:

— Да-да, именно это я и хотела сказать. Какая вы умница!

Мисс Сильвер улыбнулась:

— Расскажите мне подробнее об этом происшествии. Похоже, в нем заметную роль играет эта девушка, Мэри Стоукс. Разумеется, так всегда случается в любом преступлении: история, рассказанная одним человеком, представляется совершенно невероятной, а в изложении другого воспринимается как нечто естественное. Что собой представляет эта мисс Стоукс?

Моника Эббот протянула:

— Не… знаю.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Не знаете?

— Ну, я не могу толком ничего сказать. Мне она не нравится, но не следует так говорить, поскольку мне нечего толком сказать. Могу лишь сообщить вам ровно то, что вы бы и сами увидели через пять минут. Ей примерно двадцать четыре года, но выглядит она… как видавшая виды. В конце войны служила в одном из женских подразделений. В Дипинге недавно. Разумеется, мы сами живем здесь всего несколько месяцев. Перед отъездом мужа за границу мы ездили здесь с визитами и принимали у себя, но все-таки были тут чужими.

— А Мэри Стоукс — своя?

— Нет. Девушки помоложе стараются подражать ей в одежде и копируют ее прически, однако Мэри не любят — считают, что она выпендривается.

— А это правда?

— Полагаю, да. Понимаете, Мэри совершенно не похожа на деревенскую девушку, она гораздо умнее и изысканнее. Приезжает на ферму, когда остается без работы или для смены обстановки. Она быстро устает, но хозяева относятся к ней хорошо, вот только мне кажется, что они испытывают облегчение, когда она снова уезжает. Мэри работала в какой-то конторе в Лентоне, а потом заболела, и ей прописали месячный отпуск. Наверное, ее возьмут на прежнее место.

— А она симпатичная?

— О да! — раздраженно воскликнула Моника Эббот.

Со спиц уже свисала полоска шириной сантиметра полтора, напоминающая оборку. Бегло взглянув на нее, мисс Сильвер спросила:

— А подробнее?

Моника рассмеялась:

— Если подробнее — она из обесцвеченных перекисью блондинок, на которых клюют мужчины. Нет… так нельзя. Вероятно, она их чуть-чуть и подкрашивает, однако я полагаю, что волосы у нее светлые от природы. Потом еще голубые глаза и какие-то натянутые манеры. — Она выразительно взмахнула рукой. — Послушайте, так не годится… Мэри мне не нравится, и я не могу быть объективной.

Мисс Сильвер смерила Монику спокойным взглядом.

— А почему она вам не нравится?

— Не нравится, и все тут.

— Однако если бы вы знали, то назвали бы причину?

Наступило недолгое молчание, а затем Моника Эббот призналась:

— По-моему, она предательски двулична, как змея подколодная.

— Неужели?

Мисс Сильвер потянула за торчавшую из светло-голубого мотка нить и отмотала пару метров пушистой шерсти. Она нашла миссис Эббот весьма колоритной и привлекательной дамой, однако ее больше волновали суждения хозяйки дома касательно существа дела. Вряд ли она питала сильную неприязнь к той девушке, но… Вполне могли существовать какие-то потаенные причины. Мисс Сильвер подумала: а возможно ли, что эта Мэри Стоукс имеет какое-то отношение к расстройству замужества Сисели Хатауэй?

Легко и непринужденно мисс Сильвер перевела разговор на Сисели. Сначала она отметила, как уютно обставлена гостиная, затем поинтересовалась, верно ли, что на дивной акварели на дальней стене изображен Даремский собор, а потом обратилась к портрету, висевшему над каминной полкой.

— Это, конечно же, ваша дочь. Сходство просто поразительное.

Моника вздохнула. Детские годы Сисели навсегда ушли в прошлое.

— Да, это Сисели в семилетнем возрасте. Она и теперь похожа на себя в детстве, вот только вид у нее больше не такой счастливый.

— Разве?

— Она рассорилась с мужем — думаю, Фрэнк вам об этом сообщил. Не знаю, зачем люди заводят детей… А вокруг одни сплошные разговоры о росте рождаемости! Если бы она только рассказала, что же все-таки произошло, мы, вероятно, смогли бы ей чем-то помочь, но она ни словечка не говорит о случившемся. Когда думаешь, что когда-то ты ее мыла и одевала, укладывала спать и шлепала за шалости — хотя я не сторонник телесных наказаний, они лишь портят детей, — то прямо сердце кровью обливается. Но Сисели всегда отличалась упрямством, даже в шестимесячном возрасте. Она была, знаете ли, весьма милым, однако надоедливым ребенком.

Мисс Сильвер по-прежнему вязала.

— И вы вообще не представляете, отчего они могли разругаться?

— Сисели молчит как рыба, и ее муж тоже.

— Но иногда можно же о чем-то догадываться. А если в этом… замешана другая женщина?

— Не знаю… нет, не думаю. Боже мой, всегда найдется другая женщина, если получше присмотреться… Просто не каждый может себе позволить копаться в чужих тайнах. Я в том смысле, что слишком уж мало времени прошло после свадьбы, чтобы появилась какая-то новенькая со стороны — по крайней мере, это идет на ум, не так ли? Они были женаты всего три месяца и казались такой счастливой парой! Но если начать копаться в прошлом… — Моника подалась вперед и с жаром продолжила: — Дело ведь в том, что я ничего не знаю. Сисели замкнулась в себе, а я пребываю в полном неведении. А если начать гадать, я бы сказала, что не было никакой другой женщины. Причина может крыться в деньгах — у Сис их, знаете, довольно много.

— Да, Фрэнк мне говорил.

Моника сверкнула глазами.

— Мать Реджа оставила его без наследства и все состояние завещала Сисели. Просто возмутительно, верно? И хуже всего в этом деле то, что Сисели слишком много времени проводила с бабушкой. Мы жили за границей, а она приезжала сюда на все праздники и каникулы. — Моника замялась. — Могу ошибаться, но порой мне кажется, будто Сисели могла внушить себе превратные представления о роли и значимости денег. Понимаете, леди Эвелин считала, что все люди одержимы такой же жаждой денег, что и она. Она верила в то, что мы считаем ее деньги и стремимся ими завладеть, и решила наказать нас, оставив все свое состояние Сисели. А вот теперь я размышляю, не наказала ли она тем самым свою внучку Сис.

Мисс Сильвер кашлянула.

— В каком смысле?

— Сама даже не знаю, — несколько отрешенно ответила Моника Эббот. — Она озлобилась из-за этих денег, и это нельзя не заметить. Пусть она внешне совсем не похожа на бабушку, но в ней сквозит то же холодное упрямство и… Мисс Сильвер, как же мне тяжело! Сисели не ест, не спит и ничего нам не говорит. На самом деле у нее доброе сердце — по крайней мере, оно было у нее, пока она не превратилась в ледышку. Сисели ведь даже живет здесь не потому, что ей хочется тут жить, — а потому, что не хочет позволить ему увезти ее прочь. — Моника достала платок и быстро вытерла глаза. — Вы, наверное, думаете, что я не в себе, что разговариваю вот так с незнакомым человеком, но больше в деревне мне не с кем побеседовать, и вы не представляете, какое я испытываю облегчение, выкладывая вам все начистоту.

Глава 7

— Ну, вот мы и на месте, — произнес Фрэнк Эббот.

Мисс Сильвер вышла из машины и огляделась в окружавшей ее Роще Мертвеца. Она сразу подумала, что с названием местные попали в самую точку. Она никогда не видела более мрачного леса и не ездила по более ухабистой дороге. Поэтому мисс Сильвер ничуть не удивилась тому, что здесь мало кто бывает. Что-то в рельефе местности и в том, как дорога ныряла в низину, делало окружавший ее пейзаж даже темнее, чем он был на самом деле. Деревья росли не часто, и были они невысокими — несколько сосен с торчавшими в разные стороны ветвями, пара холмиков, густо поросших остролистом, полусгнивший ствол могучего дуба, плотно обвитый плющом, и буйно разросшийся подлесок, который всегда изобилует в надолго оставшемся без присмотра лесу.

Мисс Сильвер спросила, кто владелец этих угодий. Фрэнк Эббот рассмеялся:

— Вроде бы дядя Редж, хотя на сей счет есть сомнения. До этой тропинки тянулись владения семейства Томалин. Все, что по ту сторону от нее, — общинные земли. Все мужские представители семьи Томалин умерли более века назад, но оставались две дочери. Одна из них вышла за Эббота, другая — за Харлоу. Угодья Харлоу граничат с Эбботсли. Усадьба Томалинов сгорела, а вместе с ней — множество бумаг. Этот участок земли никого особо не волновал, так что о нем потихоньку забыли. С ним связано какое-то суеверие, что неудивительно — бытует представление, что места тут недобрые. Дядя Редж однажды говорил, что помнит старика из деревни, который твердил ему, что Мертвец наслал проклятие на здешние места. Ни у Харлоу, ни у Эбботов не было документов, подтверждавших право собственности на эту землю, и долгие годы ни те, ни другие не очень беспокоились, кому тут все принадлежит. Вскоре всплыл какой-то стародавний документ, и они между собой договорились. Так что, думаю, можно сказать, что этот дивный уголок теперь принадлежит Эбботам.

Мисс Сильвер слушала его очень внимательно.

— А дом? Как я понимаю, в лесу находится какой-то дом. Он принадлежит тому же, кому и земля.

— Я его не видел, но он, наверное, совсем развалился. В свое время к нему вела какая-то тропка. Как утверждает местный констебль, начиналась она где-то у этого дуба, но теперь ее совсем не видно. Если Мэри Стоукс говорит правду, в чем я сильно сомневаюсь, то она стояла на этом самом месте, когда увидела мужчину, ворошившего волосы убитой девушки в поисках сережки. Вот интересно, что же Мэри видела. Если бы не Луиза Роджерс и ее серьги, я бы решил, что она все придумала. Но Луиза существует, и ее до сих пор не могут найти. И вот еще что: дождя не было с субботы — все так же видно, где Мэри пересекала канаву и оставила на земле глубокие отпечатки. Она бежала — это точно.

Мисс Сильвер весьма резво перебралась через канаву и взошла на пригорок. Разглядела отпечатки ног, потом снова посмотрела в лес.

— Далеко отсюда этот дом, о котором ты говорил?

— От четырехсот до восьмисот метров, если верить плану, который показывал мне дядя Редж. Его назвали Домом лесника, и в былые времена к нему через лес вроде вела какая-то тропинка. Теперь ее нет.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Лес обыскивали?

— Думаю, что-то в нем искали.

— Фрэнк, дорогой мой!

— Ну, видите ли, тогда я выступал тут в роли стороннего наблюдателя, и мне приходилось осторожничать. Всем заправлял инспектор из Лентона. Могу ошибаться, но у меня сложилось впечатление, что если у меня хватит дури сунуться с каким-то предложением, то получу за это разнос, так что я помалкивал. Не знаю, догадался ли инспектор, что я из Скотленд-Ярда, но я изо всех сил изображал гостившего у полковника Эббота племянника. В общем, я не в курсе, насколько далеко в лесу велись поиски, однако, по-моему, искали небрежно и кое-как. Если бы и были какие-то следы, то теперь идентифицировать их почти невозможно. Местный констебль Джо Тернберри топает, будто паровой каток.

— К великому сожалению, — вздохнула мисс Сильвер.

Фрэнк кивнул.

— Насколько я заметил при личном осмотре местности, не было никаких следов того, что по подлеску кого-то волочили. Не представляю, как мужчина мог протащить или пронести на руках девушку через такие густые заросли, не оставив характерных следов. Такого не бывает.

— А ты в лес далеко заходил?

— Не очень. Я вел себя осторожно, стараясь не засветиться. Вот теперь, когда дело веду я, сегодня же вызову сюда инспектора Смита из Лентона, и мы с ним тут все тщательно прочешем. Однако особых надежд я не питаю.

— А дом?

— Дом лесника? До него в лучшем случае метров восемьсот.

— Его обыскивали?

— Вряд ли. Понимаете, я почти уверен, что Смит счел всю эту историю сплошной фантазией, да я и сам сначала так думал. Возьмем только факты. Девушка утверждает, будто видела, как из леса тащили окровавленный труп. Но нет ни трупа, ни пятен крови, ни каких-либо следов волочения. Что решит обычный человек? Мол, девица сказки рассказывает. И не станет углубляться в лес, чтобы проверять ее фантазии.

Выражение лица мисс Сильвер осталось таким же спокойным.

— Было бы любопытно посмотреть на этот Дом лесника.

Фрэнк быстро взглянул на нее.

— Что вы задумали? Вы рассчитываете найти среди развалин Луизу Роджерс?

— Не знаю, Фрэнк. Просто хочу осмотреть дом.

Фрэнк издал какой-то странный отрывистый смешок.

— Ну хорошо, вы его увидите. Но во имя логики и здравомыслия объясните мне, зачем кому-то, убившему женщину, предположительно в этом лесу, сначала тащить ее к дороге, быть замеченным Мэри Стоукс, а затем волочить тело обратно через почти километр густого подлеска? И как преступник умудрился это сделать, не оставив никаких следов? Это невозможно.

Мисс Сильвер тихонько кашлянула.

— Если это невозможно, значит, этого не случилось.

Фрэнк удивленно посмотрел на нее.

— Итак, с чего бы вы предпочли начать: со знакомства с Мэри Стоукс или с прогулки по лесу?

— Пожалуй, сначала повидаемся с Мэри Стоукс.

Фрэнк надеялся, что именно так она и ответит. Несмотря на непринужденное поведение, он буквально рвался в бой. Если дело в данный момент представлялось бессмысленным, то, по крайней мере, ясно было следующее: Мэри Стоукс или лжет, или говорит правду. В первом случае ее можно уличить во лжи. Во втором она сумела бы дать более убедительные показания, чем перемежаемая рыданиями субботняя история. Касательно того, лжет Мэри или нет, Фрэнк почти не сомневался, что мисс Сильвер сразу это распознает. Но когда они оказались с ней лицом к лицу в гостиной дома на ферме Томлинс, у Фрэнка поубавилось уверенности в том, что они вообще хоть что-то выведают у мисс Мэри Стоукс.

Открывшая им дверь миссис Стоукс была простой и радушной женщиной в платье с закатанными до локтей рукавами. Она поздоровалась с ними, назвав Фрэнка «мистер Фрэнк», и пустилась в пространные извинения за то, что не успела затопить камин. Сказала, что ее племянница вот-вот появится, однако им пришлось прождать ее десять минут, в течение которых им выпала возможность в деталях рассмотреть обои с узором — его еще в восемнадцатом веке одна дама описала как «огромные буйно-веселые цветы». Мисс Сильвер и Фрэнку также довелось лицезреть маску лисы, скалившуюся из темного угла; набор чучел птиц на трехногом столике, покрытом коричнево-малиновой скатертью с каймой из затейливых кружев; пивную кружку в виде толстяка в костюме восемнадцатого века и дивную красно-коричневую майолику в стоящем в углу буфете, увеличенные фотографии родителей мистера Стоукса на одной стене и родителей миссис Стоукс — на другой. Оба мужчины, вероятно, чувствовали себя неловко в выходных нарядах с высокими стоячими воротничками и галстуками, а дамы выглядели до уныния благопристойными. Что до матери миссис Стоукс, то фото было сделано вскоре после того, как она овдовела, и камера удачно запечатлела изысканный траурный креп и чрезвычайно вычурный вдовий чепец с длинными черными лентами.

Мисс Сильвер с интересом разглядывала эти атрибуты семейной жизни. Она заметила медные ручки на бюро из орехового дерева, натертые до блеска, а само бюро — сиявшее полировкой. Нигде ни пылинки, а ведь вокруг так много безделушек.

Когда в комнату вошла Мэри Стоукс, показалось, будто она явилась из другого мира. Она была молодой и хорошенькой, однако закрадывались сомнения, так ли Мэри молода и миловидна, как кажется на первый взгляд. Чувствовалась в ней какая-то натянутость и наигранность, что напомнило мисс Сильвер старую детскую песенку о том, что нужно следить за своим лицом, когда бьют часы, иначе оно останется перекошенным на всю жизнь. Наверное, дело было в осветленных волосах или в чуть неестественно свежем цвете лица. Или в прическе по самой последней кричащей лондонской моде, выглядевшей совершенно неуместной в деревенском доме. Или в столь же неуместном тут ярко-синем платье, или в броши, сверкавшей так, будто все камни в ней настоящие. Возможно, все это дополняло общее впечатление, создавшееся у мисс Сильвер от Мэри Стоукс.

Вид у девушки был несколько высокомерный. Когда она здоровалась и обменивалась со всеми рукопожатиями, голос ее неприятно повизгивал, а звуки она выговаривала с преувеличенным изяществом.

— Я направлен сюда из Скотленд-Ярда для проведения расследования, — начал Фрэнк. — Позвольте представиться, мисс Стоукс: сержант уголовной полиции Фрэнк Эббот. Надеюсь, вы не станете возражать против присутствия мисс Сильвер.

Будь мисс Стоукс не столь утонченной, она бы вскинула голову. Однако она лишь мельком посмотрела на Фрэнка, даже не взглянув на мисс Сильвер, и присела на ближайший стул, закинув ногу на ногу, продемонстрировав пару новеньких шелковых чулок, поправила подол синего платья и впилась сверкающими голубыми глазами в представительного молодого человека, явившегося допросить ее. Привлекательный мужчина, совсем не похож на полицейского и явно высокого о себе мнения. Мэри позволила ему посмотреть себе в глаза, после чего эффектно опустила их так, что ее накрашенные ресницы едва не коснулись щек. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд и не представляла, что молодой человек может рассматривать ее без малейшего удовольствия.

С едва заметной застенчивой улыбкой Мэри ответила:

— Конечно, нет, даже напротив.

Фрэнк достал блокнот и шагнул к одному из массивных круглых столов на одной ножке, столь модных в середине девятнадцатого века. На до блеска отполированной столешнице с тонкой резьбой лежали два альбома с фотографиями в переплетах из тисненой кожи и большая семейная Библия. Каждый из этих предметов покоился на вязаной салфеточке из темно-малиновой шерсти. Фрэнк освободил место для блокнота, достал карандаш и обратился к мисс Стоукс:

— Я недавно осматривал место происшествия в Роще Мертвеца. Совершенно ясно, что вы бежали вдоль канавы и пересекли ее в направлении тропы, но нет никаких следов того, что это проделал кто-либо еще.

Ресницы взметнулись вверх. Сверкающие синие глаза встретились с его взглядом.

— Ну, я уверена, что, если Джозеф Тернберри и инспектор Смит не оставили никаких следов, нет причин тому, чтобы их оставил кто-то еще.

Было очевидно — она решила, что выиграла этот раунд. Бросив на нее холодный взгляд, Фрэнк не замедлил рассеять эту уверенность.

— Боюсь, это не довод. Следы Смита и Тернберри легко опознать. Вы, наверное, помните, что я присутствовал при их осмотре местности. Вы должны понять, что там нет никаких других следов. Если, как вы утверждали, из леса появился мужчина, тащивший тело девушки, то чем вы объясните факт, что он не оставил отпечатков ног ни на краю, ни на влажном дне канавы и не имеется следов волочения тела?

Мэри Стоукс чуть наклонила голову набок.

— Ну, я не стала бы с уверенностью заявлять, что тело волочили… Понимаете, было темно. Он мог нести труп на руках.

— В этом случае должны были остаться более глубокие отпечатки ног.

Мэри пожала плечами.

— Вероятно, вы не нашли именно то место.

— Отпечатки ваших ног видны очень четко — здесь ошибки быть не может. Вы стояли лицом к тропинке. С какой стороны от вас этот человек вышел из леса?

Она сжала губы и слегка нахмурилась.

— Не знаю.

— Слушайте, мисс Стоукс, вы вошли в Рощу Мертвеца, когда услышали из леса какие-то звуки. Это ваши показания? Вы так испугались, что перешли канаву, взобрались на пригорок и двинулись в лес на источник звуков. — Фрэнк вопросительно поднял брови. — Весьма странное поведение. Не могли бы вы разъяснить его причину?

Она холодно ответила:

— Я перепугалась — да любой бы перетрусил!

— Поэтому побежали на звук, что вас испугал?

— Ну, я не разбирала, а просто бросилась бежать — так всегда бывает с перепугу. Наверное, я хотела спрятаться.

— Да, но почему не в кустах по ту сторону от тропы? Зачем мчаться навстречу опасности? Вы могли с размаху налететь на убийцу, разве нет?

Мисс Стоукс начала выходить из себя.

— Говорю же вам — я ничего не думала, я сильно испугалась! Не знаю, почему побежала в лес с той стороны, рванулась — и все тут.

— Вы в этом абсолютно уверены?

Она сердито уставилась на него:

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, не обнаружено следов ваших ног, ведущих в лес.

Мэри судорожно выдохнула:

— Так уж получилось.

— Странно, не так ли? Никаких ваших следов, ведущих в лес, и никаких следов убийцы, ведущих из него. Боюсь, что тут есть какая-то неувязка. Как бы вы ни были напуганы, вы вряд ли могли бы скрыться в лесу одним прыжком, особенно в темноте.

Все это время мисс Сильвер молча, но внимательно наблюдала за происходящим. Она устроилась на стуле, напоминавшем стулья из обстановки ее квартиры: со слегка выгнутой обитой спинкой, чуть выгнутым обитым сиденьем и фигурными ножками из орехового дерева, покрытыми резным узором. На таком удобно вязать или шить: спине обеспечена надежная опора, и руки двигаются свободно. В подобные моменты мисс Сильвер очень не хватало ее вязания, но сейчас она не позволяла себе хоть на что-то отвлекаться. Ее руки в черных теплых шерстяных перчатках, подаренных на Рождество племянницей Этель, лежали на коленях. Она рассматривала мисс Стоукс. Поверх ярко-синего платья висело дешевое жемчужное ожерелье. Оно заметно приподнималось и опускалось в такт учащенному дыханию девушки. Лицо Мэри Стоукс покраснело от злости. Мисс Сильвер решила, что Мэри не только злится, но еще и напугана. Она считала, что Фрэнк прекрасно ведет допрос. Он чуть улыбался холодной улыбкой, которая совсем бы не понравилась Монике Эббот. Она бы вызвала у нее не самые приятные воспоминания о свекрови. Именно такой улыбкой леди Эвелин обычно предваряла свои особенно язвительные замечания.

— Мисс Стоукс, что вы на это скажете?

Хрупкая скорлупа утонченности дала трещину.

— Не понимаю, о чем вы говорите!

— Готов повторить. Скажу простыми словами: вы не переходили канаву в сторону леса, и я готов поклясться, что вы через нее не перепрыгивали. Как вы очутились в лесу?

Теперь Мэри смотрела на него злобно и тревожно.

— Как я там очутилась?

— Да.

Она попыталась рассмеяться.

— И все-то вам хочется знать!

Мэри хотела придать голосу игриво-соблазнительные нотки, но быстро осеклась под ледяным взглядом Фрэнка.

— Даже очень, — ответил он и продолжил: — Так вы объясните? Это в ваших же интересах. Видите ли, дело серьезное. И естественное желание любого, кто не замешан в преступлении, всячески помогать полиции.

Он улыбнулся, немного оттаяв.

Мэри Стоукс принялась перебирать жемчужинки на ожерелье, демонстрируя накрашенные кроваво-красным лаком ногти и кольцо с бирюзой.

— Ну, если уж вам так хочется знать, я вошла в лес чуть дальше.

— Насколько дальше?

— Намного.

— Вам так или иначе пришлось бы перейти через канаву.

— А вот и нет! Потому что перед самым спуском в низину никакой канавы нет — так, одно название. Там сухо, и ноги следов не оставляют.

Фрэнк записал ее слова. Мэри внимательно смотрела на него. Затем ей снова пришлось встретиться с его холодным взглядом.

— Тут вы все детально продумали. Однако кое в чем у вас присутствуют неувязки. Ваши слова объясняют отсутствие ваших следов, ведущих в лес, но они совсем не объясняют, зачем и почему вы зашли в лес именно в том месте. В своих показаниях вы заявили и только что мне повторили, будто побежали в лес, перепугавшись до такой степени, что едва отдавали отчет своим действиям. Причиной подобного страха стали услышанные вами звуки, мол, что-то волочили по земле. Вы настаиваете на своих показаниях?

Рука Мэри прижимала к груди ожерелье, словно пытаясь унять учащенное и прерывистое дыхание.

— Разумеется, да!

Фрэнк вскинул брови.

— Я не замерял расстояние от начала канавы до места, где вы выбежали на тропинку, однако с уверенностью сказал бы, что оно составляет примерно двести метров. И вы утверждаете, что прошагали две сотни метров по краю леса в направлении звуков, которые так вас напугали?

Мисс Сильвер заметила, как Мэри потянула за ожерелье и принялась теребить его.

— А почему бы и нет?

— Это выглядит странно.

Мэри вдруг взорвалась:

— Что ж тут странного-то? Все можно выставить странным, если очень захотеть! Я услышала звуки, как и сказала, и бегом свернула с тропинки на краю леса, где еще нет никакой канавы. Ну а потом я немного постояла, прислушалась, и звуки прекратились. Я двинулась дальше, но на всякий случай из кустов не выходила. Я хорошо вижу в темноте, вот и подумала, что если это какой-нибудь пьяный, то по лесу я всегда смогу от него убежать. Добравшись до канавы, я снова услышала те звуки и замерла.

— Понимаю. Значит, вы хорошо видите в темноте…

— Ничего криминального, так?

— Нет. Наоборот, очень помогает. Вы стояли и смотрели, как кто-то вытащил из леса тело. Если вы так хорошо видите в темноте, то смогли бы разглядеть, волок он труп или нет, верно?

— Так я и говорила.

— Я вроде бы припоминаю, что вы отклонялись от прямого ответа. Итак, что же вы скажете: тащил он девушку или нет?

— По звукам вроде бы тащил. Я говорила, что он мог ее нести, так что и это возможно.

Фрэнк не сводил с нее пристального взгляда.

— Ну хорошо, этот человек или тащил тело, или нес его. С какой стороны от вас он двигался — между вами и деревней?

Она замялась, разозленная и сконфуженная.

— Говорю же вам, что было темно!

— Но вы же хорошо видите в темноте — сами же об этом только что сказали. Слушайте, мисс Стоукс, вы шли с фермы Томлинс по направлению к деревне. Вы просто обязаны знать, с какой стороны от вас этот человек вышел из кустов: позади вас или впереди, между вами и фермой или между вами и Дипингом.

— Между мной и деревней. Вы меня окончательно запутали.

В голосе Фрэнка послышалась ирония.

— Великодушно извините. Но если он вышел между вами и деревней, он должен был перейти канаву там, где в ней больше всего влаги — на дне низины. Говорю вам со всей ответственностью, что никто не сумел бы пересечь канаву, волоча труп по земле или неся его на руках, не оставив там отпечатков ног. Подобное просто невозможно.

Пальцы Мэри замерли, прижимая ожерелье к груди. Она промолчала. Фрэнк продолжил:

— В своих показаниях вы заявили, что мужчина опустил тело девушки на тропу, достал фонарик, включил его и направил на труп.

Она чуть вздрогнула.

— Да.

— Вы видели, что́ именно он нес или тащил?

Мэри подняла голову и кивнула. Наблюдавшая за ней мисс Сильвер заметила, как злоба у нее на лице сменилась испугом от переживаемых воспоминаний. Но это не все — стискивавшая ожерелье рука разжалась и бессильно упала на колени.

Внезапно Мэри Стоукс словно прорвало. Дыхание у нее участилось, и она затараторила, захлебываясь словами:

— Это был просто ужас какой-то! Ее ударили по голове… Копна светлых волос, все в крови, а глаза открыты! Вот тут я и поняла, что ее убили. Глаза открыты, он блеснул в них лучом фонарика, а они не шевельнулись. Тут-то я убедилась, что она точно мертва. И еще сережка, блеснувшая на свету, в форме кольца, усыпанного бриллиантами.

— Какого размера она была? Мне нужно, чтобы вы описали сережку как можно точнее.

— Размером примерно с обручальное кольцо — сантиметр с небольшим или около двух сантиметров. Я никогда не замеряла обручальные кольца, но эта сережка очень на такое похожа. И была эта сережка всего одна, потому что он перевернул тело и стал искать, но вторая пропала, а он все ее искал и ворошил пальцами волосы женщины. — Мэри содрогнулась. — Говорю же вам, меня чуть не вырвало! Я по ночам просыпаюсь, а сережка эта так и стоит перед глазами!

За одно мгновение от ее напускной утонченности не осталось и следа. В комнате сидела перепуганная деревенская девчонка, вспоминавшая то, что заставило ее с визгом броситься наутек и забарабанить в дверь мисс Эльвины. Мэри всхлипнула и добавила:

— Если бы он заметил, что я за ним подсматриваю, я бы стала вторым трупом. Как только он снова скрылся в лесу, я кинулась бежать со всех ног.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Вы и действительно пережили нечто ужасное. Неудивительно, что вам так больно все это вспоминать. Однако вы, я уверена, сделаете все, чтобы помочь сержанту Эбботу. Человек, способный на подобное преступление, не должен разгуливать на свободе. Он может совершить не одно такое злодеяние. Вот что мне интересно… Вы говорите, что камни на сережке сверкали в луче света, когда фонарем водили туда-сюда?

Мэри пристально взглянула на мисс Сильвер, внутренне собравшись перед новым «дознавателем», а потом ответила:

— Да.

— Тогда бы вы заметили, кровь на волосах была свежая или нет.

Фрэнк Эббот добавил:

— Постарайтесь сосредоточиться и припомнить. Это очень важно.

Мэри покачала головой.

— Я как-то не подумала о том, свежая на волосах кровь или запекшаяся. Я поняла, что ее убили, и я, наверное, следующая на очереди.

Глава 8

Больше они от Мэри Стоукс ничего не добились.

Когда они возвращались с фермы, мисс Сильвер с интересом оглядывала окружающий пейзаж: холмистые общинные земли справа и ровные поляны слева. Над ними раскинулось затянутое тучами небо. За несколько минувших дней потеплело, и в воздухе ощущалась влага. Мисс Сильвер подумала, что после обеда, возможно, пойдет дождь.

Фрэнк Эббот остановил машину там, где слева от дороги начинался лес.

— Вот тут, по ее словам, Мэри вошла в лес. Невозможно установить, так это или нет. Сами видите, никакой канавы здесь нет, и вокруг сухо — тут все продувается ветром с полей.

Мисс Сильвер вышла из машины и осмотрелась. Изгороди вокруг леса не было, а подлесок казался не очень густым. Объяснения Мэри Стоукс представлялись вполне правдоподобными. Она могла свернуть в лес и шагать вдоль его края с той же легкостью, что и по тропинке. Фрэнк двинулся ее путем, постоянно оглядываясь по сторонам.

Вернувшись, он застал мисс Сильвер на том же месте и проговорил:

— Она вполне могла идти именно так.

— Да, — задумчиво согласилась мисс Сильвер и добавила: — Хотелось бы получше изучить здешние места. Вот, например, тут есть дорожка между полем и краем леса. Куда она ведет?

Фрэнк бросил на нее острый взгляд.

— Она выходит к Мэйн-стрит, а та, в свою очередь, тянется от деревни мимо Эбботсли и большого амбара, принадлежащего Харлоу.

— То есть Мэйн-стрит пролегает между двумя поместьями и лесом?

— Между Эбботсли и лесом. Угодья дяди Реджа заканчиваются там, где мы сейчас стоим. Поля справа от нас принадлежат семейству Харлоу, а большой амбар находится сразу за ними.

— По ту сторону Мэйн-стрит?

— Да. Дипсайд, где обитает Хатауэй, расположен еще дальше, но проезжая дорога к ферме Томлинс тянется между Дипсайдом и большим амбаром.

— А Мэйн-стрит где заканчивается?

— У самого Лентона. Это старая прямая дорога. По новой, когда ее построили, ездили не очень много, поскольку она как бы подрезала границы все трех владений. Мой прадед вроде бы проклял это место. Ему пришлось перестраивать дом.

Мисс Сильвер кивнула.

— Получается, что Роща Мертвеца представляет собой неправильный четырехугольник, ограниченный этой полевой дорогой, дорогой, по которой мы приехали, улицей деревни и Мэйн-стрит позади Эбботсли.

Фрэнк улыбнулся:

— Ответ правильный.

— А вот Дом лесника стоит ближе к этому краю леса или к Мэйн-стрит?

— Гораздо ближе к Мэйн-стрит и значительно ближе к этому краю леса, чем к деревне.

— Тогда, дорогой мой Фрэнк, я предлагаю добраться до него по полевой дороге.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Что вы задумали?

Она улыбнулась:

— Ты меня уже об этом спрашивал.

— Но ответа не получил.

— Ну, на сей раз я тебе объясню. Сейчас у меня в голове, как обычно, крутятся разные мысли. Какие-то вовсе бессвязные, какие-то только обретают форму. В данный момент я могу предложить тебе только две из них, и они, несомненно, уже приходили тебе в голову. Начну с того, что Мэри Стоукс лжет, утверждая, будто стояла у кустов в низине и своими глазами видела, как из леса на тропинку несли или тащили труп. Ты это очень хорошо высветил во время ее допроса. Однако, по-моему, столь же ясно, что она действительно описывала увиденное ею, когда говорила о луче фонарика, метавшемуся по лицу убитой бедняжки. Я уверена, что в этом случае все подробности верны. Мэри действительно видела, как убийца искал пропавшую сережку, до ужаса боясь, что та выпала из уха и ее обнаружение может выдать его.

— Вы полагаете, что тут Мэри говорила правду?

— Просто убеждена в этом. Она действительно это видела, и испытанные при этом потрясение и ужас заставили ее в панике бежать куда глаза глядят. Лишь когда Мэри оказалась в относительной безопасности, какие-то другие причины вынудили ее скрыть правду. Она со слезами описала увиденную ею страшную сцену, но солгала о месте, где стала ее свидетельницей. Трагедия имела место, но не на тропе, ведущей через Рощу Мертвеца.

Фрэнк недоуменно смотрел на мисс Сильвер.

— Полагаю, вы правы — ведь вы всегда оказываетесь правы. Хотя если бы не Луиза Роджерс, я бы решил, что Мэри Стоукс лжет более целенаправленно. Именно Луиза Роджерс и ее сережки в виде «колец вечности» заставили меня засомневаться. В противном случае я бы решил, что Мэри все выдумала от начала до конца.

Мисс Сильвер раздраженно возразила:

— Нет, Фрэнк, она действительно видела то, о чем рассказала. И это напугало ее чуть ли не до смерти. Страх и потрясение читались у нее на лице. Ты заметил, как с нее мгновенно слетела вся наигранность? Девушка, сказавшая «меня чуть не вырвало», говорила правду.

Фрэнк кивнул:

— Да, я заметил. Куда же мы двинемся дальше?

Даже если он хотел задать вопрос фигурально, воспринят тот был совершенно буквально.

— К Дому лесника.

— Сейчас?

— Да. — И мисс Сильвер зашагала по дорожке между полем и краем леса.

Сбегав к машине, чтобы вытащить ключи из замка зажигания, Фрэнк догнал ее.

— Я мог бы довезти вас в объезд деревни и по Мэйн-стрит.

— Спасибо, но я люблю пешие прогулки. А здешний воздух так освежает.

Через пару секунд Фрэнк спросил:

— Что вы намереваетесь найти в Доме лесника?

— Вот доберемся, тогда и увидим.

Он рассмеялся:

— Даже не хотите поделиться предположениями?

Мисс Сильвер покачала головой.

— Не следует уповать на предположения. Есть, конечно, кое-какие варианты.

— Например?

— У Мэри Стоукс наверняка есть веские причины, чтобы переместить жуткую сцену, которую она видела, с места, где эта сцена произошла, туда, где она произошла, по ее словам. Причины должны быть чрезвычайно вескими — настолько, что даже в минуты паники они помешали ей назвать место, где действительно разыгралась эта трагедия. Какой вывод?

Фрэнк невольно присвистнул.

— Вы хотите сказать, что все случилось там, где Мэри не должна была находиться?

— У тебя есть какое-то другое объяснение? У меня — нет.

— Но… Дом лесника…

— Прикинем, что нам известно о характере этой девушки. Она живет здесь не по собственной воле, а в силу необходимости. По складу ума и привычкам Мэри — человек городской. Совершенно очевидно, что жизнь на ферме Томлинс кажется ей неинтересной. Заскучав, такие девушки частенько попадают в неприятности, и, к сожалению, неприятности эти почти всегда связаны с мужчиной. Думаю, тебе следует разузнать, не сплетничают ли в деревне о Мэри Стоукс по этому поводу.

— Вы полагаете, она с кем-то встречалась в Доме лесника?

— Не исключено. Представь, какое это удобное место для свиданий. До него можно добраться по этой тропинке, а если Мэри кто-то увидит, то решит, что она направляется к Мэйн-стрит и дальше в Дипинг. А сам дом деревенские обходят стороной.

— А разве она не поступает так же?

— Мэри — городская девушка, неглупая и современная. Она с презрением относится к старинным деревенским легендам, и к тому же, как ты сам убедился, ее нельзя назвать ни чувствительной, ни впечатлительной особой. И еще: молодая женщина, собирающаяся на свидание, не задумывается о случившемся двести лет назад. Ее мысли заняты только собой и мужчиной.

Фрэнк Эббот кивнул:

— А этот мужчина… Он слишком влюблен, чтобы не обращать внимания на местные поверья и суеверия?

Мисс Сильвер кашлянула.

— Возможны два варианта. Понимаешь, должны быть какие-то основания, чтобы не встречаться с ней открыто. Если бы речь шла об обычном ухаживании, то они бы могли вместе гулять без какой-либо необходимости скрываться. Однако нужна веская причина держать свои отношения в тайне. Мужчина может быть женат или настолько отличаться от Мэри по положению в обществе, что мистер и миссис Стоукс пришли бы в ужас, узнав о его связи со своей племянницей. И в этом случае что может быть удобнее для свиданий, чем заброшенный дом, который все обходят стороной?

Фрэнк Эббот рассмеялся:

— Что ж, вы объяснили, что Мэри бывает там потому, что, во-первых, она человек здравомыслящий, во-вторых, в здешних краях она чужая и, в-третьих, она влюблена.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Думаю, не следует называть эти чувства любовью, Фрэнк.

— Возможно. Значит, приняв все это к сведению, вы посоветуете искать мужчину, который тоже не подвержен предрассудкам и который в Дипинге не совсем свой?

— Да.

— Так, перед нами место, где начинается Мэйн-стрит, а вот здесь вроде бы тропинка, ведущая в лес.

На этом краю Рощи Мертвеца подлесок рос негусто: орешник, несколько кустов остролиста, редкие заросли ежевики и много плюща. Нога лесника явно не ступала сюда очень и очень давно. Старые деревья, «задушенные» плющом, гнили там, где упали под натиском зимних ветров. Попадались и голые стволы, увитые зеленым покровом, без веток, в огромных дуплах которых догнивала опавшая листва. Вскоре кусты стали реже, и показалось нечто вроде поляны: совершенно заброшенный и безжизненный уголок с буйно и беспорядочно разросшимися тисами по обе стороны того, что некогда было воротами. За ними посреди зарослей высокой пожухлой травы и крапивы стоял Дом лесника.

Фрэнк Эббот воскликнул:

— Да, для встреч с девушкой я нашел бы место получше!

Реакция мисс Сильвер поразила его. Она на полном серьезе спросила:

— А для убийства ты смог бы найти место получше?

Он присвистнул, и не успел его свист стихнуть, как мисс Сильвер коснулась его руки.

— Видишь, Фрэнк, я оказалась права. Вот ее отпечатки на мокрой прогалине — следы бегущих ног.

Они стояли и внимательно изучали следы — три или четыре отпечатка мысков женских ботиков, четких и рельефных. Мокрая прогалина, где их оставили, была шириной метра три с половиной, однако на ней не осталось ни одного следа от каблуков. Было ясно, что женщина, оставившая эти следы, бежала сломя голову.

Фрэнк негромко проговорил:

— Да, вы правы. Судя по направлению следов, она пробежала через лес и выскочила там, где мы обнаружили следы в канаве. Сегодня днем мы со Смитом обследуем все в этом направлении. Надеюсь, нам удастся проследить весь ее путь по лесу. — Он выпрямился. — Итак, что дальше? Почти уверен, что мне лучше отвезти вас домой и позвонить Смиту. Похоже, в этом малоприятном обиталище могут скрываться вещи совершенно ужасные.

— Мой дорогой Фрэнк, у меня нет ни малейшего желания отправиться домой. Мы и так уже потеряли слишком много времени. Если можно что-то найти, то нельзя это откладывать.

Они прошли между двумя огромными тисами по остаткам мощеной дорожки, теперь густо заросшей скользким мхом. Перед ними высился дом с еще целой крышей, венчаемой коньком, и двумя парами окон по обе стороны от двери. Была или нет правдивой легенда двухвековой давности об Эдварде Бренде и пришедшей сюда отомстить ему за колдовство толпе, но стекол во всех окнах действительно не было. Они жутко таращились пустыми проемами, делая дом похожим на мертвую безглазую тварь. На одном из проемов слева виднелись наспех приколоченные доски. Фрэнк вспомнил, что, согласно преданию, обозленные обитатели деревни посрывали с петель все двери, потом ринулись искать Эдварда Бренда и нашли его повешенным. Входная дверь принадлежавшего ему дома по-прежнему стояла в проеме, сорванная с петель. Нет, не стояла, а косо висела, втиснутая между притолокой и косяком. По случаю или по умыслу, но все эти долгие годы она все так же выполняла свое предназначение, если таковое применимо к двери: преграждать вход в дом, который она стережет. Если верить преданию, то дверь обиталища Эдварда Бренда никогда не открывалась навстречу ни одной живой душе. Не открыть ее было и теперь. Она могла бы зиять огромным проемом от притолоки до порога и от косяка до косяка, однако старая дубовая плита сидела прочно и вряд ли бы подалась.

Мисс Сильвер сделала шаг назад и всмотрелась в открывшееся ей тягостную картину. И, разумеется, процитировала своего любимого поэта, увенчанного лаврами певца викторианской эпохи:

— «Чудовищного прошлого остатки и обломки».

На что Фрэнк отреагировал с ироничной непочтительностью:

— Ничего себе обломочек!

Они обошли дом и на задней стене обнаружили зияющий дверной проем, наполовину скрытый густым кустарником. Фрэнк двинулся первым и раздвинул заросли, давая мисс Сильвер пройти.

— Осторожно, в полу могут быть дыры.

Но пол оказался вымощенным камнем, как и дорожка. Они вошли в кухню. С потолочных балок свисала паутина, застарелый мусор догнивал под многолетним слоем пыли. Однако на плитах между проемом, через который они вошли, и пустым раствором двери напротив него пыли не было. Там пролегала прометенная по камням дорожка примерно в метр шириной. Они двинулись по ней и попали в такой темный коридор, что Фрэнку пришлось достать фонарик и включить его. Длинный и пустой, он вел к входной двери, где между каменной стеной с одной стороны и полусгнившими филенками с другой находилась лесенка менее метра в ширину. У приступка пыли тоже не было, однако на лесенке она лежала толстым слоем. Между лесенкой и наискось втиснутой входной дверью справа и слева находились два дверных проема. Один зиял пустотой, косяк был покорежен там, где дверь сорвали с петель. Другой же прикрывала запертая на щеколду целехонькая дверь. Когда Фрэнк поднял щеколду, стараясь не касаться ее голыми руками, дверь легко открылась.

Он замер на пороге, посветил фонариком на петли и воскликнул:

— Они новенькие! Поглядите-ка! Дверь старая, а петли новые! Ее сорвали, как и все остальные, но кто-то не поленился водрузить ее на место.

Фрэнк шагнул вперед, посветил везде фонарем и повернулся, давая пройти мисс Сильвер.

— Все в порядке, трупов здесь нет.

Если бы не фонарь, в комнатке царила бы кромешная тьма: небольшое окно было заколочено старой дверью, сыгравшей роль импровизированных ставен. Там, где дверь прилегала неплотно и где внутрь мог проникнуть свет снаружи или же свет изнутри мог быть виден в темноте, щели были аккуратно заткнуты засунутыми между стеной и дверью комками бумаги.

Фрэнк Эббот заметил с легким сарказмом:

— Кто-то постарался устроить тут светомаскировку. — Он посветил фонарем по комнатке. — И еще разводил огонь в очаге. Взгляните на головешки: вряд ли они пролежали тут с восемнадцатого века.

Фрэнк снова повел фонарем. Его луч высветил пару мешков, лежавших напротив очага, и повернутую к нему дубовую скамью со спинкой и подлокотниками, старую, но прочную. Свет фонарика выхватил из темноты не так давно починенную ножку: там свежее дерево четко выделялось на фоне старого. Обогнув далеко выступавший подлокотник, мисс Сильвер вскрикнула:

— Вот это да!

На скамье валялась кипа папоротника пополам с соломой, прикрытая какой-то материей. Луч фонарика прошелся по ней, и стало ясно, что сверху лежит армейское одеяло.

Глава 9

При осмотре Дома лесника Фрэнк Эббот не обнаружил никакого трупа. Он убедился в неоспоримости факта, что Мэри Стоукс в ужасе оттуда сбежала, однако не было свидетельств тому, что именно заставило ее пуститься наутек. Вторым фактом являлось то, что домом кто-то пользовался, и этот кто-то взял на себя труд перевесить дверь, привести комнату в более-менее жилой вид и обеспечить полную тайну, наглухо заколотив окно. Даже без веских доказательств можно было сообразить, что к чему, или прийти к самому собой напрашивающемуся выводу: у Мэри Стоукс есть любовник, и встречается она с ним в Доме лесника. Однако во встречах тайных любовников ничего криминального нет. Сколь бы аморальной ни была подобная ситуация, она не относилась к вещам, которые должны волновать сержанта уголовной полиции из Скотленд-Ярда. Фрэнк не мог определить, где именно жуткий образ убитой девушки вписывался в эти неоспоримые факты и с какой степенью вероятности эту девушку можно отождествить с исчезнувшей квартиранткой миссис Хоппер из Хэмпстеда. Пропавшая сережка тоже отсутствовала, как и тело ее владелицы, — по крайней мере, после поверхностного осмотра, который произвел Фрэнк Эббот.

— В комнате наверняка масса отпечатков пальцев, и пока мы все их не снимем, мне нельзя тут ничего трогать. Лучше давайте отправимся домой. Я свяжусь со Смитом и попрошу его привезти криминалистические инструменты.

После обеда мисс Сильвер позволила себе отдохнуть в удобном кресле у себя в спальне. Фрэнк отправился встречать инспектора Смита из Лентона, а радушная хозяйка дома организовала скромное чаепитие.

— Будут мисс Эльвина Грэй, дочь покойного священника, и миссис Бауз, вдовая сестра нашего врача, Сирила Уингфилда, — объяснила Моника Эббот, однако не добавила, что устроить это чаепитие ее попросил Фрэнк.

— Соберите самых языкастых деревенских сплетниц и не позволяйте им останавливаться!

Моника рассмеялась:

— Дорогой Фрэнк! Они не остановятся, потому что не умеют и не знают, как это делается. Какие сплетни тебе хочется от них услышать?

— О чем и о ком угодно, но лучше бы о Мэри Стоукс и всех, с кем она могла бы общаться. Никогда не поверю, чтобы в деревне вроде нашего Дипинга не чесали языками о такой особе, как Мэри.

Моника задумалась.

— Ну, понимаешь, тут все не так просто. Насколько мне известно, о ней вообще не сплетничают. Правда, все знают, что Джозеф Тернберри пытался к ней подкатиться, а она дала ему от ворот поворот.

— Конечно, он ей совсем не пара.

— Вот это бедному Джозефу и дали понять, причем в не самых вежливых выражениях.

Фрэнк посмотрел на нее и нахмурился:

— Послушайте, Моника, по-моему, у нее есть любовник. Мне нужно выяснить, кто он, и как можно скорее. Могу вкратце его охарактеризовать. Вероятно, он родился и вырос не в Дипинге. Служил в армии. И у него есть чрезвычайно веские причины скрывать свои отношения с Мэри. Поможете мне?

Моника отвела глаза и со своей неизменной непоследовательностью воскликнула:

— Но, Фрэнк, а кто теперь не служил-то?!

— Где не служил?

— Ну, как ты сказал, — в армии. Что же до остального, то не уверена, какого ты мнения о моей осведомленности об интрижках этой Стоукс, но я о них ничего не знаю.

— Вероятно, знают миссис Бауз и мисс Эльвина.

— Они знают много того, чего никогда не случалось, — усмехнулась Моника Эббот. — Сис лучше отправиться порепетировать на органе — она не выносит этих кумушек. Ну, в любом случае, пока они судачат о Мэри Стоукс, наши сплетницы хотя бы ненадолго оставят в покое Сис и Гранта.

Чаепитие удалось на славу. Мисс Сильвер поделилась с обеими гостьями секретом чудесной строчки для вязанья, и ей пообещали рецепт клубничного варенья миссис Кэддл.

— Если, конечно, мне удастся этот рецепт у нее выведать, — произнесла мисс Эльвина. — Я была в кухне, когда она варила варенье, но вы же знаете, как бывает: если не делаешь что-то сама, то много чего не замечаешь. Так что не смогу вам объяснить, почему у нее получается совсем не так, как у остальных, и чрезвычайно вкусно. В Дипинге она своим рецептом ни с кем не делится, а варенье такое варит только для меня. Ее, возможно, и удастся уговорить, если я скажу, что это для одной благородной дамы из Лондона, но, конечно же, не могу обещать…

Миссис Бауз, миловидная и румяная дама сорока пяти лет прервала щебетание мисс Винни громовым ударом здравого смысла.

— Обещать? Я бы не советовала. А что касаемо получить у Эллен Кэддл рецепт… — Она протянула к камину крупные обветренные руки. — Напрасная надежда! Она из тех, кто скорее умрет, чем расстанется с тем, что ей принадлежит. Не так уж много у нее всего, чтобы позволить себе этим швыряться. Может, этот ее жуткий Альберт и ускользает у нее между пальцев, но она, по крайней мере, сумеет сохранить рецепт клубничного варенья.

Мисс Сильвер заметила, что имя Альберт уже давно вышло из моды.

— Но, вероятно, в деревне вроде Дипинга…

Обе гостьи одновременно принялись рассказывать ей, что Дипинг не имеет ровным счетом никакого отношения к Альберту Кэддлу и его имени. Гулкий голос миссис Бауз давал ей незаслуженные преимущества, и именно она закончила сагу о семействе Кэддл.

— Служил в спецназе, потом устроился водителем к старому мистеру Харлоу. А когда поместье отошло к его племяннику Марку, тот его оставил. Полагаю, он хорошо помогает по хозяйству, но слишком уж он симпатичный, и Марк от него еще наплачется. Так я ему на днях и сказала, а он лишь рассмеялся. Конечно, нельзя ожидать от молодого человека серьезного отношения к подобным вещам. Бедная Эллен Кэддл сама загнала себя в угол, когда вышла за него замуж, — вот ведь дуреха! Она, наверное, лет на десять старше, а уж сама — смотреть не на что. Вот почему, по ее мнению, он на ней женился? Да из-за ее сбережений и того, что ей отказала леди Эвелин! Это же ясно как божий день. Я ей сама говорила: «Эллен, ты просто дура». А она скорчила непонимающую рожу и ответила, что имеет право поступать как хочет. «Может, оно и так, — добавила я, — но вот зачем он на тебе женится — ты сама об этом подумай!»

— Она прекрасно готовит, — заметила мисс Винни.

Еще один сокрушительный удар.

— А он позволяет ей готовить на стороне, для вас, вместо того, чтобы она сидела дома и готовила для него! Говорю вам — творится что-то неладное, если муж разрешает жене работать на других людей. Я ей прямо в глаза это заявила: «Он хорошо зарабатывает, вот только на что тратит деньги?» Так прямо и сказала. «Или на кого? Ты подумай хорошенько, Эллен!» — добавила я.

— Никогда бы не подумала, что Марк Харлоу может позволить себе держать водителя, — вступила мисс Эльвина. — Поговаривали, будто у старого мистера Харлоу дела шли так себе, а тут еще расходы на похороны…

— Да у него свои деньги были! — воскликнула миссис Бауз.

— Вот не понимала…

— Он не мог бы содержать поместье в таком виде, как теперь, не имей он за душой чего-то весьма внушительного. — Она повернулась к Монике Эббот. — В этом же ваш зять убедился, верно? И ему, конечно же, гораздо тяжелее, чем Марку, поскольку он на самом деле очень дальний родственник, не так ли? И эти похоронные расходы легли на него тяжким бременем. Это чудовищно, но он, полагаю, никогда с ними не расквитается. Вот скажите мне, миссис Эббот, это правда, что он продает фамильные бриллианты?

Моника загадочно улыбнулась. За этой загадочностью скрывалась жгучая злоба. Ее утешала лишь мысль, что Мэйбл Бауз надела самый не шедший ей наряд — твидовое платье в зелено-коричневую клетку. Слишком в обтяжку и слишком яркое. Оно выпирало на всех ее выпуклостях и обтягивало там, где совсем не нужно. Успокоившись подобными мыслями, Моника произнесла:

— Не знаю… А почему бы вам самой его не спросить?

— Ах, ладно… — пробормотала миссис Бауз и обратилась к мисс Сильвер: — Мы все искренне переживаем за Гранта Хатауэя и с нетерпением ждем, когда же его опыты увенчаются успехом. Он все делает по последнему слову науки, и мне это сложно понять. Но, разумеется, подобные занятия лишь пожирают капитал, и уйдут годы, прежде чем можно будет надеяться на какую-то отдачу. Так что, боюсь, сейчас он переживает не лучшие времена. Он получил наследство от какого-то старого дальнего родственника и принял поместье в весьма плачевном состоянии.

Моника надеялась, что ей позволят объяснить положение дел своего зятя, но пикировка с миссис Бауз ни к чему не привела — от той все отскакивало, как от стенки горох. Миссис Эббот переключилась на Марка Харлоу.

— Он обосновался в этом своем большом амбаре примерно тогда же, когда Грант приехал в Дипсайд. Однако не пытался заняться сельским хозяйством. Оно его не интересует. По его словам, все шесть лет войны он вкалывал и валялся в грязи, и считает, что для разнообразия вполне заслужил пожить в чистоте и немного отдохнуть. Ну, я всегда говорю прямо, так что я ему заявила: «А вы ведь просто молодой бездельник». В ответ Марк рассмеялся и сказал, что такой он и есть. Знаете, на самом деле он очень музыкальный — пишет песни и получает за них большие деньги. Он написал музыку для ревю, которое в прошлом году пользовалось успехом. Вот только не припомню, как оно называлось, — все эти эстрадные вещи так похожи. По крайней мере, мне известно, что Марк написал для ревю несколько песен, потому что он сам мне об этом рассказал.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Вот ведь как интересно.

— Он весьма обходительный молодой человек, — пробормотала мисс Винни, но больше ничего сказать не успела, поскольку ее слова потонули в мощном рокоте голоса миссис Бауз.

— Ну обходительный или нет, к ферме это не относится, так ведь? Он сдает землю в аренду Стоуксам, что избавляет его от множества забот, а те и рады, потому что там прекрасный выпас. Стоукс держит большое молочное хозяйство. Не будь его племянница такой изнеженной, она стала бы там отличной помощницей. Сдается мне, что они терпят ее у себя, особо не утруждая. Я так прямо и сказала миссис Стоукс: «Отчего бы вам не загрузить эту девицу работой?» А ей мои слова не понравились. Она покраснела, будто ее лицом в огонь ткнули, и ответила, что у Мэри силенок маловато. Ну, я с таким ответом не смирилась и заявила: «У нее хватает сил где-то пропадать допоздна и разносить яйца и масло по домам, где есть симпатичные молодые мужчины». Вы не поверите — вид у нее стал такой, будто она вот-вот бросится на меня. Но миссис Стоукс сдержалась и ответила, что у нее масса работы.

Мисс Сильвер поставила на стол чашку и заметила:

— Как же много всего происходит в деревне, не так ли? Это свой маленький мир. Весьма интересно. Значит, мисс Стоукс разносит по домам яйца и масло. А вы у нее что-нибудь берете, миссис Эббот?

— Яйца, когда наши куры не несутся, — кивнула Моника. — Миссис Стоукс как-то по-особенному их кормит. А вот масло мы делаем сами, этим Сисели занимается. Она гордится своим маслом.

— Прямо объеденье, — подтвердила мисс Сильвер. — Деревенское масло — это великолепно. А ваши соседи берут что-нибудь у Стоуксов?

Миссис Бауз громко рассмеялась:

— Марк Харлоу берет, и Грант Хатауэй тоже. Вот ведь глупость какая, когда фермеру приходится покупать масло! Я говорила Гранту, что над ним все насмехаются, а он лишь рассмеялся и заявил: «Вот подождите, пока мои инкубаторы и телятники дадут первую продукцию, тогда узнаете, как можно пойти в гору на молоке, сливках и масле!» Разумеется, шутка удалась на славу, и я от всей души желаю ему успехов, как и все местные женщины. Вот что я хотела сказать о том, что он обходительный. Вы представляете Мэри Стоукс, разносящую товар по деревне? Похоже, конечно, на работу, но такая работа не по ней. Нет-нет, она просто шагает по Мэйн-стрит, заходит в Дипсайд, большой амбар и Эбботсли, и если ей не удается состроить глазки Гранту или Марку, всегда остается Альберт Кэддл. — Тут она снова рассмеялась — чересчур громко и злорадно, как показалось мисс Сильвер.

Мисс Эльвина вздохнула и заметила:

— Здесь ей очень скучно. Для девушки вполне естественно интересоваться молодыми людьми. — Она затараторила, продолжив: — Думаю, что с вашей стороны, Мэйбл, весьма непорядочно отзываться о ней подобным образом, к тому же после такого потрясения. — Она повернулась к мисс Сильвер: — Миссис Эббот наверняка рассказывала вам, как перепугалась бедняжка Мэри. Она и мистер Фрэнк Эббот пили у меня чай. Все было очень мило, и тут вдруг такое потрясение — вбежала бедная Мэри и сообщила, что видела, как кого-то убили.

— Действительно — потрясение.

— Да ерунда это все! — возразила миссис Бауз. — Конечно, не чаепитие. А вот нелепые россказни этой девицы — чистой воды выпендреж! Я сказала брату: «Сирил, Мэри Стоукс видела труп убитой так же, как и я. Ей до смерти скучно на ферме, вот она и выдумала способ заставить всех говорить только о себе. Помяни мое слово, — заключила я, — это сплошная рисовка и ничего больше».

Мисс Эльвина продолжала стоять на своем, негромко, но твердо заметив:

— Да, Роща Мертвеца пользуется дурной славой. Не знаю, слышали ли вы местную легенду…

— Хотелось бы услышать, — ответила мисс Сильвер.

Обе дамы придвинулись поближе к ней и принялись пересказывать поверье. Будь там Фрэнк Эббот, он бы не без интереса подметил, что мисс Сильвер почти слово в слово услышала то, что не так давно сообщили ему самому.

Мисс Сильвер внимательно слушала легенду. Когда дамы замолчали, она заметила, что вера в колдовство пагубно влияет на людей.

— Боюсь, она порождает массу суеверий и ожесточает людские сердца.

— Да-да, именно так! Мой дорогой отец чрезвычайно интересовался этим вопросом. Он собрал много похожих поверий и записал их. Составил нечто вроде сборника и издал несколько экземпляров за свой счет. Один из них хранится у меня, и, если хотите, могу его вам показать. Еще один был у старого мистера Хатауэя. Он и сам интересовался подобными преданиями — нет, не Грант, а дальний его родственник, от которого он получил наследство, старый мистер Элвин Хатауэй. Они с моим отцом были настоящими долгожителями — мистер Хатауэй умер в девяносто пять лет — и очень дружили. Мистер Хатауэй стал моим крестным отцом, и меня назвали Эльвиной в его честь.

— Милое и довольно редкое имя, — заметила мисс Сильвер.

Миссис Бауз излагала Монике Эббот массу жутких натуралистических подробностей смерти деревенского пьяницы, развивая тем самым тему миссис Стоукс, которой тот приходился дальним родственником. После чего тотчас встряла в разговор мисс Сильвер с мисс Эльвиной Грэй. Гулко рассмеявшись, она повторила имя мисс Грэй.

— Эльвина! Редкое имя. Так вот откуда оно у вас — а я все гадала. Сама бы я за такое имя никому спасибо не сказала, но теперь, по-моему, жаловаться уже поздно. Благодарение небу, что мои родители не стали выискивать для меня что-нибудь мудреное. Мэйбл — простое и хорошее имя.

Ко всеобщему удивлению, мисс Эльвина ответила язвительным замечанием, однако не в защиту своего имени, а «дорогого отца». Подтрунивание над своим именем она сочла насмешкой над ним. Грудь ее вздымалась от праведного гнева. Глаза заблестели, а щеки разрумянились. Она всегда считала Мэйбл отвратительным именем, но ни за что бы не выразила этого вслух, если бы ее не вывели из терпения. И теперь она высказалась в таких выражениях, какие только позволяло ей благородное воспитание:

— У имен вроде моего есть, по крайней мере, одно преимущество: они не набивают оскомину. А ваше имя, моя дорогая Мэйбл, мало того, что избитое и затертое, так оно еще и устаревшее — его теперь даже в деревне не услышишь.

Миссис Бауз даже не заметила отпущенной в ее адрес колкости. Она взяла последний глазированный кекс и заявила, что теперь детей в деревнях часто называют в честь кинозвезд.

Глава 10

Сисели играла токкату и фугу ре минор Баха. Бурные валы музыки накатывали на нее, унося все суетное и наносное. То, что ее тревожило и раздражало, обращалось в пыль, смываемую под напором мощных волн красоты. Когда стихли последние звуки, она вернулась в окружавший ее мир, но не сразу, а будто просыпалась от глубокого сна, заглушающего воспоминания и боль. Во время подобных пробуждений возникают мгновения, когда сознание уже вернулось, но еще не обрело прежней способности ранить. Оно гладкое и сверкающее, словно море над потерпевшим крушение кораблем. Сисели ощущала покой и умиротворение. В церкви царила темнота, лишь лампа у пюпитра бросала неяркий свет. Воздух чуть подрагивал от отзвуков божественной музыки, уже смолкшей, но по-прежнему витавшей вокруг.

Сисели подняла руки от клавиш и повернула голову. Зачем — она сама не знала. Уже позднее она решила, что ей, наверное, почудился звук его шагов, которые она уловила каким-то неведомым чувством, находящимся на самом краю сознания. Он стоял в тени, там, где скрывавшая органиста шторка была чуть отодвинута. Странно, но его присутствие в церкви казалось вполне естественным. Потом она могла злиться из-за этого, но теперь все представлялось ей в порядке вещей: темная церковь, все еще звучавшая внутри Сисели музыка и Грант. И никакой боли.

Но длилось это лишь мгновение. Они посмотрели друг на друга, и он произнес:

— Святая Цецилия…

И это была еще одна причина для мучительных раздумий во время ночных бдений: как он это произнес? Непринужденно? С издевкой? Да-да, конечно, именно так. Но тогда отчего эти слова рвали ей душу? Зарываясь пылающим лицом в подушку, она сама себе отвечала: «Оттого, что я такая дура, что до сих пор не могу его забыть». А в тот момент Сисели просто сидела в круге света и глядела на него широко раскрытыми глазами. Он продолжил:

— Просто восхитительно. Ты делаешь огромные успехи.

— Неужели?

Неважно, что она ответила. Важно было не разрушить хрупкие моменты избавления от забот и страданий. Они очень скоротечны, но она могла бы сказать, как Фауст: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно». Все ее существо твердило эти слова. Но не вслух. Выговаривать слова ей было нелегко. Они значили слишком много или слишком мало. Их и так уже много сказано. Сейчас нельзя вспоминать то, что она говорила Гранту в любовных признаниях или в моменты горькой обиды, иначе ускользнут мгновения душевного покоя. Но если она не ответит, Грант решит… Сисели приблизилась к опасной черте, за которой будет безразлично, что́ он подумает, — пусть все идет как идет.

Вероятно, какое-то подсознательное стремление не делать этого или же нечто более простое и элементарное заставило ее проговорить:

— Кто-то пишет мне анонимные письма.

Сисели произнесла эти слова так неожиданно, что сама поразилась. У нее и в мыслях не было кому-то рассказывать об этих письмах. И уж тем более Гранту. Слова эти просто сорвались у нее с губ. И это ее напугало.

Услышав это, Грант Хатауэй поднырнул под карниз, на котором висела шторка, и оказался в круге света. Лицо его выражало недоверие пополам со злостью.

— Анонимные письма?

Сисели кивнула.

— О нас?

— О тебе.

Не надо было сообщать о письмах. Боль возвращалась. Но ведь она все равно вернулась бы. Придется ей эту боль перетерпеть.

Грант протянул руку.

— Дай-ка взглянуть!

Сисели взяла с табурета сумочку и открыла ее. Письма лежали в конверте в самом низу. Она надорвала его.

— Я решила их сжечь, а потом передумала. Сочла, что, если они и дальше станут приходить, можно попытаться вычислить того, кто их посылает. Я сложила все в конверт и заклеила его на тот случай, что я всегда узнаю, интересовался ими кто-нибудь или нет.

— Письма по почте приходили?

— Нет, и это самое жуткое. Они были даже без конвертов. Сложенные листочки с моим именем бросали в наш почтовый ящик. — Сисели развернула мятый листок и протянула Гранту. — Вот в таком виде они и приходили.

— Ага, имя напечатано на машинке. — Он перевернул бумагу. — И текст тоже.

Лицо его застыло, когда он читал следующие строчки:

«Вы хотите развода? Вы могли бы его получить, если бы знали то же, что и я. Он женился на вас из-за денег. Вам ведь это известно, не так ли? Почему бы вам не обрести свободу?

Доброжелатель».

Дочитав до конца, Грант сказал:

— Очень похоже на то, что этот доброжелатель подслушивает чужие разговоры. Еще письма есть?

С болью в голосе Сисели ответила:

— Да, два. Первое пришло в субботу, а вот это — двумя днями позднее.

Она протянула ему второй листок. На нем неровными заглавными буквами было нацарапано:

«Он снова почти холостяк. Вам все равно? Спросите-ка его, кто был у него в пятницу вечером. Будь у вас хотя бы капля гордости, вы получили бы развод».

Сисели подала ему третий листок. Письмо было гораздо короче двух остальных — всего одно предложение, гласившее:

«Кое-кому захочется узнать, что случилось в пятницу вечером».

Прочитав эти слова, Грант взял у Сисели конверт, вложил туда все три письма и сунул конверт в карман.

— Пусть они побудут у меня. И дай мне знать, если получишь еще письма, хорошо? И обращайся с ними осторожно. Я хочу зафиксировать, есть ли там отпечатки пальцев — так, для проформы.

Было какое-то облегчение в том, что Сисели избавилась от писем. Она закрыла сумочку и собралась уходить. Погасила лампу и включила фонарик, чтобы добраться до выхода. Шагая рядом с ней по ведущей через церковный двор дорожке, Грант со смехом произнес:

— Вот бы скандал разразился в деревне, если бы ее обитатели узнали: мистер Грант Хатауэй провожает домой миссис Грант Хатауэй!

Сисели вызывающе ответила:

— Лучше бы ты этого не делал!

— А вот сделаю, так что хорошенько это усвой! И вот еще что: мне не нравится, что ты одна разгуливаешь по улицам в темноте.

Сисели делано рассмеялась:

— Ты это из-за Мэри Стоукс? Думаешь, она действительно что-то видела?

— Похоже, Мэри не на шутку перепугалась.

— Очень может быть, что она испугалась совы или кролика. Сам знаешь, как большие совы почти что пикируют по ночам — любого оторопь возьмет, а Мэри ведь не деревенская. Нет… Что-то ее напугало, она бросилась бежать и взвинтила себя до истерики. А когда другим захотелось выяснить, что же это было, сова не сгодилась на роль чудища, вот она и придумала историю. Не понимаю, почему Фрэнк тратит на нее время. Я-то считала, что Скотленд-Ярд направил его поближе к дому для расследования серьезного дела.

После недолгого молчания Грант сказал:

— Не знал, что твой двоюродный брат здесь по долгу службы.

— А мне казалось, что это известно всем и каждому. Вот только не пойму, почему все так носятся с этой Мэри Стоукс.

— Об этом я как-то не подумал. Слышал только, что она перепугалась, вот и все. А что же ее напугало?

Сисели взяла себя в руки. Их отношения с Грантом разладились, и она никоим образом не намеревалась их восстанавливать. Но вот промах совершить было легко. Сисели сообразила, что начинает давать слабину. Она сухо ответила:

— По-моему, сова.

Грант издал звук, отдаленно напоминающий смешок, и тут же замолчал. Сисели, похоже, прекрасно понимала, что это означает. Они с Грантом идут по темной улице и болтают о Мэри Стоукс. Как будто каждому из них интересно, что эта Мэри там увидела! Они с Грантом с глазу на глаз в темноте, им нечего друг другу сказать, а тем временем им просто необходимо объясниться раз и навсегда. Но сама мысль об этом была просто невыносима. Сисели заволновалась, лихорадочно подыскивая слова, чтобы хоть как-то нарушить молчание, но на ум ей ничего не приходило.

Затянувшуюся паузу прервал Грант, как бы между прочим спросив:

— Ты часто видишься с Марком?

Сисели стало чуть легче, потому что она смогла немного выплеснуть злость.

— А почему бы и нет?

— И вправду — отчего бы нет. Он пишет смешные песенки, ты играешь на органе — у вас общие интересы.

Он услышал, как у Сисели перехватило дух.

— Какие же гадости ты говоришь, Грант!

— Констатирую общеизвестный факт.

— Марк пишет неплохие вещи — для тех, кому они нравятся.

— Хорошо-хорошо — они мне не очень нравятся, вот и все.

— На самом деле, мне они вообще не нравятся.

— Но тебе нравится Марк. Может, ты пытаешься мне сказать, что любишь его таким, какой он есть, как человека?

Грант подначивал ее, и Сисели это понимала. Если она возмутится, то Грант с удовольствием запишет себе очередной выигранный раунд. Сисели ответила с заслуживающим похвалы спокойствием:

— Да хотя бы и так — это не твое дело.

— Ну не то чтобы совсем не мое, поскольку, видишь ли, ты не сможешь выйти замуж, пока не получишь от меня развода. А развестись со мной ты не сумеешь, если только я не предоставлю тебе такой возможности.

Наступила жуткая, тягучая пауза. Затем Сисели спросила:

— А ты мне ее предоставишь?

— Нет.

— Тогда мне просто придется ждать три года.

— Душа моя, какие три года?

— Через три года можно получить развод. Так объяснил мистер Уотерсон.

— Он сказал, что через три года я смогу получить развод из-за пренебрежения супружескими обязанностями. Понимаешь, супружескими обязанностями пренебрегаешь ты, а не я, а если я предпочту смириться с подобным положением вещей, то ты ничего не сумеешь сделать.

Сисели повернулась к нему, пылая от злости:

— Но ты дашь… дашь мне развод… ты должен мне его дать!

— С чего бы вдруг? Уж не думаешь ли ты, что я снова захочу жениться — после такого во всех отношениях неприятного опыта?

— Не во всех!

Слова эти вырвались у Сисели совершенно машинально, и она услышала смешок Гранта.

— Не во всех? И не всегда? Ну, это хоть кое-что! Невеста — жениху: «Спасибо за воспоминания», и все такое!

Они приблизились к перекрестку. Сисели сделала резкий вдох и бросилась бегом по Мэйн-стрит. В ушах гулко бухало, сердце выпрыгивало из груди. Ее тошнило от унижения, досады и злости. А Грант будет знать, он поймет, что она убежала потому, что ей стало невыносимо находиться рядом с ним. Сисели даже не смогла ускорить бег, чтобы попасть домой до того, как он ее догонит. Она пыталась открыть садовую калитку, но руки у нее тряслись так, что она не сумела справиться со щеколдой.

Ладонь Гранта легла ей на плечо. Щеколда лязгнула, калитка распахнулась. И тут, едва Сисели успела сделать шаг вперед, Грант левой рукой обнял ее за плечи и на мгновение прижался щекой к ее щеке.

— Спасибо за ссору, дорогая, — со смехом произнес он, чуть подтолкнул Сисели вперед и ушел прочь.

Глава 11

Фрэнк Эббот приехал довольно поздно: целый день он провел в Доме лесника и обнаружил там отпечатки пальцев. Почти все они были из комнаты с заколоченным окном и придвинутой к очагу скамейкой. Отпечатки принадлежали двум людям, мужчине и женщине. Некоторые из них обнаружили в коридоре, а почти все остальные — в комнате с закрывающейся дверью. Наверху никаких отпечатков не нашли — на густом слое пыли не было следов ног.

— Совершенно очевидно, что в той комнате встречались два человека. Входили они так же, как и мы, в остальные помещения дома даже не заглядывали. Отпечатков ног других людей не обнаружено, похоже, что убийства или не было вообще, или же его совершили за пределами дома. Я рассматривал мотив ревности: любовный треугольник «мужчина — две женщины». Что вы об этом скажете? Предположим, у Луизы Роджерс был давний роман с неким мужчиной, и она расстроила ему рандеву — это одно из французских слов, которые наш шеф терпеть не может, — а он мог ее прикончить, чтобы Мэри ничего не узнала. Или же сама Мэри могла убить ее из ревности. Вот только если Луиза там побывала, как ей удалось не оставить там ни одного пальчика? Полагаю, она постоянно была в перчатках.

Фрэнк стоял у камина и смотрел на сидевшую на невысоком стуле мисс Сильвер. За полчаса до ужина они были совершенно одни в малой гостиной. Мисс Сильвер подняла голову от вязания.

— Если ее убили в доме, наверняка остались бы пятна крови или следы того, что их замывали.

Фрэнк облокотился о каминную полку.

— Знаю, все знаю. Но коридор подмели — в кухне обнаружили веник. Смит забрал его с собой, чтобы проверить, нет ли на нем каких-либо следов. На каменных плитах пола признаков мытья нет — Смит готов поклясться, что их не мыли.

— А мешки у самого очага?

— Никаких следов крови. — Фрэнк замялся. — Есть одна деталь, впрочем, незначительная…

— Было бы интересно узнать, какая именно, — заметила мисс Сильвер.

— Представьте проход между кухней и главным входом. Справа — каменная стена, а слева — деревянная секция лестницы. Так вот, довольно высоко на этой секции есть одно темное пятно, возможно, от крови. Оно свежее и пропитавшее дерево. Смит сделал соскоб, завтра мы узнаем о нем больше, а затем нам предстоит выяснить, принадлежат ли женские отпечатки Мэри Стоукс.

Мисс Сильвер быстро постукивала спицами.

— Вы нашли другие отпечатки ее ног?

Фрэнк нагнулся и подбросил в камин небольшое полено.

— Да, еще несколько. Она наверняка мчалась через лес сломя голову — в этом нет никаких сомнений. И знаете, мне кажется, что так быстро Мэри бежала не для собственного удовольствия. Молодая, симпатичная и неглупая женщина, встречающаяся с мужчиной в не совсем подходящем для свиданий месте вроде Дома лесника, из-за пустяка до смерти не перепугается. Она там с кем-то встречалась не раз и не два, поскольку для одного свидания оставила слишком много пальчиков. Они везде: на двери, которой заколочено окно, рядом с очагом и дымовой трубой, как будто Мэри разводила огонь, по обе стороны двери, ведущей в комнатку. Наверное, случилось нечто необычное, иначе бы она оттуда не сбежала со всех ног. Однако где же Луиза Роджерс?

— И пропавшая сережка, Фрэнк, — напомнила мисс Сильвер.

Он взглянул на нее с еле сдерживаемым раздражением:

— Вообще-то пропали обе сережки. Вместе с их владелицей. Сегодня ровно неделя с того дня, как Луиза Роджерс покинула комнату, которую снимала у миссис Хоппер, и бесследно исчезла.

На следующий день была суббота, и Мэри Стоукс доставила яйца и масло в три дома, чьи задние калитки выходили на Мэйн-стрит. Поскольку она не водила машину и не ездила на велосипеде, ей приходилось разносить товар пешком, к тому же доктор Уингфилд рекомендовал ей прогулки на свежем воздухе. Миссис Стоукс без колебаний возложила на нее эти обязанности, а Мэри их выполняла. Миссис Стоукс не совсем понимала, почему у Мэри на разнос товара уходит так много времени. Однако она была женщиной незлобивой и считала, что девушке скучно на ферме и что та болтает со служанками, вероятно, заходя к кому-нибудь на утренний чай. В хозяйстве миссис Эббот под началом у кухарки миссис Мэйхью состояли две славные девушки-сестры из Лентона. А около гаража рядом с большим амбаром, мимо которого проходишь по Мэйн-стрит, обязательно повстречается миссис Кэддл. Она, конечно, не ровня Мэри, к тому же теперь постоянно ходит как в воду опущенная, но, возможно, пара слов с девушкой немного и подбодрит миссис Кэддл — как знать. А в поместье мистера Харлоу всегда можно поболтать с миссис Грин и ее дочерью, которые служили еще у дяди нового владельца. Обе они милые и добропорядочные женщины, но, разумеется, слишком старые для Мэри: миссис Грин уже за шестьдесят, а Лиззи — за сорок. Жаль, что в деревне мало ровесниц Мэри, с которыми она могла бы подружиться, однако с ее самомнением и высокомерием по отношению к другим не так-то просто даже знакомство завести.

Мысленно продолжая двигаться по Мэйн-стрит, миссис Стоукс добралась до Дипсайда. Миссис Бартон, тамошняя экономка, была ее подругой и милейшей женщиной. Она прослужила там тридцать лет и до последнего дня ухаживала за прежним престарелым хозяином. Мистеру Гранту Хатауэю повезло, что его хозяйством управляет такой надежный человек, тем более после того, как Сисели внезапно сбежала обратно домой. Будем надеяться, что все у них сложится, — люди они молодые, у них вся жизнь впереди. Миссис Бартон, естественно, об этом не распространялась, однако все видели, как она переживает. Эта девушка, Агнес Рипли, горничная, тоже не ровня Мэри. Подумать только, ей никто не ровня! Работает Агнес прекрасно, миссис Бартон никогда на нее не жаловалась. Она из тех унылых и хмурых девушек, если ее можно назвать девушкой в тридцать с лишним лет, и к тому же простушка. И не якшается с другими девицами из прислуги, которые раскрашивают себе лица. Но к этому привыкаешь, поскольку от новых нравов не скроешься, а девицы от этого и впрямь хорошеют. У Агнес хорошая фигура и прекрасные волосы — если вам нравятся прямые, как лошадиный хвост. Но желтоватая кожа и темные глаза, прямо впивающиеся в тебя… Ну, это дело миссис Бартон, как она уживается с Агнес. В десять раз труднее мириться с Мэри, с ее выпендрежем и раздражительностью.

Фрэнк Эббот выехал из Лентона ранним поездом. «Дела», — вот и все, что он ответил на вопросы Моники Эббот. С мисс Сильвер он был гораздо разговорчивее.

— Мне нужно узнать, не удалось ли раскопать чего-то еще о Луизе Роджерс, еще надо побеседовать с водителем. Здесь пока ничего разузнать не удалось. Если Луиза приехала в Лентон поездом, то там ее никто не видел. На вокзале там всегда много народу, и она, конечно, могла затеряться в толпе, особенно если дело было к вечеру. Но как Луиза добралась до Дипинга? Это шесть километров. Вы можете представить, что она прошла их пешком, да еще в темноте?

— Луиза на это не решилась бы.

— Откуда ей знать дорогу? Нет, это исключается. Автобусом она точно сюда не добиралась. Теперь весь Дипинг знает историю Мэри: ко мне наперегонки бы бежали, если бы кто-то приехал из Лентона тем же автобусом, что и таинственная незнакомка с бриллиантовыми серьгами. Нет, если она вообще сюда добралась, то наверняка на машине. И где эта машина? Понимаете, с какой стороны ни посмотри, везде сплошной туман. Сегодня утром я подал объявления в газету графства и в лентонский муниципальный листок. Больше я здесь ничего сделать не смогу, пока не получу результаты экспертиз от Смита. Я убежден, что женские пальчики принадлежат Мэри, однако я хочу переправить результаты экспертизы в Скотленд-Ярд и спросить: «Что делать дальше?» Все очень непросто. В Скотленд-Ярде нет дела до морального облика Мэри, и как прикажете мне на нее давить в связи с ее показаниями? Нет никаких улик, связывающих ее с Луизой Роджерс. Я много над этим размышлял и собираюсь изложить свои версии шефу. Мэри в страхе выбежала из Дома лесника, но мы не знаем, чего именно она испугалась. Она из тех девиц, которым нравится изводить мужчин, — такое чуть ли не каждый день случается. Потом Мэри пугается и бежит со всех ног. Когда ей приходится объяснять свое поведение, она не может сказать, что произошло, и сочиняет какую-то сказочку. Единственное звено, связывающее ее с Луизой, — эта проклятая сережка. И знаете, тут все можно легко объяснить. Неизвестно, куда Луиза отправилась в прошлую пятницу. Не исключено, что Мэри видела ее и запомнила сережки. Через Лентон проезжает масса народу. Мэри могла увидеть там Луизу когда угодно. Если серьги ей понравились, она их наверняка запомнила. Когда ей срочно понадобилось придумать историю, причем захватывающую, разве нельзя предположить, что она могла приплести туда серьги? В общем, я собираюсь изложить все это шефу, а там послушаем, что он скажет. А вы чем будете заниматься?

Мисс Сильвер негромко ответила:

— Прогуляюсь по деревне и загляну к мисс Грэй. Она обещала дать мне почитать интересную книгу.

Глава 12

Фрэнк вернулся в Дипинг довольно поздно — субботний день уже клонился к вечеру. Он заехал в Лентон и поговорил с инспектором Смитом. Обнаруженные в Доме лесника отпечатки пальцев, как и ожидалось, принадлежали Мэри Стоукс и неизвестному мужчине. Инспектор Смит съездил на велосипеде на ферму Томлинс, рассчитывая что-нибудь разузнать. Когда он добрался туда к двум часам дня, ему сообщили, что Мэри Стоукс отправилась в Лентон.

— Пообедать с подругой, — сказала ему миссис Стоукс, — а потом сходить в кино… Нет, неизвестно, когда она вернется, инспектор. Девушки обычно не спешат домой из таких увеселительных поездок, что уж поделать. Я волнуюсь, когда Мэри возвращается домой уже затемно, там пустынная дорога, но она встречается с Джозефом Тернберри, чтобы вечером выпить чаю, и он обещал доставить ее в целости и сохранности. Я еще чем-нибудь могу вам помочь? Чем Мэри обычно занимается? Ну, не знаю. Вот журнал «Пикчер пост», она листала его вчера вечером, и с того времени его никто не трогал. Конечно, можете взять, хотя не знаю, какой вам от него толк.

К тому времени, когда Фрэнк прибыл в Лентон, его уже ждало заключение экспертизы о принадлежности отпечатков Мэри Стоукс. Они во множестве присутствовали на страницах журнала и полностью совпадали с пальчиками из Дома лесника.

— Вот только один из них совсем не похож на остальные. — Смит вытащил фото крупного и размытого отпечатка. — Видите? Отпечаток руки — правой руки — вот часть ладони, мизинец и безымянный палец. Все сильно смазано, так что толку немного. Его сняли с филенки в коридоре Дома лесника, метр шестьдесят от пола и как раз над тем пятном, что мы сочли следом крови, и кровь там подтвердилась. Похоже, что его смазали рукавом пальто.

Фрэнк кивнул.

— Ну, сегодня вечером мы больше ничего сделать не сможем. Скотленд-Ярд вроде бы разыскал мужчину, который, как говорят, был приятелем Луизы Роджерс. Если там что-то прояснится, то нам это поможет. А я тем временем предъявлю Мэри Стоукс ее пальчики и постараюсь выяснить, что и как. Может, мы нащупаем какую-нибудь ниточку. Думаю, нам нужно тщательно пройтись по всей прогалине, исследовать каждый листик. Да, вот это работенка! Но если Луизу убили именно там, то должны остаться следы.

Он ехал домой в темноте с таким чувством, что поиски иголки в стоге сена — детская забава по сравнению с предстоящим им титаническим трудом.

Когда все обитатели Эбботсли собрались после ужина в гостиной, он позвонил Марку Харлоу. Сисели вернулась после телефонного разговора с ним и объявила, что Марк зайдет в гости.

— Он говорит, что ему скучно. Миссис Грин и Лиззи уехали. У них сегодня выходной, и они отправились в Лентон на вечерний сеанс в кино. Бедняге пришлось ужинать холодными закусками, от которых ему не по себе. Я сказала, что мы хотя бы сможем угостить его горячим кофе.

Не замедливший явиться Марк Харлоу, похоже, был в превосходном настроении. Он выпил три чашки сваренного Сисели кофе, после чего сел за пианино и сыграл зажигательное попурри, которое вынудило полковника Эббота удалиться к себе в кабинет, где он в спокойной обстановке погрузился в разгадывание кроссворда.

Сисели стояла, облокотившись на пианино, болтала и спорила, такая оживленная в домашнем платье рябинового цвета. Вскоре Марк заиграл одну из своих песен, и Сисели спела с ним дуэтом. Голоса у нее почти не было, однако присутствовала какая-то внутренняя артистичность.

Моника вышивала, крепко поджав губы, на щеках у нее играл румянец. Фрэнк сидел рядом, лениво развалившись в удобном кресле.

По другую сторону от камина мисс Сильвер, отложив вязание, с увлечением читала изданные преподобным Огастесом Грэем за свой счет «Мемуары о Дипинге и его окрестностях». Этот томик в красивом переплете из телячьей кожи было легко держать в руках, но вот читать, как призналась себе мисс Сильвер, было гораздо тяжелее. Она поднимала голову от книги и смотрела на молодых людей около пианино.

Марк Харлоу был стройнее Гранта Хатауэя, но проигрывал ему в росте сантиметра на два. При светлой коже лица глаза и волосы у него были темнее, чем у Гранта, лицо подвижнее, а брови тоньше. Когда он смеялся, то губы его быстро двигались. Выражение лица постоянно менялось от озабоченного до веселого. Он, несомненно, обладал огромным обаянием, а играл просто замечательно. Да-да, просто замечательно, хотя по старомодным «стандартам» мисс Сильвер современной музыке недоставало мелодичности. Поймав ее взгляд, Марк словно прочитал ее мысли — рассмеялся и внезапно заиграл «На прекрасном голубом Дунае».

Мисс Сильвер улыбнулась, а Сисели захлопала в ладоши.

— Фрэнк, потанцуй же со мной!

Тот покачал головой:

— Неохота.

— Ну и лентяй же ты! — насмешливо воскликнула она.

Чуть подобрав длинную широкую юбку, она начала вальсировать одна — легкая, как перышко, как листик, и грациозная, как березка на ветру. Пусть она и смуглая худышка, однако очарования ей не занимать.

Мать пару секунд смотрела на нее, потом перевела взгляд на вышивание. Вот так Сис раньше и выглядела, так она и должна была выглядеть. Но не для Марка Харлоу. Что с ней происходило? Куда ее влечет? Почему детям нельзя оставаться такими же счастливыми и беспечными, какими они были в колыбели? Сонная головка на твоем плече: «Господи, благослови маму и папу и помоги мне быть хорошей». Яркий шелк на коленях у Моники будто внезапно заволокло туманом. Ей вдруг вспомнилось давным-давно прочитанное стихотворение — так четко и ясно, словно она снова увидела эти строки:

Я тебя родила и растила, ты была плотью и кровью моей.

Я трудилась для тебя и тебя любила, но ты выросла, уйдя из судьбы моей.

Тогда ты девочкой моей была, теперь же ты покинула край мой.

Ты взрослой стала, в жизнь свою ушла и стала мне чужой.

Вальс закончился. Когда стихли последние звуки, Моника с облегчением вздохнула. Мисс Сильвер вернулась к книге, благополучно завершив затянутое повествование о некоем привидении в церковном дворе, на поверку оказавшемся отбившейся от стада овцой. Преподобный Огастес был немилосердно словоохотлив. Перестав излагать историю, он продолжил поучительные наставления. Лишь в половине одиннадцатого мисс Сильвер, в очередной раз перевернув страницу, нашла нечто, что вновь привлекло ее внимание. Мистер Грэй писал:

«Мой достопочтенный сосед сэр Хамфри Пил позволил мне выписать нижеследующий интересный отрывок из дневника своего деда. Занимавший пост мирового судьи сэр Роджер Пил являлся самым уважаемым должностным лицом и самым добрым и снисходительным защитником бедняков. Вероятно, именно поэтому к нему обратилась некая вдова из этого прихода, чье имя указывается как Фамарь Болл. Полагаю это ошибкой при написании имени Дамарь…»

Следующие несколько абзацев священник посвятил описанию семейства Болл на основании церковных книг. Браки, рождения, кончины и могилы — все было изложено чрезвычайно скрупулезно.

Мисс Сильвер упорно продиралась через нудный текст, испытав облегчение, когда повествование вернулось к самому отрывку из дневника сэра Роджера Пила. В ней только-только проснулся интерес, поскольку там упоминался Дом лесника. Она дочитала до предложения, начинавшегося словами «Сия Фамарь Болл клятвенно заверила…», как дверь в гостиную открылась и вошла горничная, даже не снявшая уличную одежду. Лицо ее пылало, она очень нервничала.

Моника Эббот удивленно обернулась:

— Что случилось, Рут?

Та затараторила:

— Там мистер Стоукс… можно ли ему переговорить с мистером Фрэнком? О племяннице… они не знают, что с ней случилось. С ним еще Джозеф Тернберри. Они нагнали нас на улице. Ой, миссис Эббот!

Фрэнк вскочил с кресла, едва Рут успела выговорить первую фразу. Захлопнув за собой дверь, он услышал голос Моники:

— Да возьми же себя в руки!

Джозайа Стоукс ждал в коридоре — коренастый, с покрасневшим лицом, в старом поношенном пальто. У него за спиной стоял Джозеф Тернберри в гражданской одежде, его круглое открытое лицо сморщилось, как у напуганного ребенка. Фрэнк провел их в столовую и плотно закрыл дверь.

— Что случилось, мистер Стоукс?

— Ну, мистер Фрэнк, мы и сами толком не знаем, случилось ли что-нибудь. Может, я зря трачу ваше и свое время из-за пустяка, и если бы не россказни, что гуляют по деревне, и не ваш приезд, чтобы в них разобраться, я бы вас не побеспокоил. Но вот жена моя очень волнуется.

— Вероятно, вам лучше начать с самого начала, мистер Стоукс.

Джозайа провел рукой по волосам, самой густой шевелюре во всей деревне. В юности они были желтоватые, как пшеница, и до сих пор кудрявились у него на голове, но седина в свете лампы под потолком придавала им какой-то сероватый оттенок. Он простодушно и расстроенно произнес:

— Я сам не знаю, что и думать. Мэри уехала в Лентон и до сих пор не вернулась.

Фрэнк быстро взглянул на каминную полку. Стрелки часов на массивной мраморной подставке показывали без двадцати одиннадцать.

— Ну, еще не так поздно.

— Может, и не поздно, а может, и поздно. Не оттуда я начал. Мэри уехала в Лентон, чтобы встретиться с подругой и вместе с ней пообедать. А Джозеф потом их встретил, и они пошли в кино. Ну, затем они вернулись автобусом, что отправляется из Лентона в половине восьмого, а сюда прибывает без десяти восемь. Джозеф проводил ее до фермы.

— А дальше?

— Секундочку, мистер Фрэнк. Джозеф, скажи, сколько на это ушло времени.

Тот покраснел.

— Примерно минут двадцать.

— Ну, продолжай! Зачем я тебя сюда привел, а? Что, язык проглотил? Давай-ка скажи мистеру Фрэнку то, что говорил мне!

Джо сделался пунцовым.

— Я проводил ее до фермы, так я и сказал мистеру Стоуксу, она попрощалась, зашла в дом и закрыла дверь, а я двинулся к дому миссис Госсетт, где снимаю комнату.

— Все верно, — кивнул Джозайа Стоукс. — Мы с матерью слышали, как хлопнула дверь. Часы в кухне показывали двадцать минут девятого — они у нас спешат минут на пять. Жена моя спрашивает: «Мэри, это ты?» Но ответа нет. Пес встает, подходит к двери, но не лает. Чужого он обязательно облает, а при Мэри молчит и при Джозефе тоже. Жена говорит: «Она придет выпить чаю», однако Мэри нет. Примерно минут через пятнадцать жена подходит к лестнице и кричит на второй этаж, но никто не отзывается. Немного ждет, потом поднимается в комнату к племяннице. Мэри там нет. Жена разнервничалась, мы прошлись по всему дому, но Мэри нигде нет. Тогда я беру фонарь и обхожу дом снаружи, зову Мэри во дворе, однако там тоже никого нет, так что мы решаем, что ошиблись. Что-то хлопнуло, но вряд ли входная дверь. Наверное, дверь или окно захлопнулось от сквозняка или чего еще — в старых домах такое иногда бывает. Я говорю жене, что Мэри приедет следующим автобусом, он прибывает без десяти девять. В половине десятого я иду в деревню к дому миссис Госсетт, Джозеф сидит там в кухне и слушает радио. Он говорит, что довел Мэри до дома в четверть девятого. Ну, тут я думаю: «Опять она куда-то подалась, вот ведь какая, и вернется раньше меня». Я иду домой, Джозеф со мной, но Мэри нет. Мы еще немного ждем, и тут моя жена говорит: «Идите в Эбботсли и расскажите все мистеру Фрэнку. Мне это не нравится. Никогда себе не прощу, если мы не сделали все, что было надо». Вот мы идем и встречаем на улице служанок из Эбботсли, которые приехали автобусом.

Фрэнк быстро спросил:

— У вас на ферме телефон есть?

— Да. Я его после войны поставил.

— Тогда мы позвоним миссис Стоукс и узнаем, не вернулась ли ваша племянница. Аппарат вон там.

Мэгги Белл услышала негромкое позвякивание, которое заставило миссис Стоукс бегом рвануться из кухни, где она сидела у открытой двери вместе с собакой. На общей телефонной линии все знали, когда кому-то звонили. Ночью диван Мэгги служил ей постелью. Спала она плохо, свет у нее горел до полуночи, а то и позднее, хотя после одиннадцати вечера звонков обычно не было. Ей потребовалось лишь протянуть руку и снять трубку, чтобы услышать голос мистера Стоукса:

— Это ты, мать? Мэри дома?

Миссис Стоукс торопливо ответила:

— Нет, нет, еще не пришла. Где же ее носит?

— Не знаю, — вздохнул мистер Стоукс и повесил трубку.

Мэгги услышала щелчок на линии и тоже положила трубку. Звонок неинтересный, никаких тебе сплетен. Без четверти одиннадцать — совсем не поздно. В Лентоне идет шикарный фильм, его уже почти вся деревня посмотрела. Вся прислуга из богатых домов обычно брала выходной в субботу из-за позднего последнего автобуса. В другие дни он не ходил, только по субботам, а что толку брать полдня выходного, если приходится возвращаться еще до девяти вечера? Мэгги размышляла, с чего эти Стоуксы поднимают из-за Мэри такой шум. Уж если какая девушка и вернется на последнем автобусе, так это Мэри Стоукс. Ее не увидишь спешащей домой, если она встречается с молодым человеком. Мэгги ее за это не винила. Суетливые они, эти Стоуксы, да еще такие старомодные, будто из ветхозаветных времен. А все потому, что с молодежью не общаются. Жаль, конечно, что двое их сыновей погибли на войне. А того, что уцелел, ферма не волнует. Сходит с ума по самолетам, к тому же продвигается по летной службе. Вдобавок и симпатичный. Наверное, он бы тут «оживил пейзаж», если бы остался на ферме. А эта задавака Мэри ни на что не годится. И не надо шум вокруг нее поднимать — вернется как миленькая. Словно в детской песенке: «Что ищи, что не ищи — вернется, хвост поджав».

Однако Мэри Стоукс вернулась домой совсем по-другому: ногами вперед.

Глава 13

Ее нашли утром под кучей сена в заброшенной конюшне в дальнем конце двора — со сломанной шеей.

Мэгги Белл чрезвычайно интересно провела утро, слушая входящие и исходящие звонки. Первым был звонок суперинтенданту полиции в Лентоне. То есть инспектору Смиту, который говорил резкими и отрывистыми фразами, что неудивительно. Мэгги похолодела до самых кончиков пальцев, слушая короткое донесение. Затем мистер Фрэнк Эббот звонил в Лондон, в Скотленд-Ярд, чтобы переговорить с главным инспектором уголовной полиции Лэмом, но на месте его не застал. Пришлось ждать, пока тот перезвонит, потому что было воскресное утро.

Мэгги не вешала трубку часа два, и наконец позвонил главный инспектор уголовной полиции, а мистер Фрэнк ответил ему с фермы Томлинс. Может, в Лондоне он сержант Эббот, а здесь — просто мистер Фрэнк, и иначе его тут называть не будут. Мэгги, словно завороженная, слушала их диалог.

— На проводе Эббот, сэр. Решил незамедлительно доложить вам о происшествии — ту девушку убили.

Ворчливый голос на другом конце провода спросил:

— Ту, что рассказала историю об убийстве?

— Да, сэр.

— Убили, чтобы заткнуть ей рот?

— Не исключено. Возможно, это совпадение.

— Порой совпадения и вправду случаются. Да, любопытное дело. Думаю, мне лучше приехать. Встречайте меня в Лентоне на дневном поезде. Перед выездом я вам позвоню.

На ферме Томлинс своим чередом шло все то, чем обычно сопровождаются расследования убийств. Появились и уехали судмедэксперт, фотограф и дактилоскопист. Последней отбыла скорая помощь. Если погибшей девушке на ферме и было скучно, то в свой последний путь оттуда она отправилась, внезапно обретя популярность.

В кухне миссис Стоукс с покрасневшими и распухшими от слез веками угощала всех чаем с большими кусками домашнего пирога. Ни война, ни убийство, ни внезапная смерть не могли разрушить законы гостеприимства. Джозайа с мрачным видом встречал и провожал служителей закона. Каждый раз, когда миссис Стоукс оставалась с мужем наедине, она принималась плакать навзрыд и повторяла одно и то же:

— Никак не могу поверить, что это был Джозеф Тернберри.

Джозайа отвечал одинаково. Он яростно ерошил шевелюру огрубелыми пальцами и ворчал:

— А кто говорит, что это был он?

— Да ведь больше вроде некому. Пес-то не залаял. Он подал бы голос, если бы к дому чужой подошел.

Джозайа подергивал себя за волосы.

— Вряд ли это был чужой. И необязательно Джозеф.

Миссис Стоукс громко всхлипнула.

— Я с его матерью вместе в школу ходила, — пробормотала она и отвернулась, чтобы снова наполнить чайник.

К вечеру у всех обитателей Дипинга выработалась своя версия убийства. Больше половины соседей были вполне готовы поверить в то, что Мэри Стоукс настолько довела Джозефа Тернберри, что тот убил ее. Миссис Мэйхью, дородная кухарка из Эбботсли, прочитала по этому поводу длинную мораль Рут и ее сестре Гвен.

— Вот вы, девицы, ведете себя так, что я порой удивляюсь, как вас не поубивают. Нельзя мурыжить молодого человека дальше какой-то черты. Именно так я и говорила своей Эмми, когда за ней ухаживал Чарли. «Ты все-таки определись, девочка моя, — внушала я ей. — Если он тебе по сердцу, тогда забирай его, а если хочешь дать ему отставку, так скажи прямо. А ты его все накручиваешь и накручиваешь, а это добром не кончится. И потом не говори, что тебя не предупреждали».

Рут испугалась, а Гвен хихикнула и быстро вышла из комнаты. В Лентоне у нее был молодой человек, и она вовсе не возражала против того, чтобы его помурыжить. Но только, разумеется, не до убийства.

День шел своим чередом. Фрэнк Эббот встретил главного инспектора, прибывшего в Лентон без четверти семь вечера. Мисс Сильвер закончила читать замысловатые мемуары преподобного Огастеса Грэя. Сисели играла на органе во время утренней и вечерней службы. Вечером в церковь пришел Грант Хатауэй, а после на глазах всех прихожан удалился в компании Сисели и ее родителей. Нельзя сказать, счел ли Грант подобный поступок достойным. Он побеседовал с супругами Эббот, они поддерживали разговор, а Сисели даже рта не открыла. Если она и злилась на кого-то сильнее, чем на Гранта, так это на себя — за то, что покорно плелась домой вместе с родителями лишь оттого, что у нее не хватило духу шагать по Мэйн-стрит в одиночестве. Если он надеется, что чего-то добьется, досаждая ей подобным образом, то ему следует сначала хорошенько подумать. Сисели даже не попрощалась с Грантом.

Воскресенье закончилось, наступил понедельник. Девять дней минуло с тех пор, как Мэри Стоукс с визгом примчалась по тропинке из Рощи Мертвеца. За девять дней многое может произойти.

Глава 14

Главный инспектор сыскной полиции Лэмб сидел в гостиной дома на ферме Томлинс за массивным круглым столом на одной ножке. С него убрали альбомы с фотографиями и семейную Библию, а также салфетки, освободив полированную столешницу орехового дерева под пресс-папье, чернильницу, подставку для ручек и небольшой портфель, в котором лежала пачка бумаг.

Фрэнк Эббот, устроившийся в углу и приготовивший карандаш с блокнотом, поразился тому, насколько гармонично его шеф вписался в окружающую обстановку. Рослый мужчина в длинном пальто, с румяным лицом и густыми вьющимися темными волосами, уже чуть поредевшими на висках и макушке, вполне мог сойти за фермера в воскресной одежде. Родители миссис Стоукс, смотревшие с увеличенных фотографий по обе стороны камина, могли бы естественно и без особого труда принять его за родственника. Большие ступни, прочно стоявшие на стареньком ковре в цветочек, широкие крупные ладони, округлое лицо с тяжелым подбородком и хитровато-проницательные глаза делали его похожим на жителя небольшого английского торгового городка. В этом не было ничего удивительного, поскольку родом Лэмб был из крестьян и учился в деревенской школе. Когда он заговорил, в его голосе послышался провинциальный говор.

— Итак, тут у нас вот что, — начал он. — Этот малый Джозеф Тернберри — наиболее вероятный подозреваемый. Беда с вами, окончившими колледжи, в том, что чем больше у вас перед носом фактов, тем больше ваше образование мешает их разглядеть. Все для вас недостаточно умно, вам обязательно нужно еще что-нибудь раскапывать и рыть землю в поисках чего-то еще. Это как французские слова, о которых я вам толковал. Простой и понятный английский язык вам не по нраву — подавай что-нибудь этакое! — усмехнулся Лэмб. — Сразу вспоминается вчерашний ужин в гостинце: всякую ерунду преподносят под французскими названиями!

Фрэнк рассмеялся:

— Смею заверить вас, сэр, что эти блюда даже самих французов привели бы в ужас.

— Когда я вижу массу иностранных слов в меню провинциального отеля, то знаю, чего мне ждать. Это же показуха, а эти дурачки, наверное, полагают, что кто-то купится на их приманку. Так, вернемся к Джозефу Тернберри. Он наиболее вероятный подозреваемый, так что я допрошу его первым. Давайте его сюда.

Джозеф Тернберри вошел на плохо слушавшихся его ногах и остановился посреди комнаты. Руки у него тряслись, а лицо блестело от пота. Представ перед ужасным лондонским начальством, он попытался расправить опущенные плечи. Лэмб позволил ему немного постоять, прежде чем поднял голову от пресс-папье.

— Вы Джозеф Тернберри?

— Да, сэр, — невнятно ответил тот.

— Хм… служба в полиции… хм… добродушный характер… возраст… Вы ведь здешний?

— Да, сэр, — невнятно ответил тот.

— Во время войны в армии служили?

— Да, сэр.

— Как долго?

— Два года.

— Вас призвали, когда вам было восемнадцать… вижу. Так, вы были знакомы с этой девушкой, Мэри Стоукс?

— Да, сэр.

— Ухаживали за ней?

— Нет, сэр.

— Вот вы говорите, что нет, а люди утверждают, что да.

Джозеф Тернберри судорожно сглотнул.

— Это неправда, сэр. Она меня знать не желала.

— Получается, вы хотели за ней ухаживать, а она ваши ухаживания не принимала? Однако вы встречались с ней вчера днем. Давайте-ка расскажите, что вы делали. Вот стул, вам лучше присесть.

Джозеф сел, неуклюже пристроившись своим большим телом на краешке стула с прямой спинкой. Его огромные руки с красными ладонями бессильно висели между колен. Он снова сглотнул и произнес:

— Она сказала мне, что собирается в Лентон. Там у нее подруга. Я говорю: «Зачем возвращаться домой одной, да еще затемно?» Ну, она согласилась, что мы выпьем чаю, сходим в кино, а потом я ее провожу до дома. Так оно и было.

— В каких вы были отношениях?

— В отношениях?

— Да, да. Какие были между вами отношения? Вы ссорились?

Мокрое от пота лицо Джозефа залилось краской до самых волос, потом чуть побледнело.

— Ну? Так вы ссорились? — повторил вопрос Лэмб.

— Нет, сэр, — тихо ответил Тернберри.

— Так, послушайте, молодой человек, вранье вас ни до чего хорошего не доведет. Лучше говорите правду. Вы встретились с Мэри Стоукс и ее подругой Лили Эммон и выпили с ними чаю. — Лэмб взял листок бумаги. — Вот что показала Лили Эммон: «Мэри сказала мне, что нас встретит Джозеф Тернберри, и мы вместе выпьем чаю. Она добавила, что он хочет за ней приударить, но ей это не нужно. «Вот еще!» — заявила она. Потом поделилась, что он жутко ревнивый. Когда мы пили чай, он все выпытывал у Мэри, не встречается ли она еще с кем-то. Не знаю, о чем именно шел разговор, потому что в другом конце зала сидела девушка, она обещала мне узор для свитера, и я пошла, чтобы ей об этом напомнить. Когда я вернулась, разговор велся на повышенных тонах: что-то об отпечатках пальцев и о парне, с которым она встречается, не знаю, кто такой. Он говорил, что она везде оставила свои пальчики, и с кем это она встречается? Мэри ответила, что не его это дело, так? Вот тогда я сказала: «Ну, я пойду встречусь с Эрни». Это мой кавалер. Тут я и ушла». И вы по-прежнему утверждаете, что не ссорились с Мэри Стоукс?

У Джозефа судорожно дернулся кадык. Затем он издал звук, похожий на всхлипывание.

— Я ее и пальцем не тронул, сэр. Клянусь, что нет!

Глаза инспектора, которые Фрэнк иногда неуважительно сравнивал с круглыми и твердыми мятными конфетами, известными под названием «Бычий глаз», пристально смотрели на Джозефа. Карие, чуть навыкате, они все так же сверлили его.

— Я вас спрашиваю, ссорились вы с ней или нет?

Джозеф Тернберри поднял голову:

— Мы поговорили…

— Добавить к этому ничего не хотите?

— Она меня отшила… заявила, что это не мое дело… с кем хочу, с тем и встречаюсь… а у меня хватает наглости что-то еще говорить… спросила, кем это я себя воображаю.

Джозеф замолчал. Лэмб решил ему помочь.

— А дальше?

— Я извинился, она ответила: «Ну ладно», — и мы пошли в кино.

— И больше вы не ссорились?

— Нет, сэр.

— Так, далее. Вы вернулись домой на автобусе, который прибывает без десяти восемь. У нас есть показания других пассажиров. Они утверждают, что вы с Мэри молчали всю обратную дорогу.

— Говорить не о чем было, сэр.

— Потом вы пешком проводили ее домой через всю деревню, а после по тропинке между общинным полем и Рощей Мертвеца?

— Да, сэр.

— И все так же молчали?

— А не о чем было говорить.

— Как-то ухаживать или обнять не пытались?

— Нет, сэр.

— А поцеловать на прощание?

— Нет, сэр.

— Так, что произошло, когда вы добрались до фермы?

— Ничего, сэр. Она сказала: «Спокойной ночи, Джозеф», я ответил: «Спокойной ночи, Мэри». Она вошла в дом, захлопнула дверь, а я отправился к себе.

— Вы видели или слышали что-нибудь, что свидетельствовало бы о присутствии другого человека, что кто-то приходил или уходил?

— Нет, сэр.

Лэмб сидел, откинувшись на спинку стула, и держал огромные ладони на коленях. Тут он подался вперед и положил руки на стол.

— Вот вы служили в армии. Вас обучали приему, как свернуть человеку шею, верно? Свернуть быстро и тихо, а?

— Сэр…

— Обучали, да? Вы могли легко это проделать, когда Мэри повернулась, чтобы войти в дом.

Джозеф недоуменно уставился на него:

— Да зачем мне все это? Я же ее боготворил. — Эти слова он произнес медленно, четко выговаривая каждый слог. Джозеф замолчал, а потом резко вскинул голову. — Богом клянусь, я и пальцем ее не тронул, сэр!

Лэмб отпустил его.

Когда за Джозефом закрылась дверь, он произнес:

— Похоже, так оно все и произошло, но доказательств никаких нет. Дельце жидковатое, если еще что-нибудь не всплывет. Судя по всему, парень он добрый и незлобивый, но никогда не знаешь, на что способен человек, если его основательно доведут. Вы думаете, Мэри Стоукс была из тех, кто способен мурыжить людей сверх всякой меры?

— Ну, да… — неуверенно ответил Фрэнк.

Лэмб бросил на него грозный взгляд:

— Для вас это слишком легкое дело? Не хватает в нем утонченной таинственности?

— Нет, сэр… Однако послушайте…

— Ну?

Фрэнк Эббот провел рукой по безукоризненно причесанным волосам.

— Сэр, если бы Мэри убил он, то зачем ему открывать дверь и захлопывать ее? В этом нет никакого смысла, верно? Если убиваешь девушку, то не станешь привлекать к себе внимание, хлопая входной дверью.

— А кто говорит, что ею хлопнули?

— Дверью, наверное, хлопнули очень сильно, иначе Стоуксы не услышали бы в кухне этого звука.

— Предположим, что девушка открыла дверь и входила в дом. А Джозеф ее захлопнул, боясь, что кто-то его заметит, прежде чем он успеет спрятать тело.

Фрэнк поднял брови.

— Ну, он бы дверью хлопать не стал. А вот Мэри могла.

— Почему?

— Ей могло надоесть угрюмое молчание Джозефа и его обиженный вид. В деревне он не славится умением поддержать галантную беседу. Или же… А как вам такая мысль? Предположим, Мэри встречалась с кем-то еще, и это был сигнал кавалеру. Она решила, что может как-то этим себя обезопасить. Полагаю, не следует полностью исключать связь этого дела с делом Луизы Роджерс. Если в словах Мэри Стоукс есть хоть немного правды о том, что́ она видела, значит, в округе находится кто-то, в чьих интересах заставить ее замолчать. Вне всякого сомнения, есть некто, с кем Мэри встречалась в Доме лесника. И этот некто — не Джозеф Тернберри. Мы сразу сверили его пальчики с пальчиками из дома. По-моему, прежде чем двигаться дальше, нам необходимо найти человека, с которым встречалась Мэри. Для начала хочу предложить раздобыть отпечатки пальцев Гранта Хатауэя, Марка Харлоу и Альберта Кэддла, а потом спросить каждого из них, где он был и что делал прошлым вечером и ночью. Харлоу после ужина находился в Эбботсли, он появился там примерно без двадцати девять. Но это едва ли может служить алиби, а о других мы вообще ничего не знаем.

Лэмб слегка надул губы и беззвучно присвистнул.

Глава 15

Тем же утром, но чуть позднее Мэгги Белл чрезвычайно заинтриговал короткий разговор между мисс Сильвер и мистером Фрэнком. Сначала послышался сигнал, означавший звонок на ферму Томлинс, затем полицейский ответил: «Алло!» Должно быть, трубку снял кто-то из лентонских блюстителей закона, поскольку голос не принадлежал Джозефу Тернберри. Вероятно, Джозефа уже успели арестовать. Мэгги задрожала от любопытства, услышав негромкое покашливание, после чего женский голос попросил к аппарату сержанта Эббота.

— Говорит мисс Сильвер. Не откажите в любезности попросить его подойти к телефону. Мне нужно сообщить ему нечто важное.

Но когда Фрэнк подошел, Мэгги услышала лишь то, что мисс Сильвер будет рада увидеть его как можно скорее.

— Что случилось?

— Дорогой мой Фрэнк, я все расскажу тебе при встрече.

Мэгги скрипнула зубами. Опять эта старая дева, вечно она напускает туману и суется куда не надо! Мистер Фрэнк тоже был недоволен — это слышалось в его интонациях.

— Ну, даже не знаю…

И снова это идиотское покашливание.

— Миссис Эббот просила передать, что надеется, что ты пригласишь инспектора отобедать у них.

В голосе Фрэнка прозвучала нерешительность.

— Право, не знаю. А у вас опять козырь в рукаве?

— Вероятно.

Как смешно она говорит, подумала Мэгги. Она ждала, пока Фрэнк отходил от телефона, и ожидание это выдалось довольно долгим.

Известие о том, что мисс Сильвер находится в Эбботсли, вызвало у Лэмба смешанные чувства. Ему хотелось знать, что она там делает, и голос его звучал так, что будь он склонен к крепким словечкам, то воскликнул бы: «Какого черта!» Однако Лэмб успокоился, когда его заверили, что мисс Сильвер просто гостит у миссис Эббот.

— У моей тети очень хорошая кухарка, сэр. Там накормят гораздо вкуснее, чем в гостинице.

— Ну, против обеда не возражаю, — пробурчал Лэмб. — Все зависит от того, как мы продвинемся в деле. Так вы говорите, что мисс Сильвер хочет с вами побеседовать?

— Ну… По-моему, она что-то раскопала.

К тому времени, когда Фрэнк вернулся к телефону, Мэгги просто сгорала от нетерпения, однако напрасно. Она лишь услышала:

— Хорошо, скоро подъеду.

Когда Фрэнк вошел в малую гостиную, мисс Сильвер подняла голову от вязанья. После кратких приветствий она серьезным тоном произнесла:

— Надеюсь, ты не думаешь, что я стала бы отвлекать тебя от дела без веских на то причин? Мне показалось, что было бы неосмотрительно сказать по телефону нечто большее. В деревне живет молодая женщина, которая, как мне стало известно, регулярно подслушивает чужие телефонные разговоры. Поскольку она инвалид и у нее масса свободного времени, это дело наверняка вызвало у нее повышенный интерес. В общем, я решила, что главный инспектор мог бы тебя ненадолго отпустить. У него все хорошо?

Фрэнк рассмеялся:

— Конечно, как и всегда, насколько мне известно. Там, откуда он прибыл, Лэмб получил отличную закалку. Ну-с, я здесь. Что вы хотели мне сообщить?

Мисс Сильвер положила на колени недовязанную детскую кофточку и протянула Фрэнку раскрытую книгу в кожаном переплете.

— Что это?

Вернувшись к вязанию, она пояснила:

— Это книга, которую мне любезно одолжила мисс Грэй. Написал книгу ее отец, преподобный Огастес Грэй, бывший священник этого прихода. Он издал ее за свой счет в 1868 году, когда в самом начале своего служения интересовался здешними преданиями и суевериями. Если начнешь читать с левой страницы, думаю, найдешь нечто, что даст тебе пищу для размышлений. Возможно, ты даже захочешь прочитать этот отрывок вслух.

Фрэнк придвинул к себе стул, сел чуть поодаль и начал читать. Его прервало негромкое покашливание.

— Я не стала докучать тебе подробностями, но текст, который ты читаешь, представляет собой выписку из дневника сэра Роджера Пила, местного помещика и мирового судьи, который к тому же являлся современником Эдварда Бренда, повесившегося в Роще Мертвеца. Мистер Грэй смог переписать этот отрывок с любезного разрешения наследника автора дневника, сэра Хамфри Пила. К сэру Роджеру обратилась некая вдова из этого прихода, чье имя указано как Фамарь Болл. Священник полагал это ошибкой при написании имени Дамарь. Вот теперь читай…

Фрэнк посмотрел на пожелтевшую страницу и начал:

— «Сия Фамарь Болл клятвенно заверила, что ее дочь Джоанна собирала ежевику в лесу рядом с общинным полем. Будучи увлеченной сбором ягод, она дошла до самого края поляны, где располагается Дом лесника. Сия Джоанна клятвенно заверяла, что своими глазами видела, как Эдвард Бренд лепил из глины мамметов…»

Фрэнк бросил на мисс Сильвер удивленный взгляд:

— Это что еще за мамметы такие?

Мисс Сильвер быстро работала спицами.

— Довольно интересное словообразование, — произнесла она. — Корни его — в слове «Магомет», которого крестоносцы по невежеству своему считали идолом, предметом поклонения сарацинов. Слово это перекочевало в Англию, где переродилось в «маммет» или «моммет» и с тех пор означает небольшую фигурку или куклу.

— Многоуважаемая наставница… — пробормотал Фрэнк себе под нос и продолжил: — «…Видела, как Эдвард Бренд лепил из глины мамметов, похожих на разных джентльменов из округи и их жен, после выставляя их сушиться на солнце. Также оная Джоанна сказала, что уже высохшие поделки он унес в дом, а вскоре вышел оттуда и скрылся в лесу. Затем сия Джоанна, любопытствуя, что же делалось с означенными мамметами, тайком зашла на задний двор и проникла в дом. Не увидев означенных мамметов в комнатах, она спустилась в подвал и обнаружила их там вкупе со многими другими. Было там изображение епископа в мантии и митре, а также иные изображения, включая священника и дьяка. Некоторые были проткнуты иголками, а иные — ржавыми гвоздями. А одно — обуглено от горения в огне. Затем сия Джоанна ощутила страх великий, выбежала из дома и пустилась прочь через лес, после чего, рыдая и стеная, явилась к своей матери, означенной Фамари Болл…»

Мисс Сильвер протянула руку и взяла у Фрэнка книгу.

— Итак, мой дорогой Фрэнк?

— Я должен догадаться, к чему вы клоните?

— Именно так.

Фрэнк покачал головой:

— Я двоечник. Вот разве что есть совпадение между «оной Джоанной» и Мэри Стоукс — обе они в истерике бросились бежать через лес. Однако вы не просите меня поверить в то, что Мэри испугалась какого-то маммета?

— Подумай, Фрэнк!

Он недоуменно уставился на нее:

— Лучше сами мне скажите.

Спицы вновь защелкали.

— Ты позволил себе отвлечься на красочные детали. А главное в том — что сделала эта Джоанна? В поисках чего-то она зашла в Дом лесника, а когда не обнаружила искомого в комнатах, то спустилась в подвал.

Фрэнк Эббот вскочил.

— Господи, какой же я дурак! Подвал, она спустилась в подвал!

Мисс Сильвер кашлянула.

— Подвалы есть во всех старых домах — мне надо было сразу об этом догадаться. А если Эдвард Бренд занимался чем-то запрещенным, вероятно, что вход в его подвал был замаскирован. Я предложила бы немедленно обыскать дом и с особой тщательностью осмотреть лестницу с той стороны, где есть филенки. Полагаю, именно там лестница тянется дальше, в подвал.

Ни сержанту Эбботу, ни главному инспектору Лэмбу в тот день не довелось посидеть за превосходным обедом, приготовленным для них в Эбботсли.

По всему Дому лесника эхом отдавался топот полицейских ботинок, стук молотков, кувалд и ладоней по дереву. В конце концов филенки сбили там, откуда раздавался гулкий звук, означавший пустоту. Глазам полицейских открылась узенькая крутая лесенка, ведущая в пустой подвал. Лэмб стоял на ее нижней ступеньке и водил лучом мощного электрического фонаря по старым каменным плитам. Он молча размышлял, нахмурив лоб. Затем наконец произнес:

— Ну и пылищи тут…

— Этого следовало ожидать, не так ли, сэр? — отозвался сверху инспектор Смит.

Лэмб усмехнулся, а затем приказал:

— Опускайте сюда лампу, Фрэнк, и как можно ниже!

Когда лампу спустили до самого пола, он повторил свои слова с нажимом:

— Пыли здесь масса, и, как говорит Смит, этого следовало ожидать. Однако чего не следовало ожидать, так это того, что подвал выглядел бы вот таким образом. Лампу вот сюда подвиньте! Видите, о чем я? Похоже, что вот тут подметали. Вряд ли через двести лет здесь сохранились бы следы метлы, а по логике тогда за нее в последний раз и брались. Но если тут подметали недавно, это означает, что кто-то хотел замести отпечатки ног. — Лэмб развернулся и начал подниматься наверх. — Придется снимать плиты, Смит. Немедленно всех сюда!

Тело Луизы Роджерс лежало под плитами в дальнем углу подвала. На женщине было черное пальто, описанное миссис Хоппер и Мэри Стоукс. Череп был раскроен очень сильным ударом. Волосы свисали так, как это видела Мэри Стоукс, под окровавленной прядью обнаружили сережку с бриллиантами, похожую на «кольцо вечности».

Глава 16

Главный инспектор Лэмб допрашивал мисс Лили Эммон, машинистку и стенографистку, миниатюрную девушку со вздернутым носом и пышной копной темных кудряшек на голове. Вид у нее был такой, будто она недавно плакала, и Лэмб, у которого росли три дочери, решил отнестись к ней снисходительно. Он взял ее письменные показания и еще раз прошелся по ним вместе с ней: обед с Мэри Стоукс, встреча с Джозефом Тернберри, сцена в чайной.

— Вы хорошо ее знали?

— Да, сэр. Мы работали вместе, пока Мэри не перешла в контору к мистеру Томпсону.

— Дружили?

— Да, сэр!

Милая, приятная девушка, довольно разговорчивая. Не очень серьезная, со звонким голоском. Лэмб удивился: что у нее было общего с Мэри Стоукс?

А Лили продолжила:

— Конечно, мы не так часто виделись после того, как Мэри начала работать у мистера Томпсона. Недавно она заболела, но вскоре поправилась. Я очень обрадовалась, когда Мэри позвонила и предложила вместе пообедать. Пойти в кино, как ей хотелось, я не могла из-за своего кавалера — в половине пятого у меня было с ним свидание, — так что мы пообедали, немного походили по магазинам и, как я уже говорила, встретились с Джозефом Тернберри.

Лили перестала нервничать. С солидным мужчиной из Лондона, которого она поначалу очень испугалась, оказалось легко беседовать. Он напомнил ей дядю Берта, тот был ей вовсе не дядей, но в детстве его так все называли. Он доставал из кармана конфетки и угощал ими детвору, иногда дарил шестипенсовые монеты — добрый был человек и любил детей. Забавно, что этот огромный полицейский напоминал дядю Берта, но так оно и оказалось. Взгляды у них были похожи: дядя Берт смотрел так же, когда собирался пошутить: серьезно и важно. Вот только теперь шутками и не пахло… Бедная Мэри… Лили моргнула.

— Итак, мисс Эммон, вы утверждаете, что обедали с Мэри. Уверен, вам было о чем поговорить.

— Да.

— Мне нужно, чтобы вы как можно подробнее вспомнили вашу с ней беседу. По большей части вы просто болтали как подружки, но я хочу, чтобы вы припомнили, проскочило ли в разговоре что-нибудь, что помогло бы нам выяснить, почему Мэри убили и чьих это рук дело. Постараетесь?

— Да… — Лили вздохнула.

— Вы о чем-то подумали? — спросил Лэмб.

— Ну… не знаю…

— Так расскажите, — доброжелательно подбодрил ее Лэмб.

— Ой, сама на знаю… Мэри говорила…

— Просто расскажите все, что вам придет на ум. Не задумывайтесь, важно это или нет.

Лили серьезно посмотрела на инспектора своими карими глазами.

— Я вот ей сказала, что она просидела без работы три месяца и, наверное, очень обрадуется, когда снова сможет зарабатывать, а Мэри ответила, что это уже неважно. Я спросила, о чем это она, а у нее сделался такой вид, когда у тебя есть что сказать, если захочешь, но ты не уверена, а надо ли это говорить… — Она замолчала, поглядев на Лэмба.

— Так-так, мисс Эммон.

— Я подумала… ну, не подумала… мне стало интересно, может, Мэри замуж выходит. Поэтому спросила ее прямо — не люблю я эти тайны, — а Мэри тряхнула головой и заявила, что не торопится бесплатно ишачить, а еще — только дуры не видят ничего лучше, кроме как выйти замуж. По-моему, она намекала на нас с Эрни — мы копим деньги, чтобы пожениться, — и я ответила, что так на жизнь не смотрю.

Лэмб усмехнулся:

— А она что?

Щеки Лили вспыхнули румянцем.

— Мэри заявила, что я всю жизнь проживу дура дурой, но ей такая судьба не по вкусу. Я спрашиваю: «Ты это о чем?», а она смеется и говорит, что встречаться с мужчинами весело, однако у нее и в мыслях нет расплачиваться за совместную жизнь бесконечной готовкой и уборкой. Потом добавила: «И не хочу, чтобы мужчина меня к себе привязал — по крайней мере, таким образом». Я спросила: «Что ты такое говоришь?», а Мэри засмеялась и ответила: «Я, может, скоро разбогатею, только ты об этом не болтай».

— Вы уверены, что именно так она и сказала?

Лили кивнула:

— Да. И вид у нее какой-то странный был. Тут Мэри о чем-то еще заговорила. А я потом подумала… ну, сама не знала, что и думать. Мне стало любопытно… — Она замялась.

— Продолжайте, продолжайте.

— Ну, мне стало любопытно… может, Мэри пыталась из кого-то вытянуть деньги и…

— Вот это мы и должны выяснить. Так, мисс Эммон, Мэри вам что-нибудь рассказывала о том, что ее совсем недавно испугало?

Лили округлила глаза, словно испуганный котенок.

— Нет.

— Ничего о том, что она что-то увидела в лесу, перепугалась и в слезах прибежала в деревню?

— Нет, сэр.

— Только намекнула, что скоро может разбогатеть?

Лили кивнула и продолжила:

— Когда мы ходили по магазинам, в витрине «Симпсона» Мэри увидела шикарное пальто, дорогущее, и заявила: «Ахнуть не успеешь, как я куплю себе такое же».

— Прямо так и сказала?

— Да, сэр.

— Что-нибудь еще припоминаете?

— Да, сэр. Я еще подумала, что надо было это сообщить для протокола, но все было так ужасно… Тогда мне даже в голову не пришло, что это важно. Я так нервничала…

— Ну, теперь можете рассказать. И что же это?

Лили смахнула слезу:

— Я сделала все, чтобы Мэри уехала последним автобусом. Не помню, с чего зашел разговор, но я сказала что-то вроде этого, а она отказалась и заявила, что они с Джозефом уедут без десяти восемь. Я удивилась. Мэри рассмеялась, как-то искоса посмотрела на меня и произнесла: «Я девушка порядочная и возвращаюсь рано! Что-то для меня новенькое, а?» Я ее немного подначила насчет Джозефа Тернберри, а Мэри заявила: «Да какой там Джозеф Тернберри! Надеюсь найти себе кого-нибудь получше!» Потом у нее снова стал странный вид, и она добавила: «Домой приеду пораньше, как паинька, целовать Джозефа на прощание не стану, а потом…» Я спросила: «Что потом-то, Мэри?» А она мне: «Очень хочется знать, дорогая?» Я ответила, что да, но Мэри замолчала, и больше я эту тему не поднимала.

Лэмб подался вперед.

— Мисс Эммон, как по-вашему, что она хотела всем этим сказать: что пораньше вернется домой, что она девушка порядочная, что не поцелует на прощание Джозефа Тернберри? Какое у вас сложилось впечатление? Только честно! Что вы думаете?

Лили без малейших колебаний ответила:

— Я считаю, что у Мэри было назначено свидание с кем-то другим.

Глава 17

Главный инспектор рассказывал сержанту Эбботу о допросе Лили Эммон, когда раздался телефонный звонок. Они сидели в кабинете суперинтенданта в отделении полиции в Лентоне, и коммутатор временно соединял только с ними. Поэтому Фрэнк Эббот снял трубку, пару секунд послушал и передал ее шефу.

— Это вас, сэр. Уилтон из Скотленд-Ярда.

Стоя у стола, Фрэнк слышал в трубке голос сержанта Уилтона, негромкий, но разборчивый.

— Это вы, сэр? Уилтон у аппарата. Разыскали молодого человека, который встречался с Луизой Роджерс. Его зовут Мишель Ферран, по национальности француз. Вышли на него как-то странно. В графстве Гемпшир обнаружили брошенную машину. По номерам вычислили владельца. Он утверждает, что одолжил автомобиль миссис Роджерс в прошлую пятницу, восьмого числа. В тот самый день, когда она пропала.

Лэмб подался вперед, облокотившись на стол и прижав трубку к уху.

— Как обнаружили машину?

— Ну, ее оставили перед гаражом в Бэзингстоке вскоре после наступления темноты. В гараже говорят, что им позвонили и сказали, что заберут машину через пару дней. Ремонтники не придали этому значения и понятия не имеют, откуда им звонили.

— А марка машины?

— Старый «Остин».

— Когда ее оставили?

— В пятницу вечером. В гараж звонили примерно в половине девятого.

— А что с пальчиками на автомобиле?

— Безнадежно, сэр. Это довольно большой гараж, и машину, наверное, касались почти все механики. Сами знаете, как это случается, — автомобили переставляют с места на место. На дверцах и на руле чего только нет.

— Придется доставить этого Феррана сюда для опознания тела. Миссис Хоппер приедет в половине третьего. Пошлите кого-нибудь сопровождать их.

Лэмб говорил еще несколько минут. Повесив трубку, он обратился к Фрэнку Эбботу:

— Полагаю, вы слышали, что́ он рассказал. Я распорядился доставить этого парня к нам. Теперь о машине. Это объясняет, как Луиза Роджерс добралась сюда. Однако… До Бэзингстока километров тридцать. Приехавшему туда и оставившему автомобиль надо было как-то возвращаться. Вопрос — как? Если поездом до Лентона, то возьмем расписание и увидим, каким образом он это мог сделать. В котором часу эта Стоукс с криками прибежала к вам на чаепитие?

— В самом начале седьмого. Часы в церкви только-только пробили шесть. Но это было в субботу. Луизу Роджерс могли убить гораздо раньше. Нам не удалось установить никого, кто бы видел ее после ухода от миссис Хоппер в пятницу утром. Мы не знаем, что происходило между тем моментом и временем, когда Мэри Стоукс увидела ее труп. Посмотрим на все с другой стороны. Не похоже, чтобы Мэри видела само убийство. Мне представляется, что она пришла к Дому лесника на встречу с тем, с кем обычно встречалась. Вместо этого Мэри сталкивается с преступником, который тащит труп в укромное место. Нет сомнений, что она видела именно то, о чем рассказала, — слишком уж все сходится. Отпечатки ее ног доказывают, что она опрометью бежала от Дома лесника, поэтому вполне резонно предположить, что Мэри видела труп в самом доме или рядом с ним. Но это не значит, что убийство произошло незадолго до этого. Я не верю, что Луиза была еще жива, когда ее машину перегоняли в Бэзингсток, чтобы бросить там. Более вероятно, что она была уже мертва, а тело припрятали до субботнего вечера, когда все было готово, чтобы поместить ее труп в подвал. В процессе переноски тела убийца обнаружил пропажу одной весьма приметной серьги, и это, веротно, сильно его напугало. Много бы я дал, чтобы выяснить, где и как слетела эта сережка и нашел ли ее потом преступник.

Главный инспектор повернул к Фрэнку бесстрастное лицо и произнес:

— Да, говорить вас в колледже научили. Или, может, у вас так само получается. До чего вы додумались сами и что вы вычислили вместе с мисс Сильвер?

Фрэнк опустил голову. Лэмб усмехнулся:

— Спуститесь с заоблачных высот на землю и посмотрите расписание поездов, как я вам сказал! И помните — ему пришлось одолеть на «Остине» тридцать километров, причем почти наверняка в темноте. Он должен был добраться до окраины Бэзингстока, бросить машину и успеть на поезд. На какой именно?

Фрэнк быстро перелистывал страницы:

— Вот. Давайте прикинем. Женщину вряд ли убили днем. Если обозначить время убийства как пять часов вечера в пятницу, то преступнику требовалось быстро спрятать тело и отогнать машину. Если поднажать, то можно добраться до вокзала в Бэзингстоке к четверти седьмого. В этом случае он мог успеть на поезд в шесть двадцать и с одной пересадкой добраться до Лентона к половине восьмого. Из Лентона позвонить в гараж. Как вы думаете, почему он рискнул туда позвонить?

— Не хотел, чтобы они заявили об автомобиле в полицию. Ему нужно было выиграть время и замазать свои пальчики под толстым слоем чужих. Даже если он стер свои пальчики или работал в перчатках, то боялся, как бы по пальчикам не опознали женщину.

— Да, вероятно, так и было. Но это все-таки рискованно.

— Риска никакого. В гараже никого не волнует, откуда звонили. Ему хотелось, чтобы машиной не интересовались как можно дольше. Нужно выиграть время, чтобы его забыли попутчики или те, кто видел его покупающим билет. В Бэзингстоке пришлось бы изрядно повозиться, чтобы разыскать кого-то, кто видел мужчину, в спешке бравшего билет на поезд, отходящий в шесть двадцать. А здешние сотрудники могли бы заняться Лентоном.

Фрэнк вздернул брови.

— Куда там!

Лэмб кивнул:

— Тогда поиски сужаются до Дипинга, друг мой, и второе убийство должно нам помочь. Нам необходимо найти того, с кем встречалась Мэри Стоукс. Он может быть убийцей, а может и не быть, но я рассчитываю, что из него мы кое-что выжмем. Пальчики его у нас есть. А теперь скажите мне, вела ли девушка себя именно так, как нам известно, и об этом действительно никто ничего не знал?

— Похоже, никто и ничего.

— Хм! Деревенская жизнь наверняка сильно изменилась со времен моей юности!

— Можно посмотреть на это с иной точки зрения. Наверняка существовали чрезвычайно веские причины хранить все в тайне. Кто-то вел себя очень осторожно.

Лэмб кивнул.

— И кто же этот «кто-то»?

— Только не Джозеф Тернберри.

— Мы знаем, что встречалась Мэри не с Джозефом Тернберри, и свидетельством тому отпечатки пальцев. И не он переносил тело миссис Роджерс в субботу около шести часов вечера, потому что находился у себя в комнате — это подтверждает миссис Госсетт. Я полагаю, Джозеф тут совершенно ни при чем. Он не мог перегонять машину в Бэзингсток в пятницу вечером, поскольку находился на дежурстве. Сверьте еще раз график со Смитом, но, по-моему, вряд ли он мог это сделать, не говоря уже о том, что он не умеет водить машину.

— Умеет — он год или два проработал в гараже, прежде чем его призвали в армию.

— Ну, если Джозеф исключается, тогда кто же? Мэри Стоукс считала, что деревенские — это не по ней, верно? Недалеко от Рощи Мертвеца живет мистер Марк Харлоу. Как насчет него? И еще один есть, который ставит сельскохозяйственные эксперименты… как его… Хатауэй?

Лицо Фрэнка сделалось бесстрастным.

— Он женат на моей двоюродной сестре, Сисели Эббот.

— Счастливая пара? Крепкая семья?

— Нет, они живут порознь.

— Ну, тогда снимем у него пальчики и у Харлоу тоже. Один из них вполне мог встречаться с девушкой. Это можно поручить Смиту. Попутно он выяснит, чем они занимались, когда в пятницу кто-то убивал Луизу Роджерс, а ее машину перегонял в Бэзингсток. И где они находились в субботу, когда кто-то перепрятывал ее тело.

Глава 18

Миссис Хоппер, обливаясь слезами, опознала свою квартирантку и, взбодрившись крепким горячим чаем, отправилась обратно в Хэмпстед. В лентонском отделении полиции Мишель Ферран с позеленевшим от переживаний лицом давал показания. В кабинете суперинтенданта жарко горел камин, но Ферран постоянно вздрагивал — худой и тщедушный молодой человек с ранними морщинами на лице. Он также опознал тело, при этом разразившись такими же горькими рыданиями, как и миссис Хоппер. Теперь он немного успокоился и сидел у камина, пытаясь унять дрожь в руках. На беглом английском, но с сильным иностранным акцентом и странным построением фраз Ферран торопливо давал показания, которые записывал сержант Эббот.

— Вы хорошо знали миссис Роджерс? — начал допрос Лэмб.

Ферран всплеснул дрожащими руками:

— Хорошо ли я ее знал? Бог мой, наши родители дружили, мы с Луизой были как брат и сестра. Я немного моложе ее. Я обожал Луизу и всюду бегал за ней, словно собачонка… — Он вздрогнул. — Когда мы были детьми…

Лэмб вытаращил на него глаза. Эти иностранцы такие нервные! Потом сухо и строго продолжил:

— Я не спрашиваю вас о том, что было в детстве, мистер Ферран.

— Но вы же хотите, чтобы я рассказал вам все, что знаю. А как мне это сделать, если не объяснить, откуда я это знаю. Я подкрепляю свои слова фактами. Я не тот, кого у вас называют дружком или кавалером, я друг семьи. Должен заметить, что Луиза — дочь весьма респектабельных и очень богатых родителей. У ее отца по имени Этьен Боннар ювелирный магазин на Рю де ла Пэ.

— Где это?

— В Париже, — позволил себе пояснить сержант Эббот, за что удостоился ледяного взгляда Лэмба.

Ферран оживленно закивал.

— Когда я говорю про ювелирный магазин, то это, конечно же, было до войны. Мсье Боннар умер. Он не пережил крушения Франции — с ним случился удар в тот самый день, когда правительство бежало из Парижа. Его жена, англичанка, провожала мужа в последний путь и была охвачена глубокой скорбью. Немцы с каждым днем приближались. В конце концов, она немного успокоилась и подумала о дочери и о ее будущем. Она решила спасаться, взяв с собой столько драгоценностей, сколько можно незаметно унести.

— Слушайте, мистер Ферран, откуда вы все это знаете? Вы что, там были?

— Нет. Я с матерью находился на юге. Это мне Луиза рассказала, когда мы с ней встретились в Лондоне. Вероятно, мсье, вам известно, что это такое — бегство из Парижа, когда все несутся вперед, поезда не ходят и нигде нет бензина. Луиза вела машину, пока не закончилось горючее. Дороги были забиты остановившимся транспортом. Еды не хватало. Порой налетали боши и бомбили беженцев — так, удовольствия ради. Детей рожали прямо на обочинах, и там же умирали старики. Мадам Боннар оказалась одной из тех, кто вот-вот умрет. Луиза была в отчаянии. У нее в руках саквояж, полный драгоценностей: ожерелий, браслетов, брошей и колец. Но на них не купишь ни бутылки вина, ни корки хлеба, чтобы спасти жизнь матери. Луиза сидела на обочине и ждала. В сумерках начался еще один налет, а она сидела и ждала смерти. Когда стемнело, Луиза оставалась там же. А беженцы все шли и шли, толкая друг друга, ругаясь, визжа, плача и крича. И тут, представьте, Луиза услышала, как какой-то мужчина выругался по-английски. Она встала и бросилась к нему. По-моему, Луиза немного повредилась умом, потому что повидала немало ужасов. В темноте она схватила мужчину за руку и произнесла: «Вы англичанин. Моя мать тоже англичанка. Вы мне поможете?» Он ответил: «А что я смогу сделать? Я и себе-то помочь не в силах». Потом, мне кажется, Луиза окончательно потеряла рассудок. Она сказала: «Этот саквояж набит драгоценностями. Я отдам вам половину». Он в ответ: «Покажите!» Достал из кармана фонарик и включил его. Луиза открыла саквояж. Он запустил туда руку и стал перебирать драгоценности, ярко сверкавшие на свету. Потом снова темнота, а саквояж исчез. Луиза почувствовала, как у нее из рук вырвали саквояж, и он пропал вместе с мужчиной. Пропало все, что у нее было, и случайный попутчик тоже! — Ферран печально развел руками. — Вообразите ее отчаяние! Она вернулась к матери. Утром мадам Боннар скончалась. Потрясение, палящее солнце, усталость… Луиза вновь побрела вместе с беженцами. В конце концов она пришла к месту, которое знала. Там жила семья, приютившая ее. Луиза лишилась всего, кроме нитки жемчуга и ожерелья, которые были на ней. Это вещи дорогие, и она смогла их продать — не сразу, а позднее. Когда закончилась война, Луиза вышла замуж за английского офицера по фамилии Роджерс. Однако семейная жизнь у них не сложилась, и они разошлись. Он отправился в Англию, а Луиза осталась во Франции. Вскоре ей стало известно, что он умер. Она приехала в Англию, чтобы уладить формальности и вступить в наследство. Деньги у нее появились, но немного — все, что Роджерс ей оставил. Вот тут мы с ней снова встретились.

Фрэнк Эббот быстро записывал его показания. Лэмб спросил:

— Вы в то время находились в Англии? Чем вы занимались?

Пока молодой человек рассказывал, он успокоился. Ферран согрелся у камина, руки у него больше не дрожали.

— Да-да, я жил здесь, мсье. Мой отец — он отельер, владелец гостиницы. Когда мы с Луизой были совсем детьми, он служил управляющим гостиницей в Париже. Потом обзавелся собственным отелем в Амьене. У него был друг, управляющий отелем «Люкс» в Лондоне. Отец отправил меня сюда овладеть английским, набраться опыта. Ну, вы понимаете, в гостиничном бизнесе это обычная практика. Вот тут я и встретил Луизу, которую не видел десять лет.

Лэмб изумленно уставился на него:

— Вы хотите сказать, что сразу узнали ее?

— Нет-нет, мсье, я так не говорил. Однажды вечером я увидел ее: на ней было черное платье, очень элегантное. Я заметил белокурые волосы и карие глаза. По-моему, такое сочетание нечасто увидишь. Потом я подумал, что эта женщина кого-то мне напоминает, и прежде чем сообразил, кого именно, увидел те самые серьги и понял, что это Луиза.

— Те самые серьги?

Мишель Ферран возбужденно взмахнул руками.

— Да-да, мсье — те самые! Мсье Боннар, отец Луизы, заказал их ювелиру по собственным эскизам и подарил дочери, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Из-за них в семье случилась небольшая размолвка. Мсье Боннар хотел сделать дочери сюрприз, однако мадам Боннар заявила, что та слишком молода — в таком возрасте рано носить бриллианты. А Луиза была просто очарована этими серьгами. Она плакала, рыдала, умоляла — и в конце концов добилась своего. Они, понимаете ли, совершенно уникальны. Когда я их заметил, то сразу понял, что передо мной Луиза. Я приблизился к ней и заговорил, спросив: «Не вы ли забыли Мишеля Феррана?» Она мгновенно узнала меня. Не будь мы на людях, мы обязательно бы обнялись. Луиза сказала, что ужинает одна, однако там мы никак не сможем поговорить. Мы назначили встречу, и она все мне рассказала. После этого мы стали видеться чаще. Однажды я увидел ее очень бледной и взволнованной. Луиза на несколько дней уезжала по делам в Ледлингтон, где у родителей капитана Роджерса был дом, в котором они умерли. Сам дом сдали внаем, а мебель увезли на склад. Луиза отправилась туда посмотреть, что можно продать. Она остановилась в гостинице «Бык», которой то ли триста, то ли четыреста лет. Во двор ведут арочные ворота, а гостиница выстроена полукругом, упираясь в края ворот. Окна номера Луизы выходили во двор. Вечером она переоделась в ночную рубашку, готовясь лечь спать. Было еще не поздно, начало десятого, но она очень устала. Луиза выключила свет, подошла к окну и открыла его. Вечер был восхитительный, небо усыпано звездами, и она смотрела на них. Неожиданно Луиза замерла. Прямо у нее под окном споткнулся какой-то мужчина, он что-то уронил и выругался. Мсье, Луиза клятвенно уверяла меня, что именно эти слова слышала на дороге под Парижем. Она их никогда не забудет. И мужчина под окном все ей напомнил. Тот же голос, и слова те же самые. Луиза клялась мне, что под окном стоял тот самый человек — ошибиться она не могла.

— Мистер Ферран, это же сказки какие-то, — усмехнулся Лэмб.

Тот нервно всплеснул руками:

— Это не я сочинил, я просто повторяю вам то, что рассказала мне Луиза. Она уверяла, будто и голос, и слова были те же, но это еще не все. Луиза добавила, что мужчина вытащил фонарик, включил его и стал искать то, что обронил. Это была зажигалка. Она лежала на камнях у него под ногами, он наклонился, чтобы поднять ее, и фонарик высветил его руку. В общем, не только слова и голос, но и рука оказалась той же, что и на дороге под Парижем. Мсье, наверное, помнит, что тогда мужчина включил фонарик, чтобы взглянуть на драгоценности, и в его свете запустил руку в саквояж. На руке была какая-то отметина. Не знаю, что за отметина, Луиза мне не сообщила. Но она видела ее в ту ночь, когда лишилась драгоценностей, а затем через много лет — около гостиницы «Бык». Через мгновение мужчина исчез. Луиза не могла броситься вниз по лестнице босиком и в ночной рубашке. Она второпях оделась и выбежала во двор. Темнота, вокруг тихо. Луиза попросила портье узнать, кто это был. Дала ему щедрые чайные… нет, чаевые. Тот вернулся и сказал, что недавно отъехала машина: два джентльмена зашли пропустить по рюмке, пока водитель менял колесо. Луиза спросила, как их звали, но портье ответил, что они проездом — приехали, выпили, уехали, — так что никто не спрашивал, откуда они и куда. Луиза была в отчаянии. Она спросила, не запомнил ли кто номер машины. Из-за больших чаевых портье начал выяснять, но, похоже, номера никто не заметил. Луиза развернулась и ушла. Поднялась к себе в номер и разрыдалась. Неожиданно раздался стук в дверь. Это был портье. Он сообщил, что один из джентльменов обронил в гараже конверт, который только что принесли к стойке. Конверт пустой, но… Луиза взяла его, прибавив чаевых. На конверте были имя и адрес…

Главный инспектор воскликнул:

— Ну наконец-то — хоть что-нибудь! Продолжайте, прошу вас!

Мишель Ферран всплеснул руками:

— Увы, мсье, я их не знаю. Луиза рассказала мне все остальное, однако ни имени, ни адреса не назвала.

Лэмб уставился на него, сгорая от досады.

— Не назвала?!

— Нет, мсье! — Ферран подался вперед. — Она с детства такая: что-то говорит, а о чем-то помалкивает. Самое главное всегда держит при себе. Луиза не любит, когда кто-то внушает ей: «Сделай то-то и так-то». Она что-то рассказывает мне, потому что ей одиноко, бедная Луиза ко мне привязана, однако советов от меня слышать не желает и терпеть не может, когда я говорю: «Нет, это неблагоразумно, так поступать нельзя».

Лэмб усмехнулся. Все-таки эти французы очень эмоциональны! Но счел, что молодой человек говорит правду. Затем он спросил:

— А что с машиной? Когда Луиза у вас ее одолжила, через сколько времени после поездки в Ледлингтон?

Ферран задумался.

— Первое января, так, Новый год. Тогда она мне сказала, что собирается в Ледлингтон. Там она пробыла три-четыре дня. Затем вернулась в Хэмпстед. Я виделся с ней шестого января, мы вместе поужинали, и Луиза сообщила мне то, что я передал вам. Она попросила одолжить ей автомобиль, объяснив, что уезжает. Я сказал: «Ты собираешься разыскать этого человека. Умоляю тебя, не делай этого. Предоставь это полиции». Луиза рассмеялась: «Все мужчины одинаковы — что бы женщина ни захотела, они всегда говорят «не делай этого». Я заявил ей на полном серьезе: «Луиза, умоляю тебя, подожди хотя бы до следующей недели. Я немного управлюсь с делами и смогу поехать с тобой». Она посмотрела на меня и заявила: «Вот со своими делами и управляйся, друг мой!» Потом снова рассмеялась и объяснила, что дело совсем не в розысках, мол, я поспешил с выводами. Машина ей нужна, чтобы навестить тетушку ее покойного мужа, капитана Роджерса, его единственную живую родственницу. И даже назвала ее фамилию: мисс Роджерс. По словам Луизы, проживает эта тетушка в девяти километрах от железной дороги. Затем Луиза сказала: «Если я поеду поездом, то на это уйдет целый день — там одни сплошные пересадки». Не знаю, поверил я ей до конца или нет, но машину одолжил. Такое не в первый раз. Если она чего-то захочет, то обязательно добьется своего — вот такая она, Луиза. — Ферран закрыл лицо руками и вздохнул: — Вот и все, мсье.

Глава 19

В тот же день произошло еще несколько событий. Погода испортилась, и разразился страшный ливень, начавшийся в тот момент, когда миссис Кэддл надела пальто и шляпку и закрыла за собой дверь дома пастора. Она приготовила для мисс Грэй стол к чаю и оставила ей ужин в кухонном шкафу. Первые тяжелые капли упали, когда миссис Кэддл открывала садовую калитку, а затем, не успела она пройти и двадцати метров, небеса будто разверзлись, и хлынул дождь. Несколько минут миссис Кэддл неуклюже шагала вперед. Затем физическое беспокойство сумело преодолеть оцепенелую тоску и молчаливое равнодушие, которые в последние десять дней словно отрезали ее от остального мира. У нее не было ни зонта, ни дождевика. Дождь заливал ей глаза, проникал за шиворот, пронизывающими ледяными струйками стекая вниз по шее. Миссис Кэддл развернулась и побежала обратно к дому, шлепая ногами по лужам.

Приблизительно в это же время главный инспектор Лэмб, инспектор Смит и сержант Эббот изучали отпечатки пальцев, взятые у Гранта Хатауэя и Марка Харлоу. Фрэнк Эббот испытал облегчение. С кем бы Мэри Стоукс ни встречалась в Доме лесника, но только не с Грантом Хатауэем и не с Марком Харлоу.

— От этого дело у нас не продвинется. А как насчет их перемещений?

Румяное лицо Смита, и раньше не отличавшееся подвижностью, теперь и вовсе застыло. Поездка в Дипсайд не доставила ему особого удовольствия, и необходимость о ней отчитываться радости у него не вызывала. Он жалел, что это задание не поручили кому-нибудь еще. Вот если бы надо было зайти в дом и арестовать Гранта Хатауэя — с этим бы Смит справился. Но звонить в парадную дверь и просить у джентльмена разрешения снять отпечатки пальцев — это неудобно. Неловкость сквозила в его голосе, когда он докладывал о результатах главному инспектору.

— Итак, сэр, я начал с Дипсайда, но мистера Хатауэя дома не застал. Похоже, что на выходные он куда-то уезжал.

Лэмб выпрямился и внимательно поглядел на Смита:

— На выходные?

— Да, сэр.

— Когда он уехал?

— Ну, не раньше утра воскресенья. Позавтракал в восемь часов, а в восемь тридцать укатил куда-то на машине. Примерно в то же время, когда нашли тело Мэри Стоукс.

— И что из этого следует?

— Ничего, сэр. По крайней мере, это означает, что Хатауэй не мог ничего знать о ее убийстве, если только…

— Если только сам ее не убил — вы к этому клоните?

Если бы Смит обладал выразительным лицом, то в этот момент на нем читалось бы потрясение. Он негромко произнес:

— Я не намеревался строить какие-либо предположения. Я лишь заметил, что тело Мэри Стоукс нашли только в десятом часу, а труп Луизы Роджерс обнаружили в Доме лесника в воскресенье днем. В этом случае, если мистер Хатауэй отсутствовал с половины девятого утра воскресенья до половины двенадцатого нынешнего утра, неудивительно, что он не знал о том, что здесь происходило.

Фрэнк Эббот заметил, как шеф начинает багроветь. Смит ходил вокруг да около, а Лэмб терпеть не мог подобного поведения.

— Это он сказал, что не знал?

Смит бросил на него мрачный взгляд, полный немого укора:

— Ну, дело было так. Я прибыл туда примерно в одиннадцать двадцать пять, дверь мне открыла экономка. Сообщила, что мистер Хатауэй уехал в воскресенье утром и еще не вернулся. В это время он сам подъехал к дому, и я спросил, можно ли с ним переговорить. Мистер Хатауэй проводил меня в кабинет. Вел он себя довольно резко, явно давая понять, что очень занят. «Итак, что вам угодно?» — грубовато спросил он. И вот тут-то мне показалось, что он не знает, что случилось в его отсутствие. Я решил молчать, пока он сам не заговорит, и объяснил, что мы расследуем незаконное проникновение в Дом лесника и снимаем отпечатки у всех живущих на Мэйн-стрит, а также опрашиваем их о передвижениях с целью установить, где они находились и что делали вечером в пятницу и субботу, восьмого и девятого января. Мистер Хатауэй рассмеялся и поинтересовался: «Это насчет небылиц, что насочиняла Мэри Стоукс?» Я ответил: «Да». Он заметил, что нам надо бы заняться чем-нибудь посерьезнее.

Лэмбу было не до смеха.

— Так прямо и сказал?

— Да, сэр. Потом я спросил, не возражает ли он против снятия отпечатков пальцев. Мистер Хатауэй ответил, что нет. Но когда дело дошло до его передвижений, тут все оказалось не так гладко. — Смит вытащил блокнот и прочитал вслух: — Пятница, восьмое января. Мистер Хатауэй утверждает, что вышел из дома около пяти часов вечера. По его словам, гулял и на часы не смотрел. — Он поднял голову и виновато взглянул на Лэмба. — Не знаю, стоило ли мне на него надавить. Я лишь спросил, не встретил ли кого-нибудь на Мэйн-стрит.

— Тактично и вежливо?

— Да. Позволю себе заметить, допрашивать мистера Хатауэя не так-то легко.

— Он вас обескуражил?

Смит чуть побледнел.

— Я бы не сказал. По-моему, он весьма неохотно отвечал на вопросы.

Сержант Эббот, сидевший, подперев подбородок ладонью, и изучавший отпечатки пальцев, вдруг прикрыл рукой рот. Эвфемизм инспектора насмешил его, а сержанту непозволительно смеяться над эвфемизмами начальства во время его официального доклада. По крайней мере, не так явно.

Лэмба эти слова не развеселили.

— А что прислуга?

— Ровным счетом ничего. Экономкой в доме тридцать лет служит пожилая дама, миссис Бартон. Постоянного выходного у нее нет, но в пятницу, восьмого числа, она отправилась в деревню поужинать и скоротать вечерок с почтмейстершей. А горничная Агнес Рипли, которая обычно берет выходной в субботу, поменяла планы и отправилась в Лентон. Вернулась она на автобусе, прибывающем без десяти девять. Она зашла на почту, несколько минут там переговорила с хозяйкой, а потом направилась домой вместе с миссис Бартон. На часы они не смотрели, но вернулись не позднее половины десятого. Мистеру Хатауэю оставили холодный ужин, он его съел, но самого хозяина женщины не видели. Они легли спать примерно в половине одиннадцатого и слышали, как он вернулся примерно через полчаса.

Лэмб недовольно вздохнул:

— Возможно, Луизу Роджерс убили примерно около пяти вечера: вскрытие определило время смерти — через три-четыре часа после последнего приема пищи. Мы не знаем, где она ела. Могла привезти что-нибудь из Лондона и съесть это в машине, или же мы сумеем отыскать кого-то, кто видел ее в ресторане. Нет сомнений в том, что Луиза приехала сюда разыскать человека, похитившего у нее драгоценности. Ей казалось, что она его вычислит по адресу на конверте, который ей передал портье из гостиницы «Бык». Если бы она послушалась разумного совета Мишеля Феррана и предоставила бы это дело полиции, то осталась бы жива. Я ничего не имею против женщин, но нельзя отрицать, что они попадают в беду, считая, будто справятся лучше профессионалов. Это дело — очередное тому доказательство. Так, у нас есть женщина, державшая в руке конверт с фамилией и адресом. Предположим, что это фамилия и адрес мистера Гранта Хатауэя. Ей необходимо найти нужный дом. На деревенских домах нет табличек с фамилиями хозяев. Луизе приходится расспрашивать местных — одним чутьем тут не обойдешься. Нам необходимо найти человека, рассказавшего ей, как добраться до Дипсайда, — если в данном случае имеется в виду Дипсайд. Теперь обратимся за помощью к викторинам Би-би-си. Исходя из предположения, что разыскиваемым нам и субъектом является мистер Хатауэй, посмотрим, что у нас с временными интервалами. Он вышел из дома около пяти часов вечера и не может точно сказать, когда вернулся. Нам доподлинно известно одно: как говорят экономка и горничная, они слышали, что он лег спать в одиннадцать вечера. Пока нет опровергающих это свидетельств, считаем, что у него в распоряжении было шесть часов… А что там мистер Харлоу?

Инспектор Смит снова обратился к своему блокноту. Почти сразу же прозвучало слово, рассмешившее Фрэнка Эббота.

— Мистер Харлоу очень охотно отвечал на вопросы, вел себя любезно и горел желанием помочь следствию. По его словам, в пятницу он занимался сочинительством — он, знаете ли, песни пишет. Сказал, что одна из песен у него никак не складывалась, так что он решил подышать свежим воздухом и немного развеяться. На часы не смотрел. Еще не стемнело, но сумерки сгущались, было это между пятью и половиной шестого. По его словам, он вышел через заднюю калитку на Мэйн-стрит, потом добрался до дороги и дальше мимо Дипсайда. Сказал, что, насколько ему известно, по пути никого не встретил.

— Что значит — «насколько ему известно»? — воскликнул Лэмб.

— Я спросил его то же самое, он ответил, что в голове у него вертелась песня, которая все никак не складывалась, так что он мог кого-то встретить или пройти мимо, не заметив.

Фрэнк Эббот пробормотал:

— У нашего старого друга артистический темперамент.

Смит кивнул.

— Похоже на то. Так вот, мистер Харлоу сказал, что шагал, пока не увидел огни Лентона. Потом решил двинуться дальше. Заглянул в кинотеатр, посмотрел фильм, перекусил в кафе и пешком вернулся домой примерно в десять часов вечера.

— А его прислуга? Она у него есть?

— Мать и дочь средних лет, очень уважаемые, по фамилии Грин. Сообщили, что мистер Харлоу звонил из Лентона, сказал, что поест что-нибудь в городе. Они слышали, как он вошел в дом около десяти часов. Миссис Грин добавила, что для него это в порядке вещей — выйти из дома, когда у него музыка не сочиняется. Прислуга к этому привыкла.

Лэмб подался вперед.

— В котором часу он звонил?

— Ну, примерно в половине девятого или чуть позднее. Миссис Грин сказала, что она взглянула на часы, те показывали половину девятого, и вскоре он позвонил.

— Что касается времени, то ваш словоохотливый мистер Харлоу мог провернуть это дело с тем же успехом, что и мистер Хатауэй. Полагаю, оба они служили в армии. В сороковом году кто-нибудь из них находился во Франции?

— Думаю, да.

Лэмб повернулся к сержанту Эбботу:

— Вам что-нибудь об этом известно?

— Хатауэй вместе с остальными отступал к Дюнкерку. Был приписан к Блэнкширскому полку горных егерей, попал в плен, бежал, прорвался на запад. Насчет Харлоу точно не знаю, но полагаю, что во время отступления он тоже находился во Франции. На днях об этом кто-то обмолвился.

— Кто-нибудь из них в спецназе служил?

— Хатауэй. Удостоен ордена «За боевые заслуги».

— У кого-нибудь из них есть отметина или шрам на правой руке?

Фрэнк начал: «Не знаю», но тут же умолк, потому что словно наяву увидел руку Гранта Хатауэя, но не правую, а левую. Между указательным и средним пальцами там был тонкий белый шрам. А Лэмб все перепутал. Не на правой руке, а на левой. Похититель наверняка держал бы фонарь в правой руке, а левой шарил в саквояже. Или наоборот? Пожав плечами, он заключил, что могло быть и так, и так, о чем и доложил.

Лэмб лишь что-то проворчал. Смит тихо произнес:

— У мистера Хатауэя застарелый шрам на левой руке. У мистера Харлоу на тыльной стороне правой ладони лейкопластырь. Он сказал, что где-то поцарапался о колючую проволоку.

Лэмб поерзал на стуле, потом снова повернулся к Смиту всем своим могучим телом.

— В общем, любой из них мог убить Луизу Роджерс, перегнать ее машину в Бэзингсток и успеть на обратный поезд в Лентон. Никаких доказательств, что кто-либо из них совершил преступление, и никаких доказательств, что не совершал. У каждого была возможность, и у каждого вполне мог быть мотив. Вот все, что мы имеем. Оставим пока пятницу. Обратимся к субботе, девятому января, когда Мэри Стоукс с визгом прибежала в дом пастора и заявила, что видела труп. Думаю, теперь можно с уверенностью утверждать, что она действительно видела то, о чем говорила, и видела она тело либо в самом Доме лесника, либо совсем рядом с ним. Мэри там с кем-то встречалась и, похоже, случайно наткнулась на убийцу, тащившего тело в подвал, где он намеревался его припрятать. Ну, полагаю, вы оба поражены, что убийца вряд ли тот, с кем она встречалась. Девушкам не назначают свидания, чтобы притащить туда мертвое тело. Это во-первых. А во-вторых, кто бы ни был убийцей, он знал о существовании подвала. Вы его искали больше недели и так бы и не нашли, если бы о подвале не упоминалось в книге, попавшейся мисс Сильвер. Но этому субъекту не надо было искать укромное место и чесать в затылке, он точно знал, что подвал в том доме есть. Нам пришлось сбивать филенки, чтобы обнаружить дверь, а ему только и понадобилось их приподнять — он знал, что делал. Это означает одно: убийца — местный или тот, кто может у местных что-то выудить. Это в равной степени относится и к мистеру Хатауэю, и к мистеру Харлоу. У кого-то из них должен храниться экземпляр книги старого священника… — Лэмб резко повернулся к Фрэнку. — Вы что-нибудь об этом знаете?

— У старого мистера Хатауэя он был. Книга, наверное, хорошо разошлась по округе.

— Как я и говорил, — кивнул Лэмб. Он снова обратился к Смиту: — Что там у нас с субботой, девятым января? Где находились эти два джентльмена и чем занимались между половиной шестого и, скажем, половиной седьмого или семью часами вечера?

Смит замялся.

— Ну, этот вопрос я задавал как бы между прочим и на ответах не настаивал. Мистер Хатауэй сказал, что в десять минут пятого отправился на велосипеде в Дипинг. Я спросил, не видел ли он кого-нибудь на Мэйн-стрит — спросил так, походя, сами понимаете. Он ответил, что перебросился парой слов с миссис Хатауэй, которая выгуливала собак.

Лэмб вскинул брови:

— Со своей женой?

— Да, сэр.

— Забавно… Они ведь разошлись? Ну, перебросился парой слов с женой и поехал дальше в Дипинг…

— Нет, сэр, сказал, что передумал и вернулся домой.

— Странно. Еще он куда-нибудь отлучался?

— Говорит, что нет, сэр. Выпил чаю, потом писал письма и разбирал счета у себя в кабинете. Но, конечно, никто точно не знает, отлучался он из дома или нет. Прислуга его не беспокоила.

— А что мистер Харлоу?

— Сообщил, что дома выпил чаю, немного поиграл на пианино, потом ненадолго вышел прогуляться. На часы не смотрел, так что не знает точного времени. По его словам, он отправляется на прогулку почти каждый вечер, когда бывает дома. Добавил, что вышел с главного входа, к Мэйн-стрит не приближался. По дороге никого не встретил.

Лэмб поднял руку и уронил ее на колено.

— Это означает, что мы вернулись в исходную точку. Любой из них мог прокрасться к Дому лесника, как только стемнело. Никаких доводов за и никаких против.

Воцарилось молчание. Фрэнк Эббот посмотрел на инспектора Смита и спросил:

— А как насчет других отпечатков?

Лэмб быстро повернул голову.

— Каких еще отпечатков?

— Тех, которые я попросил Смита снять, если получится.

— Вы попросили! Вы-то что суетесь?!

— Просто хочу помочь, сэр. Вообще-то…

— Так, давайте, выкладывайте! Что вы там еще придумали?

Фрэнк с трудом сдержал улыбку, поняв, что достанет красную тряпку, которая приведет быка в ярость. И продолжил:

— Возникла мысль, что эти отпечатки могут оказаться полезными.

Инспектор Смит вышел из кабинета, так что у Лэмба не было причин сдерживаться. Он почти посинел от злости и угрожающим тоном произнес:

— Слушайте, это что еще за штучки? Чьи это пальчики и у кого возникла мысль? У вас или у мисс Сильвер?

— Не у меня, сэр.

Лэмб ударил кулаком по столу:

— Когда мне понадобятся советы дилетантов, я их сам спрошу!

— Ну не советы, шеф… Пальчики.

Кулак снова обрушился на столешницу.

— Чьи пальчики? И как она их раздобыла?

— Пальчики Альберта Кэддла, он работает водителем у Харлоу. Думаю, мисс Сильвер уронила конверт, а он его поднял.

По-прежнему не снижая тона, Лэмб спросил:

— Водитель мистера Харлоу? С чего бы вдруг? Почему она решила, что он тут замешан?

Рассудив, что самое худшее позади, Фрэнк решил успокоить начальство, изложив факты:

— Понимаете, сэр, он женат на женщине значительно старше себя и, по-моему, посматривает на сторону. Миссис Кэддл ходит по деревне с таким видом, будто вокруг нее рушится мир. Мне самому следовало до этого додуматься, но вот тут мисс Сильвер вне конкуренции — она собрала сплетни за чайным столом. Вообще-то это я предложил тетушке пригласить на чаепитие парочку самых словоохотливых кумушек. Они и сообщили о Кэддлах много чего интересного.

В кабинет быстро вошел инспектор Смит.

— Эшби только что обработал пальчики, — объявил он. — Вот взгляните, сэр!

Фрэнк поднялся и обошел стол. Все трое склонились над четкими и контрастными отпечатками пальцев. Лэмб сличил их с пальчиками из Дома лесника. Все увидели то, что нельзя было не увидеть. Через пару секунд Лэмб произнес:

— В общем, ясно одно: нам больше не надо искать человека, встречавшегося с Мэри Стоукс.

Глава 20

Ливень, заставивший миссис Кэддл бегом вернуться в дом пастора, через десять минут перешел в моросящий дождик. Миссис Кэддл, повесившая пальто в кладовке, чтобы не накапать на полу в кухне, снова надела его и, одолжив у мисс Эльвины «дежурный» зонтик, вышла на улицу, где уже сгущались сумерки, и снова зашагала домой.

Примерно через четверть часа Сисели Хатауэй, взяв трубку зазвонившего телефона, услышала там взволнованный голос, поинтересовавшийся, дома ли мистер Фрэнк.

— Боюсь, что нет. Это вы, мисс Винни?

— Да-да. Господи, что же мне делать?

— Что-нибудь случилось?

Сисели услышала, как мисс Эльвина судорожно вздохнула.

— Да, дорогая, да! Боюсь, что случилось… и что-то ужасное. Сама не знаю, что и думать… наверное, нужно с кем-то посоветоваться. Слишком большая ответственность, и я опасаюсь, что дело очень серьезное. Не хочется думать, что бы это значило, вот только никак не получается… Я надеялась, что мистер Фрэнк сможет подойти…

— Мисс Винни, что случилось?

— Дорогая, по телефону, наверное, не смогу вам объяснить — слишком много ушей вокруг. Я всегда говорила, что общая телефонная линия — затея не из лучших. И не надо делать вид, будто никто ею не воспользуется без ведома других, поскольку все мы знаем, что это не так. Не хотела бы называть имен, однако всем известно… — Мисс Эльвина всхлипнула.

— Мисс Винни…

На другом конце провода дрожащий голос продолжал:

— Ой, дорогая моя, не знаю, что делать. Голова кругом идет.

— Мисс Винни, послушайте меня! Я могла бы сесть в машину и привезти к вам мисс Сильвер. Если вас что-то тревожит, уверена, она сумеет вам помочь. Фрэнк о ней очень высокого мнения.

Мисс Винни судорожно сглотнула.

— Я должна кому-нибудь рассказать об этом.

Мисс Винни пришлось ждать самое большее десять минут, но эти минуты были самыми жуткими в ее жизни. Она бы с почтительным благоговением исключила из нее время, проведенное у постели умирающего отца, но мирная кончина добродушного старика никоим образом не вызвала у нее того ужаса и душевных страданий, что охватили ее теперь. До телефонного разговора с Сисели она не отдавала себе отчета во всех последствиях своего открытия, однако за эти бесконечные минуты ожидания осознание случившегося стало чрезвычайно ясным и пугающим.

Когда мисс Эльвина открыла дверь мисс Сильвер, лицо у нее было белое как полотно, и ее всю трясло. Сисели, как выяснилось, зашла в церковь.

— Я ей не понадоблюсь, — объяснила она чуть раньше мисс Сильвер. — Хочу взять домой кое-какие ноты, а еще смогу полчаса порепетировать. Я оставлю открытой боковую дверь и включу над ней лампочку. Когда закончите, зайдите ко мне.

Мисс Сильвер вошла в дом пастора со спокойным и уверенным видом. Было в ней нечто настолько обыденное, будничное и сдержанное, что впавшая в панику мисс Эльвина вновь начала обретать душевное равновесие. Ужасные вещи случаются с другими — но не с нами. Это и служит для большинства из нас элементарной жизненной установкой. Об убийцах мы читаем в газетах. Там же мы видим их фотографии. Их всегда ловят, а потом судят и казнят. Они не разгуливают по улицам деревни. Убийцей просто не может быть та, кто убирает за тобой постель, моет посуду после завтрака и готовит тебе ужин. Убийцей не может оказаться та, у кого есть уникальный рецепт клубничного варенья и кого ты учила в воскресной школе, когда та была девочкой. Жуткие мысли отступили на второй план, сменившись гнетущим сознанием того, что она выставила себя дурой. От смущения мисс Эльвина густо покраснела.

— О, дорогая моя… Боюсь, что вы сочтете мое поведение глупым. Я в доме одна, и увиденное потрясло меня.

Мисс Сильвер веско заметила:

— Тем более вы поступили разумно, позвонив нам. А теперь расскажите, что же вас так потрясло.

— Да-да, конечно. Вы так добры! Однако что же мы стоим…

Они находились в небольшой квадратной прихожей, под которую выделили некогда отдельную комнату. Дверь справа вела в гостиную, а слева — в кухню. Обе двери — старые и прочные, с железными засовами. В другом конце прихожей крутая лестница вела на второй этаж, где располагались две спальни. Ступени ее были стерты несколькими поколениями обитателей дома, а перила гладко блестели от прикосновений их рук. Мисс Эльвина подняла засов на кухонной двери и включила никак не соответствовавшую интерьеру электрическую лампочку. В большой нише у дымохода примостилась казавшаяся маленькой современная плита. По потолку тянулась темная балка. Под лампочкой стоял викторианский кухонный стол, накрытый клеенчатой скатертью. На полу лежал узенький коврик. Уютно и тихо тикали старинные настенные часы. Пахло чем-то вкусным — беконом и, возможно, сыром. Нигде в доме не было такой домашней и спокойной атмосферы.

Почти посередине кухни мисс Эльвина резко обернулась. Румянец исчез с ее лица, она опять побледнела. Поскольку она все-таки сильно перепугалась, сейчас ей предстоит все объяснять. Руки у нее тряслись, она ухватилась на спинку кухонного стула, чтобы унять дрожь.

— Прошу, расскажите мне, что вас так встревожило, — начала мисс Сильвер.

Мисс Эльвина возбужденно заговорила:

— Я об Эллен Кэддл, миссис Кэддл, ну, вы знаете, она у меня служит домработницей. Она приходящая, работает каждый день с девяти часов до четырех, но если я приглашаю подруг на чай, она задерживается. Я всегда думала, как же мне повезло, поскольку миссис Кэддл превосходно готовит, такая обходительная, и знаю я ее чуть ли не с пеленок. Просто невозможно, чтобы она имела к этому какое-то отношение. — Последнюю фразу мисс Эльвина произнесла с отчаянием.

Мисс Сильвер успокаивающе положила ей на плечо руку в черной шерстяной перчатке.

— Отношение к чему?

Мисс Винни впилась в нее испуганным взглядом и пролепетала:

— К… крови…

— Господи! — воскликнула мисс Сильвер. — К какой крови?

Плечо под перчаткой вздрогнуло.

— На полу в кладовке…

— Боже мой! На полу в кладовке была кровь?

Мисс Эльвина разрыдалась. В ее голосе смешалось все: слова, всхлипывания и слезы.

— Да, да! — вскричала она. — На полу в кладовке. Миссис Кэддл приготовила мне чай и ушла, но тут начался ливень, а зонта у нее не было. Поэтому она вернулась, чтобы переждать дождь, и повесила пальто в кладовке, потому что оно сильно намокло. Просто жуткий был ливень, но он скоро закончился, миссис Кэддл одолжила у меня зонтик и ушла домой. Потом я заглянула в кладовку — господи, уже не помню зачем, — взяв с собой свечу, потому что там нет электричества. И увидела лужицу на полу — там, где накапало с пальто. В кладовке есть вешалка с крючками, так что я определила, где висело пальто, — по лужице на полу.

— Прошу вас, продолжайте.

Плечо снова вздрогнуло. Раздался всхлип.

— Я поставила свечу на стол и взяла тряпку, чтобы вытереть пол. Он там кирпичный, а не каменный, как здесь, поэтому-то я поначалу ничего и не заметила. Боже… Я лишь подумала, какая же Эллен неаккуратная. Но она бы не удосужилась зажечь свечу, просто нащупала бы крючок и повесила пальто. Конечно, в темноте она не заметила, что накапала целая лужица, иначе непременно вытерла бы ее. Эллен нашла пальто на ощупь. Там же нет выключателя, чтобы включить свет.

Мисс Сильвер легонько сжала плечо мисс Эльвины:

— Прошу вас, дальше.

— Да-да! Боже… Просто ужас какой-то! Я вытирала пол и… полный кошмар! Тряпка вся покраснела! Не так, как бывает от кирпича, а от крови. Ведь кровь-то ни с чем не спутаешь, да? — Последние слова она произнесла испуганным шепотом.

— И что вы сделали? — спросила мисс Сильвер.

— Боюсь, я повела себя очень глупо. Бросила тряпку — не могла к ней больше прикоснуться. Вымыла руки под краном в кладовке. Мысли мне в голову лезли одна ужаснее другой. О бедной Эллен Кэддл — кровь-то на ее пальто была, да как много! Это старое черное пальто, поношенное, так что пятен на нем не заметишь. А вот когда оно намокло, с него и накапало на пол… Эллен сильно промокла под дождем. Мисс Сильвер, я все думаю и думаю: как же кровь попала на ее пальто? И выглядела бедняжка Эллен просто ужасно. Я сначала решила, что это из-за мужа, мы все так считали. Но вся эта кровь… я… представила… а вдруг она как-то связана с той бедняжкой, которую убили? Не с Мэри Стоукс, а с той несчастной, которую Мэри, по ее словам, увидела мертвой в лесу… Ее потом нашли в Доме лесника. Вероятно, что это сплошные глупости, но я никак не могла избавиться от подобных мыслей.

Она надеялась встретить ободряющий взгляд мисс Сильвер, но напрасно. Ее лицо тотчас сделалось серьезным и сосредоточенным. Убрав с плеча мисс Эльвины руку в черной шерстяной перчатке, мисс Сильвер произнесла:

— Не откажите мне в любезности воспользоваться вашим телефоном.

Глава 21

Сквозь туман, окутавший мысли и разум Эллен Кэддл, раздался стук в дверь. Туман этот немного рассеивался, когда она приходила в дом пастора, где ее ждала масса работы и мисс Винни, по обыкновению, сновавшая туда-сюда. Но когда Эллен Кэддл возвращалась домой и доделывала все по хозяйству, а Альберт допоздна не возвращался, туман окутывал ее настолько плотно, что она совершенно в нем терялась. Вот уже две недели Альберт не приходил к чаю…

Стук в дверь раздался из тумана. Миссис Кэддл встала и пошла открывать, как вдруг ужасно испугалась. Они возникли из темноты и принесли ее с собой, явились, чтобы остаться навсегда. Именно это она слышала в церкви: «Извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов». Но теперь тьма внешняя пришла к ее порогу. Она застилала ей глаза, но сквозь дымку миссис Кэддл увидела мистера Фрэнка Эббота, крупного мужчину, большого полицейского чина из Лондона, и невысокую даму, гостившую в Эбботсли. Не позволить им войти было никак невозможно, так что Эллен отступила назад, а крупный мужчина спросил:

— Можно с вами переговорить, миссис Кэддл?

Она проводила их в гостиную, которой очень гордилась. Когда Эллен вышла замуж за Альберта, он разрешил ей обставить комнату на ее сбережения. Потом он часто ворчал на нее по поводу мебели, однако можно снести небольшое недовольство, если на полу лежит аксминстерский ковер, на окнах — красивые шторы, а гарнитур — из лучшего магазина в Лентоне. В гостиной царил холод, воздух там был затхлый и застоялый, поскольку миссис Кэддл пользовалась ею, лишь когда приходили гости. Но даже теперь она ощутила гордость. Все тут добротное, новое, все, что можно натереть, было отполировано так, что хоть прихорашивайся, будто в зеркале.

Когда миссис Кэддл прикрыла дверь, крупный мужчина спросил, где Альберт. «Где ваш муж?» — прямо так и начал с порога. Она вспомнила, сколько раз готова была отдать душу, лишь бы иметь возможность прояснить этот вопрос, и приоткрыла бледные губы, чтобы произнести единственный известный ей ответ:

— Не знаю.

— Его нет дома?

— По вечерам он не бывает дома.

— Тогда где, в пивной?

— Не знаю.

Лэмб обратился к сержанту:

— Пойдите и скажите водителю — как его, Мэю, — чтобы он съездил в пивную и проверил! Если Кэддл там, пусть доставит его сюда!

Фрэнк Эббот вышел, но скоро вернулся. Лэмб положил шляпу на подлокотник дивана и сел. Надо отдать должное лучшему магазину в Лентоне — пружины даже не скрипнули.

Миссис Кэддл осталась стоять. Она очень похудела. Черное платье подчеркивало ввалившиеся щеки, синюшно-бледный цвет лица и покрасневшие веки. От прикосновения руки мисс Сильвер она испуганно вздрогнула.

— Что?

— Вам лучше присесть.

Эллен Кэддл было безразлично, стоять или сидеть. Она опустилась на стул, который ей пододвинули. В лентонском магазине его описывали как предмет мебели для нечастого использования — небольшой, жесткий, с прямой спинкой, украшенной по краям желтой вставкой, и сиденьем из яркого искусственного шелка, прибитым гвоздиками с золочеными шляпками.

Мисс Сильвер устроилась в другом углу дивана, а Фрэнк Эббот — в меньшем по размеру из двух кресел. Лэмб, возвышавшийся мрачной глыбой в своем просторном пальто, дождался полной тишины и спросил:

— Где вы испачкали кровью свое пальто?

Вопрос пронзил тьму и туман, словно вспышка молнии. На какое-то жуткое мгновение она настолько ярко высветила сознание Эллен, что та ясно увидела то, что хотела забыть и больше не вспоминать. Теперь все тщательно скрываемое предстало ей в ослепительной четкости красок, будто она видела это впервые. Одно мгновение — и все снова исчезло, скрылось в тумане. Эллен не знала, плачет она или нет. Она заметила, что сжимает рукой горло, разлепила сухие губы и произнесла:

— Какое пальто?

Лэмб взглянул на мисс Сильвер, которая тихо кашлянула.

— Ваше черное пальто, миссис Кэддл, вы его совсем недавно сняли. Думаю, главный инспектор Лэмб скоро захочет осмотреть его. Сегодня днем вы в нем промокли и повесили его на крючок в кладовке мисс Грэй. С него на пол накапала целая лужица. Вероятно, на пальто было много крови, поскольку лужица оказалась темно-красной.

Эллен уставилась на мисс Сильвер вытаращенными остекленевшими глазами. Лэмб резко спросил:

— Каким образом кровь попала на ваше пальто?

На миссис Кэддл что-то нахлынуло: она вдруг перестала что-либо чувствовать, словно начала неметь рука или нога. Онемела та ее часть, что мучилась от боли и страха — боль стихала. Через пару секунд она и вовсе исчезла. Это было самое необычное ощущение, которое испытала Эллен, принесшее с собой облегчение. Она выпрямилась на стуле, будто тело ее существовало само по себе, отдельно от рассудка, и ответила:

— Наверное, когда опустилась на колени в лесу.

— Господи… — выдохнула мисс Сильвер.

Лэмб подался вперед:

— Если это чистосердечное признание, то должен вас предупредить, что все сказанное вами может быть запротоколировано и впоследствии использовано в суде. Понимаете?

Эллен кивнула.

— Итак, вы нам расскажете, как все произошло?

Глядя инспектору в лицо, она проговорила:

— Это Альберт…

— Вы утверждаете, что ваш муж убил женщину, найденную в Доме лесника?

Миссис Кэддл покачала головой:

— Я не знаю, кто ее убил. Я искала Альберта.

— Когда вы его искали, в какой день?

— В пятницу… В пятницу вечером.

— В пятницу, восьмого января?

— Да.

— Значит, по вашим словам, вы находились в лесу. В каком именно лесу?

— В Роще Мертвеца — по ту сторону Мэйн-стрит.

— Что вы там делали?

— Я пошла искать Альберта.

— Отчего вы решили, что он там?

Эллен коснулась ладонью горла. Больше ничего не болело, но она на мгновение припомнила, как же боль изводила ее.

— Я давно знала, что он ходит туда. Ему незачем наведываться в Рощу Мертвеца, кроме как из-за женщины. Люди не любят там появляться. Уж не знаю, какой женщине понравилось бы ходить туда. Когда я подумала о Мэри Стоукс — она из тех, кому все нипочем, — то решила, что это она и есть. Мэри обычно приносила масло и яйца, и я заметила, как Альберт на нее глядел. В среду она снова пришла. Я купила немного яиц и оставила ее одну, пока ходила за сдачей. Мэри сидела в кухне, а когда я вернулась, она клала на полку кисет Альберта, где он хранит табак. Я стояла у двери. Мэри не знала, что я ее видела. Когда она ушла, я заглянула в кисет и среди табака нашла бумажку со словами: «В пятницу на том же месте, в то же время».

Эллен слышала свои слова, которые, словно нож, резанули ей по сердцу. Но чувств там больше не осталось. Были лишь слова, что она увидела на клочке бумаги, но они-то и повели ее в Рощу Мертвеца.

Лэмб спросил:

— Вы подумали, что этой запиской Мэри Стоукс назначила вашему мужу свидание в Роще Мертвеца? Можете не отвечать на мой вопрос, поскольку нам известно, что он там с ней встречался. В доме повсюду их отпечатки пальцев.

Эллен Кэддл покачала головой.

— Я отвечу, — произнесла она.

— Что ж, прекрасно. Продолжайте и расскажите нам, что произошло в пятницу.

— Я вернулась от мисс Грэй примерно в половине пятого. Альберт мыл машину — во дворе было полно воды. Я спросила, будет ли он пить чай. Когда Альберт дома, обычно мы пьем его в половине шестого. Я решила ему что-нибудь приготовить, но он отказался, сказал, что уезжает. Я спросила, когда он вернется, а Альберт ответил, что это не мое дело. Закончив мыть машину и вернувшись в дом, он не смотрел на меня и молчал. Взял велосипед и вышел через заднюю калитку.

— В котором часу это было, миссис Кэддл?

— Примерно в начале шестого. Я развела огонь и немного прибралась, а скоро и Альберт вошел в дом.

— Можете вспомнить, во что он был одет?

Эллен кивнула:

— В синий шерстяной костюм. Вот тут я поняла, что Альберт собрался к ней — в пивную он так не одевается.

— Пальто он взял?

— Да, надел форменную тужурку. Было холодно.

Она вздрогнула, словно вспомнив, что можно дрожать от холода. Но вздрогнуло лишь ее тело — рассудок пребывал в покое и оцепенении.

— Так, миссис Кэддл. Ваш муж уехал на велосипеде. Что вы делали дальше?

— Отправилась за ним. Я не оставила идеи разыскать его. Надела пальто, шляпку и выбежала из калитки. Подумала, что увижу заднюю фару велосипеда, но ничего не заметила, уже стемнело. Я и не подумала, что уже так темно. Вернулась в дом за фонариком. — Она на мгновение замолчала, посмотрела на Лэмба и продолжила: — Но найти его не смогла. Обычно фонарик лежит на полке, но там его не было. Я смотрела везде, внизу и наверху. На это у меня ушло, наверное, полчаса.

— И что дальше?

Она глядела на Лэмба с тем же тоскливым выражением.

— Добравшись до Рощи Мертвеца, я случайно сунула руку в карман, и фонарик оказался там. Наверное, я сама туда его положила перед выходом. Не знаю, как так получилось.

— Вы думали совсем о другом — вот почему так получилось. Не переживайте. Расскажите, что было дальше.

— Я включила фонарик, чтобы пробраться через кусты, а потом вошла в лес…

— Минуточку, миссис Кэддл. На Мэйн-стрит вам не встретилась машина, вы там никакую машину не видели?

— Нет, сэр.

— Если бы автомобиль там был, вы бы его заметили?

— Я бы увидела фары…

— Согласен. А без включенных фар? Насколько тогда было темно? Вы бы заметили стоявшую машину?

Эллен покачала головой:

— Там одни деревья вокруг. И было очень темно.

Лэмб откинулся на спинку дивана. Отблеск лампы упал на его густые черные волосы с намечавшейся проплешиной на макушке.

— Хорошо, продолжайте. Вы зашли в лес. В какую сторону вы направились?

— Я думала, что они в доме…

— Так, дальше.

— Я светила фонариком себе под ноги. Как только войдешь в лес, он начинает немного редеть. Вскоре я услышала какой-то звук. Выключила фонарик. За кустами заметила свет. Потом он погас. Услышала, как кто-то зашагал по лесу.

— В какую сторону?

— К полям. Я слышала, как кто-то прошел мимо меня. Если это был Альберт, я решила, что он мог оставить велосипед на тропинке вдоль поля — она примыкает к Мэйн-стрит. Но я не знала, Альберт это или нет. Я двинулась туда, где видела свет. Там заросли остролиста — дойдя до них, я убедилась, что свет лился именно оттуда. Подумала — может, там они и встречались. Пошла посмотреть, не осталось ли каких следов. Включила фонарик. В зарослях заметила кучу листьев. Пошевелила их ногой и наткнулась на что-то твердое. Положила фонарик на землю, опустилась на колени и разгребла листья. Под ними лежала девушка с проломленной головой. На листьях везде кровь — наверное, в них я и опустилась коленями. Сначала я подумала, что это Мэри Стоукс, и Альберт убил ее. Но потом убедилась, что это какая-то нездешняя. У нее в ухе была сережка, по кругу усеянная мелкими камушками. Я не могла взять в толк, зачем Альберту убивать ее. Он же не с ней отправился на встречу, а с Мэри Стоукс. И тут я решила, что ее убил не он, а если не Альберт, то не мое это дело. В общем, я снова забросала ее листьями и пошла домой. Но все это не давало мне покоя.

Лэмб нахмурился, как подобает блюстителю закона.

— Ваш долг был сообщить об этом в полицию!

Эллен Кэддл нечего было на это ответить. Она просто сидела на жестком, неудобном стуле, сложив руки на коленях.

Он суровым тоном продолжил:

— Вы поступили очень плохо, миссис Кэддл, — потом добавил: — Так, пока достаточно. Вам зачитают ваши показания и попросят их подписать. Не сочтите за труд посидеть в кухне. — Лэмб обратился к Фрэнку Эбботу: — По-моему, машина подъехала. Пойдите и посмотрите, привез ли Мэй этого Кэдлла. Если привез, то давайте его сюда!

Глава 22

Альберт Кэддл вошел в комнату с самодовольным и развязным видом. Был он невысокого роста, но хорошо сложен и мог, вне всякого сомнения, считаться красавцем. Темные курчавые волосы он отпустил чуть длиннее, чем это разрешалось в армии. Альберт равнодушно обвел нагловатыми темными глазами инспектора Лэмба и мисс Сильвер, после чего вызывающе спросил:

— Так, ну и что тут у нас?

Лэмб осадил его одним взглядом. Как человек, облеченный властью, за которым стоит тысячелетняя история английских законов, он умел ставить людей на место и знал свое дело.

Альберт Кэддл не опустил голову, но отвел взгляд в сторону. Вот только тогда Лэмб заговорил:

— Вы Альберт Кэддл?

Тот дернул плечом и ответил:

— Ну я.

— Вы служите водителем у мистера Харлоу?

— Да.

— Я хочу задать вам несколько вопросов. Можете сесть.

В глазах Альберта явственно читалось: «Я у себя дома, так? И у вас хватает наглости разрешать мне сесть в моем же доме!» С легкой усмешкой, обнажившей ровные белые зубы, он пересек гостиную и непринужденно опустился в мягкое кресло. Если раньше и существовали какие-то сомнения, то теперь стало ясно, что хозяин дома именно он, сидящий на законном месте и наслаждающийся своим положением.

Лэмбу приходилось сталкиваться с подобными субъектами. Он резким тоном заявил:

— Мне нужно знать, где вы находились с половины пятого пополудни в пятницу, восьмого января.

— Неужели? — Кэддл нахально пародировал тон и манеру говорить, присущие сержанту Эбботу.

— Таким поведением вы ничего не добьетесь, Кэддл, — сказал Лэмб.

— А если я не хочу ничего добиваться?

Лэмб выпрямился.

— Хватит! Произошли два убийства, и я их расследую. Долг каждого — оказывать содействие полиции. Я не могу заставить вас отвечать на вопросы или давать показания, но если вы ни в чем не виноваты, то с готовностью сделаете это сами. Напоминаю, что вам надлежит кое-что объяснить. Даю вам возможность сообщить о своих действиях начиная с конца дня пятницы, восьмого января. Если вы не сможете их объяснить, мне придется вас задержать.

Альберт Кэддл тоже выпрямился и поинтересовался:

— К чему вы клоните?

— Я уже говорил. Мне нужно знать, где вы находились в пятницу с половины пятого.

Альберт вздернул подбородок и легонько хлопнул себя рукой по ноге.

— А зачем?

— Объясняю. В тот вечер у вас было назначено свидание с одной молодой женщиной. Обычно вы с ней встречались в Доме лесника в Роще Мертвеца. Около пяти вечера вы отправились на свидание.

Альберт снова обнажил в улыбке ровные белые зубы.

— Да не отправился я туда.

— Вы вышли из дома…

Он презрительно рассмеялся:

— Так, так, и что с того, что вышел? Мы же в свободной стране живем. Вот в чем у вас, полицейских, проблема — слишком вы умничаете. Молодая особа могла позвать меня на свидание — не спорю, назначала она его или нет, — но это не означает, что я согласился. Похоже, это моя жена накручивает. Она ревнивая, а ревнивая женщина чего только не наговорит.

— Послушайте, Кэддл, у вас было назначено свидание с Мэри Стоукс…

— А хотя бы и было? Я не говорю, назначено или нет, но если бы и было, что с того?

— Ваша жена отправилась за вами. В Роще Мертвеца она видела свет и слышала, как кто-то оттуда уходил. Она обнаружила тело молодой женщины, Луизы Роджерс, спрятанное под кучей листьев. Ваша жена испачкала в крови пальто — вот как все это выплыло наружу. Думаю, вы должны осознавать серьезность своего положения. Вы не обязаны давать показания, которые могут быть использованы против вас.

В черных глазах Альберта сверкнула злоба. Он покраснел до корней волос и звонко ответил:

— Что значит — против меня? Я ничего не сделал! Похоже, вы много чего знаете о моих делах! Ладно, я вам еще добавлю! В этой Мэри Стоукс ничего хорошего не было, и я с ней порвал. Она меня то манила к себе, то отталкивала, потом снова ко мне липла, а я таких вещей не терплю, понятно? Вокруг девчонок полным-полно — стоит только захотеть. Ну, есть у меня подружка. В Лентоне. А Мэри Стоукс оставила мне записку, чтобы я с ней встретился в пятницу. Но к ней я не пошел, а отправился в Лентон, и если ей это не понравилось, то и поделом! В субботу утром приходит Мэри с маслом и яйцами и незаметно сует мне в карман записку. Дескать, она дает мне еще один шанс, и мы можем встретиться в старом доме между половиной шестого и без четверти шесть. А мне-то что толку от этой записки! Примерно в половине пятого я сел на велосипед и покатил к подружке в Лентон!

Лэмб не сводил с него тяжелого и бесстрастного взгляда.

— Вы поссорились с Мэри Стоукс?

— Я с ней порвал — и точка! И не пытайтесь что-то из этого высасывать — уж если я расстался с девушкой, то точно расстался! И незачем мне красться обратно, чтобы ей шею свернуть! — рассмеялся он. — Я никогда не пойду на то, чтобы из-за какой-то женщины попасть на виселицу, а уж из-за Мэри Стоукс — тем более! Жаль мне того беднягу, что ее прикончил, надеюсь, ему это сойдет с рук, но это был не я. Больно мне надо смертный приговор наживать! А если вы думаете повесить это дело на меня, то прежде подумайте хорошенько! Джозеф Тернберри провожал ее домой около восьми часов, разве нет? Они вернулись автобусом без десяти восемь. А шею я ей не сворачивал, потому что меня там не было и быть не могло, ясно? Находился я тогда в Лентоне, в «Розе и короне», и играл там в дартс. Мы с подружкой пробыли там с восьми до десяти часов, это могут подтвердить человек пятнадцать-двадцать, если их спросите. Так что какой толк меня арестовывать?

Лэмб произнес:

— Покажите мне руки, Кэддл, обе руки. Положите их на колени!

— Слушайте, к чему вы клоните?

— Руки на колени!

— Все в игрушки играете? — пробурчал Кэддл, однако положил руки на колени.

На указательном пальце левой руки не хватало верхней фаланги.

Глава 23

Миссис Бартон очень разволновалась и к тому же разозлилась. Она бы не прослужила тридцать лет экономкой в Дипсайде, если бы не научилась держать язык за зубами и владеть собой. Со старым мистером Хатауэем ужиться было непросто. Случались настоящие трагедии, когда скончалась его жена и когда мистер Роджер, его единственный сын, погиб на охоте. Бывало всякое — такое, о чем не принято говорить вслух, но о чем, как полагала миссис Бартон, многие догадывались или знали. В деревне мало что удается скрыть. Если мистер Хатауэй опорожнял графин, после чего мог еле-еле подняться к себе в спальню, то никто и никогда ни словом, ни намеком не узнал от нее об этом пристрастии несчастного старика. Потом им попалась служанка-воровка с великолепными рекомендациями и прекрасными манерами. Если мысленно оглянуться назад, то все эти ее характеристики представлялись слишком уж радужными, чтобы быть правдой, но в то время это показалось в порядке вещей. Вот только позднее она сбежала с серебряными подсвечниками из столовой и золотой шкатулкой, которой мистер Хатауэй очень дорожил. Это был подарок его прадеду от французского дворянина, которого тот спас во время одной из революций. Но такого, как теперь, в доме никогда прежде не случалось…

Миссис Бартон густо покраснела до корней седых волос. Если бы мистер Грант не уехал рано утром в воскресенье и не ночевал дома, она не зашла бы к нему в спальню, поскольку кровать была застелена, — помогла бы Агнес и больше туда не вернулась бы. Но сегодня был понедельник, кровать оставалась застланной, и миссис Бартон не было нужды подниматься в хозяйскую спальню, если бы ей не пришло в голову сказать Агнес, чтобы та положила в постель бутылку с горячей водой. Наверное, миссис Бартон стала суетливой и нервозной, так долго прожив бок о бок с пожилым джентльменом, но погода стояла холодная и промозглая, и грелка мгновенно прогонит неприятную сырость.

Миссис Бартон покраснела еще гуще, вспомнив представшую ее взору сцену. Агнес находилась в спальне, неплотно прикрыв за собой дверь. Экономка подошла и еще чуть приоткрыла ее, чтобы лучше видеть. И что же она увидела? Она и представить подобного не могла, если бы не верила своим глазам. Агнес, наклонившись над кроватью, целовала подушку, по ее лицу текли слезы и капали на наволочку! Вот ведь стыд-то какой — плакать, рыдать и целовать подушку мистера Гранта! Миссис Бартон сама не знала, как сдержалась, но ей это удалось. Она бесшумно притворила дверь и вернулась в кухню. А когда Агнес спустилась выпить чаю, миссис Бартон заявила ей, что она уволена. Причин никаких не назвала, просто сказала, что решено сменить горничную. И вот ведь странно, как девушка просто стояла, не говоря ни слова. Просто загадочно улыбалась и глядела на экономку. И ни слова между ними, пока Агнес не повернулась к двери. Взгляд девушки снова чрезвычайно разозлил миссис Бартон, и она бросила ей вслед:

— Много ты о себе возомнила!

Следовало бы ожидать, что утром в понедельник и миссис Бартон, и Агнес могли беспокоить более серьезные вещи. Совершено двойное убийство, обнаружены тела двух молодых женщин — и в то же время Агнес рыдает над подушкой Гранта Хатауэя, а миссис Бартон не может думать ни о чем ином, кроме как об этой скандальной выходке. Дело в том, что для большинства людей важнее всего происходящее именно с ними, нежели то, что творится с другими. Сучок в своем глазу беспокоит нас настолько, что мы не видим бревна в чужом. Когда воскресным утром скотник мистера Стоукса опоздал с молоком и принес известие, что Мэри убили, а тело ее нашли в конюшне, с Агнес случилась истерика, а миссис Бартон была потрясена. Когда же в воскресенье днем в подвале под Домом лесника обнаружили второй труп, от этой новости обе женщины испытали некое волнение, ужаснувшее их не более, как если бы они прочитали об этом в газете. Что же касается Мэри Стоукс, то миссис Бартон всегда придерживалась твердого мнения, что эта молодая особа слишком уж шустра и плохо кончит. А Луиза Роджерс была просто безликой чужачкой, которую каким-то образом угораздило быть убитой в Дипинге. Однако вот скандал в доме, где она прослужила тридцать лет, являя собой образец нравственности и добродетели, — дело совсем другое. Молодых вертихвосток убивают каждый день, но постыдное поведение в доме под опекой миссис Бартон являлось настолько невообразимым, что при малейшей мысли о нем экономка испытывала сильнейшее возмущение.

Именно в таком расположении духа после обеда она спустилась в кабинет и попросила разрешения переговорить с мистером Грантом. Тот поднял голову от письма, которое писал.

— Если только у вас нечто важное, миссис Бартон. Я сильно занят.

Она стояла как скала — массивная, с безукоризненно расчесанными на прямой пробор седыми волосами, в застегнутом на все пуговицы и плавно облегающем выпуклости черном платье с белоснежным воротничком. Его украшала камея в виде женской головы со змеями вместо волос. Невероятно, что миссис Бартон носила украшение с головой медузы Горгоны, но это тем не менее было так. Объяснялось это тем, что древнегреческая мифология являла собой для миссис Бартон тайну за семью печатями, а брошь досталась ей в наследство от весьма уважаемой двоюродной бабушки. Ее собственное лицо было правильной формы, глаза — выразительными, держалась она с достоинством и обладала довольно привлекательной и импозантной наружностью.

Грант отвлекся, отложил ручку и спросил:

— В чем дело?

— Я вас не задержу, сэр. Я сочла необходимым поставить вас в известность, что дала Агнес расчет.

— Вот как? — удивился он.

Грант чувствовал на себе ее взгляд. Серые глаза миссис Бартон пристально и внимательно рассматривали его. Ему было невдомек, что ее взгляду предстало именно то, что миссис Бартон хотела увидеть, — несколько растерянное лицо с выражением легкого удивления и скуки.

Миссис Бартон ни на мгновение не могла бы позволить себе признаться в подозрениях, что мистер Грант настолько забылся, что потворствует стремлениям этой Агнес. Однако он был джентльменом, расставшимся с женой, а почему — никто не знал, кроме них самих. Какая же все-таки жалость! Более приятной и обходительной молодой дамы, чем мисс Сисели Эббот, и представить нельзя, а более счастливой пары просто вообразить невозможно. После ее ухода в доме воцарилась унылая тишина. С появлением Сисели все словно озарилось светом. Пес Брамбл вечно носился повсюду, нравилось это тебе или нет, взлетал и скатывался вниз по лестницам, будто жеребенок, и стрелял на тебя влажными глазами, когда хотел выпросить косточку. После их с мисс Сисели ухода осталась зияющая пустота, а когда джентльменов мучает одиночество, просто удивительно, на что они могут решиться. Дальше этого предела миссис Бартон даже в мыслях заходить боялась.

Подобным образом она размышляла, когда Грант Хатауэй удивленно спросил: «Вот как?», а затем продолжил:

— А что с Агнес такое? Она немного мрачновата, но мне казалось, она вполне справляется.

— Я не нахожу огрехов в ее работе.

— И что же?

— Мне бы не хотелось вдаваться в подробности, мистер Грант.

— Что ж, ладно.

— Да, сэр.

Когда в половине пятого Агнес принесла в кабинет чай, Грант по-прежнему писал. Войдя, она включила свет, затем пару секунд разглядывала его, сидевшего за письменным столом. Видела Агнес лишь твидовый пиджак, его широкие плечи, затылок и руку, но она впитывала все мельчайшие детали. Агнес была худой, смуглой девушкой с желтоватой кожей и густыми прямыми черными волосами. В глазах ее застыло задумчивое выражение.

Словно почувствовав на себе пристальный взгляд Агнес, Грант внезапно перестал писать и, не оборачиваясь, произнес:

— Хорошо, поставьте поднос, пожалуйста. Мне нужно закончить письмо.

После недолгого замешательства Агнес бесшумно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Грант добавил три-четыре строчки, расписался, повернулся в кресле и налил себе чашку чая. Пока тот остывал, он вложил письмо в конверт и написал адрес: «Джеймсу Рони, эсквайру, Пассфилд, Ледстоу, близ Ледлингтона».

Прихлебывая чай, Грант еще раз обдумал только что принятое им решение. Джеймс был готов заплатить кругленькую сумму в дополнение к уговору о своем сыне Стивене, и деньги эти придутся как нельзя кстати. Да и сам парень Гранту нравился — с головой и с желанием мыслить в нужном направлении. Теперь при ведении хозяйства нужны хорошие мозги, если хочешь получать прибыль. Без мозгов нынче никуда, но и без денег — тоже.

Грант сидел, продолжая строить планы. В конце концов, скорчив гримасу, он принялся гадать, что обо все этом скажет Сисели. В захватывающей и сложной игре, которую они вели, Стивен Рони являлся маленьким, однако полезным козырем. Гранту не терпелось увидеть лицо жены, когда он выложит этот козырь на стол.

Он по-прежнему сидел и размышлял, когда вернулась Агнес, чтобы задернуть шторы и унести поднос. Она приблизилась к столу, но к подносу не потянулась.

— Позвольте с вами поговорить, сэр…

До этого момента Грант едва ли отдавал себе отчет в том, что она находится в комнате. Ее привычное появление, легкое позвякивание колечек о карниз, когда задергивали шторы, оставляли у него смутное и самое поверхностное впечатление. Лишь когда Агнес заговорила, Грант окончательно осознал ее присутствие и убедился, что предстоит серьезная беседа.

— В чем дело? — спросил он и понял, что его голос прозвучал гораздо резче, чем следовало.

Агнес стояла, уставившись на него — иначе и не скажешь. Падавший сверху свет бросал на ее лицо тени, выступавшие надбровные дуги затемняли впалые глазницы, острые скулы подчеркивали впалость щек, а поджатая нижняя губа странным образом меняла очертания подбородка. Все это вкупе еще более подчеркивало простые черты лица. Атмосфера в комнате начала накаляться.

Ощутив себя беззащитным, Грант вскочил. Возникшее напряжение исчезло. Агнес сдавленно произнесла:

— Миссис Бартон только что уволила меня. Я хочу знать — почему.

— Полагаю, вам нужно спросить об этом саму миссис Бартон.

Она нервно сцепила руки.

— Вы позволите ей меня выгнать?

Ситуация совершенно невозможная! Грант достал портсигар, закурил, убрал портсигар на место — лишь бы хоть чем-то занять руки. Потом сказал:

— Прошу прощения, Агнес, но подобные вопросы я оставляю на усмотрение миссис Бартон.

Она как-то странно посмотрела на него, потом открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Агнес заговорила, но у Гранта создалось впечатление, будто она высказывала вовсе не то, что изначально намеревалась.

— Мистер Грант… не позвольте ей меня выгнать! У меня никого нет… — всхлипнула она. — Мне некуда идти. Я не сделала ничего такого, чтобы меня просто так выгонять. Она даже не объяснила, за что… Если я сделала что-то, что вам не понравилось, я все исправлю.

Гранту стало неловко. На поверхности — буря эмоций, а под ней? Он вдруг ощутил, что там таятся зловещие пропасти, и с жаром воскликнул:

— Послушайте, Агнес, так не пойдет! Есть много хороших мест, куда можно устроиться. Я не могу вмешиваться в компетенцию миссис Бартон. Вы лишь расстраиваетесь все больше и больше.

Она впилась в него взглядом и произнесла:

— Я могу расстроить и кое-кого еще.

Грант начал злиться. Он вообще не терпел сцен, а уж эта и подавно вызывала у него отвращение. Грант осознавал, что миссис Бартон продемонстрировала здравый смысл, избавившись от этой особы с явными истерическими наклонностями. Он шагнул к письменному столу, якобы ища пепельницу, и заявил не терпящим возражений тоном:

— Это решение никак нельзя изменить. Пожалуйста, унесите поднос.

Агнес приблизилась к нему какой-то странной скользящей походкой, отчего Грант даже вздрогнул. Подойдя к письменному столу, она вцепилась руками в края столешницы и вперилась в Гранта немигающим взглядом.

«Да она чокнутая», — подумал он и убедился в этом, когда Агнес повторила свои слова с легкой, но в то же время зловещей вариацией:

— Расстроиться придется не только мне, если я расскажу все, что знаю.

— Пожалуйста, прекратите молоть чепуху и уберите поднос.

Она наклонилась над столом и со слезами в голосе произнесла:

— Вы думаете, что я вам насолю? Я не скажу ни слова, но вы не должны меня выгонять. А если выставите меня на улицу, мне станет безразлично, что я сделаю или кому испорчу жизнь.

Грант отошел к камину и протянул руку к колокольчику. Оглянувшись, он увидел, что Агнес по-прежнему стоит у стола, но уже спиной к нему. Глаза ее сверкали на побледневшем лице.

— Если вы позвоните, то горько об этом пожалеете! Потом вы уже ничего не сможете вернуть, как бы вам этого ни хотелось! Была бы здесь Библия, я бы поклялась на ней! Если вы позвоните, я пойду в полицию!

Грант по-прежнему сжимал в руке шнур от колокольчика, застыв на месте.

— Полагаю, вы знаете, о чем говорите. А вот я — нет.

Агнес понизила голос почти до шепота:

— Ее нашли… их обеих нашли…

— Я так и не понял, о ком это вы.

— Разве вам никто ничего не сказал? Разве она вам ничего не сообщила? В газетах пока ничего нет, но завтра появится обязательно. Девушку, о которой Мэри Стоукс говорила, что ее убили в пятницу, вчера вечером нашли в подвале Дома лесника.

Грант весь напрягся, стараясь справиться с потрясением. Он промолчал, но отпустил шнур от колокольчика. До него долетели слова Агнес:

— Многие твердили, будто бедная Мэри Стоукс это насочиняла, но все оказалось не так. Жаль, что ей не верили, пока саму ее не нашли убитой.

Не веря своим ушам, Грант громко воскликнул:

— Мэри Стоукс убили?

— В субботу вечером, после того, как Джозеф Тернберри проводил ее до дома. Но нашли Мэри только в воскресенье утром, а вы уехали очень рано. Я думала, что вы, наверное, не знаете, что нашли тело Мэри Стоукс и еще одной девушки.

— Нет. Да и откуда мне знать?

Агнес пристально смотрела на него.

— Они искали Мэри. А нашли совсем другую — вот тут не повезло. Если бы не обнаружили ту, другую, то подумали бы, что это Джозеф Тернберри прикончил Мэри. Все считали, что это его рук дело, пока не нашли второй труп в Доме лесника, и вот тогда поняли, что Мэри убрали как свидетеля. В луче фонарика она видела руку убийцы. Может, заметила на руке что-нибудь такое, что узнала бы, если бы увидела руку потом. Может, видела что-то еще, отчего преступник решил с ней покончить, чтобы обезопасить себя.

— Тихо! — резко оборвал ее Грант, и она замолчала, продолжая злобно смотреть на него.

Агнес видела его озабоченное и нахмуренное лицо. Грант напряженно размышлял, не глядя на нее и, похоже, не замечая ничего вокруг. Агнес почувствовала прилив злорадства. Она заставила его не звонить и принудила задуматься. И это только начало — самое главное впереди. Никогда раньше Агнес не ощущала такого прилива жизненных сил и своей власти над кем-то.

Резкий голос Гранта резко охладил ее оптимизм:

— Хорошо, достаточно. Унесите поднос.

Он хочет от нее избавиться? Позволит этой старой дуре выгнать ее? Нет уж! Агнес изо всех сил вцепилась в столешницу и бросила ему в лицо:

— Вам просто так от меня не отделаться! Я слишком много знаю! — Увидев, как Грант снова потянулся к колокольчику, она добавила: — Не надо, не надо звонить! Зачем вы заставляете меня говорить вам подобные вещи? Я вам зла не желаю! Но мне известно, что вы с ней виделись, я знаю, что она сюда приходила, и слышала, что́ она говорила!

Грант медленно обернулся:

— Так, объяснитесь-ка.

Агнес дрожащим и срывающимся голосом проговорила:

— Мне нужно одно — чтобы вы меня не выгоняли.

— Не начинайте опять свои мольбы. Объясните то, что вы только что сказали.

— Я ее видела.

Грант хохотнул:

— Это называется объяснением?

— Вы меня не слушаете, а должны бы! Я не хочу вам плохого.

— Так говорите же, если вам есть что сказать!

— Вы же мне рта не даете раскрыть. Было это в прошлую пятницу. Миссис Бартон взяла выходной и меня заставила изменить выходной с субботы на пятницу. Эта старая грымза никому жизни не дает: всегда следит, что ушла я, а потом уж сама выходит. Но я хлопнула дверью, она решила, будто я ушла, и потом сама отправилась. Ну а я вернулась — с чего это ей так меня выставлять? Когда поднималась к спальне, зазвонил телефон.

Задумчивость на лице Гранта сменилась злостью. Он резко бросил:

— И вы решили подслушать!

Агнес всхлипнула.

— Совсем не это. Мне захотелось узнать, может, это она… миссис Хатауэй. Выяснить, она ли вам звонила… или кто-нибудь еще. Мне… нравилось слушать ваши разговоры.

— Значит, такое не в первый раз? И что же вы тогда услышали?

Агнес резко вскинула голову:

— Я услышала женский голос: «Мистер Хатауэй… Мне хотелось бы поговорить с мистером Хатауэем».

Глава 24

Марк Харлоу развернулся на табурете.

— Ну и как тебе?

Сисели в коричневой юбке до колен и красновато-коричневом джемпере с высоким воротником стояла у камина. Горел лишь светильник над пианино. Сисели находилась в тени, лишь изредка разрываемой всполохами пламени от камина. Кудряшки ее растрепались. У нее в ногах, почти у самого огня, растянулся Брамбл, положив голову на переднюю лапу, а задние разбросав в стороны, словно тюленьи ласты. Поужинав кроликом, он спал глубоким мирным сном юного невинного создания.

В доме царила тишина. Полковник и миссис Эббот отправились на чай к викарию, в единственный дом, куда Реджинальда Эббота можно было хоть как-то заманить. Теперь они с викарием наверняка добродушно сражались в шахматы, которые оба просто обожали. Фрэнк Эббот и главный инспектор Лэмб, заехав домой к мисс Винни, отбыли куда-то еще в компании мисс Сильвер. Сисели добралась до дома одна и увидела стоявшего на крыльце Марка. Поскольку все вокруг сочиняли таинственные версии и строили туманные догадки, не посвящая в них Сисели, она куда больше обрадовалась его появлению, нежели могла бы ему выказать в другое время. Они недавно попили чаю, и Марк рассказывал ей, что сочиняет музыку для нового ревю Лео Тэнфилда. И проиллюстрировал это одним фрагментом.

Отвлекшись от своих раздумий, Сисели рассеянно спросила:

— Что?

— Дорогая, не так резко!

— Я не слушала.

Если он и разозлился, то этого не выказал, а лишь улыбнулся и произнес:

— А ты станешь слушать, если я снова сыграю?

— Да.

Марк опять ударил по клавишам. Блистательная техника, россыпь переливчатых звуков, а затем — остроумный речитатив с четким ритмом и детализацией акцентов. Мелодия весьма заурядная, однако исполнение вполне достойное. Взяв последний аккорд, Марк поинтересовался:

— Ну и как?

— Шустро, — ответила Сисели.

— И что ты под этим подразумеваешь, дорогая?

— Не называй меня «дорогая».

— Даже с глазу на глаз?

— Особенно с глазу на глаз.

Марк рассмеялся:

— Перед сборищем досужих сплетниц можно, а с глазу на глаз — в высшей степени неприлично? Однако ты забавная.

— Мне безразлично, как ты говоришь при посторонних, но даже если и называешь меня так, это ничего не значит.

— Это действительно ничего не значит?

— Нет.

Марк поднялся с табурета и подошел к ней. В его голосе послышались ленивые и насмешливо-язвительные нотки.

— Слушай, Сисели, сколько это еще будет продолжаться?

— Что именно?

— Твое замужество. Почему бы тебе не развестись?

— Тут не так все просто!

— Ну, люди ведь каждый день разводятся.

Сисели промолчала.

— Так что же?

Она проговорила, склонив голову набок и глядя ему в лицо:

— Не желаю обсуждать свое замужество. Это мое дело, и больше оно никого не касается.

— Таким образом ты еще сильнее загоняешь переживания внутрь себя! Когда о чем-то молчишь, это тебя угнетает. Цивилизованные люди говорят о подобном, а не держат это в себе и не превращают в трагедию. Не знаю, почему вы с Грантом разошлись, но ситуация такова: ты живешь в одном доме, а он — в другом. И ты постоянно молчишь. Не надо думать, будто люди ничего не замечают. Если желаешь с ним помириться, так помирись, а я останусь другом и тебе, и ему, как прежде. Но если не собираешься мириться, то нет смысла продолжать так себя вести. Избавься от этого напускного фарса и дай еще один шанс и себе, и мне.

Сисели резко вскинула брови и ледяным тоном произнесла:

— Это предложение?

— Сис!

— Предложение или нет?

— Господи, какая же ты жестокая!

— Сам напросился.

— Я только поинтересовался, почему ты не разводишься.

— Ну хорошо, я тебе отвечу. Все очень просто — Грант не даст мне развода. Я не могу развестись с ним, если он не даст мне на то веских оснований, а он мне их не даст. Грант мог бы развестись со мной через три года из-за моего пренебрежения супружескими обязанностями, но этого он тоже не сделает. В общем, дело обстоит вот так.

— И нет никакого выхода? — удивленно воскликнул Марк.

— Нет. — Безо всякого перехода Сисели продолжила: — По-моему, в самом конце смена тональности несколько резковата. Думаю, она лучше звучала бы вот так. — Она подошла к пианино и взяла несколько аккордов. — Да, гораздо лучше.

Марк шагнул к ней. Они стояли рядом, глядя на клавиши.

— Не знаю… хотелось бы сделать переход порезче. Я даже могу акцентировать диссонанс. Сис, значит, ничего не получится — в смысле у нас тобой?

— Нет. И не заставляй меня это повторять, иначе я разозлюсь. Если тебе действительно нужен диссонанс, оставь его, но, по-моему, ты ошибаешься. Вещь слишком легкая для диссонанса, и исполняться она должна непринужденно и бойко.

Глава 25

Можно совершить долгое и трудное путешествие, даже не шевельнувшись. Грант Хатауэй все так же стоял у камина, засунув в карман брюк руку, которую он убрал со шнура звонка. Агнес Рипли вцепилась в край стола, на который опиралась, с такой силой, словно не намеревалась разжимать пальцы. Ее терзали настолько мучительные мысли, что она не замечала ничего вокруг, кроме собственных ощущений. За короткий промежуток времени отношения между ней и Грантом резко изменились. Они перестали быть работодателем и работником, они сделались мужчиной и женщиной. Агнес больше не была безнадежно и безответно влюбленной женщиной, а Грант — мужчиной, не обращавшим на нее никакого внимания. Это тоже миновало, безвозвратно рухнув в пропасть. Теперь между ними полыхал конфликт, от начала века сопровождавший отношения мужчины и женщины. Цивилизация облагородила его условностями правил поведения, религия его обуздала, а поэзия — возвеличила. Но суть конфликта оставалась прежней, с этим противоречием приходилось считаться, поскольку оно было готово вырваться наружу со всей своей первобытной яростью, как только падут все препятствия.

И вот препятствия исчезли. Слова, сгоряча высказанные Агнес, уже не вернуть. Она выпалила их без оглядки на стыд, что доставило ей какое-то жуткое удовольствие. Встать прямо и сказать: «Вы убили их обеих, но я вас люблю… Мне безразлично, скольких вы убили, я все равно вас люблю», — именно такого излияния чувств и облегчения души болезненно жаждало ее существо. В ней говорила не любовь и не ярость. На нее нашло нечто такое, что всецело подчинило ее себе и говорило ее устами. Агнес слышала свои слова как бы со стороны, словно их произносил кто-то другой.

— Луиза Роджерс — вот как ее имя. Как я это узнала, если бы не слышала, как она сама назвала себя? Вероятно, об этом еще не знает даже полиция. Но я могла бы ей рассказать и еще много чего прибавить. Выложить все, что услышала. То, что она сказала по телефону. Рассказать, как вы ждали ее приезда и впустили в дом. А еще добавить то, что она вам говорила, потому что я все слышала.

Грант окинул ее оценивающим взглядом. Спокойным и сухим тоном он произнес:

— Вы сумасшедшая.

Агнес разразилась очередным бурным потоком слов:

— Да, сумасшедшая — от любви к вам. С первого взгляда, а вы этого так и не заметили. А вот что в ней такого, что вы ни на кого больше внимания не обращаете? Смуглая худышка, а уж в остальном — просто смотреть не на что! Когда она ушла, я подумала: «Может, он хотя бы теперь меня заметит». А вы — ничего!

— Агнес, вы ненормальная.

На мгновение ее злость угасла, как вспыхивает и гаснет язычок пламени. Голос надломился.

— Я много не прошу — лишь бы вы были ко мне добрее. Почему это не так?

На лице Гранта промелькнуло плохо скрываемое отвращение. Пламя вспыхнуло вновь. Агнес с визгом обрушила на него град угроз:

— Я ведь могу отправить вас на виселицу! Если пойду в полицию и сообщу все, что знаю, вас повесят! Потому что вы убили эту Луизу Роджерс! И Мэри Стоукс тоже, поскольку она об этом прознала! Вы их обеих убили! Убили… убили… убили!

— Да заткнитесь вы, черт подери! — гаркнул Грант, разъярившись.

Сделав пару шагов, он оказался рядом с Агнес и увидел, как она вздрогнула. Затем Грант бросился к двери и настежь распахнул ее.

— Немедленно убирайтесь! А утром чтобы духу вашего не было в моем доме!

Агнес выпрямилась, разжав онемевшие пальцы, которыми вцепилась в край столешницы. Она совсем не чувствовала рук. Запал исчез. В горячке Агнес наговорила массу слов, и те что-то натворили, что именно — она сама не знала. Теперь ее объял холод. В пламени гнева чувствуешь себя уверенно. Но пламя угасло вместе со словами. Грант смотрел на нее, как на дорожную пыль, и ее трясло. Мозг неустанно сверлили два слова: «Очень холодно… очень холодно…» Теперь Агнес охватила ледяная горечь, как несколько минут назад ею безгранично владела неистовая ярость.

Грант сказал Агнес, что́ ей нужно делать. Она вышла из комнаты, не взглянув на него, и отправилась выполнять то, что велели.

Глава 26

Главный инспектор Лэмб сидел в лентонском отделении полиции в компании инспектора Смита и сержанта Эббота, готовившегося записывать показания подружки Альберта Кэддла, когда ее разыщет и доставит констебль Мэй. Самому Кэддлу не предъявили обвинения — пока не предъявили, — но на всякий случай задержали его. Появится причина для обвинения или нет, во многом зависело от того, что скажет мисс Мэйзи Трэйлл.

Пока все ждали, инспектор Смит попросил выслушать его. Стало очевидно, что не только у чинов из Скотленд-Ярда возникали блестящие идеи. У инспектора Смита они тоже имелись, и приходили они ему в голову с самого утра. С серьезным лицом, скрывавшим мнение о том, что Гарольд Смит — прекрасный служака и, несомненно, достоин повышения, он заговорил. Не настаивая, Смит начал излагать свои мысли, чуть смущаясь оттого, что его слушают.

— Я тут кое-что подумал, сэр… не знаю, возможно, вы тоже… насчет этого мистера Феррана.

— Что именно? — отозвался Лэмб весьма далеким от одобрения тоном.

Фрэнк Эббот небрежно откинулся на жесткую спинку стула, положил ногу на ногу и приготовился к представлению. Шефу это дело явно пришлось не по нутру. Он плутал, как в тумане, пребывал в замешательстве и был сбит с толку. В таких случаях он обязательно срывал на ком-нибудь зло. На сей раз этим кем-то сержант Эббот не станет. А Смит, сам того не зная, добровольно полез на рожон. Он продолжил таким же невыразительным, как и его лицо, тоном:

— Этот мистер Ферран… не знаю, как вас, а меня удивило то, что историю о похищении драгоценностей у миссис Роджерс и ее приезде сюда в поисках похитителя мы знаем только со слов этого француза. По-моему, он вполне мог ее выдумать.

Лэмб недовольно оглядел его, но сдержал раздражение.

— Вы провели опросы в гостинице «Бык» в Ледлингтоне?

— Да. Она там останавливалась, как и утверждал этот Ферран. Ему нет смысла лгать, он понимает, что мы все проверим. Пробыла она там со второго по седьмое января. Я говорил с портье, и тот сказал, что не помнит, будто давал Луизе Роджерс какой-то адрес на конверте. Если бы она сама обронила конверт, он бы его ей подал. Чужих конвертов он ей не передавал, да и зачем это ему? Что же до двух джентльменов, зашедших пропустить по рюмке, то ему легче вспомнить вечер, когда такого не случалось, — в баре всегда много посетителей. В общем, показания мистера Феррана ничем не подтверждаются, и я подумал: а не сочинил ли он всю эту историю?

— Зачем?

— Ну, я рассуждал так. Предположим, Ферран сам убил эту девушку. Влюбился, ревновал ее — такое случается сплошь и рядом. Кто заявил, что она одолжила у него машину и приехала сюда одна? Мишель Ферран. А теперь представим, что девушка была не одна, что он был с ней или встретил ее где-то по дороге. Потом они ссорятся, и Ферран ее убивает. Ему остается лишь перегнать автомобиль в Бэзингсток, там его бросить и успеть на лондонский поезд.

Лэмб зловеще выкатил на него глаза.

— А кто в субботу вечером перенес труп в Дом лесника и спрятал его в подвале? По-вашему, Ферран вернулся? А если так, откуда он узнал о Доме лесника и о том, что там есть подвал? Мы и то долго провозились, прежде чем его обнаружили, а вот чужак-француз с трупом в руках, да еще в темноте быстро находит и дом, и подвал! Ха-ха!

Одновременно с этим саркастическим возгласом и ударом начальственного кулака по столу открылась дверь. На пороге стоял констебль Мэй — рослый, румяный и исполнительный.

— Мисс Трэйлл доставлена, сэр.

Мэйзи Трэйлл прошла в комнату. На ней было дешевое сильно приталенное пальто, юбка выше колен и туфли на высоких каблуках, делавшие ее походку немного шатающейся. Белоснежный, почти как у альбиноса, цвет лица и волос был тщательно подкорректирован. Белые от рождения ресницы поражали неестественной чернотой. Над бледно-серыми глазами красовались аккуратно прорисованные черным карандашом дуги бровей. Тонкие губы были жирно обведены алой помадой в виде узора «лук Купидона». Мэйзи Трэйлл была без шляпки, и лампочка освещала пышную копну крашеных волос. Она закатила глаза, устроилась на стуле и спросила:

— Ну, что за дела?

Фрэнк Эббот сел прямо и раскрыл блокнот.

— Вам нужно ответить на несколько вопросов, — произнес Лэмб.

— Да с превеликим удовольствием! — Голос у нее был под стать внешности: тоненький и визгливый.

Лэмб, питавший слабость к молодым девушкам, поскольку был отцом трех любящих дочерей, вдруг обнаружил, что не испытывает к этой особе никакой снисходительности. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вести допрос в своей обычной грубовато-добродушной манере.

— Сообщите, что вы делали между пятью и десятью часами вечера в пятницу, восьмого января.

Мисс Трэйлл хихикнула:

— Календаря у меня в голове нет. Пятница… так, вспомним-ка… это в прошлую пятницу. С пяти часов вечера? Я работаю у Брауна и Фелтона, зимой мы заканчиваем в четверть шестого. Значит, я вышла с работы и встретилась со своим кавалером. Мы перекусили и отправились в кино.

— Вам придется назвать имя своего кавалера.

Мэйзи удивленно уставилась на него:

— Это еще зачем? Он ничего не натворил?

— Как его зовут, мисс Трэйлл?

Элементарная сообразительность и житейская хитрость подсказали ей, как себя вести. Если Альберт вляпался в темное дельце, ей тоже не поздоровится. А цапаться с полицией никак нельзя. Она тряхнула головой и ответила:

— Альберт Кэддл. Знаете такого?

— Вы говорите, что встретились с ним в четверть шестого в пятницу, восьмого января?

— Да.

— Долго он с вами пробыл?

Мэйзи снова хихикнула.

— Я же сказала, что мы отправились в кино, но сначала перекусили, а вышли из кинотеатра примерно в половине одиннадцатого.

— И все эти пять часов Кэддл находился рядом с вами?

— Ну, может, несколько раз отлучался минут на пять.

— Вы давно его знаете?

— Не очень.

— А точнее?

— Пару недель.

— Вам известно, что он женат?

Бледно-серые глаза впились в Лэмба.

— А мне-то что с того?

Лэмб усмехнулся. Он терпеть не мог таких девчонок. Воспитание она получила из рук вон плохое. Выпороть бы ее. Лэмб забарабанил пальцами по колену.

— Так, а на следующий день, в субботу, девятого января, вы тоже с ним встречались?

— Да.

— В какое время?

— Он приехал ко мне домой примерно в пять часов. По субботам мы полдня работаем.

— И зашел к вам?

— Да, ненадолго.

— А потом?

— Пошли в кино — только в другой кинотеатр. Просидели там до половины одиннадцатого.

— А позавчера, в субботу, шестнадцатого января, вы с ним встречались?

— А что бы не встретиться? Я же сказала, что по субботам мы полдня работаем. Зашли ненадолго ко мне, а потом отправились в «Розу и корону» играть в дартс.

— В котором часу вы туда явились?

— Примерно около восьми. А ушли примерно в десять.

Лэмб продолжил допрос и получил короткие и сухие ответы, иногда сопровождавшиеся закатыванием глаз и хихиканьем. Никаких нестыковок или противоречий. Если верить Мэйзи Трэйлл, Альберт Кэддл не мог убить Луизу Роджерс вечером в пятницу, восьмого января, а потом отогнать ее машину в Бэзингсток. Он не мог перенести тело и спрятать его около шести часов вечера в субботу, девятого января. И не мог убить Мэри Стоукс после того, как Джозеф Тернберри расстался с ней в восемь пятнадцать вечера в субботу, шестнадцатого января.

Если принимать на веру слова Мэйзи, то они обеспечивали Альберту сразу три железных алиби. К несчастью для него, веры ее словам было не очень много.

Глава 27

Едва Мэйзи Трэйлл вышла, как вернулся инспектор Мэй.

— Там какая-то женщина из Дипинга, сэр. Говорит, что знает, кто совершил оба убийства. Фамилия ее Рипли.

Фрэнк Эббот вытянул губы и беззвучно присвистнул. Несколько часов назад он вписал это имя в блокнот печатными буквами и теперь с грустью вспомнил, что же оно значило. Когда Мэй ушел, он взглянул на Лэмба и пробормотал:

— Это горничная Хатауэя…

Вошедшая Агнес Рипли была в форменном платье с наброшенным поверх него зимним пальто. Пять с лишним километров от Дипсайда она проехала на велосипеде. Как и Мэйзи Трэйлл, Агнес была без шляпки, но разница между ними была просто огромной. Обе они были женщинами — вот и все сходство. Мокрые от вечернего влажного воздуха волосы облепили ей лицо, желтоватая кожа была покрыта мелкими капельками. На бледном лице резко выделялись темные глаза с коричневато-лиловыми кругами под ними, похожими на синяки. Агнес села и холодным сдержанным тоном произнесла:

— Я знаю, кто убил этих двух девушек. Хотите, расскажу?

Лэмб вытаращил глаза и стал пристально рассматривать ее. Девушка примчалась к ним второпях — в домашних туфлях, в форменном платье, в кое-как застегнутом пальто. Похоже, она выбежала из дома в состоянии аффекта, под влиянием минутного порыва. Лэмб немного выждал, прежде чем ответить, и увидел, как правая рука Агнес сжалась в кулак.

— Вы хотите дать показания?

— Я знаю, кто их убил.

— Очень хорошо, можете дать показания. Пожалуйста, назовите свое имя и адрес.

— Агнес Рипли, Дипсайд, близ Дипинга! — выпалила она.

— Это ведь дом мистера Хатауэя? Я вас припоминаю. Вы там служите… горничной?

— Служила…

Губы ее дернулись. Это ушло в прошлое и осталось там. Былого уже не вернуть, надо жить дальше.

Сержант Эббот записывал в блокноте. Инспектор Лэмб произнес:

— Итак, мисс Рипли?

— В прошлую пятницу… — Эти же слова говорила Мэйзи, вот только разница между Агнес и Мэйзи Трэйлл была огромной. — В прошлую пятницу мистеру Хатауэю звонила какая-то иностранка. Это было в десять минут пятого.

— Откуда вы знаете, что это была иностранка?

— Она говорила с акцентом.

— Вы подошли к телефону?

— Нет, у меня должен был быть выходной. Я взяла трубку параллельного аппарата.

— Зачем?

— Хотелось узнать, кто ему звонит. Я думала, что это миссис Хатауэй.

— А почему это вас интересует?

Ответ Лэмб прочитал в ее глазах: они на мгновение сверкнули невыносимой тоской.

— Хотелось знать, звонит ли она ему, — пояснила Агнес.

— Но это оказалась иностранка… Вы совершенно в этом уверены? Она как-нибудь назвалась?

— Она сказала: «Мистер Хатауэй… Мне хотелось бы поговорить с мистером Хатауэем». Когда он ответил, она произнесла: «Меня зовут Луиза Роджерс, но это вам ни о чем не скажет. У меня есть нечто, что вы обронили, и мне хотелось бы это вам вернуть».

— Вы совершенно уверены, что она назвалась именно так?

— А иначе, по-вашему, откуда мне знать ее имя? В газетах оно не появлялось… еще не появилось.

— Продолжайте.

— Она сказала: «Вечером четвертого января вы были в гостинице «Бык» в Ледлингтоне. Там вы обронили зажигалку». Мистер Хатауэй ответил, что она ошиблась, никакой зажигалки он не ронял, и тогда эта женщина добавила: «Возможно, вы что-то еще обронили — например, письмо». Потом она продолжила, что звонит из Лентона, у нее есть машина, и попросила его объяснить, как проехать до его дома. Мистер Хатауэй повторил, что она ошибается, но дорогу рассказал.

Агнес замолчала и сидела, уставившись на Лэмба, но вряд ли видела его. Когда тот спросил: «Это все?», — она вздрогнула и снова заговорила:

— Я слышала, как примерно в половине пятого подъехала машина, мистер Хатауэй прошел к двери и впустил женщину. Экономки миссис Бартон дома не было. У нас с ней вроде как был выходной. Он проводил ее к себе в кабинет, а я спустилась по лестнице и чуть приоткрыла дверь, чтобы слышать их беседу.

Лэмб усмехнулся:

— Спустились вниз и подслушивали у двери. Зачем?

В глазах Агнес снова мелькнула тоска.

— Она была с ним не знакома. Увидела его в «Быке». Да любому ясно, что это лишь предлог, чтобы закрутить с ним роман. Мне надо было услышать, что она скажет.

Лэмб постучал пальцами по колену. Обезумела от ревности — вот что это такое. Порой ревнивые женщины говорят правду, но если правда недостаточно убийственна, то они решаются на вранье.

— Продолжайте! — бросил он.

— Я разобрала не все, что она говорила, — она так тараторила, да еще с акцентом, — но там промелькнуло что-то о драгоценностях. Это меня не волновало. Мне казалось, что женщина к нему подкатывает. Я слушала только мистера Хатауэя, а он поставил ее на место, заявив, что ничего не знает о драгоценностях. Женщина жутко разволновалась, еще быстрее заговорила с этим своим акцентом, а потом как крикнет: «Покажите мне руку, и я сразу все узнаю!» А он отвечает: «Вы ошибаетесь». Тут она как заорет: «Руку покажите!» А мистер Хатауэй направился к двери. Я подумала, что он ее откроет, и убежала.

Вот — все сказано. Мистер Фрэнк Эббот, племянник полковника Эббота, гостивший в Эбботсли, записал ее слова, и обратно их уже не вернуть. Чувство, беспрестанно подхлестывавшее Агнес, вдруг исчезло. Ее охватили пустота, холод и усталость. Сжатый кулак бессильно обмяк. Большой полицейский чин из Лондона спросил, все ли это, и Агнес кивнула. Она как-то сразу обессилела и не знала, сможет ли на велосипеде вернуться обратно. И тут ей подумалось, что она не станет возвращаться и идти ей некуда. Агнес словно умерла. Но когда умираешь, то кто-то позаботится о теле и похоронит его. Агнес сидела, глядя прямо перед собой.

Лэмб сказал:

— Вы говорили, что знаете, кто убил Мэри Стоукс и другую женщину, чей труп мы обнаружили. Вы полагаете, что это мистер Хатауэй?

Агнес молча смотрела в пространство.

— Подобное предположение чревато весьма серьезными последствиями, мисс Рипли.

Чужим голосом она ответила:

— Он их убил.

— Почему вы так думаете?

Агнес заговорила, по-прежнему глядя перед собой:

— Там речь шла о драгоценностях. Женщина постоянно о них твердила, заявляла, что ее ограбили. Я до конца не поняла, но узнала, что грабителем она считала мистера Хатауэя. Он обворовал ее во время войны во Франции, когда она спасалась от немцев.

— Вы слышали ее слова, что именно мистер Хатауэй ее ограбил?

— Я слышала не все. Зачем она туда явилась, если бы не думала, что это он? Все же знают, что мистер Хатауэй продал какие-то драгоценности, чтобы расплатиться с долгами за поместье.

— И этого достаточно, чтобы вы решили, будто именно он убил эту женщину. Вы слышали, как она уехала?

— Я слышала, как почти в пять часов вечера хлопнула дверь, а потом отъехала машина.

— А голоса вы слышали? Ее голос… как она попрощалась… или что-то вроде этого?

— Нет.

— Вы слышали голос или шаги мистера Хатауэя после того, как отъехал автомобиль? Сосредоточьтесь, мисс Рипли, это очень важно.

Почему это так важно? Агнес лихорадочно соображала и наконец все поняла. Если машина отъехала, а после этого она слышала, как мистер Хатауэй ходил по дому, значит, он не мог убить Луизу Роджерс. Не мог, если она уехала, а он остался дома и расхаживал по нему, что слышала бы Агнес Рипли. Она пристально посмотрела на Лэмба и ответила:

— Нет, я вообще ничего не слышала.

Последовали другие вопросы, и Агнес равнодушно на них отвечала. Ее охватило полное безразличие ко всему. Лэмб спросил, где она находилась на следующий день между половиной шестого и половиной восьмого вечера и где в это время был мистер Грант. Все знали, что в ту субботу в самом начале седьмого Мэри Стоукс с криками прибежала в дом пастора. Агнес уверенно сообщила, что была в кухне вместе с миссис Бартон. Но вот о мистере Хатауэе она ничего сказать не могла — он или находился дома, или отсутствовал. Мог перетаскивать тело Луизы Роджерс, которую убил накануне вечером, а мог и сидеть у себя в кабинете. Между пятью и половиной восьмого Агнес его не видела. А еще она его не видела вечером в субботу, шестнадцатого января, когда убили Мэри Стоукс. И не могла видеть, поскольку уехала в Лентон трехчасовым автобусом, а вернулась без десяти десять вместе с прислугой миссис Эббот. Только по Мэйн-стрит она с другими девушками не пошла, потому что ей надо было зайти на почту за миссис Бартон, которая не любила возвращаться одна в темноте. По мнению Агнес, они вошли в дом примерно в половине одиннадцатого. Она не могла точно сказать, находился мистер Хатауэй дома или нет. Агнес его не видела и не слышала — лишь около одиннадцати часов раздались его шаги, когда он поднимался в спальню.

Наступило молчание. Агнес подумала, что вопросы закончились. И тут большой чин вдруг задал ей еще один:

— Каковы были ваши отношения с мистером Хатауэем?

Вот так — напрямик.

Сердце у нее екнуло, а лицо залилось краской. С трудом ворочая языком, Агнес переспросила:

— Отношения?

— Вы понимаете, что я имею в виду. Вы состояли с ним в любовной связи, были его любовницей?

Она отшатнулась, будто ее ударили. Лицо ее исказилось, и Агнес разрыдалась.

— Нет… нет… не состояла… и не была! Думаете, если бы что-то было, пришла бы я сюда? Мистер Хатауэй ни разу не взглянул на меня, словно меня и нет! Я бы все сделала, помогла бы ему, если бы он захотел! А он собрался меня выгнать. Миссис Бартон решила выбросить меня на улицу, а мистер Хатауэй ей это позволил. Я его просила, умоляла, а он все стоял на своем. Помешать я ему не могла, я вообще ничего не могла сделать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока тебя вышвырнут. Я сказала ему, что знаю… что он сделал… с теми девушками, а он велел мне к утру убраться из дома. Но я не стала дожидаться утра, не стала собирать вещи… приехала прямо сюда… — Агнес замолчала, словно яростный поток слов вдруг натолкнулся на некую преграду, и в ужасе уставилась на Лэмба. Потом слабым и дрожащим тоном добавила: — И все без толку…

Глава 28

Часы показывали семь, когда миссис Бартон вошла в кабинет с обеспокоенным выражением лица.

— Мистер Грант, не знаю, что случилось, но Агнес пропала.

Он поднял голову от каталога сельскохозяйственной техники и инвентаря, где делал пометки. Некоторые из них оказались слишком дорогими, чтобы позволить их себе, но кое-какие вполне можно купить на премию, которую Джеймс Рони обещал выплатить за уговор о его сыне.

— Пропала?

К беспокойству в голосе миссис Бартон прибавилась обида.

— Сама не знаю, что и думать. Вскоре после чая Агнес быстро прошла по коридору мимо кухни, явно куда-то торопилась, на ней было пальто. Потом укатила на велосипеде. Я полагала, что она поехала на почту, все это время ждала ее, но уже семь часов, а после чая не убрано, и посуда не вымыта. Не знаю, что на нее нашло, и мне это не нравится, мистер Грант. Все эти жуткие убийства… Где Агнес могла так задержаться?

Грант Хатауэй сразу все понял. Пару секунд он посидел, развернувшись к свету, а когда миссис Бартон приблизилась, чтобы убрать поднос, сухо заметил:

— Вряд ли Агнес убили, однако осмелюсь предположить, что она не вернется. У нее разыгралась истерика оттого, что вы дали ей расчет. У Агнес есть подруги, к которым она могла бы уехать?

Миссис Бартон стало ясно, что Агнес окончательно забыла всякие приличия. На ее лице отразилось глубочайшее потрясение.

— Насчет подруг не знаю, мистер Грант. Есть какая-то миссис Парсонс, к которой Агнес иногда заходит на чай, когда бывает в Лентоне. Вам ужин сюда принести, сэр? У камина будет очень тепло и уютно.

— Да, — ответил он, и экономка вышла, унеся поднос.

Как только за ней закрылась дверь, Грант придвинул к себе телефон и набрал номер Эбботсли. Как и час назад, трубку сняла Сисели.

— Алло! — произнесла она.

— Это опять я. Фрэнк вернулся? — спросил Грант.

— Нет. Я же сказала, что позвоню. — Голос у нее был какой-то запыхавшийся.

— Извини за беспокойство.

— Грант, что происходит?

— Сам бы хотел знать.

Во время разговора он услышал слабый ритмичный гул. Когда Сисели спросила: «Что ты имеешь в виду?», стало ясно, что к дому подъезжает машина. Грант уловил, как она повернула, затормозила и остановилась. Раздались голоса и шаги.

— Спокойной ночи. Похоже, ко мне гости, — проговорил он и повесил трубку.

Идя к двери, Грант вдруг подумал, где, когда и в какой обстановке ему снова удастся пообщаться с Сисели. С непередаваемой ясностью, будто в кошмарном сне, ему вспомнились строки, которые пугали его в детстве:

И между ними шел Юджин Арам,

Закован в кандалы…

То, что тогда он понятия не имел, что такое кандалы, лишь добавляло поэме мрачности. Открывая дверь главному инспектору Лэмбу, Грант гадал, продемонстрируют ли ему сегодня практическое применение современного варианта этого приспособления. То есть наручников.

В открытую дверь хлынул ледяной воздух. В начавшем сгущаться тумане виднелась нависающая громада главного инспектора Лэмба, за ним стоял элегантный Фрэнк Эббот, двоюродный брат Сисели, служивший в полиции. Так-так, наверное, наручники сразу не защелкнут — предстоит некая предваряющая беседа. Жизнь, несомненно, полна новых ощущений. Кто сказал, что послевоенные годы выдались скучными? Даже в разгар царившей в Европе неразберихи пресыщенный вкус мог бы отыскать нечто пикантное в этой ситуации. Грант ни секунды не сомневался, что Агнес все выложила полицейским, и в этом случае он должен предоставить в высшей степени убедительные объяснения.

С этими мыслями Грант проводил посетителей в кабинет, внимательно посмотрел, как Лэмб снимал пальто и шляпу, а потом, отказавшись от предложенного кресла, с мрачным видом сел за письменный стол. Лишь после этого инспектор произнес:

— Интересно, а вы ждали нас, мистер Хатауэй?

Грант по-прежнему стоял. Обычным тоном он ответил:

— Ну, я хотел с вами поговорить. Дважды звонил в Эбботсли, не вернулся ли Фрэнк, поскольку намеревался с вами связаться.

Лэмб усмехнулся:

— Присядьте, мистер Хатауэй. Я только что из лентонского отделения полиции. Как вы, возможно, уже догадались, к нам явилась ваша горничная Агнес Рипли. Она дала весьма серьезные показания, так что я прибыл узнать, как вы сможете их прокомментировать.

Грант придвинул себе стул. Теперь все расселись за столом: мрачный и сосредоточенный главный инспектор, холодный и бесстрастный Фрэнк и подозреваемый Грант Хатауэй. Его положение действительно напоминало нахождение на скамье подсудимых, вот только стороны сидели почти вплотную, и у Гранта не было адвоката. Если он не сумеет привести достаточно убедительных доводов, то и вправду окажется в суде. Что бы ни случилось дальше, сделка с Джеймсом Рони не выгорит. Никто не заплатит кругленькую сумму, чтобы доверить сына человеку, арестованному по подозрению в двух убийствах, совершенных с особой жестокостью. А деньги были ему нужны просто позарез. Они были частью игры с целью «продемонстрировать Сисели», чего он стоит. А без денег тут никуда.

— Могу я ознакомиться с показаниями, которые мне предстоит прокомментировать? — спросил Грант.

Он взял у Фрэнка Эббота отпечатанный на машинке протокол допроса и принялся его читать, хмуря лоб. Закончив, он поднял голову и произнес:

— По-моему, у нее не все дома. Сегодня утром моя экономка дала ей расчет. После чая Агнес пришла сюда и закатила сцену. Она хотела, чтобы я позволил ей остаться.

— А почему ваша экономка дала ей расчет? Почему горничную уволили?

— Вам придется спросить об этом миссис Бартон.

— И вы не знаете?

— Нет. Я заметил, что миссис Бартон не хотела вдаваться в подробности.

— Итак, мистер Хатауэй, перед вами показания Агнес Рипли. Вы хотите что-нибудь сказать касательно их?

— Да. Начнем с того, что не знаю, известно ли вам, что я уезжал.

— С восьми тридцати утра воскресенья до одиннадцати утра понедельника? Да, известно.

— Хочу заявить, что не знал об этих двух убийствах, пока сама Агнес не рассказала мне о них сегодня в пять часов вечера.

— Вы вернулись в одиннадцать утра и разговаривали с инспектором Смитом. Он расспрашивал вас о ваших передвижениях в пятницу, восьмого января, то есть в прошлую пятницу, а потом снял у вас отпечатки пальцев. Как вы думаете, зачем?

— Я знал, то есть слышал, что по округе ходят какие-то дикие слухи. По крайней мере, тогда я решил, будто это слухи. Какие-то россказни, что Мэри Стоукс, по ее словам, видела труп. Поскольку там, где она его якобы видела, никакого трупа не нашли, я заключил, что она все это выдумала.

— Вы слышали эту историю?

— Да. Миссис Бартон что-то такое говорила, и моя жена обмолвилась о ней — знаете ли, вскользь, — а не так, если бы за всем этим скрывалось что-либо серьезное.

— Вы решили, что инспектор Смит расспрашивал вас в связи с этой историей. И вы тогда не знали, что Мэри Стоукс убита?

— Разумеется, нет.

— А о том, что в Доме лесника обнаружили труп Луизы Роджерс?

— Я понятия не имел, что там нашли чье-то тело.

— Каковы были ваши передвижения после ухода инспектора Смита?

— Я находился в поместье. Почти все время рядом был мой скотник. После обеда я работал в амбаре, который мы чиним. На ферме всегда много работы. Затем я вернулся и стал наводить порядок на столе — приходится много заниматься всякой писаниной. Вскоре явилась Агнес и устроила сцену.

— И никто вам случайно не обмолвился о двух совершенных убийствах?

— Скотник ничего не говорил, ничего не сказали еще два человека, с которыми я общался. И миссис Бартон тоже. Можете спросить у них.

Лэмб постучал пальцами по колену.

— Вернемся к показаниям. Итак, вы признаёте, что все, сказанное Агнес Рипли, верно?

— Частично.

— Вы не могли бы уточнить, в каких именно частях все верно?

Грант просмотрел машинописные листы и повертел их в руках.

— Разговор по телефону — да, так оно и было.

— Эта женщина, Луиза Роджерс, действительно звонила вам, сообщив, что хочет приехать и увидеться с вами?

— Да.

— Она приезжала и виделась с вами?

— Да.

— Вы можете прокомментировать показания Агнес Рипли в части того, что она подслушала?

— Разумеется. Агнес все перепутала. По-моему, мне лучше самому рассказать вам, что произошло. Приехавшая сюда женщина находилась в возбужденном состоянии. Она бегло говорила по-английски, но с иностранным акцентом, и была чрезвычайно взвинчена. Неудивительно, что Агнес все напутала. Эта дама рассказала долгую историю о том, что бежала из Парижа, как их бомбили по дороге, — я так и не понял, где именно. Заявила, что с собой у нее было много ценных украшений, которые, по ее словам, украл какой-то англичанин. Как только мне удалось вклиниться в ее монолог, я сказал, что мне очень жаль и все такое, однако это давняя история и ко мне она не имеет никакого отношения. Выразился я не так прямолинейно, сами понимаете, но смысл был примерно таким. Ну а потом она выдала совершенно безумный рассказ о том, что видела руку грабителя, когда тот схватил драгоценности. Добавила, что узнает эту руку, если увидит ее снова. Ну а мне по-прежнему хотелось выяснить, при чем же тут я. Женщина сказала, что хочет взглянуть на мои руки, так что я положил их на стол, а она внимательно их рассмотрела. Похоже, это ее успокоило, и она уехала.

Фрэнк Эббот все записывал с бесстрастным выражением лица, что придавало ему еще более разительное сходство с портретом леди Эвелин, висевшим в Эбботсли. Он считал, что если Хатауэй врет, то неубедительно — настолько неубедительно, что его слова вполне могли быть правдой.

— Вы говорите, что женщина уехала. Что вы делали потом?

Грант слабо улыбнулся:

— С пяти часов вечера и дальше? У вас же все записано. По крайней мере, я помню, как инспектор Смит записывал мои слова сегодня утром, и, полагаю, эти записи у вас имеются. Не думаю преподносить вам какие-либо нестыковки. Я вышел из дома примерно в пять часов и некоторое время отсутствовал.

— Вы вышли из дома вместе с Луизой Роджерс?

— Нет.

— Сколько времени миновало между ее отъездом и вашим уходом?

Грант Хатауэй слегка дернул плечом.

— Несколько минут.

— Как вы объясните факт, что Агнес Рипли не слышала, как вы уходили?

— К сожалению, я никак не могу объяснить ее слова или действия.

— Вы пошли пешком, поехали на велосипеде или на машине?

— Пешком.

— Куда вы направились?

Ничего не выражавший взгляд Лэмба, от которого ничто не ускользало, тотчас подметил, что мышцы лица мистера Хатауэя напряглись. Грант, поняв, что лицо его выдает, совершенно намеренно расслабился. Он очень быстро принял решение и успокоился. Лучше выставить себя дураком, чем быть арестованным по подозрению в убийстве. А если нужно кем-то себя выставить, то надо сделать это легко и непринужденно.

— Я прошелся до перекрестка, обогнул ферму Томлинс и зашагал в Дипинг, — произнес он.

— Вы видели Мэри Стоукс?

— Нет, конечно. Я никого не видел. Просто хотелось прогуляться.

— В Дипинге кого-нибудь видели?

— Нет.

— Как долго вы отсутствовали, мистер Хатауэй?

— Я вернулся… — Он замолчал, нахмурившись. — Вернулся примерно в половине восьмого.

— За это время можно прошагать гораздо больше, чем… сколько там… от четырех с лишним до шести километров.

— Четыре с половиной. Нет, я одолел их быстрее.

— От силы за час. А что вы делали еще полтора часа, мистер Хатауэй?

Грант широко улыбнулся:

— Я находился в церкви.

— В пятницу вечером?

Он кивнул:

— Да. Проходя мимо нее, я услышал звуки органа и понял, что это репетирует моя жена. Она чудесно играет. Боковая дверь была открыта, я вошел и принялся слушать.

— Все полтора часа?

— Примерно. Жена ушла оттуда в семь, а до дома от церкви мне двадцать пять минут пешком.

— Миссис Хатауэй сможет это подтвердить?

— Нет. Она не знала, что я там находился.

— А кто-нибудь может подтвердить ваши передвижения?

— Боюсь, что нет. Миссис Бартон и Агнес отсутствовали. То есть Агнес вроде бы должна была отсутствовать. А она убежала сразу после того, как подслушала наш с дамой разговор?

— Да, сразу.

— Тогда вам придется поверить мне на слово. Или не поверить.

Лэмб постучал пальцами по столу. Он решил, что мистер Хатауэй держится весьма хладнокровно. Странная история, как он зашел в церковь и слушал, как его жена играет на органе… Наверное, лучшая версия, которую он сумел придумать: вероятно, ей поверят присяжные, если дойдет до суда. А может, это правда. Лэмб нахмурился и спросил мистера Хатауэя, что тот делал в субботу девятого января между половиной шестого и девятью или десятью часами вечера.

Мистер Хатауэй охотно ответил на данный вопрос, но не сказал ничего полезного ни для себя, ни для полиции. Придерживался того, что уже раньше говорил инспектору Смиту. В начале пятого он поехал на велосипеде в Дипинг. По дороге встретил жену, которая выгуливала собак, перебросился с ней парой слов, затем раздумал ехать в Дипинг и вернулся домой, где и оставался все последующее время.

— Вы вернулись в половине пятого?

— Да.

— И больше никуда не отлучались?

— Нет. Надо было разобраться с бумагами.

— Ваша экономка может подтвердить, что вы находились дома?

— Я ужинал в половине восьмого. Это может подтвердить и экономка, и Агнес. Позвольте спросить, почему вам нужно подтверждение именно на это время? Полагаю, тогда больше никого не убили?

Взгляд Лэмба оставался непроницаемым.

— Тело Луизы Роджерс перенесли в Дом лесника между половиной шестого и шестью часами. Мэри Стоукс увидела его там и с криками побежала к дому пастора. Если бы она сказала правду, убийцу наверняка бы поймали, а сама она осталась бы в живых. Но ей не хотелось признаваться, что она находилась около Дома лесника, поэтому Мэри заявила, будто видела тело в другом месте. Тем временем преступник перенес труп в подвал и спрятал его там или тогда же, или чуть позднее.

Грант чуть побледнел — не очень сильно, но заметно.

— Я не переодевался к ужину, — произнес он. — Думаю, миссис Бартон это вспомнит: я был в чистой и опрятной одежде. Разумеется, я не копал могилу в заброшенном подвале, ведь это грязная работа. Однако, как вы собираетесь заметить, я мог переодеться, выйти из дома и проделать все это уже после ужина. Вы ведь это намеревались сказать?

Внезапно Грант ощутил сомнение. Подобный выпад спровоцировали эмоции и его интуиция. А эмоции обладают печальным свойством выдавать человека.

Его мысли прервал голос Лэмба, ровный и приятный, с ощутимым провинциальным выговором:

— Не знаю, сказал бы что-нибудь подобное.

Грант рассмеялся:

— Но ведь подумали бы? Или нет?

Лэмб спросил:

— Что вы можете сообщить о своих передвижениях вечером в субботу, шестнадцатого, с половины восьмого и далее?

До этого момента Грант сидел в расслабленной позе, скрестив ноги и непринужденно положив на них руки. Теперь он заерзал, словно его тело почувствовало нараставшее напряжение. Или, возможно, Грант начал терять терпение. Несколько резко он ответил:

— Боюсь, мало что смогу вам сказать. Миссис Бартон и Агнес отсутствовали. Полагаю, они вернулись около половины одиннадцатого, но я их не видел, а они не видели меня. Агнес сообщила мне, что Мэри Стоукс убили предположительно после четверти девятого. Похоже, с алиби у меня не все гладко, так? Я сидел здесь, в кабинете, однако не могу этого доказать. Так что же дальше?

— Пока ничего, — произнес Лэмб. — Мне хотелось бы задать вам еще несколько вопросов. Вернемся к Луизе Роджерс. Вы говорите, что мисс Рипли верно изложила содержание телефонной беседы?

— Думаю, да.

— Итак, вечером четвертого января вы находились в гостинице «Бык» в Ледлингтоне. Возможно, вы изложите свою версию случившегося там?

— Что касается меня, то ничего не случилось. Я ездил в Ледстоу повидаться с другом Джеймсом Рони. Он живет в Пассфилде, если это вас интересует. Я пробыл у него какое-то время. Рони довез меня до Ледлингтона к отходящему в восемь двадцать поезду. Высадил меня у вокзала, но выяснилось, что на поезд я опоздал. Наверное, у Рони отставали часы. Следующий поезд до Лентона был через полтора часа, и я решил отправиться в «Бык». Около вокзала я встретил знакомого. Он был в городе по делам и ждал, пока за ним приедет машина. Предложил подвезти меня. Затем появился его водитель, сказал, что спустило колесо и его надо менять. Мы все направились к «Быку». Автомобиль стоял там во дворе.

— Как зовут вашего знакомого, мистер Хатауэй?

— Марк Харлоу. Это мой сосед, живет в Мэйнфилде.

Атмосфера в комнате начала накаляться. Лицо Фрэнка Эббота не выражало ничего, однако мозг лихорадочно работал. Значит, Кэддл там был… Альберт Кэддл находился в «Быке», когда Луиза Роджерс выглянула из окна спальни и узнала руку, тащившую из саквояжа драгоценности.

Лэмб повторил слова Гранта, только более сжато.

— Вы с мистером Харлоу отправились в «Бык». Как долго вы там пробыли?

— Примерно полчаса.

— И все это время вы находились рядом с мистером Харлоу?

— Почти. Мы выпили, вскоре я заметил человека, с которым мы вместе служили во Франции. Я подошел к нему переброситься парой слов. Потом Харлоу сказал, что собирается пойти взглянуть, как там машина. Через несколько минут я вышел вслед за ним.

— Во двор?

— Да, автомобиль стоял там.

— У вас есть зажигалка?

— Да, но во дворе «Быка» я ее не ронял.

Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Я подошел к машине, увидел, что ее починили и Харлоу ждет меня. Мы сели, и он довез меня до дома.

— Сказав «он довез меня», вы имеете в виду, что автомобиль вел мистер Харлоу или же за рулем сидел шофер?

— Я неправильно выразился. Машину вел Кэддл.

— Шофером был Альберт Кэддл?

— Да.

— Мистер Хатауэй, вы примерно полчаса беседовали с Луизой Роджерс в этой самой комнате. Полагаю, освещение было таким же, как и теперь, и вы наверняка хорошо рассмотрели ее. Не могли бы вы описать ее как можно подробнее?

За все время разговора выражение лица Гранта почти не менялось. Теперь оно сделалось удивленным.

— Черное пальто, черная шляпка — если можно назвать шляпкой маленькую круглую шапочку. Весьма импозантная. Стройные ножки, хорошие чулки, элегантные туфли…

— И все черное?

— Кроме чулок.

— Но, кроме них, она была во всем черном и ничего не оживляло этот траур?

— Ах да, серьги… весьма приметные… вроде этих «колец вечности», на которых женщины просто помешались. Признаться, не знаю почему.

— Пара сережек. Вы уверены, что на ней была именно пара?

— Да-да… пара сережек «кольца вечности». Весьма приметные, как я сказал.

Лэмб продолжил задавать вопросы. По какой дороге мистер Хатауэй бежал из Франции? В каком месте она выходила на шоссе, ведущее из Парижа? Где он сошел с этого шоссе? Все ответы тщательно записывались, но толку от них было мало. Мишель Ферран так и не сумел объяснить, где именно у Луизы украли драгоценности. Кроме того, что Грант мог бежать от немцев по тому же шоссе, что и Луиза, ответы мистера Хатауэя никак не помогли следствию.

— А что сказала Луиза Роджерс, когда попросила вас показать руки?

— Она говорила, что видела руку грабителя, перебиравшую драгоценности в саквояже. Добавила, что узнает ее, если увидит вновь. Попросила показать ей руки, что я и сделал.

— Руку или руки?

— Вроде бы руки. В общем, я вытянул их перед собой.

— Не возражаете, если я вас попрошу это повторить?

— Пожалуйста.

Грант положил руки на письменный стол. Свет падал на них вертикально. Это были крупные, правильной формы руки, загрубевшие от работы. Поперек суставов указательного и среднего пальцев левой руки тянулся тонкий белый шрам. Если бы не легкий загар, шрам был бы почти незаметен.

— Откуда у вас этот шрам, мистер Хатауэй? — поинтересовался Лэмб.

— В четырнадцать лет с ножом баловался. У вашей миссис Роджерс, наверное, было великолепное зрение, если она сумела разглядеть шрам во дворе «Быка». При условии, что вы действительно так считаете.

Лицо Лэмба оставалось невозмутимым.

— Если она с вами об этом говорила, мистер Хатауэй, полагаю, она вам сказала, что уронивший зажигалку включил фонарь, чтобы разыскать ее, и в луче света она увидела его руку. Если свет сильный, то такой шрам вполне можно разглядеть.

Эта игра заинтриговала Гранта. Случались моменты, когда она ему даже нравилась, и теперь настал один из них. Он улыбнулся:

— Однако, сами понимаете, о шраме она ничего не говорила. Лишь сообщила, что узнает руку. Когда я показал ей руки, ее интерес пропал, и она уехала. — Грант убрал ладони со стола. — Хотел бы подчеркнуть, инспектор, что в тот вечер в «Быке» было полно посетителей. Когда мы вошли, в баре сидело минимум человек двадцать. Любой из них мог уронить зажигалку под окном Луизы Роджерс и высветить фонарем руку, которую, как ей показалось, она узнала.

Лэмб тут же нанес сокрушительный удар:

— Но проследила до Дипинга она именно вас и к вам сюда явилась, мистер Хатауэй. Это доказано. Также доказано, что Луиза беседовала с вами в этой комнате и просила показать руки. Еще доказано, что в тот же вечер ее убили, вероятно, вскоре после разговора с вами. Ее тело спрятали в Роще Мертвеца, а на следующий вечер перенесли его в Дом лесника и зарыли в подвале. И вы считаете, что остальные двадцать посетителей бара в «Быке» могут быть вызваны на допрос относительно этой цепи событий? У вас нет алиби на все самые важные временные промежутки.

Грант сунул руки в карманы и побренчал связкой ключей.

— Неосмотрительно, верно? Но тогда я понятия не имел, что кого-нибудь убьют. Сомневаюсь, что даже у вас всегда есть алиби на все случаи жизни. Тем не менее дела обстоят именно так. Что же дальше?

Лэмб встал.

— Мы надеемся обнаружить новые улики. Тем временем, мистер Хатауэй, я настоятельно прошу вас никуда не отлучаться из деревни.

Грант поразился тому, какое облегчение он испытал.

Глава 29

Жадно прислушивавшаяся к чужому разговору Мэгги Белл узнала лишь то, что миссис Эббот позвонила дочери и сказала, чтобы та не ждала их к ужину, поскольку полковник Эббот и викарий так увлеклись игрой, что их шахматная партия затянется до позднего вечера.

— В общем, накорми Фрэнка и мисс Сильвер.

Фрэнк еще не вернулся. Мэгги могла бы сообщить об этом миссис Эббот, поскольку мистер Хатауэй дважды звонил мисс Сисели и спрашивал его. И вот — мисс Сисели сама об этом сказала.

— Тогда накорми мисс Сильвер и тоже поешь хоть что-нибудь, дорогая. — Миссис Эббот повесила трубку.

Затем позвонил мистер Фрэнк, сообщил, что будет поздно и чтобы ничего не готовили.

— Чепуха какая — тебе нужно чем-то поужинать!

— Мне надо отвезти шефа обратно в Лентон, там я что-нибудь перехвачу, — ответил Фрэнк и повесил трубку.

Мэгги Белл решила, что все эти разговоры — сплошная скука.

Вскоре Марк Харлоу позвонил мисс Сисели. Мэгги всегда слушала их, развесив уши. Марк за ней ухлестывал, именно так — это же по голосу понятно. А она почти всегда его осаживала, но вот если ей удастся развестись… Ну, тогда у них, может, что-нибудь и сложится. Мисс Сисели не из тех, кто тайком крутит романы. Слишком гордая она. Не до такой степени, чтобы нос задирать и на всех свысока смотреть, однако гордости в ней достаточно, чтобы не идти у кого-то на поводу.

Так вот, только мистер Харлоу начал: «Сисели…», как та его резко оборвала, словно звонок отвлек ее от чего-то важного:

— Что такое?

— Можно зайти?

— Нет.

— Почему?

— Родителей нет дома.

— А они-то тут при чем? Я с тобой хочу поговорить.

— Тебе придется говорить со мной и с мисс Сильвер.

— Мы могли бы сходить прогуляться.

— Нет-нет.

Марк Харлоу был явно раздосадован. Он воскликнул так громко, что в трубке захрипело:

— Как ты так можешь! Ты прямо каменная какая-то!

Сисели рассмеялась, словно эти слова позабавили ее.

— А с чего бы мне смягчиться?

— Сис, я весь на нервах из-за этих проклятых убийств! Да еще полиция на каждом углу. Ты не поверишь, но полисмены явились ко мне, сюда! Им явно хочется знать, что я сказал, подумал или сделал за последние две недели. Как будто кто-то что-то вспомнит — разве что полицейскому может взбрести в голову, что ты что-то помнишь! И в результате вся моя работа псу под хвост. Только я хорошо разогнался по квартету… ну, ты помнишь… — Марк Харлоу напел мелодию, которая Мэгги совсем не понравилась. И мисс Сисели, судя по всему, тоже. Она прямо так и заявила:

— По-моему, так себе.

Мистер Харлоу, похоже, начал злиться.

— Тебе вечно не угодишь, но я бы сделал из этого квартета конфетку, если бы не эта чертова суматоха! В такой жуткой атмосфере мне не работается. Если нет тишины и покоя, что толку от жизни в деревне? Здесь сыро, темно, холодно, уныло и скучно. Единственное, чего тут можно ожидать, — что тебя оставят в покое. Я к тому, что, если кого-то и убивают, почему их не убивают там, где они живут? Зачем они являются сюда и превращают нашу жизнь в ад, кишащий сыщиками из Скотленд-Ярда?

Мисс Сисели минуту молчала, а потом заметила как бы невзначай:

— А ведь ты эгоист, Марк.

Мистер Харлоу возмутился:

— Это полная чушь, и ты прекрасно это знаешь! Все, что ты делаешь, должно начинаться с тебя самого. Ты есть центр всего — в этом центре все начинается и заканчивается. А если не так, то ты ничто и не имеешь никакого смысла. У тебя нет ни цели, ни предназначения, ты лишь игрушка в руках переменчивых обстоятельств. Каждый художник должен творить, отталкиваясь от своего центра, иначе он себя теряет.

— По-моему, это ерунда.

Он рассмеялся.

Вот этого Мэгги никак не ожидала. Довольно забавно после вспышки гнева.

— Ты самая закоренелая эгоистка из всех, кого я только знаю, — произнес он.

— Нет. — Мисс Сисели швырнула трубку на рычаг.

Мэгги и припомнить не могла, когда в последний раз получала от подслушанного разговора такое удовольствие.

Сисели вернулась в малую гостиную, где вязала мисс Сильвер. Свето-голубая шерстяная кофточка, которой она занималась первые пару дней по приезде сюда, теперь лежала в левом верхнем ящике комода красного дерева с гнутым фасадом в ее спальне, а вторая, бледно-розовая, быстро обретала форму. Сисели, поначалу испытывавшая легкое раздражение от восхищения Фрэнком этой нестареющей мисс Сильвер, теперь изменила свое отношение к ней. Легко считать незваную гостью старомодной старой девой с манерами классной дамы. Да, легко — первые пять минут. Потом можно продолжать считать ее такой, если ты непроходимо глуп или не способен избавиться от предвзятого мнения. Сисели была отнюдь не глупой. Помимо ее воли мисс Сильвер произвела на нее сильное впечатление. Сисели увидела в ней ум, который всегда уважала, и заметила, что Фрэнк испытывает к этой хрупкой пожилой даме не только уважение, но и, что удивительно, подлинную и весьма нежную привязанность. Это показалось Сисели странным, забавным и трогательным.

И вот теперь, когда она вернулась в малую гостиную и мисс Сильвер с улыбкой подняла голову, что-то вдруг произошло. Будто со стороны Сисели услышала, как спросила озадаченным тоном:

— Скажите, а я эгоистка?

Мисс Сильвер по-прежнему улыбалась.

— Вам кто-то об этом говорил?

Сисели кивнула:

— Да, Марк Харлоу. Он сказал, что я самая закоренелая эгоистка из всех, кого он только знает. По-вашему, я действительно такая?

Мисс Сильвер продолжала вязать:

— А что вы сами об этом думаете?

Сисели сидела на полу перед камином, положив руки на колени, чуть наклонив голову и широко раскрыв глаза. Во взгляде ее читалось беспокойство, словно у ребенка, не совсем уверенного, твердо ли он выучил урок.

— Я над этим не размышляла.

— А теперь что считаете?

— По-моему… наверное… так оно и есть, — протянула Сисели, а потом добавила: — Трудно не быть эгоисткой, когда вокруг все идет наперекосяк. Думаешь об этом каждую минуту, а получается, что думаешь о себе.

Мисс Сильвер привыкла выслушивать признания других. За время ее профессиональной деятельности самые разные люди поверяли ей самые невероятные признания. Ее не удивило, что Сисели, ни с кем не говорившая, теперь с ней разоткровенничалась. А позднее, оглядываясь назад, Сисели сама поразилась этому факту. В тот момент беседа по душам представлялась ей совершенно естественной, она облегчала ее сердечную боль.

Мисс Сильвер молча смотрела на Сисели. Если бы она заговорила, то могла бы оборвать ее откровения. Но этого не случилось, и Сисели продолжила:

— Если с тобой что-то не так, это совсем не значит, что ты думаешь только о себе. Вот и со мной произошло то же самое. Похоже, родителей это возмущает.

— Тяжело, когда видишь любимого человека несчастным и тебе не позволяют ему помочь, — заметила мисс Сильвер.

Сисели нахмурила темные брови и встревоженно взглянула на нее.

— Мама просто обожает Гранта. По-моему, это несправедливо.

— По отношению к нему или по отношению к ней?

— К обоим, и ко мне тоже. Будь она настоящей тещей, ей следовало бы его ненавидеть и принять мою сторону, но мама этого не сделала: она всегда поступает не так, как другие. А папу в это втянуть я бы не смогла — он ненавидит скандалы. Мужчины их ненавидят гораздо больше, чем женщины, вы не находите? Я не в том смысле, что сами они не скандалят, но они считают, что женщины поднимают шум по всяким пустякам. Конечно, это правда, однако не всегда. И мужчины думают, будто женщины вечно делают все не так. Папа тоже очень любит Гранта. Он бы решил, что я затеяла ссору на ровном месте.

Спицы в руках мисс Сильвер позвякивали тихо и успокаивающе.

— А вы действительно так поступили?

Сисели часто заморгала, словно ей внезапно нанесли сильный удар. Она залилась ярким румянцем и чуть не плача воскликнула:

— Нет, нет, совсем не так! Что может быть ужаснее, чем думать, что кто-то тебя любит, а потом узнать, что любят лишь твои деньги? — Она снова заморгала, пытаясь сдержать жгучие слезы. — И не то чтобы меня не предупреждали. Бабушка — первая. Дедушка женился на ней из-за денег, и посмотрите, что с ней стало! По-моему, она меня немного любила, сама не знаю почему, но, кроме меня, не испытывала ни к кому вообще никаких чувств. Бабушка разругалась с обоими сыновьями и сильно невзлюбила их жен. Представьте, как можно не любить маму, — однако она терпеть ее не могла. Бабушка считала, что все стремятся завладеть ее деньгами. Все, кроме меня, потому что я слишком молода. Знаете, она так и написала в завещании: «Моей внучке Сисели, которая в настоящее время слишком молода, чтобы быть корыстной». Разумеется, у каждого, кто мог бы решить, будто у папы есть хоть какие-то корыстные мотивы, явно не все дома. Но вот такая была у меня бабушка. Говорила, что собирается завещать мне свое состояние, и предупреждала, что все станут пытаться завладеть им. — Сисели вдруг побледнела. — И добавила, что я смуглая худышка и простушка, что мужчины не станут влюбляться в меня, но примутся ухаживать за мной и захотят жениться на мне из-за денег.

Мисс Сильвер кашлянула.

— В высшей степени непростительные слова.

— Такие слова постоянно грызут тебя. Их вспоминаешь, когда этого не хочется. Ты их совсем забыла, а они выползают из какой-то жуткой норы и настигают тебя. — Сисели замолчала и глубоко вздохнула. — Бедная Эллен Кэддл! Бабушка оставила ей пятьсот фунтов, а она вышла замуж за этого юбочника Альберта, у которого на лбу написано, что он ее ни капельки не любит. Еще бы, она же лет на пятнадцать старше его.

— К сожалению, миссис Кэддл поступила неосмотрительно. Женщина должна относиться к себе с бо́льшим уважением. Как сказано у Шекспира: «Ведь женщине пристало быть моложе супруга своего: тогда она сумеет завладеть его душой».

— Ну а она не сумела. Разумеется, это сразу вызвало бабушкины слова из их норы, но вот обратно их туда загнать я не смогла. Потому что после смерти бабушки я хотела, чтобы все деньги забрал папа и немного выделил Фрэнку. Чтобы они мне пообещали это сделать, когда я стану совершеннолетней. Однако они отказались. Но тогда мне казалось, будто я избавилась от гнетущей тяжести бабушкиных слов. Думала, если она ошиблась, то мне больше нечего переживать и беспокоиться. Мы обосновались здесь, и я начала встречаться с Грантом. Он только что переехал в Дипсайд. Мне казалось, что Грант в меня влюбился. Я была счастлива и больше не вспоминала о бабушке. Мы поженились. Я чувствовала себя счастливой еще три месяца, а потом убедилась, что дело все-таки в деньгах. Бабушка прекрасно знала, что говорила: главное — не я, а деньги. Поэтому я и вернулась сюда. — Сисели внезапно вскочила с пола, щеки ее пылали. — Я никогда и никому об этом не говорила. Не знаю, зачем рассказала все это вам. Порой людям нужно кому-то излить душу. — Она шагнула к пианино и подняла крышку. — Не возражаете, если я немного поиграю?

Глава 30

Было начало одиннадцатого, когда Фрэнк вошел в малую гостиную и увидел там вязавшую мисс Сильвер и Сисели, игравшую на пианино быструю мелодию. Она взяла громовой аккорд, дождалась, пока звуки стихнут, и встала.

— Что-нибудь случилось?

— Нет.

Лежавший у камина Брамбл поднялся, подошел к Фрэнку и принялся обнюхивать его лодыжки.

— Ты что-нибудь ел?

— Да, спасибо.

— Кофе хочешь?

— Нет.

— Все-таки пойду сварю.

Сисели вышла, и Брамбл последовал за ней.

Фрэнк присел к камину. Он замерз, устал и к тому же плохо поужинал. Ни одно дело не вызывало у него такого отвращения и злобы, как это. Он начал рассказывать о нем мисс Сильвер под успокаивающий аккомпанемент потрескивавших в камине поленьев и звяканье спиц, предвкушая чашку горячего кофе.

Возвращаясь с подносом, Сисели услышала из-за двери гостиной их негромкие голоса. Она поставила поднос на неудобный резной стул, так кстати оказавшийся в коридоре. Затем проделала то же, что и Агнес, — тихо, медленно и осторожно повернула ручку, пока язычок не вышел из накладки, после чего чуть приоткрыла дверь. Если ее заметят — она входит с подносом. Если нет — Сисели узнает, о чем разговор. Если тебе дали хорошее воспитание, подслушивать у двери плохо. Это недопустимо. Однако она на это решится. Какое-то объявшее ее чувство вкупе со страхом пересилили все внушенные ей приличия. За дверью происходило нечто важное, и ей нужно было выяснить, что именно.

Сисели почти сразу все узнала, потому что Фрэнк говорил:

— Завтра утром я уеду отсюда. Сегодня вечером мне не удалось снять номер в гостинице. Шеф предложил мне отправиться обратно в Лондон, а вместо меня прислать кого-нибудь другого, но я сказал, что доведу дело до конца.

— Разумное решение, — произнесла мисс Сильвер. — Отказ от дальнейшего ведения дела будет равносилен публичному признанию вины мистера Хатауэя.

Сисели левой рукой придерживала дверную ручку, а правой опиралась о косяк. Фрэнк Эббот добавил:

— Здесь я оставаться не могу. Он же муж Сисели. Если это его рук дело, то все обернется жутким скандалом для нее и для Моники.

— А ты считаешь, что он убийца?

— Не исключено. Дальше версий мои размышления не заходят. Убийцей может оказаться и Альберт Кэддл. Его смазливая подружка обеспечивает ему три железных алиби, однако я считаю, что присяжные не примут их всерьез, по крайней мере, после того как увидят Мэйзи. Еще остается Марк Харлоу. Они втроем находились в «Быке» тем вечером, когда Луиза Роджерс увидела руку грабителя. Загвоздка в том, что нам неизвестно, что именно она узнала. Ферран, который описал это в своих показаниях, тоже не знает, что это за примета. Он лишь заявил, что Луиза была абсолютно уверена в том, что узнает руку, и она ее узнала. Кто-то уронил зажигалку во дворе «Быка» и включил фонарик, чтобы разыскать ее. В луче света Луиза увидела его руку и была готова поклясться, что это грабитель. Она была в ночной рубашке. Пока накидывала какую-то одежду и сбегала вниз, двое мужчин и водитель успели уехать. Кто-то из них выронил конверт с адресом Гранта Хатауэя. Вот поэтому-то она сюда и приехала. Теперь нам известно, что она разговаривала с Хатауэем между половиной пятого и пятью вечера восьмого января, то есть незадолго до того, как ее убили. Агнес подслушала часть их беседы, а когда миссис Бартон уволила ее, устроила Хатауэю сцену и примчалась к нам, чтобы все о нем выложить. Совершенно очевидно, что Агнес безумно влюблена в него и…

Мисс Сильвер сдержанно заметила, что даже ад не сравнится с яростью отвергнутой женщины.

— Наверное. Так вот, у Гранта нет алиби на три важных временных интервала. Он мог убить Луизу прямо у себя в кабинете, хотя это было бы чрезвычайно рискованно. Агнес слышала лишь часть разговора, но с расстояния, на которое она отбежала. Агнес услышала, как открылась и захлопнулась входная дверь, после чего от дома отъехала машина. За рулем вполне мог сидеть Грант. Луиза к тому моменту могла быть мертва или еще жива. Или же показания Гранта — правда. Он заявляет, что Луиза уехала одна, а через несколько минут он вышел из дома, прогулялся до фермы Томлинс, обогнул ее и зашел в церковь. Там Грант примерно полтора часа сидел и слушал, как Сисели играла на органе, после чего отправился домой.

Несильным ударом ладони Сисели распахнула дверь, подхватила поднос и вошла в гостиную — в лице ни кровинки, глаза сверкают. Поставила кофе перед Фрэнком, затем вернулась и закрыла дверь. Приблизилась к нему и заявила:

— Я все слышала. Если дело касается Гранта, то и меня тоже. Я хочу услышать, что пропустила.

Фрэнк недоуменно поднял светлые брови.

— Сестренка, малышка…

Сисели перебила его, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Я тебе не малышка, а жена Гранта. Если ты можешь все рассказывать мисс Сильвер, значит, и мне тоже. Я умею держать язык за зубами, однако хочу знать все.

Фрэнк посмотрел на мисс Сильвер, и та кивнула. Сисели топнула ногой.

— Если ты мне не расскажешь, я сейчас же поеду в Лентон к главному инспектору Лэмбу!

Фрэнк протянул руку, коснулся ее ладони и почувствовал, что та холодна как лед.

— Ладно, Сис… Садись. Не знаю, что именно ты слышала, но дело обстоит так…

Сисели слушала, сидя прямо и не сводя глаз с лица Фрэнка. Мисс Сильвер вязала, ритмично позвякивая спицами. Что-то из рассказа Фрэнка было ей знакомо, но было интересно послушать его заново. Мысли ее работали так же методично, как и спицы, подмечая тут ослабшую петлю, там — небольшое несоответствие, а где-то еще — явную вероятность чего-то. Фрэнк обладал дисциплинированным умом и умел четко излагать суть дела.

Сисели слушала не только во все уши, но и всем своим существом. Знакомая комната, ее собеседники, нахально свернувшийся калачиком в кресле Моники Эббот Брамбл, камин и исходящее от него тепло, подливающий в чашку и прихлебывающий кофе Фрэнк, звяканье спиц мисс Сильвер — все это будто бы исчезло. Не осталось никаких звуков, образов, ощущений — лишь голос Фрэнка и его слова. Они воспринимались ясно и четко.

Фрэнк добрался до того момента, когда Сисели вошла в гостиную.

— Итак, у нас есть Кэддл с тремя алиби, они могут оказаться подлинными или ложными, и Грант, у которого нет никакого алиби. Плюс Марк Харлоу — тоже без алиби.

— Марк? — удивилась Сисели.

— Он один из этой троицы, которая тем вечером находилась в «Быке». Мы отправились к нему после снятия показаний с Гранта. Так вот, он утверждает, что в пятницу, восьмого января, выходил прогуляться и никого не встретил. Конечно, Марк мог встретить Луизу и убить ее. Он заявляет, что добрался пешком до самого Лентона и отправился в кино. В субботу, когда переносили тело Луизы, Марк снова вышел на прогулку и никого не видел. В субботу, шестнадцатого января, он обедал с какими-то друзьями в Лентоне, потом пошел с ними в кино. Домой вернулся на машине, которую вел сам. У прислуги был выходной, так что Марк поужинал холодными закусками. По его словам, вернулся он домой в половине восьмого. Это, разумеется, давало ему массу времени добраться на велосипеде до фермы Томлинс и убить Мэри Стоукс. Вряд ли он рискнул бы поехать туда на автомобиле. Подведем итоги. У Гранта и у Харлоу была возможность убить Луизу в пятницу, восьмого января, переместить и закопать труп в субботу, девятого января, а в субботу, шестнадцатого января, избавиться от Мэри Стоукс. Только показания Мэйзи Трэйлл свидетельствуют о том, что у Кэддла не было такой же возможности. Из троих подозреваемых лидирует Грант, поскольку мы знаем, что он общался с Луизой, чего нельзя с уверенностью сказать о Харлоу и Кэддле. Но если взглянуть с точки зрения особых примет на руках, то тут, по-моему, впереди всех Кэддл. Луиза Роджерс говорила Феррану, что всегда и везде узнает руку грабителя. А у Кэддла отсутствует верхняя фаланга на указательном пальце левой руки — такое забыть вряд ли возможно. У Гранта имеется белый шрам, а у Харлоу нет бросающихся в глаза примет. На тыльной стороне правой ладони он носил лейкопластырь, но когда снял его, там была лишь глубокая царапина. Он утверждает, что поранился о колючую проволоку, и ничто не указывает на то, что царапина скрывает какой-то старый шрам. Однако руки у Харлоу весьма странной формы. Указательные пальцы длиннее других, а большие пальцы…

— Вот почему он виртуозно играет на пианино — у него феноменально гибкие суставы пальцев, — произнесла Сисели.

— Могли ли эти суставы поразить Луизу Роджерс, если она их видела несколько секунд в луче фонарика? Нет, полагаю, первенство здесь явно за Альбертом. Палец-обрубок без сустава бросается в глаза гораздо сильнее.

Сисели встала и, поблагодарив Фрэнка, вышла из комнаты. После недолгой паузы он продолжил:

— Дело запутанное. Понимаете, убийца должен быть из местных. Только местный знает о Доме лесника, не говоря уже о подвале, и только у местного мог иметься мотив для убийства Мэри Стоукс. Это почти наверняка один из тех троих, что находились в «Быке» вечером четвертого января. В общем, преступник один из троих: Альберт Кэддл, Грант Хатауэй или Марк Харлоу.

— А что ты думаешь о Марке Харлоу? — спросила мисс Сильвер.

Фрэнк внимательно посмотрел на нее:

— Ему гори все ярким пламенем, лишь бы не мешали бренчать. Для него главное — музыка, а остальное как бы не существует. Марк Харлоу сочиняет песни для ревю, и эти жуткие убийства лишают его вдохновения. Прямо катастрофа какая-то. Будь он Бетховеном, Бахом и Брамсом в одном лице, я бы решил, что он преувеличивает ее масштабы. Мы прервали его, когда он извлекал из пианино совершенно дикие звуки. Марк проявил бурный артистический темперамент, но все-таки спустился с небес на землю и пообещал помочь следствию. Поскольку он, похоже, из тех, кто никогда не знает, который час или что он делал вчера, толку от него было немного. Если честно, моего шефа надо было видеть. Он весь налился кровью, и я боялся, что у него выскочат глаза, когда Харлоу бесхитростно сказал, что точно не помнит, в какой кинотеатр зашел в пятницу восьмого января и какой фильм смотрел. Объяснил, что порой вообще не смотрит на экран, просто сидит и прокручивает в голове мелодии. Старик потом на полном серьезе спросил меня, все ли у этого Харлоу дома. Я ответил, что тот вполне в своем уме и просто изображает великого творца. В данном случае так оно и получилось. Когда Марку прозрачно намекнули на судебное разбирательство, память его тотчас оживилась. Он вспомнил, что сидел в кинотеатре «Рекс» и в фильме снималась какая-то молоденькая актриса со стройными ногами. Вы, наверное, о ней не слышали, но он все точно сказал!

Мисс Сильвер улыбнулась:

— Это Пердита Пейн?

Фрэнк рассмеялся.

— Вы знаете все на свете! Марк снизошел до того, чтобы вспомнить ее ноги — они действительно того стоят.

Улыбка исчезла с лица мисс Сильвер, и она нахмурилась. Сочла, что особого упоминания о ногах вполне достаточно, и произнесла:

— Сразу после шестичасовых новостей я слышала полицейскую сводку происшествий. Ее передавали, когда я только входила.

Фрэнк сел прямо.

— Да-да, я как раз собирался вам сказать — почти сразу позвонили из ледлингтонского кафе. Луиза обедала там довольно поздно — примерно до половины третьего дня — и спрашивала, как доехать до Лентона. Она находилась одна, что перечеркивает завлекательную версию Смита о том, будто в Дипинг Луиза привезла убийцу. Например, несчастного Феррана.

— Фрэнк, а что собой представляет этот Ферран?

— Хотите встать на сторону Смита? Я решил, что это безобидный молодой человек, влюбленный в Луизу и почти обезумевший от горя. Вряд ли его можно в чем-нибудь подозревать.

— Да, скорее всего, так.

Мисс Сильвер собралась что-то добавить, как вдруг распахнулась дверь, и в гостиную шагнула Сисели. Она была в шубе, но без шляпки. В коридоре чуть позади нее стоял чемодан. Брамбл спрыгнул с кресла Моники Эббот и бросился к хозяйке, глядя на нее чуть наклонив голову. Сисели легонько погладила его и произнесла:

— Когда родители вернутся, скажи им, что я отправилась домой.

— Господи боже! — вырвалось у мисс Сильвер.

Фрэнк резко повернулся на стуле.

— Сис!

Она продолжала стоять за порогом, лицо ее разрумянилось, глаза сверкали.

— Ты меня слышал — я отправляюсь домой.

— Можно спросить почему? Моника наверняка задаст подобный вопрос. Тигрица вернулась — а где мой детеныш?

Сисели топнула ногой.

— Сообщи ей, что я отправилась домой.

— Повторяешься, да? Может, дождешься ее и сама это скажешь?

Сисели медленно приблизилась к камину, наклонилась, бросила в огонь полено и ответила:

— Нет, лучше не надо. Не хочу скандала. — Она выпрямилась и перевела взгляд на мисс Сильвер. — Вы ей и скажите. Все просто. Мы с Грантом поругались — это наше дело, и больше оно никого не касается. Если его намереваются заподозрить в убийствах, то я возвращаюсь домой. А ругаться продолжим позднее. Не допущу, чтобы люди сочли, будто я верю в его причастность к преступлениям.

Мисс Сильвер продолжала вязать, розовый моток шерсти медленно вращался. Фрэнк Эббот поднялся. Отговорить Сисели он не сумел бы — ему это не удавалось, даже когда та была ребенком. Однако Моника ожидала бы от него хотя бы попытки. Фрэнк проклинал викария, шахматы и дядю Реджа. Пусть Моника сама возьмется за эту неблагодарную работу и выслушает от дочери колкости и дерзости.

— Сис, Грант — один из подозреваемых, — произнес он. — Может, тебе лучше подождать?

Она посмотрела ему в лицо.

— Грант не убийца! — Сисели обратилась к мисс Сильвер: — Вы нам поможете?

— Дорогая…

— Фрэнк говорит, что вы всегда все знаете. Вы ведь профессионально занимаетесь сыском? Я хочу, чтобы вы взялись за это дело — ради меня и Гранта.

— Дорогая, я не берусь за дела ради кого-то. У меня только одна цель — установить истину.

— Именно это мне и нужно, — заявила Сисели.

— Вы уверены в своих словах?

— Да.

— А если ваша уверенность поколеблется? Предположим, я возьмусь за расследование, а истина окажется очень неприятной?

Румянец исчез с лица Сисели. На ее смуглой коже проступила бледность.

— От вранья никому нет пользы. Мне нужна правда. Вы возьметесь за это дело?

— Да, — кивнула мисс Сильвер.

Глава 31

Фрэнк Эббот посмотрел, как задние габаритные огни машины слабой искоркой мигнули в темноте и погасли. Потом вернулся в гостиную и сказал:

— Так, мне надо подготовить для шефа резюме, вот только нужно подобрать для этого нормальное слово, или он сильно разозлится. Хватит с него француза Феррана, но от меня иностранщины не потерпит. Кстати, какие есть синонимы у слова «резюме»?

Мисс Сильвер снисходительно предложила «сводку», за что Фрэнк поблагодарил ее.

— Ладно, я буду в кабинете. Сообщите Монике о решении Сис?

Мисс Сильвер улыбнулась и ответила:

— Думаю, ей будет приятно это услышать.

Фрэнк замер по пути к двери.

— Раньше — наверняка, а вот теперь… не знаю. Как-то… странно все это. Ну, переживать все равно без толку. Я не смог бы ей помешать. — И он вышел.

Мисс Сильвер сидела и вязала в воцарившейся в комнате тишине. Похоже, после ухода Сисели и Брамбла весь дом погрузился в молчание. Старый спаниель Тамбл наверняка прокрался в кухню, где подбирать объедки строго воспрещалось, но запрет этот не всегда строго соблюдался.

Часы давно пробили половину одиннадцатого, когда из коридора раздались звуки: хлопнула входная дверь, и мужской голос сказал: «Не беспокойтесь, я на минутку». После чего состоялось драматическое появление Марка Харлоу со взлохмаченными от ветра волосами и полубезумным лицом. Горничная Рут что-то пробормотала у него за спиной и исчезла, чтобы сообщить своей сестре и миссис Мэйхью, что мистер Харлоу ворвался в дом вопреки ее протестам и это нарушение всяких приличий.

Марк Харлоу закрыл за собой дверь, огляделся по сторонам и спросил:

— А где Сис?

В иных обстоятельствах мисс Сильвер упрекнула бы его за неучтивость, сделав замечание, пусть и легкое, но однозначно указывающее, что подобное поведение недопустимо. Однако теперь не позволила себе выказать неудовольствие, вместо этого улыбнулась и произнесла:

— Входите и присаживайтесь, мистер Харлоу.

Он приблизился к ней на пару шагов и снова спросил:

— Где Сис? Я хочу с ней поговорить.

Мисс Сильвер вгляделась в его лицо. В госте явно вновь возобладал бурный артистический темперамент, о котором упоминал Фрэнк Эббот. Спокойным и приветливым тоном она ответила:

— Миссис Хатауэй уехала домой.

— Что?!

— Она вернулась в Дипсайд.

Это известие, похоже, лишило Марка Харлоу остатков воспитания и хороших манер.

— Да вы сами не знаете, что говорите! — воскликнул он.

— Мистер Харлоу…

Что-то в ее взгляде и голосе осадило его. Он даже сбивчиво извинился.

— Прошу прощения! Но тут явно какая-то ошибка — Сисели не поехала бы в Дипсайд, даже если бы мир рушился! Особенно сейчас!

— А почему вы так решили, мистер Харлоу? — поинтересовалась мисс Сильвер.

Он рухнул в кресло, в котором недавно сидел Фрэнк Эббот.

— Вот какой толк от этого Эббота? Почему он ей не помешал? Разве вы не знаете, что Грант Хатауэй по уши увяз в этом деле? И Фрэнку Эбботу это известно! Ей никак нельзя было возвращаться! Он был просто обязан ее остановить!

Мисс Сильвер продолжала вязать. От аккуратно убранной под сетку для волос челки до украшенных стеклярусом домашних туфель она олицетворяла собой великолепный образец пожилой английской старой девы, чьи средства, как и ее кругозор, были чрезвычайно ограничены, а положение в обществе гарантированно позволяло другим не обращать на нее внимания или же относиться к ее присутствию с равнодушием. Для Марка Харлоу мисс Сильвер стала просто человеком, на кого можно излить раздражение. В ответ на ее «Господи!», произнесенное с неким возражением в голосе, он возмутился:

— Ей нужно было помешать! Вообразите, что Гранта арестуют, пока Сисели там находится!

— А есть основания полагать, что его арестуют? — удивилась мисс Сильвер.

Харлоу сердито заявил:

— Для этого есть все основания!

Он прочитал в ее взгляде недоверие и дал волю чувствам:

— Уверен, что его могут арестовать в любую минуту! О чем только ее родители думают?

Мисс Сильвер продолжала смотреть на него.

— Их пригласили на ужин, и они еще не вернулись.

Марк издал какое-то непонятное злобное ворчание.

— А этот ни на что не годный Эббот! Уж кто-кто, а он-то должен знать, что́ у полиции есть на Хатауэя!

Мисс Сильвер тихо спросила:

— А что у полиции есть на мистера Хатауэя?

Поднос с кофе по-прежнему стоял рядом с креслом. Практически не сознавая, что делает, Марк Харлоу налил себе чашку. Потом залпом проглотил без сахара и молока тепловатую жидкость и с грохотом поставил чашку на блюдце.

— Уверен, много чего. Я не то чтобы хочу что-то высказывать, но просто вне себя оттого, что Сис вот так сразу к нему вернулась. Она вам говорила, что я звонил? Хотел зайти и повидаться с ней, однако Сис отказалась, а я, как дурак, с этим смирился. Не надо мне было обращать внимания на ее слова. Нужно было просто прийти — у меня же было предчувствие, — но мне не хотелось раздражать ее. — Марк посмотрел на мисс Сильвер. — Знаете, я ведь люблю ее. Это не имеет значения, я об этом не думал. Главное — это Сис… И проклятый Грант.

— А с чего вы решили, что мистер Хатауэй может быть виновен в двух убийствах?

Харлоу вперился в нее мрачным взглядом.

— Это не я так решил, а полиция. Для меня самое главное, что в это ввязывается Сис.

— А что решила полиция?

Он дернул плечом.

— Там мне не докладывают, но это же очевидно. Как же мне не повезло, что я столкнулся с ним в «Быке». Я не мог не предложить подвезти Гранта — и полюбуйтесь, во что вляпался! Пришлось сказать полиции, что я оставил Гранта в баре, а потом его пришлось ждать. Он там задержался, а когда выходил, то что-то совал в карман. Я ни секунды не сомневаюсь, что это была зажигалка, которую, по словам Луизы Роджерс, Грант искал во дворе. И вдобавок ко всему она еще является к нему сюда. И что, спрашиваю я вас?

— Луиза Роджерс явилась к нему сюда?

— Похоже на то, разве нет? Нам с Кэддлом нужно благодарить судьбу, что на конверте у нее значились имя и адрес Гранта, а не мои, иначе полиция попыталась бы повесить эти убийства на одного из нас. Мы оба были во Франции вместе с миллионами других людей, а в тот вечер находились в «Быке». Но заявилась Луиза Роджерс именно к Гранту Хатауэю, значит, мы исключаемся.

— Вот ведь ужас какой!

Мисс Сильвер действительно выглядела так, будто ее охватил ужас. На пару секунд она даже перестала вязать. Ее руки неподвижно лежали на пышной светло-розовой шерсти.

— В общем, вы понимаете, почему я так беспокоюсь за Сис.

Даже невзирая на обуревавшие ее тревожные мысли, мисс Сильвер чувствовала легкое отвращение от постоянного употребления уменьшительно-ласкательного имени. Теперь среди молодых людей повсеместно вошло в моду называть друг друга по имени, но это фамильярное «Сис» ее очень раздражало. Даже Моника Эббот не называла так свою дочь.

— Боже мой! — воскликнула она. — Вы думаете, что мистер Хатауэй…

— Не мое дело думать о Гранте. Я очень переживаю за Сис.

— А вы считаете, что мистер Хатауэй виделся с ней, когда она сюда приезжала… с этой миссис Роджерс?

Он посмотрел на нее, даже не пытаясь скрыть презрения:

— Да наверняка! Не мог же он ее убить, не встретившись с ней!

— Но вы не знаете, виделся он с ней или нет?

Марк усмехнулся:

— Есть такая вещь, как догадка! А я порой угадываю очень точно!

Глава 32

Сисели медленно вела машину по темной Мэйн-стрит, поскольку теперь, покинув Эбботсли, была не вполне готова появиться в Дипсайде. Она хотела уехать до возвращения родителей, не желала с ними пересекаться. Однако Сисели не знала, как ее встретит Грант и, сколь бы глупо это ни выглядело, миссис Бартон. Как бы тебе ни хотелось сохранить семейные дела в тайне, дом с домашним очагом всегда полон глаз и ушей, особенно если живешь в деревне. Родня и друзья ждут, что им все объяснят, а если есть экономка, то ей, по крайней мере, придется сообщить, где ты ляжешь спать.

Автомобиль медленно полз по Мэйн-стрит, а Сисели собиралась с духом. Она была настолько занята своими мыслями, что ей и в голову не приходило, что где-то поблизости жестоко убили Луизу Роджерс, а чуть дальше влево ее тело пролежало под кучей листьев с вечера пятницы до вечера субботы.

Если она на что-то и обращала внимание, так это на Брамбла, который вставал на задние лапы, высовывался из окна, возбужденно повизгивал и поскуливал. Сисели осаживала его командой «Нельзя!», после чего он поворачивался и принимался лизать ее плечо, а потом опять совал нос в окно, своеобразно комментируя их возвращение. Разумеется, Брамблу не требовалось объяснять, что они направляются домой. Его коробка со спальными принадлежностями и одеяльцем стояла на заднем сиденье. Пес ничуть не сомневался в том, куда они едут, и весь дрожал от сладостного ожидания.

Ворота на заднем дворе, как всегда, были открыты. Сисели медленно подъехала к дому сбоку и остановила машину. Ей придется взять ключ от гаража. Она подняла стекло, выскочила наружу с водительского места и быстро захлопнула дверцу перед носом Брамбла, едва не вырвавшегося вслед за ней. Сисели несколько раз резко осадила пса, оставив его скулить, прижав нос к стеклу. В тот момент ей не хотелось, чтобы он вертелся у нее под ногами, носился вокруг или с лаем бросился к ближайшей двери. Сисели вдруг подумала, что понятия не имеет, который час, а миссис Бартон, наверное, уже легла спать. А если она спит и Грант — тоже? Какое унижение ей придется пережить, если она вернется в Эбботсли! Конечно, в этом нет нужды, поскольку ключ от входной двери по-прежнему лежит в кармашке ее сумочки из крокодиловой кожи. Но если Грант запер дверь еще и на засов, то ключ не поможет.

Сисели прошла вдоль фасада дома, миновав парадную дверь с ведущими к ней тремя ступенями и крыльцо с колоннами. Потом завернула за угол и оказалась у боковой стены дома, противоположной той, где оставила автомобиль. Если Грант еще не спит, он будет в кабинете, а если так, она сквозь шторы увидит свет. Веоятно, ей даже удастся заглянуть внутрь, поскольку шторы там — сущая дрянь. Кто-то сэкономил на материале, когда их шили, и задергивались они неплотно. Когда их сводили посередине, сбоку оставался просвет. Если эта змеюка Агнес со всех ног сбежала в Лентон, сегодня вечером наверняка ни у кого не нашлось времени как следует их задернуть.

Сисели издала вздох облегчения. В кабинете горел свет. Оба окна светились, виднелась длинная золотистая полоска. У Сисели забилось сердце, когда она подошла к окну и заглянула внутрь. Странно, как в кошмарном сне, подсматривать в окна собственного дома. На мгновение Сисели ощутила себя призраком. Затем ее бросило в жар, и она снова стала Сисели Хатауэй во плоти и крови.

Грант находился в кабинете. Он, наверное, только что вошел, поскольку одет был в старый плащ. Сисели удалось заметить лишь рукав, когда Грант пересек комнату. В просвет между шторами она видела часть противоположной стены и то, что находилось между стеной и окном. Она рассмотрела старые темные обои, краешек тяжелой позолоченной картинной рамы, выступ каминной полки из черного мрамора и прямо посередине — голубую китайскую вазу с букетом из сухих цветов. Сисели вспомнила, как собирала и засушивала розы, причем одного сорта, «Хью Диксон», потому что они дольше всех сохраняют аромат. Она наполнила розами две вазы и расставила их по краям каминной полки, поскольку требовалось оживить интерьер кабинета с темными обоями и совершенно жутким портретом деда престарелого мистера Хатауэя, зловещим взглядом взиравшего с холста. Самого портрета Сисели не видела, только краешек рамы и вазу с букетом. Неожиданно вазу заслонили плечо и рука в плаще. Они шевельнулись, и показалась заплата на рукаве чуть выше локтя — совсем свежая, выделяющаяся темным пятном на поблекшей ткани. Сисели удивилась, что это за заплата и что Грант делает у каминной полки. Рука поднялась, словно потянувшись к вазе с букетом. Но Сисели не видела, что делает Грант, поскольку не видела его ладони.

Внезапно ее объял жуткий холод. Ей больше не хотелось стоять у окна, глядеть внутрь и чтобы Грант об этом узнал. Сисели осторожно отошла от окна и побежала к углу дома. Рядом с домом находилась цветочная клумба. Сисели двигалась по заросшей травой кайме вокруг клумбы, но ее вдруг всю затрясло, когда она завернула за угол и полезла в сумочку за ключом. Миссис Бартон наверняка уже спит, но дверь на засов не закрыта, потому что Грант обычно задвигал его перед тем, как ложиться спать. Сисели стояла на крыльце и искала в сумочке ключ. Пальцы у нее тряслись. Она пыталась нашарить ключ, но его не было.

Сисели очень удивилась, ведь ключ всегда находился в одном месте, в наружном кармашке сумочки, специально для этого предназначенном. Она не могла припомнить, когда в последний раз видела ключ, однако он всегда был там. И теперь должен был лежать, но его там не оказалось. Ее охватило ощущение, будто она оступилась на темной лестнице, ощущение не из приятных. И к тому же Сисели вновь почувствовала себя призраком, привидением, которое не пускают в дом.

Итак, у нее оставалось два варианта действий. Если миссис Бартон еще не легла, то в задней части дома должен гореть свет. У нее в спальне, в гостиной или в кухне. Если свет горит внизу, то она услышит звонок в дверь. Если свет наверху или вовсе не горит, Сисели придется опять обойти дом и постучать в окно кабинета, чего ей не хотелось делать по какой-то необъяснимой и иррациональной причине. Сисели даже не хотела возвращаться к окну кабинета, однако заставила себя: ведь пойди она с другой стороны, то пришлось бы идти мимо машины, а Брамбл наверняка поднял бы вой. Поэтому Сисели вернулась прежним путем, держась заросшей травой каймы клумбы.

Как только она поравнялась с окном кабинета, свет в нем погас. Дальше она пустилась бегом. Вот ведь идиотизм — испугаться погасшего света в собственном доме, однако Сисели бежала до тех пор, пока не пришлось остановиться, а потом идти на ощупь под густо увитой плющом аркой, за которой на заднем дворе располагался огород. Под аркой находилась запущенная живая изгородь из плюща и расшатанная старая калитка. Сисели остановилась и нашарила щеколду. После калитки предстояло продраться сквозь густые вечнозеленые кусты, прежде чем Сисели удалось хорошенько рассмотреть окна. В кухне было темно, но за ней с краю окна гостиной виднелась полоска света. Это зрелище доставило Сисели невероятное облегчение. В сердцах обозвав себя идиоткой, она быстро обогнула дом, чтобы забрать из автомобиля чемодан и Брамбла.

Попрыгав вокруг хозяйки и попытавшись лизнуть ее в лицо, пес радостно бросился вперед, возбужденно повизгивая и возвращаясь к Сисели, чтобы нежно куснуть ее за ноги. Теперь прежнее ощущение собственной призрачности казалось ей совершеннейшей глупостью. Брамбл пребывал в полном восторге от происходящего. Услышав по ту сторону двери приближавшиеся шаги, Брамбл ринулся к ней, захлебываясь радостным лаем.

Миссис Бартон медлила всего пару секунд. Когда ты, наверное, одна в доме, а в округе произошло два убийства, хорошенько подумаешь, прежде чем открыть дверь в столь поздний час. Но если это не Брамбл, который прыгает и заходится от лая, требуя впустить его, значит, она лишилась разума, а такого у них в роду, слава богу, не водилось. Миссис Бартон отворила дверь и замерла в изумлении. Черный пес хватал ее за лодыжки, цеплялся зубами за юбку и лаял, словно целая свора собак. Но больше всего ее ошеломил вид миссис Грант Хатауэй с чемоданом у ног. Увидела она их именно в таком порядке и лишилась дара речи.

Молчание нарушила Сисели, отчетливо и с достоинством молодой хозяйки сказав:

— Здравствуйте, миссис Бартон. Я приехала довольно поздно, однако я только что услышала о случившемся с Агнес и решила, что мне лучше всего вернуться домой.

Миссис Бартон вновь возблагодарила бога, так и не поняв, сделала она это вслух или мысленно. Она не могла припомнить, испытывала ли хоть раз в жизни подобное облегчение. Ничто так не укоротит языки досужих болтунов, как возвращение миссис Хатауэй в дом, где ей должно быть. К тому же это станет надлежащим ответом на безумные выходки Агнес. Теперь, когда миссис Хатауэй показала, какова она, все поверят в то, во что нельзя не поверить.

Прежде чем миссис Бартон смогла подобрать нужные слова, чтобы поприветствовать хозяйку, Сисели продолжила:

— Мистер Хатауэй занесет в дом коробку Брамбла и поставит автомобиль в гараж. Я пойду и скажу ему, что мы приехали.

Миссис Бартон опешила:

— Но его нет дома. Один из джерсийских телят немного приболел. Мистер Хатауэй сказал, что будет поздно. Поэтому-то я и не ложусь. Не хочется спать, пока дом должным образом не заперт.

Сисели удивленно уставилась на нее:

— Миссис Бартон, но я только что видела свет в кабинете! Я обошла дом с противоположной стороны.

Она шагнула мимо миссис Бартон в прихожую и поставила чемодан. Потом вдруг бросилась за угол и по коридору в сторону кабинета. Бросилась бегом, зная, что, если остановится подумать, ей будет нелегко сказать Гранту, что она вернулась. Сисели промчалась по коридору и распахнула дверь в пустую и темную комнату.

Глава 33

Возвращение Сисели домой прошло тихо. Она готовилась к сцене, но сцены не случилось, потому что Грант отсутствовал. Вот эту возможность Сисели не предусмотрела. Сцена просто должна была разыграться, и существовала масса вариантов развития событий. Грант мог разозлиться, вспыхнул бы скандал, и тогда с каким наслаждением Сисели высказала бы все, что копилось в ней месяцами. Или Грант мог растрогаться и исполниться благодарности за то, что жена примчалась к нему в трудную минуту. Противный бесенок, таившийся в темном уголке души Сисели, насмешливо воскликнул: «Размечталась, как же!» Ну, тогда она разозлится или… Сисели не нравилось это «или», поскольку Грант мог повести себя подчеркнуто вежливо, и в этом случае ей тоже придется держаться с язвительной вежливостью, а в этом она с Грантом соревноваться не в силах. А теперь вообще не будет никакой сцены. Грант просто тихо войдет в дом и заснет как убитый, а до завтрака сцены закатывают лишь холодные, мстительные и упрямые люди. Закончится все тем, что Грант вскинет брови и спросит: «Ты вернулась?» А Сисели в ответ скажет нечто вроде «Как видишь», а потом отправится помогать миссис Бартон застилать постели. Все время, пока ставила машину в гараж и переносила в дом коробку Брамбла со спальными принадлежностями, Сисели корила себя за то, что вернулась домой в отсутствие Гранта, и гнала от себя несвойственное ей чувство облегчения.

Но гнала напрасно, облегчение не исчезало, и задавить его не удавалось. С того момента, когда Сисели заглянула в просвет между шторами в кабинете, она начала бояться. Если бы Сисели смогла перевести часы на полчаса назад, то вообще не вернулась бы. Или все-таки вернулась? Гранта она видеть не хотела. Но время нельзя повернуть вспять. Вот и теперь Сисели не могла этого сделать, ведь за этим последовало бы объяснение с миссис Бартон, возвращение в Эбботсли, где пришлось бы говорить с мисс Сильвер, Фрэнком и родителями.

Сисели вошла в прихожую и стала подниматься наверх. Миссис Бартон последовала за ней.

— Мистер Хатауэй, наверное, заглянул за чем-нибудь буквально на минуту, а потом снова ушел. Вот поэтому, очевидно, вы и заметили свет в кабинете. Он мог воспользоваться своим ключом, когда входил и выходил, а я бы его не услышала из противоположного конца дома. Пока вас не было, я поставила чайник и наполнила горячей водой две большие грелки. Ваша постель не должна быть влажной, ведь я ее регулярно проветривала. Последнее, что я велела сделать Агнес, — это вчера затопить в вашей комнате камин и просушить перед ним матрас. А простыни ваши я высушила у огня в кухне.

Сисели предпочла бы лечь спать в какой-нибудь другой комнате, но после фразы о матрасе спорить было бесполезно. Нельзя так явно пренебрегать заботой экономки, особенно когда она прожила в доме на тридцать лет дольше тебя.

Сисели вошла в просторную комнату с низким потолком, эркером и большой кроватью, накрытой полосатым покрывалом. Она поразила Сисели своим унынием. Яркие ситцевые шторы были плотно задернуты. Повсюду царили удручающая чистота, аккуратность, опрятность и пустота. Голый туалетный столик, потому что несколько месяцев назад Сисели все смела с него трясущимися от злобы руками. Пустой гардероб и стенной шкаф, где она хранила обувь. Два пустых комода. Ничего, что напоминало бы о том, что Сисели Хатауэй поселилась здесь после свадьбы и была очень счастлива. Счастья в комнате больше не осталось. И несчастья — тоже, лишь пустота и уныние.

Миссис Бартон спустилась вниз за простынями.

Как только его коробка оказалась в привычном углу, Брамбл тотчас же забрался туда, и пса пришлось вынимать обратно. Подобное повторялось каждый вечер. Брамбл улегся на спину, размахивал лапами и смотрел на хозяйку влажными глазами. Сисели пришлось взять его за шкирку и поднять, как кролика, после чего пес стоял и наблюдал, как ему стелют постель: смятые газеты и одеяльце поверх них. После этого ему разрешалось запрыгнуть внутрь и свернуться клубочком. Потом его укрывали еще одним одеяльцем, а коробку — большим теплым покрывалом, чтобы пес мог вертеться в тепле.

Когда Брамбл протяжно вздохнул и сразу погрузился в сон, Сисели встала и подошла к двери гардеробной Гранта. Она до сих пор помнила холодную сталь ключа у себя в руке, когда запирала ее. Это было последнее, что она сделала, прежде чем уехать к родителям. Сисели повернула ручку. Дверь была по-прежнему заперта. Она быстро отдернула руку и направилась навстречу миссис Бартон, возвращавшейся с простынями.

Грант явился домой за полночь. Сисели слышала, как он вошел в прихожую и медленно поднялся по лестнице. Она размышляла, что бы он сказал, если бы она открыла дверь и выглянула в коридор. Так Сисели всегда делала до размолвки. Она бы бросилась к двери и воскликнула: «Дорогой, как ты поздно! Тебе что сделать, кофе или какао?» Если бы был такой же холод, как теперь, Грант ответил бы: «Какао». А Сисели продолжила бы: «Вода еще горячая, если хочешь принять ванну». Все эти домашние мелочи были частью их семейной жизни.

Сисели слышала, как Грант прошел к себе и разулся. Удивительно, как сильно мужчины шумят, снимая обувь. Брамбл негромко зарычал во сне. Грант слишком шумел, чтобы это услышать, да и дверь была заперта.

Вскоре по ту сторону запертой двери воцарилась тишина. Сисели лежала в широкой кровати с двумя грелками, ей было удобно и тепло. Брамбл спал. Грант Хатауэй тоже. За окном царила холодная и безветренная ночь. Сисели могла уснуть со спокойной душой, но сон не шел. Она слышала, как часы в коридоре пробили час, затем два, потом три.

Неожиданно она безо всякого перехода оказалась на тянувшейся вдаль прямой дороге, шедшей по вересковой пустоши. Царила тьма, но во сне это неважно. Сисели видела перед собой дорогу в бесконечность. Вокруг ни огонька, ни домов, ни даже звезд на небе. Лишь Сисели Хатауэй, Сисели Эвелин Хатауэй, и ничего кругом. Что-то залепило ей лицо, и она поняла, что это фата, но во сне она была огромной. Фата окутывала ее крупными складками. Ей нужно было сказать: «Я, Сисели Эвелин, беру в мужья тебя, Эдварда Гранта… любить и заботиться… отныне и навсегда… в радости и в печали», но фата душила ее. Слова застряли в горле, она не могла дышать.

Сисели проснулась в холодном поту с накрытой одеялом головой. За свинцово-серыми тучами занимался мрачный рассвет. Она сдернула с головы одеяло, отвернулась от окна и снова заснула.

Глава 34

Сисели проснулась, когда уже вовсю светило солнце. Гранта дома не было.

— Проглотил завтрак и впопыхах выскочил из дома.

Сисели села на кровати и озабоченно посмотрела на стоявшую перед ней миссис Бартон в темно-синем переднике в белый горошек.

— Он знает, что я здесь?

Миссис Бартон покачала головой.

— Если вы ему не сказали, то нет. — Она прошла к стоявшей в углу коробки с наброшенным покрывалом. — Я подумала, что Брамбл уже выяснил, что к чему.

Сисели съежилась, на мгновение похолодев и растерявшись.

— Он не из ранних пташек, — пробормотала она, — и не очень-то любопытен. Но ему уже пора прогуляться. Вы сможете разбудить Брамбла и выпустить его?

Сисели оделась, позавтракала и окунулась в домашнюю работу. Утро простиралось перед ней, словно бесконечная дорога, которая ей приснилась.

Позвонила Моника Эббот. Она явно разрывалась между желанием узнать все подробности и опасением, что их может подслушать Мэгги Белл.

— Дорогая, как же ты внезапно уехала! Надеюсь, ты спала в сухой постели? Простыни ведь наверняка отсырели.

У мамы всегда одно на уме — посудачить про постели.

— Хорошо, что тебя миссис Бартон не слышит. Мою постель целый день сушили у огня.

— Сис…

До этого момента Сисели говорила непринужденным тоном. Теперь ее голос сделался отчужденно-вежливым.

— Ты что-нибудь хотела? Если нет, то у меня масса дел.

Она слышала, как Моника произнесла:

— Нет-нет… Ничего… Просто… — Она замолчала и повесила трубку.

Сисели раздраженно вздохнула. Почему близкие никак не могут оставить тебя в покое? Она вновь погрузилась в домашние дела, всерьез занявшись гостиной, которой не пользовались с момента ее отъезда к родителям. Унылые чехлы для мебели и полуопущенные жалюзи, как было принято во времена молодости миссис Бартон, привели Сисели в ужас и напомнили морг. Конечно, в морге ей бывать не доводилось, но ощущение было очень похожим. Работы там было невпроворот.

Грант вернулся домой в час дня. Брамбл встретил его у порога, а Сисели — в прихожей. Она только что закончила подметать лестницу, которую оставила напоследок, потому что не имело особого значения, займется она ей или нет, и стояла бледная, с совком в одной руке и веником в другой. Пару секунд они молча глядели друг на друга и ждали, пока смолкнет приветственный лай Брамбла.

Грант нахмурился и спросил:

— Что все это значит?

— То, что я теперь горничная.

— А конкретнее?

— Агнес уволили, так ведь? Я узнала об этом вчера вечером и решила вернуться — помочь миссис Бартон.

— Когда ты приехала?

— Вчера поздно вечером.

Грант внимательно посмотрел на нее. Внутри у Сисели что-то затряслось. Больше всего ей хотелось сесть на ступеньку и дать волю слезам. Или вовсе умереть. Телефонный звонок прозвучал как долгожданное облегчение. Грант отвел взгляд и направился в кабинет, сопровождаемый путавшимся под ногами Брамблом. Сисели отложила веник и совок и принялась протирать лестницу.

Через пару минут вернулся Грант, помрачневший и злой. Теперь он вообще не смотрел на Сисели. Ледяным тоном Грант произнес:

— Тебе лучше вернуться в Эбботсли. И вообще не надо было приезжать.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

— Почему? — повторила она.

— Будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты бы сама знала. Столько прожила у родителей и выбрала время, чтобы вернуться!

— А почему бы и нет?

Сисели начала понемногу успокаиваться. Если Грант разозлится, она тоже рассердится. Но когда он заговорил вновь, ее злоба мгновенно исчезла.

— Вполне возможно, меня арестуют.

— Грант!

— Звонили из лентонской полиции. Хотят, чтобы я туда явился. Я ответил, что приеду к двум — раньше не смогу. Ты же знаешь, что я главный подозреваемый. Джозеф Тернберри целое утро ошивался вокруг дома, наверное, чтобы проследить, что я не улизну. Сегодня меня наверняка задержат, если не арестуют. В общем, тебе лучше уехать к родителям и оставаться там.

Сисели выпрямилась и заявила:

— Вот поэтому я и вернулась.

Грант вдруг горько рассмеялся.

— Я ведь охотник за деньгами, а не убийца, так? Великодушный жест, Сис, однако мне он не по душе. Отправляйся домой, тебе здесь нечего делать. И попроси миссис Бартон организовать мне что-нибудь перекусить. Хочу перед отъездом еще раз поговорить с Джонсоном. Возможно, какое-то время ему придется управляться одному.

Вот и все. Затем — обед второпях, короткий разговор о теленке, поранившем ногу, но уже шедшем на поправку. Ничего, что хотя бы как-то касалось каждого из них, пока у самой двери Грант не оглянулся и не произнес:

— Возвращайся в Эбботсли, Сис. Миссис Бартон наймет кого-нибудь из деревни, если я там застряну.

— Я останусь здесь.

Сисели стояла между отодвинутым стулом и столом. Грант нахмурился:

— Лучше не надо. Уезжай, пока не стемнело!

Он вышел, закрыв дверь. Затем грохнула парадная дверь.

Когда они перемыли всю посуду, миссис Бартон надела пальто, шляпку и поспешила на автобус в Дипинг. Не идти же пешком почти километр по Мэйн-стрит. От предложения Сисели довезти ее на машине она отказалась.

— Как-нибудь сама доберусь, миссис Хатауэй. А дождь — это ничего, у меня накидка-непромокайка и большой зонт. Энни Стедман очень даже неплохо заменит Агнес, и я знаю, что сюда она пойдет охотно. Она дочь моей троюродной сестры Лидии Вуд, да и возраст у нее подходящий. Сейчас Энни работает на почте у миссис Мартин и подыскивает место получше. В прошлую субботу она мне жаловалась, что здесь все занято. Вы только не подумайте, будто это связано с тем, что я уволила Агнес. Честно сказать, я не находила недостатков в ее работе. Однако она нарушила правила приличия, а с этим я никак не могла смириться — понавидалась я того, к чему это приводит. Поэтому я Агнес и рассчитала.

— И были совершенно правы, — кивнула Сисели.

Миссис Бартон ушла, исполненная добродетели и сумевшая в равной степени совместить сохранение семьи хозяев со своими прямыми обязанностями перед ними. Сисели проводила ее взглядом и направилась в опустевший дом. Возвращаться в Эбботсли она не намеревалась. Когда Грант приедет, они все обсудят. Если же он не приедет… Сисели запнулась, но заставила себя посмотреть правде в глаза. Если произойдет ужасная ошибка и ему не позволят вернуться, значит, ее место здесь: присматривать за хозяйством в его отсутствие.

Когда миссис Бартон ушла, Сисели испытала облегчение. Теперь дом принадлежал ей. Она могла пойти, куда захочет, и делать то, что нравится, и никто этого не увидит, кроме Брамбла.

Она побродила по дому. Пусть Агнес и змеюка, однако работала она на совесть. Дом представлял собой одно из тех строений, что лишено всякой четкой планировки и где пристройки просто стыкуются друг с другом. Верхним этажом два поколения его обитателей вообще не пользовались. Там анфиладой располагались пять комнат, и самая дальняя была завалена старой мебелью, которую всегда хотели перебрать. Вот только руки до этого никак не доходили, поскольку появлялось множество других дел, да и времени, как полагали хозяева, было у них более чем достаточно. Сисели стояла и глядела на этот склад. У них тоже вся жизнь впереди. Что-то внутри ее возразило: «Нет». Сисели не решилась переступить порог комнаты. Она захлопнула дверь и быстро спустилась по крутой лестнице.

Даже здесь не было ни пылинки. Агнес поработала на славу. Сисели вдруг подумала о ней: где Агнес теперь, как это она нарушила правила приличия и зачем помчалась в Лентон давать полиции показания против Гранта? Внезапно она осознала роль Агнес. Если девушка продолжит утверждать, будто Луиза Роджерс приезжала к Гранту и обвиняла его, если Агнес будет настаивать, что не видела и не слышала хозяина в доме после отъезда Луизы Роджерс, значит, полиция и все остальные решат, что Луизу убил Грант. До этого момента охватившие Сисели негодование и возмущение притупили ее истинное понимание того, какая опасность угрожает Гранту. Тогда она полностью находилась во власти своих эмоций. Теперь же Сисели четко и ясно осознала тот факт, что если Агнес станет придерживаться своих показаний, то дело против Гранта примет чрезвычайно серьезный оборот.

Ей вдруг стало невыносимо оставаться одной в доме и ждать. Миссис Бартон вернется еще до темноты, но это неважно. А вот когда приедет Грант? Почему она не уговорила его взять ее с собой? Она могла бы посидеть в машине и подождать. Тогда Сисели по крайней мере знала бы, что происходит. Если бы Гранта арестовали, то полицейским пришлось бы выйти и сообщить ей об этом. Нельзя держать даму на улице и не сказать ей, что ее мужа арестовали. Что теперь толку сожалеть о том, что не заставила Гранта взять ее с собой? Гранта нельзя заставить что-либо сделать — это равносильно тому, чтобы пытаться сдвинуть каменную стену. А оставить ее ждать около отделения полиции, пока мужа арестовывают, — примерно то же, что укрепить стену броневой сталью. Сисели прекрасно знала, что не сумела бы уговорить Гранта взять ее с собой.

День тянулся невероятно долго. Она бы вышла погулять с Брамблом, но не могла отойти далеко от телефона. Мог позвонить Грант. Или Фрэнк. Если Фрэнк, то дела плохи. Сисели выпустила Брамбла на улицу и вскоре забрала его обратно. Она испытала даже облегчение, когда пес поскребся в дверь кухни. Сисели открыла ее и увидела, как Брамбл удобно устроился в кресле. Вернувшись, миссис Бартон отругает его, а он склонит голову набок, поднимет лапу и сверкнет на нее глазами. Верх подхалимажа. Брамбл постоянно заискивал перед миссис Бартон. Сисели даже слышала, как та, растрогавшись, называла пса «дорогушей». Она оставила Брамбла в кухне и прошла в кабинет. Если зазвонит телефон, ей придется сделать пару-тройку шагов. Сисели считала, что очень скоро он должен зазвонить. Казалось, часы в коридоре пробили три давным-давно.

Она развела огонь в камине. Грант наверняка вернется продрогшим. Подбросив в огонь поленце, Сисели выпрямилась и заметила угрюмый взгляд смотревшего с портрета дедушки престарелого мистера Хатауэя. Забавно, что она всегда его так мысленно называла, поскольку Гранту он приходился прадедом, и когда муж злился, то хмурился так же, как и его предок. Вся обстановка кабинета соответствовала исходившему от холста мрачному настроению.

Хмурый взгляд с портрета буквально нависал над комнатой. Сисели посмотрела на вазы с букетами и вспомнила, как в августе свежие красные розы ярко алели в бело-голубых китайских вазах и пахли так, что аромат ощущался от самой двери. Она наклонилась к стоявшей слева вазе. Именно это делал и Грант, когда Сисели прошлым вечером видела его в просвете между шторами. Высохшие лепестки роз больше не алели, однако сохранили остатки аромата. Сисели опустила руку в вазу, чтобы поправить цветы, и нащупала нечто твердое. На мгновение исчезло все: эмоции, биение сердца, дыхание и мысли. Она машинально ухватила большим и указательным пальцами некий твердый предмет. Вытащив руку из вазы, Сисели увидела сверкающее кольцо, покрытое крошками листьев розы. Это была сережка — «кольцо вечности».

Глава 35

В кабинете суперинтенданта лентонской полиции главный инспектор Лэмб перечитывал показания проходящих по делу. На вопрос, где же находился сам суперинтендант, последовал бы ответ, что он лежал дома с простудой и очень жалел об этом, однако не расстраивался, что остался в стороне от расследования, в котором, не исключено, окажутся замешанными два весьма уважаемых местных семейства.

С непроницаемым лицом Лэмб методично и неспешно просматривал и перелистывал аккуратно напечатанные на машинке сержантом Эбботом листы. Закончив, он поднял голову и ровным тоном произнес:

— Надеялся, что смогу доложить начальству какие-нибудь свежие версии, но без толку, вроде еще больше запутался. Комиссар удивился, что мы никого не арестовали. «Чего вы ждете? — спросил он. — Свидетеля? В делах об убийстве они большая редкость».

Лэмб сидел за столом, сдвинув котелок на затылок и бросив пальто на подлокотник стула. После завтрака он уже съездил в город и вернулся. Был холодный серый день, собирался дождь. Но в полиции знают, как правильно затопить камин. В кабинете суперинтенданта было так жарко, что Лэмб вспомнил кухню в родительском доме, когда там пекли хлеб. Он снял шляпу и швырнул ее поверх пальто.

— Так, — проговорил он, — заводите его сюда. Не совсем понимаю, зачем вы вызвали его в Лентон, только это избавило нас от поездки за ним.

— Одну минуту, сэр… — начал Фрэнк Эббот.

— Ну, что еще там?

— Мисс Сильвер просила меня кое-что вам передать.

Лэмб ответил ему подозрительным взглядом и пробормотал:

— Так-так, говорите быстрее! Наверняка опять глупость на глупости.

— Судить вам, сэр. Вчера Марк Харлоу появился в Эбботсли — по вечерам он часто туда заходит. Любит играть свои опусы моей кузине Сисели Хатауэй, она ведь тоже музыкальная особа. Так вот, прошлым вечером Харлоу ее не застал, потому что она собрала вещи и вернулась домой.

Лэмб навострил уши.

— Что значит — вернулась домой?

— Это был своего рода жест. Ей стало известно, что против Гранта Хатауэя выстраивается дело, поэтому она собрала чемодан и отправилась домой. — Тут начинался тонкий ледок, и Фрэнк быстро проскочил его. — В общем, Марк на пианино не играл, зато по душам побеседовал с мисс Сильвер. Если хотите знать причину, то изложу свои соображения.

— К чему вы клоните? — угрюмо буркнул Лэмб.

— Сейчас поясню, сэр. Харлоу, похоже, очень разволновался, узнав, что Сисели вернулась к мужу. Заявил, что Грант по уши увяз в этом деле, я об этом знаю, я не должен был отпускать кузину к мужу. Добавил, что мне следовало бы помешать ей. Замечу, что Сисели, наверное, никто бы не смог помешать. Мисс Сильвер спросила у Харлоу, с чего он взял, будто Хатауэя арестуют. В ответ тот изложил ей свою версию происходившего в «Быке», особо подчеркнув, что Грант что-то клал в карман, когда торопился к машине. И добавил, что ничуть не сомневается, что это была зажигалка, которую, по словам «этой Роджерс» — так и сказал, — он искал во дворе. Потом заключил: «Вдобавок ко всему она еще является к нему сюда. И что, спрашиваю я вас?» Мисс Сильвер исподволь повторила его вопрос, и он объяснил: «Думаю, нам с Кэддлом нужно благодарить судьбу, что на конверте у нее оказались фамилия и адрес Гранта, а не мои, иначе полиция попыталась бы повесить эти убийства на одного из нас. Мы оба были во Франции вместе с миллионами других людей, а в тот вечер находились в «Быке». Но заявилась она именно к Гранту Хатауэю, значит, мы исключаемся». — Фрэнк сделал драматическую паузу.

Лэмб вытаращил на него глаза.

— И что вы с мисс Сильвер из всего этого заключаете? Сдается мне, что это пустопорожняя болтовня.

— Да, сэр. Однако кто сообщил Харлоу, что Луиза приезжала сюда поговорить с Грантом Хатауэем? Сколько человек об этом знали? Мы с вами, Смит, сам Хатауэй и Агнес Рипли. Вот и все. Кто из них рассказал об этом Марку Харлоу? Не мы с вами и не Смит. Мисс Сильвер сразу спросила меня, говорили ли мы Харлоу, что Луиза Роджерс увидела фамилию и адрес Гранта на оброненном конверте, после чего явилась к нему сюда. И знал ли Харлоу, что Грант признался, что разговаривал с Луизой незадолго до того, как ее убили. Я однозначно ответил, что мы Харлоу ничего не сообщали. Сказала ли ему Агнес Рипли? Вчера примерно в пять часов вечера она закатила сцену Гранту и примчалась сюда. Вряд ли Агнес до этого кому-то что-то рассказывала. Она была безумно влюблена в Гранта и заговорила лишь потому, что он отверг ее, причем заговорила здесь, у нас. Можете ли вы на минуту представить, что Агнес общалась с Марком Харлоу? Она еле на ногах держалась, когда я отвозил ее к подруге, миссис Парсонс. Остается Грант Хатауэй. Зачем ему усугублять свое положение, рассказывая Харлоу о компрометирующей его беседе с Луизой? Если он ничего Марку не сообщал, остается один человек, который мог это сделать: сама Луиза Роджерс.

Лэмб молча смотрела на него. Фрэнк знал, что за этой беспристрастностью часто скрывается напряженная работа мозга. Поэтому он не удивился и стал ждать результатов. После долгой паузы Лэмб недовольно проворчал:

— Может, в этом что-то и есть… Мы мало знаем об Агнес Рипли, чтобы заявить, что она ничего не говорила Харлоу. Если они совершенно чужие люди, то, вероятно, не говорила. Если они были как-то связаны, то вполне могла. Агнес находилась в таком состоянии, что могла натворить чего угодно. Уверен, обычные правила поведения тут неприемлемы. Ей хотелось отомстить Хатауэю. То же, что заставило Агнес явиться к нам, могло заставить ее очернить Харлоу в глазах друзей. Именно поэтому люди пишут анонимные письма. Не стану утверждать, что Агнес звонила Харлоу, но не буду исключать этого. — Он поерзал на стуле и добавил медленно и веско: — Хатауэя тоже не следует сбрасывать со счетов. Он мог сам позвонить Харлоу. Например, дело было так. Луиза Роджерс расспрашивает Хатауэя о тех, кто вместе с ним находился в «Быке». Если она не опознала Хатауэя, то спросила бы об остальных, верно? Она твердо уверилась в том, что грабитель — один из трех, вот и решила уточнить про остальных.

Глаза Фрэнка Эббота чуть заметно сверкнули.

— Вы полагаете, что Грант невиновен?

На лице Лэмба не дрогнул ни один мускул.

— Это лишь логический вывод, не более. Предположим, Луиза спрашивает о других, и Грант ей рассказывает. Она уезжает на своей машине. Грант мог позвонить соседу и предупредить его о надвигающихся неприятностях. Луиза могла столкнуться с Кэддлом у задней калитки, что рядом с гаражом. Или же встретиться с Харлоу, если тот знал, что она направляется к нему.

— А как же алиби Альберта?

Инспектор пренебрежительно отмахнулся.

— Ваша версия, сэр, не сильно отличается от предположений мисс Сильвер, — произнес Фрэнк Эббот. — Если убийца — Грант, то вряд ли он стал бы звонить Харлоу. Итак, мы снова возвращаемся к версии, что знание Харлоу о разговоре Гранта с Луизой доказывает его вину.

— Что-то вы не туда заезжаете.

Фрэнк подался вперед.

— Послушайте, сэр, Харлоу знает то, что известно лишь полиции, Хатауэю и одному свидетелю. Это доказывает его вину, поскольку эта информация неразрывно связана с убийством. Почему он не рассказал об этом полиции?

— Харлоу в дружеских отношениях с миссис Хатауэй. Люди много чего скрывают. Если он виновен, то почему все буквально вывалил мисс Сильвер?

— Харлоу был сильно взвинчен, и — сами знаете, как люди себя с ней ведут, впервые ее видя, — думаю, он решил, что на нее не следует обращать внимания. Говори он с вами или даже со мной, Марк соблюдал бы осторожность, а тут какая-то мисс Сильвер сидит себе и вяжет. Вот он и расслабился, совершив ошибку. Попытался распустить слух, будто убийца — Хатауэй, и вот тут промахнулся.

Лэмб усмехнулся и после паузы добавил:

— Если на время исключить Агнес Рипли, то трудно увязать «информированность» Харлоу с виновностью Хатауэя. Будь Хатауэй виновен, он не стал бы сообщать Харлоу о своей встрече с Луизой Роджерс. Если невиновен, то мог позвонить Харлоу. Мы вызовем его и спросим об этом. А еще мы поинтересуемся у Харлоу, откуда ему известно о встрече Хатауэя с Луизой. Не станем рассчитывать на то, что оба они скажут правду, но порой из лжи можно извлечь массу сведений. Теперь идите и позовите сюда мистера Хатауэя.

Глава 36

Вытащив руку из вазы, Сисели машинально повернулась к свету. В кабинете было довольно темно, потому что за окном низко висели тучи и шел дождь — не ливень, а какая-то повисшая в воздухе изморось. Еще не успев повернуться, Сисели поняла, что́ у нее в руке. Это была сережка — платиновое кольцо, густо усеянное мелкими бриллиантами. Сисели испытала потрясение, но разум ее, который должен был осмыслить находку, пока молчал. Взгляд был прикован к сверкающему кольцу. Откуда-то изнутри начинал расползаться страх.

Сисели глядела на серьгу. Та была около двух сантиметров в диаметре. На одной стороне выступала почти невидимая петелька, на другой — крохотная застежка. Если вдеть сережку в ухо, они становились совершенно незаметными.

Внезапно заработал разум. Это и есть пропавшая сережка! У Луизы Роджерс была пара серег в виде «колец вечности», а Мэри Стоукс видела, как убийца ворошил волосы жертвы в поисках пропавшей серьги. Он ее не нашел. В мыслях у Сисели медленно и неотступно повторялось слово «тогда». Тогда он ее не нашел. А потом? Тело было спрятано в лесу. Оно пролежало там с пятницы до вечера субботы. Сисели решила, что преступник непременно вернулся туда, где находился труп, и продолжил поиски, вороша листья, как он ворошил волосы жертвы, пока не нашел то, что искал.

Тут ее мысли остановились. Сисели явственно представила темные деревья, угрюмый лес и руку, шарившую среди листьев.

Чью руку?

У убийцы наверняка был фонарик. Черные влажные листья блестели в его свете, сверкнула сережка…

Серьгу он нашел, потому что она здесь, у Сисели на ладони. Расползавшийся где-то внутри страх вырвался на поверхность, словно пузырь из глубины темных вод. Ее вдруг всю затрясло. Прошлым вечером она видела здесь Гранта. Он стоял у камина к ней спиной, подняв руку к вазе с букетом и что-то там делая. Тогда Сисели подумала: может, Грант поправляет розы? Теперь же с поразительной ясностью припомнила прошлый вечер. Плащ со свежей заплатой на рукаве, движение плеча и руки.

Что-то внутри крикнуло: «Нет!» В это Сисели поверить не могла. Она перестала дрожать. Нет причины трястись. Крикнувший «Нет!» голос прозвучал снова — громко и твердо: «Грант не такой дурак». Конечно же, он должен был сказать: «Грант не убийца». Возможно, именно это ей послышалось. Однако голос продолжал насмешливо-пренебрежительно повторять: «Грант не такой дурак». Разве он или кто-нибудь другой притащил бы к себе домой подобную вещицу? Она оказалась здесь лишь вчера вечером. Тело уже нашли, вторая сережка — в полиции. Каким нужно быть идиотом, чтобы принести пропавшую сережку домой и спрятать у себя в комнате, если ее можно легко выбросить неподалеку от Мэйн-стрит или в лесу, тем самым благополучно от нее избавившись?

Сисели по-прежнему смотрела на серьгу. Падавший на украшение свет чуть потускнел. С негромким щелчком распахнулась дверь. Сисели подняла голову и увидела проникшего в комнату Марка Харлоу. Его мокрый плащ блестел, в темных волосах серебрились дождевые капли.

— Я звонил, но никто не снимал трубку.

— Грант в Лентоне, а миссис Бартон отправилась в деревню, — произнесла Сисели.

— Сис… Мне надо было тебя увидеть…

При звуках его голоса она сжала руку в кулак. Сережка впилась ей в ладонь. Ее «вот как?» прозвучало, как испуганный вздох.

— Весь промок, пойду плащ сниму, — сказал Марк и шагнул к двери.

Неожиданно Сисели заметила у него на плаще свежую темную заплату. Увидела, когда он повернулся: плечо и рукав плаща со свежей темной заплатой. Все тотчас стало ей ясно и понятно. Она будто шарила в темноте, а теперь все сверкнуло в луче холодного и яркого света. Сисели вскрикнула:

— Нет, Марк, подожди! Промок, плащ — неважно. Я хочу с тобой поговорить.

Он обернулся. Ей показалось, будто Марк удивлен. Сисели взглянула на него и вспомнила, что они были друзьями и что он признавался ей в любви. Слова, которые она собиралась произнести, застряли в горле и не выговаривались, как бы она ни старалась.

— Ты ведь мог войти через другую дверь — у тебя же мой ключ, да? Вернешь его мне?

В лице Марка ничего не изменилось. Как можно совершить такое и оставаться прежним? Он молча смотрел на Сисели, а потом спросил:

— Твой ключ?

— Ты взял его из моей сумочки. Хочу получить его обратно.

— Я?

— Да, Марк. Прошлым вечером ты проник в дом, не так ли? Понимаешь, я вернулась, когда ты находился здесь, и видела тебя.

— Сис!

— Я собиралась войти, но ключ исчез, поэтому я проделала то же, что и ты сейчас, — обошла дом с другой стороны. Внутри горел свет. У той створки штора всегда оставляет просвет, и я заглянула в комнату. Увидела там тебя и то, что ты делал.

Марк мгновенно изменился в лице. Исчез румянец, и вместе с ним пропало беспечное и самоуверенное выражение.

— Ты ничего бы не увидела.

— А по-моему, увидела. Тебя. Ты стоял вот тут, у камина, и что-то клал в вазу на полке. Вон в ту, что слева. Я только что обнаружила, что́ именно ты туда положил.

— Не понимаю, о чем ты.

Сисели вдруг почувствовала тошноту, не страх, ее просто затошнило. Когда-то они были друзьями…

— Полиция должна знать об этом. Мне придется все ей сообщить, но тебе я скажу первому. Я думала, мы друзья, потому и говорю. — Она разжала кулак и протянула к нему ладонь с лежавшей на ней сережкой.

Марк посмотрел на серьгу, перевел взгляд на Сисели и наконец произнес:

— Вот, значит, как? И ты собираешься сообщить в полицию?

— Должна.

Он кивнул:

— Конечно. И Гранту… Гранту тоже придется сказать. Ох, Сис, какая же ты глупая!

— Я должна…

Марк нетерпеливо взмахнул рукой:

— Разве я не сказал «конечно»? Знаешь, вот так все и бывает: ты не начинаешь что-то делать, а все происходит само собой. Что-то тебя толкает, ты делаешь шаг, а потом не можешь остановиться. И никто никому не желал зла. Просто сплошное невезение. Женщина с полным драгоценностей саквояжем на дороге, которую утюжили бомбардировщики. Ей все равно было не спастись, и ее шансы остаться в живых почти равнялись нулю. Ты бы видела заполненное беженцами шоссе и сыпавшиеся градом бомбы! Ее могли спасти только ноги. А у меня был мотоцикл. Так какой же смысл оставлять драгоценности бошам?

— Значит, ты их украл?

— Да! И любой бы так поступил! Ее шансы остаться в живых…

— Да, ты уже говорил. Но она все-таки уцелела.

— Снова невезение. А потом, через столько лет она вдруг вынырнула и узнала меня! Она же лишь однажды слышала мой голос. По ее словам, я выругался, а когда около «Быка» выронил эту чертову зажигалку, то выругался снова, причем, как она заявила, теми же словами — оттого-то она и узнала мой голос. А мои руки… Вот объясни, бога ради, что такого в моих руках, что женщина, видевшая их один раз, клятвенно заявила, что снова их узнает? — Марк вытянул вперед дрожавшие от напряжения руки.

Сисели, видевшая их сотни раз, теперь увидела их будто бы глазами Луизы Роджерс: длиннее и тоньше остальных указательные пальцы, вывернутые наружу большие пальцы с очень гибкими суставами. Ей больше не казалось странным, что такие руки просто нельзя не узнать.

Марк, наверное, прочитал все это у нее на лице. Сердитым жестом он глубоко засунул руки в карманы плаща.

— Если бы я не потерял голову, то послал бы ее куда подальше. Она бы ничего не сумела доказать. Если бы Грант позвонил и сказал, что она направляется ко мне, если бы у меня было время подумать, если бы меня не застали врасплох — тогда бы я ему многим стал обязан. Вероятно, он об этом подумает, когда настанет час расплаты! Просто жуткое невезение. Говорю тебе, что я вышел подышать свежим воздухом, а тут эта машина едет по Мэйн-стрит. Фары высветили меня, и автомобиль остановился. Если бы не все это, она доехала бы до моего дома, а меня бы там не оказалось. С таким невезением не поспоришь. Я давно обо всем забыл, и с чего мне было взять, что вся эта история снова всплывет? Я же говорю, так судьба повернулась. Она остановила машину и включила свет в салоне. Я увидел лишь симпатичную женщину в черном. И уж никак не мог догадаться, что видел ее раньше.

Приблизился к машине, она опустила стекло и спросила: «Как называется тот дом, из ворот которого вы вышли?» Я уловил у нее в голосе французский акцент, но не придал этому значения и ответил: «Мэйнфилд». Она сказала: «Вот и мистер Грант Хатауэй говорил, что Мэйнфилд. Там живет Марк Харлоу, мистер Марк Харлоу?» Я кивнул: «Да». Она продолжила: «Марк Харлоу — это вы?» Я ответил, что да. Она сидела в автомобиле с освещенным салоном, а я стоял чуть в стороне — не очень далеко, но разглядеть меня она не могла. Потом спросила: «Вы были вместе с мистером Хатауэем и вашим водителем в гостинице «Бык» в Ледлингтоне в девять часов вечера четвертого января?» Я ответил: «Если и был, то что?» Она как-то странно улыбнулась и произнесла: «Наверное, это я вас там видела. Вы уронили зажигалку у меня под окном, и я видела, как вы ее подняли». Я решил, что женщина просто ко мне подкатывает, засмеялся и возразил: «Не могли вы меня видеть — слишком темно было». Она тоже рассмеялась и заметила: «У вас был фонарик, так что, по-моему, это были вы. Не мистер Грант Хатауэй, обронивший конверт со своей фамилией и адресом, — по нему я его и нашла».

Марк удачно имитировал французский акцент со свойственной ему торопливой манерой:

— «Я разговаривала с ним у него дома, и это не он. Это, вероятно, вы. Подойдите поближе, чтобы я могла убедиться». Я шагнул вплотную к автомобилю. Стекло было опущено. Я положил руку на край дверцы. Женщина уставилась на нее и вскрикнула: «Боже мой, это вы!» Мне эти слова очень не понравились. Я начал вспоминать, не видел ли я ее раньше, и тут заметил эти проклятые серьги. Подумал: «Невероятно!» Потом она заорала на меня по-французски, заявляла, что я украл у нее драгоценности, и осыпала ругательствами, какие только приходили ей на ум: «гадина», «подлец», «убийца». Ну, пришлось заткнуть ей рот, а как иначе? Я вырубил ее — мне больше ничего не оставалось. А затем прикончил камнем. Не мог же я ей позволить вернуться и снова начать визжать. Это и было самое большое в мире невезение.

Сисели молчала. Сжав серьгу в кулаке, она опустила руку и стояла неподвижно, слушая, как чей-то голос, похожий на Марка, рассказывает о том, что могло произойти разве что в жутком кошмаре. Весь ужас заключался в том, что случившееся преподносилось не как нечто кошмарное, а как вполне обыденное и естественное.

— Я спрятал ее тело в лесу. Потом, разумеется, пришлось избавляться от машины. Я отогнал ее в Бэзингсток и оставил там неподалеку от гаража. Вскоре сел в отходивший в шесть двадцать лентонский поезд, а с вокзала зашел в кинотеатр «Эмпайр». В половине девятого я добежал до телефонной будки и позвонил в гараж, попросив присмотреть за автомобилем пару-тройку дней, после чего я его заберу. Не помню, каким именем назвался, но уж точно не своим. Не хотелось, чтобы о брошенной машине сообщили в полицию. Видишь, я все предусмотрел. Потом вернулся в кино, досмотрел фильм и отправился пешком домой. После, разумеется, пришлось поломать голову над тем, как избавиться от трупа. Я вспомнил про Дом лесника. У дяди была книга, написанная отцом мисс Грэй, когда он был здешним пастором. Там рассказывалось об этом доме. Я вспомнил, как в детстве читал эту легенду. В последний мой приезд сюда при жизни дяди мы заговорили об этом доме. Он повел меня в лес и показал его. Продемонстрировал, как найти потайную дверь в подвал. Дядя об этом знал, поскольку бабушка его была из семейства Томалин и все бумаги относительно дома вместе с ней перешли в семью Харлоу. Мой дядя одно время оспаривал эту землю у Эбботов, но обе семьи в итоге договорились между собой. Думаю, тебе это известно.

— Да, — кивнула Сисели.

Со стороны их общение могло показаться самым обычным. Они могли обсуждать вещи, которые вызывали у них столь знакомое раздраженное выражение на лицах. На самом же деле они говорили о том, как Марк Харлоу убил Луизу Роджерс и закопал ее тело в подвале Дома лесника.

Он вынул руки из карманов и разгладил мокрые волосы.

— Вот тут мне не повезло во второй раз. Я дождался темноты, открыл подвал и достал необходимые инструменты. Я все тщательно спланировал, но если уж не везет, так не везет. Было тяжело тащить тело оттуда, где я его спрятал, но я кое-как справился. В Доме лесника пришлось включить фонарик, чтобы видеть проход, и когда его луч упал на труп, я заметил, что одна сережка исчезла. Я жутко перепугался и принялся искать ее, потом услышал, как кто-то вскрикнул. Я понимал, что Луиза мертва, но в какой-то момент чуть не отключился. Затем услышал, как кто-то бежит — быстро, будто скаковая лошадь. Когда я очухался, то понял, что не сумею догнать ее. Я перенес тело в подвал, закрыл дверь и вернулся домой. Я точно знал, что, кто бы там в лесу ни был, он меня не видел. Я сидел тихо как мышь. Через пару часов вся деревня уже гудела. Миссис Грин и Лиззи вернулись домой, буквально переполненные рассказами о том, что́ видела Мэри Стоукс и что́ об этом говорят люди. К счастью, Мэри наврала о том, где она видела тело, поэтому там ничего не нашли. Глубокой ночью я вновь отправился в Дом лесника и тщательно закопал труп в подвале. Надеялся, я полностью обезопасил себя.

Внезапно переменив тон, Марк обратился напрямую к Сисели. Она перестала быть для него просто слушательницей. Он посмотрел ей в лицо и произнес:

— Вот так все и было, — потом добавил: — Скажи хоть что-нибудь.

Марк будто устроил концерт и теперь ждал аплодисментов. Как аплодировать убийце и какими словами его восхвалять?! Сисели проговорила:

— Тебе казалось, что ты полностью обезопасил себя.

Она заметила, как Марк покраснел от злобы.

— Так бы оно и было, если бы не эта проклятая девчонка! Люди подумали, что она все сочинила или же увидела призрак. Меня она не видела, и я решил, что бояться нечего. Каково же было мое потрясение, когда в прошлую субботу она принесла масло и яйца и попыталась меня шантажировать.

В субботу, шестнадцатого… в прошлую субботу… Вот, значит, как все было. Мэри Стоукс собралась шантажировать Марка, а вечером ее убили…

Он нетерпеливо взмахнул рукой:

— Конечно, надо быть полной дурой, чтобы решиться на подобное. Я шел от задних ворот, когда она выходила из дома. Потом остановилась и поздоровалась. Я тоже остановился и заметил, что она разглядывает мои руки. Я и не пытался их спрятать. А она все смотрела на них и смотрела. Потом сказала, прямо как та, Луиза: «Значит, это были вы. Я так и думала». Я спросил: «Дорогая моя, о чем это вы?» Она ответила: «Да бросьте! Могу поклясться, что это были вы. Хотите?» Я усмехнулся: «Понятия не имею, о чем вы говорите». А она мне: «Ладно, тогда отправлюсь в полицию и все там расскажу». Она уже пошла, потом через несколько шагов обернулась и произнесла: «Ей же будет интересно, когда я расскажу про подвал, да?» Ну разумеется, после этих слов отпускать ее было никак нельзя. Я заметил: «Здесь особо не поговоришь». Она спросила: «Тогда где?» Мы назначили время и место. Она собиралась в Лентон, Джозеф Тернберри должен был проводить ее до дома. Она сказала, что войдет в дом и хлопнет дверью, а когда Джозеф уйдет, то снова выскользнет, но дальше крыльца не двинется. — Марк покачал головой. — Считала себя ужасно умной, думала, что в случае чего позовет стариков Стоукс. Она, вероятно, решила, что в армии нас ничему не учили. — Он усмехнулся. — Позвать она никого не успела. Даже не заметила, что я уже там, пока я не вцепился ей в глотку.

Сисели содрогнулась, потом опять похолодела и оцепенела. И все это говорит Марк. Марк! А он тем временем продолжил:

— Не мог же я ей позволить трезвонить об этом на всю округу! С самого начала и до конца мне приходилось действовать по обстоятельствам, у меня не осталось выбора. Не знаю, как меня можно в чем-то винить. Это же просто невезение, ты-то это понимаешь. — Он помолчал, а потом добавил: — А теперь еще и ты.

— Да… — выдохнула Сисели.

Марк всплеснул руками:

— Вот зачем ты сюда вернулась! Я не мог предусмотреть, что ты на такое решишься! Гранта должны были наверняка арестовать, как только полиция узнала, что он виделся с этой Роджерс, затем последовал бы обыск в доме. Во время обыска и нашлась бы пропавшая сережка. Она потерялась, когда я переносил тело. Как только страсти немного улеглись, я вернулся в лес и стал искать ее. И нашел. Решил, что сережка мне пригодится, и она действительно пригодилась.

— Действительно пригодилась? — повторила Сисели.

— Разумеется! Ее найдут зажатой у тебя в кулаке. Это все окончательно прояснит. Ты случайно на нее наткнулась, и он убил тебя.

— Он?

— Грант. Он убил тех двоих, а потом еще и тебя, потому что ты все узнала. Затем его повесят. Это входило в мой план. Мне надо было убрать Гранта с дороги. Я хотел жениться на тебе, очень хотел.

Легкий трепет возвращавшейся жизни прогонял холод и оцепенение. Убить ее, отправить на виселицу Гранта… избавиться от них, будто они мухи какие-то… Все существо Сисели встрепенулось, чтобы этого не допустить. Она стояла примерно в паре метров от широкого и массивного письменного стола. Если ей удастся рвануться к нему и обогнуть стол, то она смогла бы выбраться отсюда, а потом…

На улице у нее не останется ни единого шанса. Выиграть время… как можно больше времени… вдруг кто-то появится…

— По-моему, это не очень умно.

Подобный тон всегда раздражал Марка, когда они спорили. Вот и теперь он покраснел.

— Что значит — не очень умно?

— А разве умно? Грант должен убить меня, потому что я нашла сережку. Он вряд ли оставит ее на обозрение полиции. Сам знаешь, он же не дурак.

Марк размышлял. Он же все спланировал. А Марк терпеть не мог отклоняться от плана.

— Он мог не заметить сережку, зажатую у тебя в руке.

— Тогда зачем ему убивать меня?

Это была какая-то безумная пародия на их прежние споры. Марк не очень-то быстро соображал. Сисели всегда опережала его, и это ему жутко не нравилось. Вот и теперь он раздраженно воскликнул:

— Думаешь, ты такая умная? Так на это есть отличный ответ. Он убьет тебя по той же причине, что и Мэри Стоукс: ты слишком много знаешь. Ты не показала ему сережку, а держала сжатой в кулаке. Но ты ему сообщила, что все знаешь, и он убил тебя, чтобы заткнуть рот. Вот так.

Сисели рванулась вперед, увидев, что лицо Марка исказилось, и он быстро шагнул навстречу. Ей удалось ухватиться за стол и обогнуть его. Она даже не понимала, что визжит, пока не услышала громкий вой. Сисели снова закричала, теперь гораздо громче.

Марк Харлоу перегнулся через стол, протянул к ней руки, но ему не хватило пары сантиметров. Сисели опять отчаянно завизжала и задохнулась. Она уворачивалась, изгибалась и дергалась в разные стороны. Напротив нее был не Марк, а дикий обезумевший зверь, рвавшийся к ней, изрыгавший проклятия и пытавшийся достать ее, схватить и безжалостно растерзать. Он поймал ее за рукав, однако Сисели вырвалась. Где-то на самом краю, за топотом, за тяжелым дыханием, за отчаянно колотившимся сердцем она услышала какой-то непонятный звук. Нечто похожее на далекий мерный рокот. Вероятно, это была машина.

Сисели набрала воздух, сколько сумела, и снова завизжала. Увидела, как Марк схватил стул и занес его над головой. Ее рука наткнулась на тяжелую стеклянную чернильницу. Она швырнула ее в лицо Марку, потом развернулась и выбежала прямо в объятия Гранта Хатауэя.

Глава 37

Примерно в то же время, когда Сисели с тоской думала, как же невыносимо долго тянется день, Грант Хатауэй входил в кабинет суперинтенданта лентонской полиции, размышляя, выйдет ли он оттуда свободным человеком.

Фрэнк Эббот проводил его в комнату и закрыл дверь. Оба сели. За столом сидел страдавший от духоты и раскрасневшийся Лэмб. Неудивительно — в камине вовсю пылал огонь. У Гранта мелькнула мысль: если в кабинете так сильно натоплено, это вполне соответствует его положению, так как допрос обещает быть жарким.

— Добрый день, мистер Хатауэй. Нам хотелось бы получить от вас ответы на несколько вопросов.

— Да, разумеется.

— Во время вашего разговора с Луизой Роджерс она объяснила, откуда у нее ваша фамилия и адрес?

— Да. По ее словам, я обронил конверт. Кто-то нашел его, а потом отдал ей, когда она начала наводить справки.

— Именно так она вас и отыскала?

— Да.

— Луиза спросила вас, кто вместе с вами находился в машине?

— Да.

— И вы ответили?

— Да.

— А потом она уехала?

— Да.

— У вас не создалось впечатления, что она намерена довести дело до конца?

— Луиза этого не говорила.

— Вы назвали ей имя Марка Харлоу и сообщили, как называется его дом. Вы объяснили, как туда доехать?

— Луиза спросила, где он живет, и я сказал ей.

— Она не говорила, что собирается с ним встретиться?

— Нет.

— А как по-вашему, собиралась?

— Я об этом не думал, меня это не интересовало.

— Вы звонили мистеру Харлоу и сообщали ему о ее приезде?

Грант немного удивился:

— Разумеется, нет.

— А могли бы позвонить?

— Я ему не звонил.

— Вы с мистером Харлоу в дружеских отношениях?

— Мы никогда с ним не ссорились.

— Не очень-то исчерпывающий ответ.

— Мы с ним никогда не ссорились. Но и друзьями не были.

— Однако вы приняли его предложение подвезти вас четвертого января.

Грант улыбнулся:

— Вы никогда не ездили из Ледлингтона в пригородных поездах? Мне хотелось побыстрее попасть домой.

Лэмб усмехнулся:

— Значит, вы не звонили мистеру Харлоу и не предупреждали его о возможных неприятностях?

— Нет.

— Кому вы рассказывали о приезде Луизы Роджерс?

— Никому.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен.

— Даже жене?

— С чего бы вдруг?

— Я спрашиваю, говорили или нет?

— Не говорил.

— И больше никому?

— Нет.

— А почему?

Грант опять улыбнулся:

— По трем веским причинам. Меня это не интересовало. Я человек занятой. Я был по горло занят другими проблемами.

Воцарилось молчание. Лэмб сверлил его взглядом. В комнате стало еще жарче. Во всех остросюжетных романах у злодеев на лбу выступают капельки пота. Грант почувствовал, что демонстрирует этот признак виновности. Молчание затягивалось. Лэмб нахмурился и произнес:

— Харлоу знает, что вы с ней виделись.

— Не от меня.

Главный инспектор встал, резко отодвинув стул.

— Нам нужно узнать, откуда ему это известно. Харлоу это знает, а вы утверждаете, будто ничего ему не говорили — и вообще никому. Думаю, нам надо спросить, откуда он это знает, а вам, полагаю, лучше отправиться к дому вместе с нами.

Они ехали по Мэйн-стрит в полицейской машине, которую вел констебль Мэй. У самого Дипсайда Грант вдруг спросил:

— Если вы намерены задержать меня, разрешите мне взять кое-какие вещи?

Никому не известно, к чему мог склониться Лэмб, когда задумался над этим вопросом. Он мог бы ответить: «А кто сказал, что вас задержат?» Или же: «Возьмете вещи на обратном пути». Однако Лэмб поступил иначе.

— Хорошо, это не повредит, — кивнул он.

Позднее мисс Мод Сильвер увидела в этом решении руку провидения.

Они свернули к дому и издалека услышали надрывный лай запертого в кухне Брамбла. Подъехали к парадному входу, и едва констебль Мэй остановил автомобиль и выключил двигатель, как Грант услышал визг Сисели. Три дверцы мгновенно распахнулись, и через секунду четверо мужчин уже мчались к дому. Грант и Фрэнк — потому что кричала Сисели, Лэмб — потому что решил, что Грант сбежит, а констебль — потому что был в том возрасте, когда бежишь вместе с остальными.

Визг доносился из кабинета. Когда они подбегали, дверь распахнулась, и на улицу выскочила Сисели. Она попала прямо в объятия Гранта, тот поднял ее и прижал к себе. Фрэнк Эббот сначала заметил лежавшую на полу сережку в виде «кольца вечности» — там, где она выпала из руки Сисели. Затем — пытавшегося встать на колени Марка Харлоу. Он рухнул на пол около письменного стола вместе с накрывшим его стулом, который занес над головой, чтобы швырнуть им в Сисели. Марк старался встать на колени и освободиться от стула. Лицо его было залито чернилами пополам с кровью, он шарил вокруг себя руками, словно слепой.

Фрэнк ринулся вперед. Бежавший следом Лэмб остановился на пороге. Он услышал, как задыхавшаяся Сисели крикнула: «Он убил их обеих и меня хотел убить!» Его взгляд упал на сережку, потом на Марка Харлоу, успевшего встать и опершегося на стол. Лэмб мгновенно оценил увиденное и крикнул:

— Что здесь происходит?!

Марк Харлоу слышал его будто сквозь рев ветра. В ушах у него грохотало, от боли кружилась голова. До него доносилось отрывочное: «Любые ваши слова… запротоколированы и использованы…»

Марк протер глаза и повернул к Лэмбу искаженное ужасом лицо.

— И что толку? Я же все сказал, нет? — Он проклял Сисели и свое невезение. Будь там Луиза Роджерс, она бы узнала и голос, и слова.

— Итак, я вас предупредил. Миссис Хатауэй заявляет, что вы пытались убить ее. Хотите что-либо объяснить? И о Луизе Роджерс? О Мэри Стоукс?

Марк Харлоу ответил:

— Да, это я их убил. Мне конец. Невезение не победишь.

Глава 38

Сисели дала показания, и полицейские отбыли обратно. Прошло примерно полчаса, как стих гул машины, увозившей их в Лентон. На заднем сиденье расположились Марк Харлоу в наручниках и Фрэнк Эббот, на переднем — главный инспектор Лэмб и констебль Мэй.

После дикой встряски жизнь в Дипсайде снова входила в привычную колею. Брамбла выпустили из кухни, где он буквально захлебывался лаем. Грант снял плащ и пристроил его на вешалку. Сисели принесла чай. Чем раньше займешься повседневными делами, тем скорее исчезнут кошмары. Они сидели в кабинете, в камине ярко горел огонь, шторы были плотно задернуты. Осторожными движениями Сисели свела их вместе. Если сегодня вечером она стояла бы по ту сторону двери и пыталась заглянуть внутрь, никакого просвета Сисели не увидела бы.

Полицейские забрали сережку в виде «кольца вечности», Грант собрал осколки стекла. На ковре, где вылились чернила, темнело пятно, но оно станет почти незаметным, когда высохнет. Чернильница стояла на прежнем месте, вновь наполненная чернилами. Никто и не увидит, что на ней остались сколы.

Сисели с удовольствием пила горячий чай. Ей не хотелось ни говорить, ни вообще что-либо делать. Вскоре ей придется убрать посуду и вымыть ее, но это позднее. В камине потрескивали поленья. Брамбл растянулся у огня, уткнув нос в передние лапы и широко разбросав задние. Грант полулежал в кресле, положив голову на подушку из коричневой гобеленовой ткани. К спокойствию после перенесенных опасностей начала примешиваться неприязнь к коричневой гобеленовой ткани. К гобеленам вообще и к коричневым в частности. Люди покупали эту ткань, потому что ей нет сносу, а поскольку она выглядела грязной, даже будучи чистой, они делали вид, будто она чистая, даже когда ткань пачкалась.

В приятной полудреме Сисели оглядывала кабинет. Обоям, наверное, лет тридцать — синие и бурые хризантемы на поблекшем, неопределенного цвета фоне. Она мысленно поменяла их на кремовые и размышляла, какие повесить шторы — зеленые или бордовые, — когда Грант открыл глаза и спросил:

— Хочешь поговорить?

— Нет, — ответила Сисели.

Он слегка потянулся и сел.

— Полагаю, придется.

Она покачала головой. Грант встал, отодвинул чайный столик, присел на подлокотник кресла и посмотрел на нее.

— Нам необходимо поговорить, Сис. Лучше сразу все расставить по местам. Эта чушь с твоим уходом и желанием развестись — ты так ничего и не объяснила. Может, все-таки разберемся, что к чему?

Жуткое и гнетущее отвращение, накопившееся за последние месяцы, охватило Сисели, вызывая почти физическую боль. Когда она думала, что Гранта арестуют, Марк убьет ее, а повесят за это Гранта, какое ей было дело до того, что она воздвигла между ними стену? Все произошло словно в ином мире и в другой жизни и больше не имело значения.

В голосе Гранта зазвучала решимость:

— Боюсь, что придется разбираться. Хочется выяснить, с чего начался разлад. Все было прекрасно, и вдруг ты ушла, ясно дав мне понять, что я женился на тебе из-за денег и ты меня раскусила. Теперь, если отбросить эмоции, я хочу знать, с чего ты вбила все это себе в голову.

Сисели тоже села. Огонь в камине почти догорел, засветились горящие угольки.

— Нельзя вот так сидеть и заявлять, будто ты ничего не знаешь! — выпалила она.

— Я вот сижу и действительно ничего не знаю. Что же произошло?

— Грант, ты же сам отдал мне письмо!

— Какое письмо?

— От твоей двоюродной сестры, с которой вы вместе росли, Филлис Шоу. Ты сказал: «Вот письмо от Фил. Если получится, они будут дома к Рождеству. Фил славная, надеюсь, она тебе понравится». Потом ты открыл верхний правый ящик, порылся в нем, достал письмо и вручил его мне. А вскоре уехал на целый день.

Грант кивнул:

— Да, я собирался встретиться с Джеймсом Рони, а когда вернулся, тебя уже не было. Я увидел записку, где сообщалось, что возвращаться ты не намерена. После этого ты отказывалась меня видеть, не отвечала на письма и вообще вела себя странно.

Сисели сверкнула глазами:

— Я и чувствовала себя странно.

— Я заметил. Может, все-таки объяснишь, в чем же дело?

— А ты не помнишь, что было в том письме? — В голосе Сисели послышалось негодование.

— Не помню ничего такого, что могло бы подвигнуть тебя на сумасбродство.

— Короткая же у тебя память!

Грант сидел, поставив одну ногу на пол, а другой покачивая. Немного резче он ответил:

— Не припомню ничего, что могло бы хоть как-то вывести тебя из равновесия. Если я что-то упустил, то тебе следует объяснить мне.

— Ты действительно не помнишь?

— Если там что-то и было, я, наверное, это упустил. Сама подумай: стал бы я показывать тебе письмо, если бы в нем содержалось что-либо предосудительное. А теперь, может, скажешь, что там было?

Сисели села прямо. Ее щеки пылали.

— Не понимаю, как можно такое забыть! — воскликнула она. — Не знаю, зачем ты мне показал то письмо. Я все думала и думала, но ответа так и не нашла. Эти слова были в начале второй страницы. Ты только что уехал. Я вернулась от окна и принялась за письмо. В начале была полная чепуха о том, какая стоит жара. Потом я перевернула страницу. У твоей двоюродной сестры четкий, разборчивый почерк. Она писала: «Насчет Сис Эббот — очень жаль. Я в том смысле, что тебе нравятся светленькие. А твое «она просто смуглая худышка» особого восторга не вызывает. Однако я слышала, что Сисели миленькая. Одна из сестер Джеральда, толстушка Мэри, училась с ней в школе. Вот откуда я узнала, что леди Эвелин Эббот оставила ей все состояние. Богатых наследниц вокруг не так много, а к ее внешности ты привыкнешь. Мэри считает, что она вовсе не дурнушка».

На лице Гранта Хатауэя отразилось смятение. Он наконец вспомнил процитированный отрывок. Было ясно, что этот пассаж вызвал у него оторопь и вместе с тем желание расхохотаться.

— Сис!

Она сжала губы в тонкую алую нитку.

— Прости меня, прости! Это было не то письмо.

— Да? Но от этого легче не становится.

— Дорогая, а ты дату случайно не заметила?

— Нет.

— У тебя остался этот ужасный изобличительный документ?

Сисели сверкнула на него глазами:

— Конечно, нет! Думаешь, стала бы я его хранить! Да я разорвала его на мелкие кусочки и сожгла!

Грант со смехом продолжил:

— Вот что значит выходить из себя, Сис! Если бы ты посмотрела на дату, то увидела бы, что письмо написано в январе прошлого года.

— В январе! Она же писала, какая там жара!

— В Южной Африке действительно жара. Тебя в школе хоть чему-нибудь учили?

— Ой!

— Да, дорогая. А теперь послушай меня. Приехав сюда, я написал Фил, что понятия не имею, как покрыть расходы на похороны, не говоря уж о том, как привести поместье в должный вид. В ответ она написала, что мне нужно жениться на богатой наследнице, ведь вокруг полно достойных девушек. Предложила тебя: соседка, старая школьная подруга Мэри, сестры Джеральда. Что может быть лучше? После ответа на ее письмо я познакомился с тобой на нудном чаепитии, где миссис Бауз никому рта не давала раскрыть. Тебя явно затащили туда силой. Ты ни слова не проронила.

— Я страшно разозлилась на маму, — усмехнулась Сисели. — Она не разрешила мне надеть только что купленную шляпку. Шляпка была жуткая, но я сама ее купила. Ты знаешь, как бывает — стоит один раз дать слабину, и попадешь в рабство до конца жизни.

— Бедная Моника!

— Не Моника, а я!

— Ладно, бедная ты. Скажем так: ты выглядела не лучшим образом, как любой обозленный человек. В тот же вечер я написал Фил, что ты смуглая худышка, которая все время молчит, и еще много добрых слов, в ответ на что она и прислала то злополучное письмо.

— А потом?

— А потом, дорогая, я в тебя влюбился.

Грант встал, наклонился и взял ее за руки.

— Сис, посмотри на меня! Это очень важно. Если ты мне не веришь, то между нами все кончено. А теперь подумай! Подумай о нас! Обо всем!

Он легонько потянул ее за руки, и она встала.

— Я влюбился в тебя. Скажу как на духу: если бы у тебя не было денег, мне надо было бы пытаться не влюбиться в тебя, потому что я был не в том положении, чтобы жениться на бедной. Мне следовало держаться от тебя подальше. Я кое-как покрыл расходы на похороны, продав массу старых украшений, лет сорок пролежавших в банке. Когда в деревне засуетилась полиция, я очень надеялся, что это не выплывет наружу.

— Ой!

Грант вдруг рассмеялся:

— И без этого на меня бы много чего нашлось, верно? А теперь, Сис, поговорим о самом главном. Мы живы и здоровы, но только потому, что нам крупно повезло. Если бы старина Лэмб немного опоздал или если бы мы вообще сюда не завернули, где бы мы с тобой находились в эту минуту? Вот только представь. Картина не из приятных, но… — Он помолчал, подыскивая подходящее слово, и произнес: — Реалистичная. Ты была бы в морге, я — в тюрьме, а газетчики продавали бы вечерние выпуски с криками: «Арестован тройной убийца!»

Ладони ее похолодели, лицо побледнело.

— Не надо!

— Вообрази это зрелище. А теперь посмотри на меня! Ты веришь, что я люблю тебя? Только честно, Сис!

— Да.

— А ты меня любишь?

— Да, — повторила она.

Грант поднял Сисели, как тогда, когда она к нему подбежала.

— Дорогая, сколько же времени мы с тобой потеряли!

Глава 39

Мисс Сильвер уже со всеми попрощалась. Перед возвращением в Лондон главный инспектор полиции Лэмб нанес ей визит вежливости, заметив, что в столице они живут недалеко друг от друга, однако встречаются, как правило, в провинции.

Мисс Сильвер улыбнулась и стала расспрашивать его о семье.

— Надеюсь, мисс Лэмб в добром здравии? Очень рада. Во время нашей последней встречи ее донимал кашель. Думаю, он прошел?

— Да, спасибо.

— А как ваши дочери? Мне известно, что Лили счастлива в браке. У нее ведь мальчик? Ему, наверное, уже месяцев семь.

Лэмб сразу отказался от официального тона. Дочери были его слабостью, он в них души не чаял.

— Почти восемь, — ответил он, — но с виду как годовалый. Лил говорит, что он похож на меня.

— Прелесть какая! А Виолетта?

— Свадьба назначена на Пасху. Ее избранник — хороший парень, работает в агентстве по недвижимости. Проблема в том, где им жить. Не очень-то хорошо начинать семейную жизнь у мамы с папой, хотя моя жена не возражает.

— Да-да, вы совершенно правы. Молодежь должна быть независимой. А Миртл? Она обручена?

Лэмб усмехнулся. Миртл была самой младшей, его любимицей. Ему не хотелось расставаться с ней, однако его мучили сомнения. Он вдруг сообразил, что откровенничает с мисс Сильвер.

— Была помолвлена, но незадолго до свадьбы заявила, что не хочет выходить замуж. Любит делать все по-своему, такая независимая. Жена ее не понимает, говорит, что нужно выйти замуж за достойного человека и заниматься семьей. А еще добавляет, что я избаловал дочь.

Мисс Сильвер улыбнулась:

— Вы действительно ее баловали?

— Ну, как вам сказать… — замялся Лэмб. — Пожалуй, да. Но Миртл славная девушка, а мы ведь все такие разные. — Он поднялся, собираясь уходить. — Рад, что Хатауэи помирились. Слишком много людей сейчас разводятся, а все из-за нехватки здравого смысла. Странно, люди день и ночь работают ради денег или удовольствий, но пальцем не шевельнут, чтобы сохранить семью. Ну, мне пора. Должен вас поблагодарить, что вы сразу нам посодействовали, когда к вам заявился Харлоу и во время разговора допустил просчет, который вывел нас на него. И Хатауэи тоже должны вас благодарить. Сисели чудом осталась жива.

— По воле провидения, — заметила мисс Сильвер.

С Моникой Эббот мисс Сильвер рассталась с искренним сожалением, получив радушное приглашение приехать снова. Гонорар от Сисели принять отказалась.

— Нет, право же, дорогая. Дело раскрылось, прежде чем я успела за него взяться.

Сисели тепло взглянула на нее:

— Вы ведь спасли мне жизнь!

Мисс Сильвер улыбнулась:

— Надеюсь, она у вас сложится счастливо.

С Фрэнком Эбботом она не стала прощаться. Через пару дней он навестил мисс Сильвер и увидел, как она разворачивала большой сверток. Там находилась серебряная ваза для цветов, достаточно большая, чтобы вместить букет из голубых и белых гиацинтов, доставленный отдельно. Сочетание цветов и вазы смотрелось исключительно импозантно. Любуясь ими, водруженными на почетное место на ореховом книжном шкафу под репродукцией «Пробуждения души», Фрэнк размышлял, Гранту или Сисели пришло в голову сделать мисс Сильвер столь солидный и истинно викторианский подарок. Было ясно, что она очень довольна. Карточка с трогательной надписью «С любовью и сердечной благодарностью», изящной формы ваза, ее вес, тонкий рифленый узор и роскошное дополнение в виде гиацинтов — все вместе доставило ей огромное удовольствие.

Одобрительно кивнув, мисс Сильвер повернулась к Фрэнку Эбботу:

— Как мило с их стороны! Я искренне тронута. Красивая ваза, а цветы — просто прелесть. А какую гармонию они создают! Ты не сочтешь меня претенциозной, если я тебе напомню сравнение лорда Теннисона, что женщина сочетается с мужчиной, «как дивная мелодия с благородными словами». Гиацинты — весьма хрупкие, а ваза — очень крепкая.

Раньше Фрэнк думал, что хорошо изучил мисс Сильвер — ее ум, высокие принципы, знания, сентиментальность, — но на сей раз лишился дара речи. До конца жизни он станет представлять кузину Сисели как гиацинт в вазе из прочного металла и изящной формы. Но ей вряд ли решится сказать об этом. В востоженном настроении Фрэнк позабыл о всех богатствах родного языка и перешел на французский, который так часто вызывал неудовольствие у главного инспектора полиции Лэмба.

— Le mot juste![12] — воскликнул он.

Примечания

1

Клапем — район в юго-западном Лондоне (здесь и далее прим. перев.).

2

Фриме́р — третий месяц французского республиканского календаря, действовавшего с октября 1793 по 1 января 1806.

3

«Так добрые дела блестят в злом мире!» — цитата из пьесы В. Шекспира «Венецианский купец»; «Много шума из ничего» — название пьесы В. Шекспира: «Светильник ночи догорел дотла!» — цитата из пьесы В. Шекспира «Ромео и Джульетта»; «Так давайте же есть, пить и веселиться!» — цитата из Ветхого Завета.

4

Английская пословица «The devil takes the hindmost».

5

Цитата из стихотворения Роберта Браунинга (англ. поэт и драматург, 1812–1889 гг.).

6

Затруднение из-за большого выбора (фр.)

7

Лондонская улица, известная своим традиционным пошивом дорогой одежды для мужчин.

8

Уильям Вордсворт — английский поэт-романтик. 1770–1850. Речь идет о стихотворении «Совершенная женщина».

9

«Пусть стыдится подумавший плохо» — девиз ордена Подвязки.

10

Перевод Фаины Гуревич.

11

Перевод К. Бальмонта.

12

Верно сказано! (фр.)

Content

Патриция Вентворт
Светящееся пятно. Кольцо вечности
(Сборник)

Светящееся пятно

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Кольцо вечности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания