Игорь Свинаренко

Тайна исповеди

Объявляю благодарность Андрею Бильжо — моему литературному агенту

Текст книги состоит из заведомо ложных измышлений. Впрочем, отдельные ситуации и персонажи списаны с натуры. Но сведения о них намеренно искажены так, что никого не узнать

Посвящается Лидии

Глава 1. 1 января 1901

Второго своего немца я убил при следующих обстоятельствах…

Впрочем, про это еще рано. А пока надо сказать, что, как правило, я убивал, только когда мне казалось, то есть я даже был уверен, что всё чисто и меня не поймают. Да, много врут про то, что якобы идеальных убийств не бывает, что они все-все раскрываются. Ага. Однако же любой участковый вас легко в этом разубедит в сколько-нибудь откровенной беседе. Ну и полно же сенсаций про убийц, найденных через годы после преступления, когда уж сгнили кости граждан, облыжно объявленных злодеями и казненных. Да и не надо далеко ходить, нет надобности нагнетать, тут вам не сериал. В России каждый год бесследно пропадает что-то там тыщ 50 человек. И примерно столько же замерзает насмерть, по пьянке.

— Ну ужас, но не ужас-ужас, — говорят менты. Мало ли что это было — бомжи зарезали своего или кто-то помер на помойке, от метилового спирта и/или болезней, ну и всё. Ничего страшного.

Короче, всем легче, когда пипл верит в неизбежное и окончательное раскрытие всех и всяческих убийств.

Впрочем, тут лучше по порядку.

С самого начала.

Начала не чего-нибудь, а века, и не этого нашего невнятного и мутного причем, а прошлого, с которым всё более или менее понятного — ХХ. Он начался, как известно, не в 1900-м. Похожая путаница была и с началом нашего теперешнего Миллениума, когда некоторые неосмотрительные граждане праздновали смену веков в ночь с 1999-го на 2000-й, — а, как известно, в 1901-м.

Глава 2. Внучок

Так, значит, предыдущий век начался не с красивого числа с двумя нолями на конце, а в ночь с 1900-го на некруглый 1901-й.

Я потому всю жизнь так цепляюсь за тот год, что в нем, в самый первый его день, родился мой старший дед (младший — куда позже, в 1914-м). Про то, как он начинал тогда жить, — мне всегда было приятно и волнительно думать. Сам он рассказывал мне, что родился в Сумской губернии, в крестьянской семье. Лет в 15 впервые прокатился на социальном лифте — перебрался из села в город и там устроился на сахарный завод, dolce vita, к слесарям и механикам. Это было этажом выше крестьянства, несколько в стороне уже от идиотизма деревенской жизни — прямо книжный школьный какой-то марксизм. Я когда-то, в детские годы, играл в эти даты с неким даже восторгом. Был в совецких газетах термин — «ровесник века», и он поднимал казенный статус всего, к чему его лепили. Это как раз про моего деда, буквально. (Я вообще часто думал, то есть мне казалось, как-то моталось в мутной глубине подсознания, будто это не «ОН+Я», не «МЫ», а один человек, который сначала был «ОН», а после стал «ОН+Я» — в одном флаконе. И будто бы это и есть настоящий «Я». В этом, возможно, есть некая тень безумия, но кто не любил, тот, скорей всего, не поймет, как двое не то чтоб становились единым целым, но таковым себя «всего лишь» воображают и воспринимают, причем иногда — довольно успешно; тут главное, чтоб оба были довольны, и к бабке-сексопатологу не ходи.) Я фантазировал на тему: дед доживет аж до далекого нереального 2000 года и будет удивляться научно-фантастическому будущему, в частности, разным чудесным приборам.

Приборы же оттуда, из 60-х, мне в непонятном, как бы игрушечном будущем, которое я «сквозь магический кристалл еще неясно различал», виделись следующие.

Некий телефонный аппарат, который я носил бы в сумке типа офицерского планшета — на плече. Он был бы на батарейках, само собой. По нему можно было б звонить на городские аппараты. И, звоня так, удивлять народ. И таким манером овладевать частью мира.

Еще я видел некую ничего общего с телефоном не имеющую отдельную машинку, которая влезала бы и вовсе в карман пиджака. Там я предусмотрел клавиши, ударяя по которым можно было бы набивать телеграммы и они б сразу улетали адресату. Этот механизм мне был понятен, дело ж простое. Однако не всё было ясно с деталями — всех ли снабдят такими переносными телеграфными аппаратами или только избранных — в круг которых, безусловно, вошли бы вместе со мной мои друзья (тогдашние; где они сегодня, кстати? Иных уж нет, а те далече, и немало тех, кто жив-здоров, но давно сделался неактуальным, по самым разным причинам).

Мой мысленный взор через вот тот самый магический кристалл прозревал еще и автомобили, которые управляются черт-те какими навигационными приборами и ездят без шофера, а только со мной, с пассажиром. Почему мне нужна была самобеглая автономная суверенная коляска? Да потому, что сам я и не мечтал получить права, задача ж сложнейшая, а я далеко не супермен.

Мысль о том, что с дореволюционным моим дедом мы будем запросто путешествовать по будущему XXI веку, делала меня вполне довольным жизнью и даже — счастливым. Себя я видел в новом прекрасном веке еще крепким 43-летним стариком, который поддерживает за локоть своего дряхлого предка и по-хозяйски показывает ему свои future владения. Я когда-то почитывал незатейливого Герберта Уэллса, не подозревая, что самым его удачным провидчеством станут наши совецкие морлоки. Те, что ночами вылезают из своих звериных подземелий и рвут на части наивных интеллигентов и потом продают сделанную из них колбасу их пока еще живым соплеменникам образованцам. Уэллса я любил даже больше, чем нашего Беляева с головой профессора Доуэля, взятой скорей не из пушкинской сказки про богатыря без туловища, но из будущей американской реальности: это как бы некий самец Моники Левински. Выдумщик-англичанин разговаривал даже со стариком Лениным, кремлевским мечтателем. Моему деду такой разговор в жизни не выпал, и это в нежные годы мучило меня — ведь такое могло ж случиться, а по какой-то досадной причине — не случилось, о, и каким же обделенным я себя чувствовал! За неделю до того, как я залег на диван набивать эти строки, мне на одной европейской набережной под тентом пивного заведения встретился немец: он обернулся на русскую речь, посредством которой я отвечал на телефонный звонок, и счел своим долгом обратиться ко мне, улыбнуться и похвалить Путина. С которым он, правда, не пересекался — зато видел живого фюрера! Да, да, того самого! В 1944-м Адольф Алоизыч выступал на митинге, куда привели и давешнего старика-туриста, на тот момент — школьника. Эк оно повернуло… Гитлера живого видел, а теперь вот хвалит нашего вождя. Эволюция!

Да, в бытность мою школьником я страдал от того, что не мог хвастать: вот, мой дед Ленина видел! Ну, не разговаривал с ним, так хоть видел, живьем — даже это утешило бы меня. Я бы сделался внуком почти небожителя! По крайней мере, в собственных тогдашних глазах.

Несколько поздней я попал под власть странной мощной мысли. И вот какой. Дед, который был моим главным воспитателем, — мог точно так же, как я ему, заглядывать в глаза своему деду, страстно желая понять, как же устроен этот мир и по каким законам обязаны жить лучшие люди (если не числить себя среди них, то что ж это за жизнь, в самом-то деле?). А его старик вполне мог родиться ну, скажем, в 1837-м пушкинском году (или даже лучше в 1836-м и младенцем успеть увидеть нашего классика, пусть даже не осознавая величия момента) с тем, чтоб в 70 или 75 воспитывать пацана-внука. И тогда выходило бы, что, когда случилась «беда», в 1861-м-то, мой прапрадед был уже взрослым сложившимся мужиком.

И — вот какая тут рисуется конструкция — меня растил воспитанник раба! Мой дед, родной и замечательный, которому я доверял совершенно, и, не признаваясь в этом никому, на которого хотел быть похож, — ну мог ли успеть выдавить из себя раба? Вот за этот один шаг, этот даже шажок, длиной в два рукопожатия? От его деда — до его внука? Он мне не говорил ничего такого, да, небось и не думал про это.

Дед был то ли конфуцианец, то ли человек римских доблестей. Он шел неким своим путем, жил по своим железным правилам, будучи уверенным в своей правоте и копя доказательства тому. И легко их предъявлял, если надо было, — к примеру, мог продемонстрировать искалеченную на фронте ногу ну или ордена, прицепленные к парадному пиджаку.

И вот в мою детскую досужую голову эта мысль пришла, растекаясь по древу, — про рабство. Сильно! Я копался в своих ощущениях и движениях души, пытаясь определить — есть во мне что-то рабское, а если да, то — как оно и в чем проявляется? Где притаилось, за чем спряталось, под что мимикрирует? Во что перекрасилась, чем заслонилась эта позорная правда? Чем же таким школьным и казенным обернут этот жгучий позор так, чтоб не спалить всё благородное и идеальное, что, типа, имелось в наличии? Выдавилось это рабство? А вдруг — думал я — оно никуда не делось? И не денется никогда? Может же так быть, что это клеймо не стирается, не выжигается, не перекрывается каким-то новым тавром — а остается на всю жизнь. «На лбу и на щеках его были клейма, положенные ему на эшафоте» — это про каторжника, но всё равно же! Чем их сведешь? Ничем. Не только на всю жизнь такое остается — но даже и выходит за ее пределы? Передаваясь по наследству и перебрасываясь в новые поколения? И вот потомки и наследники рабов, плодясь и размножаясь, как по писаному — потом строят себе страну, какая им нужна, в какой им, подневольным персонажам, комфортно? Гоня и давя чужих, не понимая, по какому признаку и отчего те кажутся, объявлены чужими? «Смерть свободным»? Которые могли же как-то сохраниться, выжить, дать потомство? Раб и свободный — можно ли придумать более чужих и взаимно ненавистных друг другу персонажей?

Страшно неприятна эта мысль про рабство, ее неохота думать, и делиться ею — тоже не очень…

Как-то спасало ситуацию — в моих глазах, по крайней мере — то, что дед был не раб, то есть, конечно, раб, но не такой как все, а — раб взбунтовавшийся, восставший! Что делало картинку не стыдной, но романтической и привлекательной. А деда, и заодно меня — как бы героями. Ну, Спартак и прочее в таком духе.

Я любил рассматривать старую желто-коричневую, сепия, фотку, копию копии копии, на которой дед — на тот момент не дед, конечно, а его как бы личинка, 20-летний парень — стоит с двумя сослуживцами. Мне было больно от того, что на дедовской голове — фуражка, а не буденовка, как у того, что слева, а на поясе кобура с — навскидку — банальным наганом, а не деревянная коробка с экзотическим артхаусным маузером (предшественником элитного Стечкина, который тоже со съемным прикладом), как у того, что справа. «Со старой отцовской буденовки, Что где-то в шкафу мы нашли» — этот головной убор казался мне, тогда, восхитительным. Все помнят, что эту богатырку изобрел Васнецов, по заказу царя, в 1916-м — для парадов победы в единственной на тот момент мировой и пройти они должны были в Берлине и Стамбуле. Да, так вот маузер — не тот маленький, как бы дамский, из какого персонаж гайдаровской «Школы» застрелил белого мальчика-кадета в рамках допустимой самообороны, — а другой, «настоящий», длинный, нескладный, прекрасный в своей неуклюжести, смахивающий на некий стремительный легкий танк. Ствол тот был тоже не просто оружием, а — звездой, кинозвездой, дизайн разил наповал. Оружие, похожее на аиста — по крайней мере, на того, что отправлялся в полет с молдавской коньячной этикетки, в те времена, когда совецкий коньяк считался благородным «элитным» напитком и стоил 8 руб. 12 коп., плевать какой — от армянского до одесского.

Целую кучу таких маузеров я увидел позже в имении Кадырова-младшего, в Центарое. Вот буквально кучу — она была свалена на ковре посреди комнаты. В шкафах и на полках подарки не помещались, их же всё везли и везли. Маузеры те были все разные: с длинным стволом, с коротким, такие, сякие, серебристые, золотистые, с инкрустацией и без… Кажется, они начались еще в XIX веке, и кого только из них не убивали! Если говорить про Восток, то самая яркая картинка — это Черный Абдула вот с таким именно стволом, уроненным из руки после красивого, от бедра, выстрела красноармейца Сухова. Еще я увидел у Рамзана богатую коллекцию сабель, старинных, покрытых арабской вязью. Сколько белых людей порубили ими абреки! Сколько русской крови с них вытерто полами каких-то драных бешметов, о!

Так вот, дети играют в войну, обычное дело, и я мысленно сражался бок о бок с любимым дедом: в том виртуале справедливость была восстановлена, и мы оба из маузеров били контру. Я перестрелял тыщи белых офицеров! В своих чистых детских мечтах о щастье для всех, примерно как у Стругацких. Это было приятно и просто. После полного решения белого вопроса щастье всё еще не наставало, в рамках той моей концепции. Мне, мальчиковому и самоотверженному, еще предстояло — так я мечтал — расстреливать спекулянтов и кулаков и просто тупых мещан, которые не верят мне на слово, не осознают, что надо всё бросить и строить светлое будущее по правильному сценарию, а он давно известен и обсуждению не подлежит. Правда, это всё было как в кино, где много красивой, меткой (когда наши по злодеям) и бездарной (когда мерзкий враг по нам, кстати, mrziti — это на хорватском и сербском значит «ненавидеть») стрельбы — но потом непонятно, кто и как закапывает многочисленные трупы, — в братские могилы их, что ли, сваливали?

Необычайно редко в кинематографе хоронят убитых, а если могилу для симпатичного дружественного трупа и роют, то за две или три минуты, причем даже и саперной лопаткой, что выглядит правдоподобно только для людей, ни разу не выезжавших в шабашку на земляные работы. По похожей схеме через минуту после первого поцелуя у красавца и красавицы появляется малыш. Как всё у них там легко! Быстро сказка сказывается… Никто не елозит долго и скучно в койке и не блюет мучительно, одной рукой держась за унитаз и другой придерживая пузо, боясь выкидыша. Всё — ложь. Примитивная картинка Вселенной. Войны и любовь примерно так и показываются простодушному зрителю, а он и рад верить. Значит, всё правильно, так надо!

Война и любовь, герой и красавица, щастье и красота — если это выкинуть из жизни и из головы, то что останется, кроме унылого долга и скучных обязанностей?

Красавица — первая, причем не в плане рейтинга, а чисто хронологически — появилась у меня позже, ну, чуть позже, чем я полюбил деда.

С какого времени я помню его? В какой именно момент началась запись информации на жесткий диск? Когда это всё включилось? Когда комп загрузился и на экране появилась картинка со словом «Привет»?

Я еще не мог говорить, а только смотрел и слушал — точнее, до меня долетали какие-то звуки. Я замечательно помню — глядя снизу вверх, так это и осталось на всю оставшуюся жизнь, — узкое лицо деда, вполне еще молодого парня, с короткими седыми волосами без намека на плешь (до самой смерти так и было), только залысины по бокам, лоб не низкий и не сильно высокий, спокойные ясные глаза. На нем — одежда лягушечьего цвета, точней, жабьего, его теперь можно описать иначе — хаки (который, видно, так въелся в его жизнь, что не было смысла его корчевать, да и незачем): не френч, но того же покроя — некий мягкий, это я прекрасно помню, что мягкий, не байковый, но покрепче, поплотней, растекающийся по телу, а не жестко сидящий пиджак — как бы верх пижамы, больничной пижамы. Очень, очень военный цвет, как в фильмах, из которых я какие-то к тому моменту уже видел, радостно следя за деяниями своих, фанатея от них — и ненавидя чужих злых. Это первое, что объясняют взрослые своим сыновьям: вот, есть чужие, которых надо убивать. Как так — убивать? Кино-то игровое, в нем дяди валяют дурака. Это большие так говорят, а дети-то видят, как человек превращается в страшный труп, и папа с мамой довольны, всё правильно, так надо, сынок. И мальчонка с молоком матери, а, уже без молока, он уже отнят от груди — впитывает, прошло 50 с лишним лет, почти 60, а первая — или, может, вторая, третья запись — не стерлась, она отчетливо читается: «Убей всех плохих!»

Дед на первых страницах моей жизни. Мы с ним в саду, на участке у его домика. Стоим у низкого, серого от непогоды редкого штакетника на границе владений, и дед говорит соседу, тоже старику, который курит папироску, стоя на своей земле:

— Цэмиколын цэмиколын цэмиколын.

Эти звуки повторялись после не раз, когда подходили другие люди, чужие, которых я прежде не видел — но вроде хорошие, раз дед не убивал их, как это делают обычно со злыми людьми. В кино, по крайней мере. Что это за непонятные звуки? Наверно, они про меня, раз дед кивает в мою сторону. Сосед-старик смотрит на меня и улыбается. Значит, я — правильный человек. У меня всё в порядке. Я доволен собой и жизнью.

Мне только было непонятно тогда, что это означало следующее: «А це — Миколин». (Ну или «Цэ — Мыколын».)

Я тогда еще не умел не то что читать, но даже и говорить. А когда ж я взялся за чтение? Сам не помню, а спросить уж некого. В два года, в три? В четыре? Я, кажется, не был вундеркиндом, я — такой, скорей, как я теперь это вижу, переученный, переформатированный — не полностью, но как-то, до какой-то степени — аутист, который при необходимости может имитировать общительность и, когда надо, выступать в амплуа рубахи-парня.

Мыкола — так дед звал человека, который иногда играл со мной и водил гулять. Он был тоже огромный и старый, но как-то легче, легковесней, проще, наивней. Через какое-то время, не сразу, я понял, что это мой отец. Он Мыкола — а я, значит, Мыколын.

Тот зеленый недофренч деда был, как я сразу заметил, заштопан на локтях. Какой-то толстой витой ниткой, не простой тонкой и прозаической, но солидной, внушительной, серой с переливами — поверх хаки-то. Эта штопка создавала объемность, во френче-вышиванке проявлялся некий дизайн-замысел. Из домашней тряпки он превращался таким манером в арт-объект, в сложную конструкцию, это уже был как бы принт, пусть и растиражированный, но всё ж с неповторимостью: художник своей рукой нанес несколько штрихов и теперь это уже не сошедший с конвейера анонимный ширпотреб, а бери выше — шедевр; ну, маленький шедевр.

Через много лет, кажется в 1993-м или в начале 1994-го — я помню, что была зима и я на своем 41-м белом «Москвиче» застрял в снегу у забора чужой дачи — я в одной из ее комнаток увидел такую же масштабную, объемную, почти художественную штопку на рукавах фланелевой ковбойки, красное с белым и, кажется, еще с синим, на протертых локтях же — Булата Окуджавы, к которому я по делу заехал в Переделкино. По простому делу — завизировать некий текст, написанный кем-то с его слов, для немцев: они что-то хотели напечатать про него, у себя. Конечно, им был интересен когда-то воевавший против них человек, который стал модным поэтом и певцом; это их как бы немного, чуть-чуть оправдывало, обеляло, вот, не всех же они убили, вон сколько осталось живых, и ненависти уже нет, да, может, и не было ее.

Дело мое было настолько простое, что предполагалось послать к классику шофера или вовсе курьера, но уж я вызвался сам, чтоб посмотреть на поэта, которого не видел к тому моменту лет уж десять, — и при надобности с его слов внести правку. И вот он сидел за столом, читал, а я ждал, смотрел на него и любовался этой ручной затейливой штопкой. Так прошло минут 20, после чего Окуджава сказал, что над этим текстом придется серьезно поработать и он этим займется на неделе, как только выдастся пара часов свободных. Делать нечего, я попрощался, вышел, завел машину — но выехать из глубокого дачного рыхлого снега не смог.

Поэт, провожая меня, стоял в дверях и наблюдал за моими попытками всё же выскочить на дорогу из бессмысленной грязно-белой каши — русский, значит, путь. Через минуту или три, когда всё стало ясно с моими жалкими попытками, ждать победы уж не приходилось, он подошел к «Москвичу» и уперся в него сзади, плечом — «давай, газуй потихоньку, а я подсоблю, подтолкну плечом!» Я выскочил из машины и решительно возразил, предложил поменяться местами, чтоб это он благородно и высокостатусно расположился за штурвалом, а я тупо по-рабоче-крестьянски толкал бы авто. Мне уж было известно с его слов, что машину он водил. Когда-то он рассказывал мне, в компании (пили водку и чай, на кухне, в доме его калужских друзей, старых, еще с тех времен, когда он был сельским учителем), то есть не мне одному, а еще кому-то, про то, что любит водить — поскольку это дает ему иллюзию свободы, вот именно что иллюзию, не более. Я много позже, получив права, оценил эту фразу. А у него-то прав не было! Как-то лень ему было их получать, он легкомысленно от этого отмахнулся. Когда его тормозили на дороге гаишники, он врал, что забыл права дома. Ментам в голову не приходило, что седой благообразный интеллигент-очкарик, с усиками, катается без документов, которых ему отчего бы и не завести — пойди да получи. Его всякий раз отпускали, даром, вяло пожурив. Так вот, той далекой зимой я приглашал его на водительское сиденье, чтоб самому залезть в снег и упереться в корму авто, зная, что он уж сможет аккуратно и в меру газовать — но классик решительно отказался и махнул в мою сторону рукой, давай, мол, за руль и не рассуждай, здесь он хозяин! Я подчинился. Окуджава лично вытолкнул меня на дорогу с непроходимой обочины, и я осторожно, чтоб опять не застрять, прополз по Переделкино и, выбравшись на торную дорогу, погнал в Москву. Сам Окуджава! Меня, грешного!

Френч, может, такой же, как и штопанный, я видел и еще на одном персонаже, который в доме моего деда был представлен черно-белой фоткой примерно 13 на 18. На снимке был только бюст, как на памятнике. Персонаж был, значит, при френче. И у него были густые усы.

Вид у чужого старика — может, это какой наш родственник? — вполне добродушный, но понятно, что дядя он суровый. Прическа у него была как у моего деда, но волосы погуще, пообъемней. Портрет был в темно-коричневой деревянной рамке, под стеклом, в котором где-то в районе, кажется, правой щеки персонажа имелся огрех — этакий горизонтальный эллипс сантиметра в два длиной, прозрачный, очерченный как бы контуром. Брак, как и заплата на дедовском френче — бедность не стыдная и не грязная, но чистая, аккуратная, видная издалека, не унизительная, просто люди вот так живут, по средствам, и не ноют, им не до перфекционизма и не до роскоши. По одежке протягивают ножки — и ручки тоже, вставляя их в штопаные рукава.

Когда я научился читать и стал складывать буквы, то меня потянуло к шкафу: он был справа от портрета, там стояли книжки. Так я, пододвинув к шкафу стул, а на него поставив табуретку, забрался на эту хлипкую пирамиду — и достал том, до которого мне было легче дотянуться. Открыв его, я под старинной темной крепкой обложкой увидел почти такой же портрет, что висел на стене, и он был подписан: «Сталин». Я был Мыколын, а тот — Сталин. Какого-нибудь Сталя. Или какой-нить Стали, вполне возможно. Сталя, Мыкола — это названия стоили друг друга. После, кстати, через много лет, я познакомился с двумя дамами, которые обе годились мне по возрасту — ну с некоторой натяжкой — в мамаши, и их звали так: «Сталина». К одной при мне обратилась ее внучка, причем так: «Бабушка СталИна!» С ударением не на первом слоге. Кроха была ли в курсе, отчего так звали старушку? Или она думала, что это просто редкое женское имя, не имеющее никакого отношения к усатому красавцу-упырю?

Труды и дни. Мне представлялось, что нежные годы я проводил приблизительно так же, как дед — свою старость. Вот пришло время копать огород — и старик выдал мне маленькую, сильно меньше своей, лопатку — впрочем, не игрушечную, а настоящую, весомую, никакой подделки! Сегодня я пытаюсь ее опознать по смутной картинке на дне памяти. Так, навскидку, это была саперная лопатка, разве только насаженная на длинный — длинней, чем штатный войсковой, — черенок. Я втыкал ее в землю, с силой, и дед смотрел на меня с одобрением — добре, хлопчик!

Замечательно помню, мне это прям видно отчетливо, будто дело было вчера, — как мы с дедом вдвоем работали не только в саду, но и в сарае. Там был пол из трухлявых серых, а местами и почерневших, досок, стены — из черно-серых пористых огромных кирпичей: как мне теперь кажется, это были шлакоблоки, с металлургического завода — шлак прессовали и продавали тем, кто строился. Небось, фонил этот стройматериал нешуточно! Впрочем, счетчиков Гейгера ни у кого в хозяйстве не водилось тогда, да и щас-то поди отыщи — и все были довольны, а многие прожили чуть не по сто лет в тех радиоактивных домах.

И вот, значит, мы с дедом в этом сарае… Там — полки и стеллажи, и ящики, всё такое траченное временем — что истертое, что заржавленное, что гнутое и дырявое, рухлядь, всё самодельное! И — острый запах, который сейчас, задним числом, легко мной опознается как ностальгический аромат солидола. Тогда это был просто запах труда, веселой и прекрасной взрослой работы, запах открытий и просто новых знаний о жизни! И — роскошных развлечений. Дед — наверху, он же взрослый, высокий — за верстаком, деревянным, обитым железным гнутым листом, что-то обтачивал, некую нужную ему штуковину, зажав ее в тяжелых грязных тисках. А я — внизу, на высоте своего детсадовского роста. Но и у меня было взрослое ответственное дело, я выполнял нешуточное поручение. На нижней полке этого самодельного верстака размещался обрубок настоящего рельса, и я маленьким и не очень тяжелым, вполне подъемным молотком, точней, даже молоточком, старательно, сопя от груза ответственности, разгибал маленькие ржавые кривые гвоздики. Дед после принимал у меня работу, он был придирчив; наверно, каждый третий гвоздь возвращал мне на переделку. Да, эксплуатация, детский труд, эхе-хе. Я не унывал, рвался в бой и снова бил молотком по этим вертлявым гвоздям, которые специально так изворачивались, назло мне, чтоб я попал по пальцу и скривился от боли и злости.

Легко я представляю себе и деда в точно таком же возрасте, ну пяти лет, и точно так же его дед поручал и доверял ему выравнивать гвозди, которые сто лет назад были реально драгоценны, а где ж их было взять-то нищим крестьянам. Эти вот усилия по превращению мусора, того, что сейчас имеет низкий статус — я про кривые ржавые гвозди, — в некий важный товар, который непременно пригодится в хозяйстве и еще послужит людям — были очень важны. Реанимированные гвозди вколотят в нужные доски, а потом еще, может, не раз и не два по прошествии множества лет их будут вытаскивать клещами из трухлявой древесины — чтоб по новой пустить в дело. Теоретически я мог в этом круговороте выловить — как в океане бутылку с письмом — именно тот ржавый гвоздь, который в свои пять лет мой дед лично разровнял на вот таком же обрезке рельса. Это всё как-то смыкалось, да.

Чувство, что я живу взрослой жизнью, что я работаю, делаю что-то полезное, не зря ем свой хлеб — я тогда испытывал. Вот появилось оно, не знаю когда и как — и овладело мной. Не дурака я валял и не в бирюльки играл, шалишь — я трудился!

А еще и вот с какой стороны я приобщался к взрослой жизни: я выпивал! Да, дед иногда наливал мне в маленькую водочную рюмку — самодельного вина из своего винограда, виноградную косточку в теплую землю зарою и лозу поцелую — в таком духе. Вино было — память о нем осталась в моей тайной коллекции вкусов — сладкое, точней, сладковатое, ну теперь-то понятно, что сухого не надо ожидать на не очень теплом нашем почти Юге (в какой-то момент ту территорию стали называть Юго-Востоком). И еще то винцо отдавало, я могу это сказать теперь, имея за плечами expirience самогонщика, — брагой, бражкой. Оно, это вино, было густое, красное, с уклоном в кармин. Я выпил его много, много за тот совпадающий у меня с дедом отрезок жизни, за наши общие годы, — огромное количество, начиная с тех дней, когда я уже начал ходить и говорить и сидеть за общим столом и пить со взрослыми — до конца нашего с ним совместного путешествия, до той станции, на которой он сошел с поезда, а я поехал дальше без него. Тот счастливый отрезок тянулся 30 лет. Потом я случайно додумался до того, что то вино было имитацией старинного кагора из детства моего деда: ну, непременно же его брали в храм и водили к причастию, вот же он, этот кагор! Кагор, кагор… Ни в чем таком церковном мой дед замечен (мной, по крайней мере) не был, и моя мысль о кагоре — это, конечно, слабая улика. Но в шкафу, внизу причем, за темно-коричневой, с краснотой, дверью, лежала тяжелая старая Книга, я иногда листал ее и пытался читать, однако застревал на строках, в которых один мужик родил другого, а тот — третьего и так далее, это казалось мне мутным и неубедительным, и чужие, каких в жизни не бывает и быть не может, имена персонажей не притягивали к себе, нет, не притягивали. Скорей даже наоборот.

Был у меня и еще один дед, младший, про него в подробностях позже, а пока я вспомню про то, как он водил меня в пивную, во всё том же нежном моем возрасте. «Бабушка, дай руп, внучок пива просит!» — восклицал он как бы в шутку, в добрую шутку, — и в ответ получал рубль вместе с упреками в том, что вот алкоголик он, что, может, и было правдой, кстати. «Та када ж ты напьёсся, гад твою мать!» Мы шли по тротуару в пивную, дед держал меня за руку, есть фотки ч/б, где я в рябом драповом пальтеце и в лыжной тонкой шапке, как у Бэтмэна, с как бы залысинами по бокам и неким трикотажным острием, идущим к переносице, как на старом средневековом шлеме, а дед с пиджаке с набивными плечами, в широченных штанах и при простецкой пролетарской/блатной кепке, такой шестиклинке с пуговкой на макушке.

Мы заходим в пивную, которая есть не что иное, как сарайчик с низким потолком, и там под тусклыми лампами толпятся мужики. Это стояк, дед берет пару пивных бокалов с роскошным жидким янтарем внутри (с тех пор я сразу впадаю в волнение не то что при виде, а даже при мысли о кружке, наполненной пивом) и тарелку с мелкими сушками, в которые намертво инкрустированы кристаллы соли. Эти сушки были персонально мои, они предназначались мне, только мне одному, и я с восторгом грыз их, стоя под высоким столиком, облокотившись на его нижнюю полку и держа одной рукой эту вот тарелку с изысканной закуской. Это мне напоминало про этажи сарая, в котором я разравнивал гвозди. Иерархия везде! Дед окликал меня сверху и подавал, спускал на мою нижнюю палубу пивную кружку…

Мое участие в пивном ритуале было полноценным: мне позволялось и даже предлагалось сёрбнуть, схлебнуть твердую густую белую пену — и после не выплюнуть, тьфу, но вдумчиво, сосредоточенно и с благодарностью проглотить ее. Этот вкус залег где-то в мысленном сейфе самого драгоценного, что я пробовал в жизни, и вот эта восхитительная картинка: солнечная светлая жидкость с мелкими легкими быстрыми пузырьками, которые поднимаются на поверхность, и белая снежная невесомая пена, она слегка горчит, это вам не лимонад для малышни! — и толстое граненое стекло с отпечатками чужих жирных пальцев — наверно, так надо в мужской жизни! Это всё хранится и не забывается, и тут волшебный фокус еще и в том, что теперь в любой момент можно вскочить и добежать до ближайшей пивной и повторить этот ритуал, стать участником могучей мистерии. «Я поведу тебя в музей! — сказала мне сестра» — но дед был изысканней, чем та придуманная девчонка из бестолкового стишка: он вел меня в пивную как в храм.

Итак, работа и вино (считая, грубо, по этой статье и водку, и пиво) — всё это очень взрослое. И — не ныть, когда ударил молотком по своему пальцу. А женщины? Без них ты или дитя, пацаненок с грязным пузом, ну или, на другом конце спектра, беспомощный, бесполезный старикашка. Три источника и три составные части, как грится. Пить, курить и говорить я начал одновременно — ну, приблизительно в таком духе.

Глава 3. Первая любовь

Прекрасный пол поначалу меня не восхищал, не притягивал. Казался скучным. Ну что в нем такого прекрасного? Жеманность, банты, всё розовое, писклявые голоса и глупые мечты сплошь про балет. И все они стукачки!

Но через этот барьер неприязни и отторжения каким-то манером прорвалась Ленка, соседка по подъезду. Мне запомнилось ее домашнее простецкое платье, какое было на ней в наш первый день. Не ситцевое, нет, плотней, на ощупь нежное, как замша, пестрое, зеленое с желтым и сиреневым, маленькое, размером со взрослую майку-алкоголичку. Платье, да. Трусы — белые, растянутые, штанины — куда шире ног и болтаются, иногда на долю секунды приоткрывая глупости. Ее глаза, которые то и дело затуманивались, ни с того ни с сего, безо всякого повода; это было странно, как будто она засыпала на ходу или посреди игры. Детям такое непонятно совершенно, им кажется, долго еще кажется, что жизнью руководит сознание и уж вовсе не подкорка, никак не инстинкты.

Кажется, читать к тому времени я уже умел, но в школу меня не успели забрать, это был такой провал, когда информация об устройстве мира уже валится в чистый незамутненный мозг — но процесс еще не взят в казенные рамки и идет уж как идет, дико и вольно.

Ленку я не выбирал и не завоевывал, даже не пытался, она просто была единственный ребенок интересного мне возраста во всем нашем подъезде. Она появилась просто так, случайно. Про это не надо было думать, не с чем было разбираться, она свалилась откуда-то сверху — кстати, да, она жила этажом выше — и осталась легко, потому что вокруг было пусто и никто больше на эту территорию и на этого пацанчика не покушался. С этим ничего не надо было делать, так вышло, вот и всё, бери не хочу. Это мне теперь что-то стало напоминать, старую историю про яблоко, до которого оба, он и она, были чисты как дети. Какие дети, про каких детей речь? Мы — да, были дети, но чистоты и нетронутости не было, откуда им взяться. Уже существовал запрет на стыдное и грязное, на то, про что мы уже были в курсе, и легкая тень ужаса и преступных деяний падала на нас, невинных. Мы уже знали! Откуда, кстати? Это, наверно, носилось в воздухе, ну или читалось в глазах взрослых — что не всё тело хорошо, в нем есть и жуткие, как бы отвратительные, детали. Которые надо прятать, зачем-то.

Детали — грязные, причем настолько, что их невозможно отмыть. И пользы от них никакой, кстати! Ну и на кой тогда они ляд? Казалось бы.

И такие были мысли. Тогда в ходу у детей было — может, не везде — роскошное слово «глупости». Оно обозначало вот это вот всё нечистое и стыдное, что касалось другого пола. Поверил ли я в это сразу и безоговорочно? Пожалуй, нет. Было другое: плевать на запреты и чужие оценки, просто я на автомате, как робот-разведчик, собирал информацию о чужой планете, на которую меня забросили. Глупости были частью этого — точнее, того — мира, какой-то его деталью, такой, что без нее, если его начать собирать из элементов — он кое-как соберется, но не будет функционировать, не заведется, не поедет. Когда собираешь механизм и остаются лишние детали, дело плохо. Ты — дурак.

Я рассматривал ее глупости хладнокровно и бесстрастно. Ну вот лысые кожаные валики, вот лепестки, как бы страшно хрупкие, а ну не ровен час поотрываются (они не такие, как у цветов, прикоснешься — и палец прилипает, как язык к железной дверной ручке, на морозе. Что ж они, интересно, чувствуют при этом — с них будто шкуру снимают живьем?), кругом розовое, что твои десны, и некое ранение с неровными краями, в которое, с виду, и палец-то не влезет.

— Это чтоб пИсать?

— Нет, пИсать не тут, а вон где.

Она, в свою очередь (модное совецкое словцо «очередь»!), рассматривала мой безобидный стручок, на тот момент дикий, не приведенный в норму, не обрезанный (я прошел эту процедуру через много лет, вслед за товарищем, который пошел на это по пьянке и после три месяца мучился и жил один, но по истечении срока наказания принялся хвастать, что жизнь стала куда лучше, куда веселее, и я на это купился и прошел за ним мучительную процедуру, и таки был счастлив, по крайней мере от того, что пытка завершилась), тоже с холодным вниманием, быстро и равнодушно же — правда, со звериной или же, точней, детской серьезностью.

— Гм. Ну ладно, а давай теперь играть в машинки.

— В машинки? Может, лучше в куклы?

— Да хватит уже, надоела эта девчачья тема: письки, куклы — ну скоко можно!

Да, решительно это не было мне интересно. Тень брезгливости? Или даже отвращения? Пугала скука телесного, чисто телесного, без присутствия и без прикосновения высокого, которое вне тела?

Похоже, у нее это всё было несколько иначе. Вот мы играли в машинки, это были грузовички размером с книжку, из какого-то мягкого сплава, покрашенные дешевой краской в зеленое, с потеками, внутри кабины было некоторое пустое пространство, но такое тесное, что оловянного солдатика туда засунуть не удавалось, так что они все укладывались в кузов и лежа ехали на войну — на нее, ну а куда ж еще? Кому интересен скучный унылый мир в тылу?

Я переживал из-за этого страшного неудобства — ну как же так, кто ж ездит на войну на грузовике? Дед объяснял мне, что в их время, в его молодости, вместо машин использовались лошади, и это мне нравилось. Но у меня не было подходящей телеги, чтоб разместить своих бойцов, вот и приходилось как-то выкручиваться и выдумывать всякую ерунду — ну а что, хороший урок для маленького мальчика. Я хотел на войну, на ту же самую, на которую дед ездил в юности. Надо же было как-то добить белых, дорасстрелять их, не то, не ровен час, наше сегодняшнее светлое настоящее схлопнется — и привет.

Солдатики мои были зеленые, как грузовик, и тоже из мягкого сплава, он был такой тусклый, металл пробивался из-под краски, тоже — дешевой и жалкой. Солдатики эти были как бы склеены из двух половинок, плотно приставленных одна к другой, но с некоторым легким смещением, так, что шов был отчетливо виден. И напоминал некстати про Ленку, со швом, который проходил по самой ее глупости.

Глупости — это не только части тел (ну детских, поди знай, как там это всё у взрослых, небось, иначе!), но и — игра с ними. Конечно, игра, ну не работа же! Игра бессмысленная, не приносящая никакой пользы, никому. Никто не объяснял детям подробно про вот это всё. Умолчание как бы намекало, что за этим кроется что-то вредное и приятное, ну вот как сгущенка, когда всю банку вычерпываешь ложкой, в один присест! Значит, дело уж того стоит! По той же, кстати, схеме дети начинают и курить. Скучно, бессмысленно, неприятно, противно даже, но небось же, есть в этом кайф, то есть он появится, надо только в это дело въехать, вжиться! Да и пачки сигаретные — они ж красивые, зовущие. То на них три богатыря, то горячая балканская стюардесса, то собачка конвойная по кличке Друг, то верблюд заокеанский, то «Герцеговина флор» — что бы это ни значило. Начни потихоньку, а там втянешься, как все. Ну или не все, а через одного-двух.

Иногда Ленка, придя в гости, мешала мне возиться с машинками. Не только переставала елозить колесиками какой-то из них по дощатому полу (выкрашенному коричневой с красноватым отливом краской, по тогдашней моде), но и вовсе застывала, усевшись верхом на мою вытянутую ногу. Вот как раз в такие минуты в ее глазах поднимался туман, зрачки раздвигались в стороны и она смотрела куда-то как будто сквозь меня. (Я при этом всякий раз по поводу этого тумана думал, что подружка моя, кажись, дура, туповата она, что ли, не придется ли ей идти в школу для умственно отсталых. И я останусь один во всем подъезде… Было неприятно, ведь безумие — это же мерзко и заразно.) Моей ноге становилось тепло от ее детского тельца с этими беспомощными, нелепыми, мягкими как бы деснами без зубов, как у младенцев.

— Ну шо ты уселась? Только ж разыгрались!

Я это сказал — и слегка, не больно, ткнул ее в плечо. Она пробудилась от своего странного тупого сна, схватила машинку, которая стояла в стороне, — и ударила ею меня по руке, вот по той, которой я ее толкнул.

— Ааа! — заорал я.

— Ой, прости, я нечаянно! — Она уж совсем пришла в себя и стала обычной, не туманной, а повседневной, прозаической.

… Моя подружка доставляла мне хлопот чем дальше, тем больше. В молодости, да и после — у всех так, но в дошкольном возрасте это, пожалуй, несколько слишком и как-то преждевременно. Украденное, можно сказать, детство. Почему я не играл с мальчишками? Точнее, почему не только с ними? Может, меня утомляли их простодушие и агрессивность? Это, смутно припоминаю, нагоняло на меня скуку. И даже — отвращение. Когда борешься с пацаном, от него несет подгнившим потом, какая ж это мерзость! Девки не такие противные, видать, они чаще моются. И потом: маленький мальчик — это всё же примитив. Ну война, ну драки, ну метание ножичка — дозированно это даже и хорошо. Но этот бесконечный, бессмысленный, тупой футбол нагонял на меня тоску. Я когда-то даже играл, стоял на воротах и давал щедрые пасы, а то выскакивал на поле и — забивал, посылая мяч в неожиданный угол ворот так, что еще два миллиметра — и штанга! Но занятие это казалось мне тупым и лишним, это все равно что сесть за обед, только пообедав, это глупо и скучно, этого хочется избежать и нет смысла терпеть. Пацаны были грубыми, что меня коробило, мне не нравилось, что из них почти никто не читал книжек, так что говорить с ними можно было мало о чем. Да, тоска смертная. Девки же читали, ну не всегда правильные книжки, но тем не менее хоть что-то. И потом так и было всю жизнь, к моему удивлению, с этим книжным сексизмом. Я даже стал думать, что книжки только для девчонок и пишутся. Точнее, только ими и читаются.

В девчонках, кроме их интереса к чтению, меня интересовал их природный артистизм. Тела их были мне, как я уже объяснял, неинтересны — тогда. Как, впрочем, и сейчас, через 50 с лишним лет после описываемых событий. Между этими двумя рубежами был довольно длинный период сильнейшего притяжения к девчачьим сиськам/писькам, к чужому полу, который стал — и долго был — вражеским, пока страсти не улеглись. Шла прям война какая-то. Пропасть между, разность потенциалов, расхождения во всем, накал и перегрев, ненависть и агрессия, иногда даже с мечтой об убийстве — не могу сказать, что это было лучшее время моей жизни. Нет, не могу.

Ленка тогда капризничала как взрослая, отказывалась исполнять мои желания. Я со злостью смотрел на нее, сидящую на диване с книжкой, и тупо и одиноко катал по полу свои машинки. Ну что за онанизм такой, право слово, когда рядом такая роскошная красавица! С которой можно замечательно в эти прекрасные машинки играть!

— Ты, наверно, хочешь, чтоб я играла с тобой в твою игру!

— Да, блять! — сказал я правду.

— Не ругайся, фу.

— Я не ругаюсь. Просто разговариваю.

— Так нельзя.

— Слушай, твой папка так разговаривает! Ты его лучше пойди поучи, ха-ха.

— Не хочу с тобой разговаривать.

— Ну, давай молча играть.

— Давай. Только сначала поиграем в мою игру!

— Это в куклы, что ли?

— Нет. Лучше!

— Еще лучше? — спросил я с сарказмом. Куклы были не то чтоб скучней футбола, но где-то на уровне.

— Иди посмотри — точно твои ушли?

— Да ушли, чего еще смотреть!

— Нет, иди глянь.

Я быстро обыскал всю нашу компактную хрущевку, в ней никого, кроме нас, конечно, не было.

— Ну, давай!

Она подошла ко мне, отодвинула машинки, села — это мы уже проходили — на мою ногу и застыла. Я этого не любил, но уж решил терпеть. Только спросил спокойно, скрывая раздражение, чтоб не спугнуть:

— Это уже игра?

— Еще нет, но скоро, — сказала она тихо, уже со своим фирменным туманом в глазах, снова пугая меня этой тенью своего слабоумия. «Блять, может она сошла с ума или вот щас как раз сходит!» — думал я недовольно, ну на кой же ляд мне эта медицина… Было еще стыдно, что я дружу, вошкаюсь с дебилкой, с идиоткой. Она шамашетчая! Такое слово я слышал от бабки, после дома меня энергично и страстно поправляли — «какой ужас»! Но ведь бабушка так говорит. «Да мало ли что она говорит, не слушай ее!» Ну кому ж нравится свекровь, да. Впрочем, эту нашу позу, когда Ленка сидит на моей ноге, мои родители уже видели, стало быть, в этом нет ничего запретного. Я ждал игры, собственно игры, после того как она предупредила, что ничего еще не началось.

— Сиди тихо, не двигайся! — сказала она всё так же тихо. — И помни, что мы после будем играть в машинки, мы будем долго играть во много машинок!

Я застыл, предвкушая удовольствие, — разумеется, от машинок:

— И в войну тоже. В военные машинки.

— Конечно, и в военные тоже, да, да!

Я сидел, как и обещал, не шевелясь, она встала, сняла с себя трусы, бросила их на пол — и снова села верхом на мою маленькую голую ногу, я был в этаких шортах с лямками, какие позже — правда, в кожаном исполнении — увидел в Альпах на взрослых здоровенных придурках. Я смотрел на ее детские скомканные невинные трусы и сканировал свои чувства. И отмечал нулевое любопытство и не то чтобы прям брезгливость, но такое заметное «фи». Ну тряпка, и чужая, да и чистая ли? На кой ее выставлять напоказ? Там же могут быть к примеру, ссаки или еще чего похуже. Куда-то бы их, что ли, под диван запихнула…

— Вот! Ссаки! Только что про них подумал! — заволновался я, молча, конечно, хватило ума. То место, которым она на мне сидела, стало, как показалось мне, как-то мокрей, чем было до. Но, сука, надо терпеть, куда деваться! Мне стало жалко себя, просто до слез. На какие унижения приходится идти! А может, бросить всё и избить ее, чтоб знала? Чтоб что знала? Что матросы не сдаются, вот что. (Я был в тот год на стадии моряка, между летчиком и парашютистом.) Матрос не стал бы так постыдно с девчонками возиться.

— Ну что, ссали на тебя девки? Признавайся! — спросит меня в военкомате адмирал. Он же военный комиссар. В белом кителе. С кортиком на боку.

— Нет, ваше благородие или как вас там! Никогда!

— Не верю. В глаза смотреть, в глаза! — орал он, как фашист во вчерашнем кино на партизана. Я в ответ должен был бы плюнуть ему в глаз, как давешний наш пойманный партизан, — но тогда точно никакого флота я не удостоюсь, проведу всю свою пустую жизнь сухопутно, на берегу, и под занавес мне будет мучительно больно за.

— Только одна, один раз! Так, чуть-чуть сикнула, почти незаметно, мой адмирал!

— Врешь. По глазам вижу.

— Клянусь, что одна!

— Одна-то одна, но ты говоришь — чуть-чуть, а это неправда. Нет, моряком тебе не быть!

— Да черт с тобой, я пойду в летчики или — чтоб далеко не ходить — вон буду командовать военными грузовиками, тем более что меня в море укачивает — ну в прошлом году на катере один раз укачало.

Тогда, на прогулочном курортном катере, отец, держась за поручень, курил и уж совсем было вознамерился бросить окурок в волны — но я схватил его за руку:

— Ааа! Стой!

— Да что такое?

Море тогда почему-то казалось мне чужим и страшным, кругом я чуял смертельную опасность:

— Ты бросишь окурок, а он дымится, — и море взорвется! Кааак вспыхнет! И нам конец. Не делай этого! Пожалуйста! — умолял я со слезами. Отец отвел мою руку, которой я в него вцепился, улыбнулся и щелчком бросил бычок в Черное море. Тот бесшумно и бледно, без даже легкой вспышки, беспомощно пропал в волнах.

С морем ничего не случилось! Мы плыли дальше как ни в чем не бывало! Это было чудо. И я стал его свидетелем.

— Эти грязные — раз надеванные, значит, уже не чистые — чужие трусы, эти ссаки, про которые, не дай Бог, кто узнает! Голая — в ванне мы, что ли? — девка залезла на меня, какой кошмар. А ведь я считал себя хорошим мальчиком! — это всё думал я про себя со слезой, со сладостью обиды, отгоняя от себя мысли про то, что после избиения Мишки Кротова я всё равно уже не был безупречен и безгрешен и чист. И тем не менее — за что же мне такие мучения и пытки?

При этом я шмыгал носом, сопля под действием земного притяжения быстро шла по ноздре вниз. Но эта сопля при всей своей отвратительности — прям блевануть можно, если, конечно, чужая — всё же чище и выше ссак. Это уж как пить дать.

Меж тем Ленка вот так верхом скользила по моей ноге всё ближе к моему туловищу. Мокрое придвигалось, приближалось. Как же я хотел вытереть ногу! Но — понимал, что нельзя, что еще не время, и старался свою соплю подобрать как можно тише, аккуратно втягивая воздух в голову. А это непростая гидравлика!

Ленка подтянулась совсем близко к моему туловищу и прошептала мне в ухо:

— Тихо. Не дергайся, — как будто была диверсантом и снимала часового. Это пусть даже легкое, еле заметное касание любимой военный темы немного развеселило меня.

Я подчинился, терять было уже нечего. Она привстала с моей ноги и расстегнула лямки моих типа баварских штанов. Далее стянула с меня и их, и мои практически девчачьи трусы (настоящие, черные, как у взрослых, сатиновые, я выпрашивал — но тщетно, не дорос еще). И, наконец, она двумя пальцами взяла меня за стручок. Который висел себе скромно и незаметно и, я бы даже сказал, жалобно. Я как-то отдернулся, но тут же вспомнил про машинки — и застыл.

Это детское переживание я вспомнил после, во взрослой жизни, когда был снова унижен одной своей подружкой. Охохо. Лиха беда начало…

Познакомился я как-то с девушкой, лет через 20 после Ленки, и у меня возникло к ней чувство. И вот она — тоже, как и Ленка — надругалась надо мной. Дело было так. Мы к ней пришли, выпили, закусили — ну, типа романтический ужин, — и она, идя в душ, этак роняет: «А ты пока посуду помой». Да ты, отвечаю, совсем охренела, что ли? Ну, говорит, как хочешь, но тогда ничего сегодня не будет. И я, признаюсь, малодушно пошел мыть эту самую посуду. Помыл я, значит, грязные тарелки — и в койку, праздник такой со слезами на глазах. А на ложе любви ждало меня открытие. Я понял, что значит «беличий глазик». Раньше только слышал про такое, а тогда испытал это на своей шкуре. Речь тут, деликатно выражаясь, о дамском диаметре. Он был необычайно, неестественно мал! Это давало особые ощущения, острые и разительные. Надо уточнить, что к дефлорации это не имело никакого отношения. Всё, что было раньше, в предыдущей жизни, ну, с этим делом, вдруг показалось жалким подобием левой руки. Меня это страшно увлекло. Я концентрировал внимание на тонкостях этого небывалого переживания. А ведь мог бы отказаться от мытья посуды, хлопнуть дверью и гордо уйти! И остался б дураком.

Наши отношения с девушкой «Беличий глазик» развивались и углублялись. Мы стали часто видеться и даже начали строить планы на жизнь. И вот однажды, когда я к ней завернул, мы поужинали и ближе к ночи пошли прогуляться, перед тем как залечь в койку. Идем под ручку, весна, романтика, и она вдруг говорит:

— Ты — переводчик, еще тебе надо вступить в партию, и тогда мы вообще заживем как люди. Ездить будешь в загранку!

Да… Я уже был почти готов к употреблению, а она вдруг такое ляпнула! И с глубочайшей печалью я подумал: «Ёб твою мать, ну как ты могла? Дура! Всё испортила! Тупое животное! Проститутка бездуховная!»

Эта катастрофа случилась перед самым финишем дистанции, уже на повороте к ее дому… Но — я не повернул, а как шел, так и продолжил движение по прямой.

За этот удар, за то оскорбление отомстил я ей. И моя месть была страшной! Вот что я сделал: не раскрыл кощуннице тайну «беличьего глазика». Она этого про себя не знала — что я выявил осторожными наводящими вопросами. Хотел было ее осчастливить, поднять ее самооценку, в конце концов, сказать девушке приятное. Причем правду. Но! С тех пор я с ней не встречался. Видеть ее не мог!

Был в этой истории еще момент комический, незадолго до финала. Короче, приехал я, как обычно, к ней. То-се… Рассвет забрезжил… Радио проснулось и зашуршало… Она подхватывается — на работу пора.

— Какая работа, иди сюда!

Привлекаю ее к себе, сжимаю в объятиях, хвать за одно, за другое, ну всё как положено. Идет стандартная любовная игра. Но вдруг через полчаса — стук в дверь. Она вскакивает:

— Это муж!

— Какой, нах, муж? Ты ж не замужем!

— Да, но вот мы еще не совсем окончательно развелись, он за вещами пришел.

Ломится этот гибридный муж в дверь, орет, давая жене обидную характеристику. Это восхищает благодарных зрителей, они дико хохочут! Там же в подъезде бригада маляров красит стены, и вот им с утра такое роскошное представление. Мужики, конечно, бросают работу…

Я подхожу к окну — проверить путь к отступлению. Очень кстати это первый этаж, но! На окнах — железные решетки!

— Он сейчас уйдет… — шепчет она. — Подумает, что дома никого нет. Что я ушла на работу.

Тот ломится в дверь как дикий зверь:

— Открывай! Я знаю что ты дома, проститутка!

— Придется открыть… Но он только возьмет чемодан и быстро уйдет!

Она пошла к двери. А я решил тактично переждать напряженный момент в совмещенном санузле. Чтоб не мешать беседе голубков. Пусть воркуют без меня. И, значит, запираюсь я в удобствах. Муж с порога громко, чтоб я слышал, объявляет:

— Ты всегда была блядью!

Типа сейчас убьет. Я — к двери, выйти и вмешаться, защитить даму. Но быстро сообразил, что это не очень корректно — у (бывших) супругов беседа, а тут посторонний мужик выходит из санузла их мирить, совершенно голый, и, призывая к гуманизму, в то же самое время мотает хером туда-сюда. Как-то не очень хорошо получилось бы… Надо хоть срам прикрыть. Снимаю с гвоздя халат, надеваю — и вдруг осознаю, что и это тоже не очень: в хозяйском халате права качать. Снимаю халат… Пока я так работал над своим имиджем, «наш» муж ушел, хлопнув дверью. А (бывшая) его жена говорит:

— Вот что значит нарушать трудовую дисциплину! Сидела б на работе, давно чай бы пила, а тут всё, блять, на нервах, на измене.

Там все участники получили по солидной порции унижений, не один я — и это меня как-то утешало.

Конец лирического отступления.

— Ну, допустим, — подумал я про ситуацию с Ленкой. — Меня, в конце концов, не убудет, да к тому же никто и не узнает.

Она теребила стручок, но с ним ничего не происходило. Хотя она, видимо, чего-то ожидала (это в шесть-то лет. Черт знает, откуда у нее такое знание жизни. Кто ее в это вот всё посвятил? Где она подсмотрела?)

— Ну вот и начинается моя игра! — И она свободной рукой задрала платье почти до шеи — я увидел ее голое тело, страшно похожее на туловище дешевой пластмассовой куклы — и придвинула ко мне свою деталь, похожую на бледную (есть такая порода) абрикосу, и заставила меня ее потрогать. Да пожалуйста, да и хрен с тобой! Ну абрикоса, и ладно, ничего страшного. Потом она еще как-то изогнулась и привстала, мне стало лучше видно эту ее как бы рану, что ли, весьма неаппетитную, которую, может, надо бы как-то зеленкой обработать, — впрочем, с советами лезть не стал. Тема всё ж дюже деликатная.

Прошла пара минут. Ленка продолжала свою дурацкую возню. Я весь извелся, но не ныл. Потом и ей вроде тоже это всё надоело, и она сказала:

— Ну, давай играть дальше!

Звучало это беззаботно и легко, и я с облегчением подумал, что, кажется, она не совсем сошла с ума, время сдавать ее в дурку еще не пришло.

— Дальше — всё так же?

— Нет, еще по-другому.

Она опять как-то подвигалась, поерзала, поизвивалась — и живая абрикоса оказалась рядом с бедным стручком, прям напротив. Подружка смотрела на меня тревожно и весело и улыбалась:

— Ну, давай же.

— Шо тебе дать? — я был реально растерян.

Было вообще не то чтоб страшно, но уж совсем странно. Как будто я ворую и меня скоро неминуемо поймает милиция. И будет меня стыдить.

— Ну как — что? Прислони.

— Что?

— Ну что-что? Вон что.

— Да зачем? Что ты такое удумала?

— Давай же, давай.

— А зачем это? — спросил я с сомнением.

— Не спрашивай. Да никто и не узнает. Я не скажу никому. Ну, давай же.

Я подумал, что ну и ладно, плевать, — и прислонил. И застыл так.

Что-то похожее описывалось после в историях про компьютерную грамотность. Когда спец по телефону давал консультацию чайнику, тот всё выполнял, но проблема не решалась. Пробовали и так, и этак. Ничего не получалось. Сисадмин нервничал:

— Вы нажали кнопку escape?

— Ну да.

— Точно?

— Точно.

И так повторялось много раз. Наконец у спеца случилось озарение:

— Вы вот ее нажали, кнопку — а после отпустили?

— Так вы ж не говорили, что надо отпустить! Я нажал и держу.

Вот и я — прислонил и тупо застыл. Про то, чтоб как-то тютелька в тютельку — и речь не шла, эта мальчиковая штучка была слабей и бессильней, и безвольней, чем даже ухо. Короче, я сидел так, примостившись довольно неловко, — и молчал. Эта привычка молчать при стыдных телодвижениях осталась у меня на всю жизнь и стоила мне многих испорченных отношений; некоторые дамы такого не прощают, чувствуют себя обворованными и грязно использованными, и бесполезно им (было) объяснять, что молчание — это высший интим.

Много было непонятного в этой сфере жизни, но в какой-то момент мне открылась истина. Я понял, осознал, что женщины — не человеческие существа, не люди, как мы, но — природа, часть природы, явление природы, и есть вещи, о которых с ними бесполезно разговаривать. Это как беседы с деревьями или с дождем. Речи старого завязавшего зека, с которыми тот обращался к березам, были вписаны в сценарий «Калины красной» как раз для того, чтоб обозначить эту пропасть между людьми и природой: на зоне же ни лесов, ни женщин и всё становится ясно. А на воле это трудней понять.

То, во что мы с подружкой играли, — не имело никакой связи со взрослой жизнью. Я понимал это как глупую девчачью игру, ну вот примерно как девки бессмысленно прыгают со скакалками. Занятие, недостойное мужественного солдата, каковым я вполне был в своих глазах. Я сидел, глядя на эти прислоненные друг к другу (или друг к подруге?) маленькие смешные детские штучки, и молчал, и думал о том, отчего девки так глупы и почему они не могут жить по-человечески. Отчего они так неразвиты, отчего ж заблуждаются и увлекаются ерундой и, кстати, интересуются глупостями, вместо того чтоб быть с нами, быть как мы, жить правильной жизнью и играть в понятные, достойные, умные игры — а не вот так жалко и стыдно елозить.

— Давай, двигай, ну, что же ты застыл?

Кажется, мы уже стояли на коленях, лицом друг к подруге. Я не стал спрашивать, чем именно I should двигать, и замешкался на пару секунд, чтоб определиться с направлением колебания. Чтоб вперед — это было нереально, так не делалось, не с руки и вообще. Влево-вправо — тоже никак, не было простора. Оставалось только вверх-вниз. Ну вот я начал вверх-вниз. По ее лицу я понял, что вот приблизительно так и надо, раз она не возражает и не злится.

Сколько продолжался этот сеанс? И какая была продолжительность других сеансов позже? Поди всё упомни, там, в памяти, накоплены такие горы мусора из обломков битых файлов, скопившихся за полвека с лишним. Я не помню даже дурацких слов, которые были придуманы кем-то из нас для обозначения глупостей и этой девчачьей бессмысленной игры. Кто, кстати, их придумывал? Я? Она? Какие-то другие дети? Но как эти слова распространились по детскому народу, ведь они же были секретными? Или девчонки обсуждали такое между собой? И это был тайный женский язык их закрытого мира, куда я был зачем-то допущен? (Скорей всего, они всегда выбалтывают свои секреты, легко и непринужденно, сдают тебя с потрохами, каждый может составить свой список подстав, и не бывало так, чтоб хоть одна во взрослой жизни скрыла свое с тобой приключение, выбалтывают — просто для развлечения, или чтоб подняться в рейтинге, или пойти на рейдерский захват еще одной пары яиц.) Для чего они выходят из своего мира в наш, неся в него свои улитки, ракушки и абрикосы? С этими их нижними дамскими соплями, которые практически невозможно вытерпеть тонко чувствующему брезгливому человеку?

Да, этот мир несовершенен и вообще устроен довольно глупо. Вместо того чтоб сражаться или хотя бы путешествовать по всяким опасным местам, люди ходят на унизительную скучную работу, распускают слюни, возятся с глупыми кривляками-девчонками — и в итоге тратят свою драгоценную жизнь зря.

Повозившись так, мы, наконец, переходили к нормальным человеческим играм. Я вздыхал с облегчением, отмечая: вроде и она была довольна, что всё это кончилось. Зачем же тогда было и начинать, если она рада, что оно завершилось? Но обзывать ее непоследовательной дурой на этом основании я всё же не стал.

Глава 4. Мова

Дед разговаривал со мной на всяких языках. Обычно — на украинском, это было для него как дышать. Я, конечно, перенимал, с детским автоматизмом, и лопотал, и начинал понимать, и брался читать какие-то книжки, где были престранные литеры (зачем-то я сюда подсознательно вставил не что иное как украинизм, лiтера — это по-русски будет «буква») — i, 1 & е. После родители, дома — когда я оказывался в их квартире, при том что мне не было точно известно, где ж мой дом на самом деле, тут или там, — поправляли меня и со страстью выталкивали, переводили мою жизнь обратно на русский путь, который они сами выбрали себе, во взрослом уже возрасте — и в основном таки перевели. Я потом не то что про это забыл, но как-то вывалился из той темы, и память о той развилке языков и культур приглушилась, на время даже и стерлась. И когда мне случалось заговорить на украинском, с людьми, которые русского не знали совершенно — к примеру, с молодой туристкой из Канады, у нее был украинец дед; или со стариками ветеранами СС, которых было много в первые пост-совецкие годы еще живых, да хоть в той же Америке. И они удивлялись: откуда ж это я, живши в Донбассе, знаю мову? «За це вас можна шанувати». Я что-то им в ответ бормотал про школьные уроки украинского, в таком духе, но и сам чувствовал: что-то тут не так, не в ходу ведь в Донбассе украинский, вывески типа «Перукарня» или там «1дальня» — не в счет. Про жизнь у деда я как-то не догадался вспомнить и — этим все объяснить, коротко, доходчиво и убедительно. Так бывает: что-то в жизни от тебя прячется, а потом открывается, обнажается, и ты удивляешься — как раньше не мог этого заметить?

Еще дед говорил со мной на немецком.

Который, в моем детском понимании, у него с фронта. Ну а как же, враги, война, как иначе, надо знать немецкий, иначе как же воевать и побеждать. Небось все фронтовики бегло шпрехают.

Когда я из младшего младенческого возраста перешел в первоклассники, то услышал от деда про то, как он с костылями своими, комиссованный и списанный вчистую, командовал пленными немцами, на стройке — в конце войны и еще какое-то время после. Это, конечно, было натуральное погружение, и еще, конечно, мотивация.

— Приходилось тебе фашистов убивать? — приставал я.

— Ну да.

— На стройке, да? Прям там?

— Ну что ты. Они же пленные, без оружия. Так нельзя!

— А как же ты на войне, на прошлой, которая до последней была — стрелял же безоружных? Если они совсем плохие, то ведь можно?

Дед в ответ на это ругался, он волнения он просто заходился, казалось, вот-вот задохнется, захлебнется злостью, рука его скребла по бедру, и было непонятно, то ли он валидол пытается выхватить из кармана, то ли нитроглицерин, то ли по старой памяти рвет ремешок кобуры, которой внезапно почему-то не оказалось на привычном месте. Он прогонял меня к моим мне порученным, но почему-то в срок не доделанным делам.

Но все равно немецкий мы с ним продолжали учить, вот так запросто, по-домашнему, небрежно, ну как в старину к благородным детям приставляли гувернера-француза. А тут был не гувернер и не дядька — а дед, два в одном флаконе, который учил меня всему — от завязывания шнурков и метания ножичка до иностранной мовы. Он, к примеру, был ужасно недоволен моей манерой размахивать портфелем на ходу, решительно требовал держать руку строго вертикально и, как ни странно, в этом преуспел. Я этому научился, представив себе, что это не портфель, а шашка в ножнах на боку, ее положено придерживать рукой, чтоб оружие не болталось туда-сюда. Кстати, у деда, небось, из подсознания всплывала память о шашке, когда он смотрел на мой мотающийся туда-сюда портфель.

Надо сказать, что и на русском мы разговаривали тоже. Правда, редко. В тех случаях, когда в дом приходил кто из посторонних, чужих, почтальонша, к примеру, или гости — да хоть те же мои родители! Чаще всего для последних это и делалось. При них, не сговариваясь, мы переходили с нашей тайное теплой родной мовы на холодную чужую. Возможно, дед так хитрил потому, что не хотел спугнуть сына с невесткой, ведь тем казалось, что городская карьера лучше сложится с русским как первым, как бы родным. Такое у меня ощущение. Украинский виделся им языком непрестижным, сельским, простецким. Родители его знали, замечательно понимали, он же был им не чужой, то и дело они сыпали пословицами и поговорками и даже цитатами из песен, да даже и пели! Но — оба задвигали этот второй язык, который в их юные годы был первым и главным, назад, в темноту, за шкаф, в чулан, мужественно и прогрессивно сражаясь с, как им, небось, казалось, идиотизмом деревенской жизни.

Глава 5. Война и немцы

Я знал и еще про одного своего деда, которого, правда, никогда в жизни не видел, и это было для меня трагедией с самого начала, потерей, с которой я не желал смиряться. Тогда мне казалось, что если не смириться — то непременно победишь и всё будет по-твоему. Даже если это против всех правил и законов. Включая законы природы.

Там было так, в жанре плаката: «Никто не забыт».

Я сидел на диване. Рядом лежал и дремал вполглаза мой молодой отец, вернувшийся со смены, с шахты, испуская жесткий запах пены от казенного хозяйственного мыла, а я плевал ему в пупок.

Открыв глаза, на пятый мой тихий любовный плевок он ответил:

— Прекрати!

— А то что?

— А то я от тебя уеду.

— Далеко?

— Далеко.

— «Только самолетом можно долететь?» А?

— Конечно.

— Я тогда полечу с тобой. Я тоже на самолете хочу!

— Не возьму я тебя.

— Как же так, ведь ничто не забыто, никто не забыт, а ты меня хочешь тут забыть? Сам ведь знаешь, что так не бывает.

Фразы из песен и лозунгов я запоминал тогда легко, на ходу, влёт, и таким образом достаточно натренировал память для того, чтоб позже, в школе, сделаться отличником, — и фразы эти, нечаянно выученные, повторял часто, к слову и не к слову. Чаще, конечно, некстати — ибо к какому делу можно пристроить эстрадные песенки и политические тупые лозунги?

Мать, услышав наши дебаты и, выйдя из нашей пятиметровой хрущевской кухни и стоя в дверном проеме, вздохнула и сказала:

— «Никто не забыт» — это не про тебя, это про других.

— Это про твоего папу? Я помню, его в Волгограде убили.

— Нет, в Сталинграде… — сказала она, глядя на меня добро и грустно, со слабой улыбкой. Мне больно вспоминать про эту улыбку, когда мне уж и самому скоро помирать. А тогда-то я не думал о расставании навсегда; она же наверняка думала, со своим богатым многолетним опытом нищего сиротства.

— Значит, ты меня обманула опять? Говорили же — Волгоград…

— Ты не понимаешь пока, — она вздохнула, — что я тебя не обманываю, тут — другое…

— У меня будет самолет, когда вырасту, я слетаю туда и привезу его.

— Кого же ты привезешь?

— А твоего папу!

— Нет, что ты… — она снова вздохнула и подошла к нам, к дивану. — Он ведь в могиле.

— Ничего, надо только достать его оттуда и побрызгать живой водой, как ты мне вчера читала. Это же просто. Как ты сама раньше не додумалась!

Она не отвечала, она была уже на диване и обнимала моего отца, а тот бормотал:

— Ну, ну…

При мне, думали они, всё можно, я ведь маленький. Но память у меня была похожей на липучку для мух — что к ней цеплялось, то так просто или и вовсе никогда — не отдиралось уже. Я такого много запомнил, чего они и не ждали от меня, наверно, и моя памятливость, если бы я порассказал о замеченном и подмеченном, удивила и огорчила бы их, и смутила б. Когда они были живы. Но это уже давно не так.

Я много, много думал о немцах…

Хорошего — ничего. Да и с чего бы — хорошее? Было полно военных фильмов, и там фашистов не жаловали. Немцы, как я понимал, были недостойны жить, и убивали их по сюжету, по сюжетам, бессчётно. Казалось, что это вполне справедливо. Более того, это, кажется, было единственной формой справедливости, которая имела место в той жизни, что текла вокруг. Было всё просто: немцы — плохие и кругом неправы, они убивают (именно не убивали, а — убивают и сейчас тоже, в режиме реального времени, кино-то крутят прям щас!), ну так их надо убить. Да нету других вариантов, вот так!

Пожалуй, не было такого дня, чтоб я не мечтал убить немца. Может, лучше сказать — фашиста? Нет, это слишком было сложно и слишком тонко для невинного дитяти. Немец — этим всё сказано. А фашист — это было лишнее слово, которое ничего не добавляло ни к чему. Это было просто ругательство такое, лишний эпитет, как мат, чисто для связки слов, чтоб этим шипящим словом проще было выразить свои чувства. Кстати, я потом в угольном сарае у деда, в куче бумаг, старых газет и журналов, припасенных для растопки, отыскал старый «Огонек» за какой-то дремучий год, а там было про кровавую собаку Тито, который прямо обзывался фашистом — не будучи немцем даже хоть на малую часть. Тито — и его дружок Ранкович. Кровавая клика!

Кино — ну и между сеансами — детские наши игры в войну. Мы там мочили немцев пачками. Где поймаем, там, бывало, и мочим. Ну, виртуально. В мечтах.

— Hande hoch! Waffen hinlegen! — заорешь так, бывало, на игроков с той стороны, широко расставив ноги и направив на врагов сосновый, грубой работы, автомат, который сперва называли просто немецким, а после, когда уж мы стали более продвинутыми, то и «шмайсером». В плен, что ли, их брать? Да ну! Тем более что непременно кто-то из них не пожелает сдаваться да как кинется на тебя! Ну и тут уж ты в полном праве устроить им тра-та-та-та-та, длинными очередями, а они, черти, не падают, мало им, там приходится еще и в рукопашной их добивать.

Мы, как бы красноармейцы, пользовались вражескими автоматами по той причине, что они были технологичней, проще в производстве. Досочка вдоль и две — покороче — поперек. А ППШ поди еще выпили, с его гнутой линией приклада! С этим круглым диском на 72 патрона… Мы оправдывали себя тем, что оружие наше — трофейное, отнято у врага, мы им его же и бьем. И еще приятно было думать, что так им, фашшшыстам, обидней и больней. Знай наших!

Меня притягивал этот враг.

Мало еще о чем мне думалось с таким волнением, приятным волнением!

Надо, конечно, сказать, что дедовские уроки не могли мне дать всего немецкого языка, так, обрывки — а хотелось большего. Я почему-то вступил на этот путь, и было чувство, что меня с него не сбить. К какому-то моменту я накопил денег — 70, что ли, копеек — и пошел в книжный, и там купил давно присмотренный и много раз мной листанный русско-немецкий словарь. Он был небольшой, карманный, но толстенький, серый такой, с синими буквами на обложке. Как мне теперь представляется, слов в нем было тыщ 20 примерно. Я листал этот словарь, отыскивал слова, которые казались мне нужными, и повторял их шепотом, чтоб заучить. Хоть и медленно, но двигался вперед. Несмотря на то, что меня сбивала с толку нелепая буква «бета», непонятно зачем позаимствованная из греческого алфавита. Я научился ее выписывать, вернее, вырисовывать — р. Но долго не мог понять, как она читается, и держал её за «б». Наконец в какой-то момент выяснил, что это ss. Не то SS, которое рунами, а просто двойное ни в чем ни перед кем не виноватое s. Просто буквы, просто звуки, ничего лишнего, ничего личного.

Я сильно продвинулся и поднялся в наших военных дворовых играх, поскольку легко мог выписывать всем желающим немецкие документы, на «чистом» немецком, и к тому же как страстный рисовальщик снабжал бумаги кровожадными орлами.

— Waffen hinlegen! — орал я дурным голосом. Чего-то я, да, нахватался. И у геройского деда-фронтовика, и из словаря чего-то черпал.

На войну я ходил в настоящей фуражке. Она была черная, но и не эсэсовская, и не наша флотская — а школьная, кокарда там была в форме развернутой книжки, с некими листками наподобие лавровых. Откуда она у меня взялась? Теперь установить это невозможно. Я после стал носить эту фуражку не снимая и собирался в ней же и пойти в школу, когда в нее призовут. Но меня ждал предательский удар судьбы: школьную эту старую полувоенную форму отменили. Я вынужден был надеть серый форменный костюмчик мышиного цвета, вот как бы того самого, который был в моде у фашистов. Отвратительная была та новая форма, к которой не полагалось «военной» фуражки!

Негодованию моему не было предела. Я громко ругался сквозь слезы, матом, призывая на головы виновных в этом злодеянии, предателей фактически, ужасные наказания, и сам готов был их перестрелять. Измена созрела в наших рядах!

Эта фуражка много значила для меня, родителям же она дико не нравилась. Наверно, как-то она им напоминала про войну, пережитую в детстве, про солдатчину, про ремесленные училища и прочую казенную жуть — а они играли в современную городскую интеллигенцию. Как в итальянском тогдашнем ч/б кино. Шла же оттепель, и тогда, в 60-е, некоторые тоже, вот как мы сейчас, думали, что страна со дня на день заживет по-людски. В каждом доме, ну, во многих, на стене в рамке висел бородатый Хемингуэй в рыбацком свитере и какая-никакая черно-белая Софи Лорен, так что и интеллектуалам, и интеллектуалкам, особенно в первом поколении, было с кого брать пример, кому подражать хоть в чем-то. Ремарк тогда был к нам запущен, с картинками западной жизни, — его позволили потому, что он числился по антифа-ведомству.

И вот на этой волне родители заставляли меня носить берет! Отвратительный, девчачий, позорный, подсмотренный ими, видно, в каких-то французских монохромных лентах типа «новой волны». Это было унизительно, конечно. Напяливать на себя такую дрянь, когда есть твердая мужская боевая фуражка! Которая была очень уместна в реконструкции разных мелких боев Второй мировой: я был что твой Гиркин — и да, я мечтал, кстати, об усах, эх, быстрей бы они выросли! В отличие от Гиркина, я играл не в Первую мировую, невнятную и слабо связанную с нашим совецким мифом и совковым миром, — но во Вторую, которая была физически ближе, понятней, памятней, живых свидетелей которой полно было вокруг и на которую мы так бездарно и глупо, и трагично опоздали, и это было несправедливостью жуткой, до слез обидной.

Фуражку ровно такого же фасона в юные годы носил дед! Он в ней, такой военной, с черным блестящим козырьком (на боку же у него кобура с, насколько это можно рассмотреть, наганом), на стариной фотке — что-то долетело до нас из тьмы времен и веков, из далекого прошлого.

Беретом тем меня пытали тонко и изощренно. Я шел на улицу, к примеру, вечером — жечь с ребятами костер.

— Костер! Вот еще… Ничего в этом хорошего. Незачем оно.

— Да как же без костра? — мне было не понятно, зачем пренебрегать костром, который всегда разжигается замечательными людьми в какой-нибудь роскошной обстановке, к примеру, в тайной пещере разбойниками, на привале, или разведчиками, которые идут в тыл врага, или просто солдатами в походе, — ну, что-то в таком духе. Но, похоже, родителям вся эта военно-коммунистическая романтика осточертела давным-давно, их тянуло к модному трехногому журнальному столику (про такие мы отродясь не слыхали, а знали только столы кухонные!), на котором лежит пара польских, то есть почти совсем западных, журналов с картинками из чужой сладкой жизни. Кстати, феллиниевская Dolce vita, которая вышла в, чтоб не соврать, 1959-м и была роскошной сказкой для взрослых мечтателей, — вполне достоверно описывала нашу русскую жизнь, ну, какой та стала всего-то 40 лет спустя, лаг был именно такой. В 1999-м у нас были те же, ну почти те же презентации с фуршетами (мы приблизительно так в 70-е стоя пили в чужих подъездах, пили совецкий портвейн, закусывая его чем-то компактным, чаще — плавленым сырком), строгие светские дамы и бляцкого вида модели, итальянские костюмы, автомобили, купленные запросто, без профкомовской очереди, строительный бум, и так же, почти так же запросто, мы между делом заходили в рестораны, не коррумпируя швейцара трехрублевкой, как это было заведено при старом режиме.

Сорок лет — исторически ничтожно малый срок, таки да! (Прям, не к ночи будь сказано, Моисей какой-то, еврейский такой Сусанин.) В 60-е та итальянская легкость бытия казалась фантастической и несбыточной, невозможной у нас ни-ког-да… Мало ли чего наврут в кино! Но что-то, как ни странно, сбылось. И наши постаревшие, у кого еще к тому времени были живые, родители могли наблюдать за нашей светской жизнью online и даже давали себя затащить в ресторан иногда.

Значит, старшее поколение тянулось к западной мечте, а я норовил сбежать к хулиганам жечь как бы военный костер, надвинув на лоб свою школьную, но в моих мыслях вполне себе офицерскую фуражку. И вот старшие по-иезуитски ставили меня перед мучительным выбором: если костер — тогда в берете, а в фуражке — так к костру не подходи.

— И не вздумай хитрить, мы всё видим с балкона, будем держать тебя под контролем!

Даром что у них не было бинокля, думал я, вспоминая про свою мечту — выменять у соседа его театральный на всё что угодно из моего, из нашего домашнего имущества. Жалкий театральный бинокль в игре вполне б сошел за суровый военный, но это так и не сбылось, никогда — ни в те годы, ни после. У меня разрывалось сердце — хотелось же, чтоб и фуражка, и костер, всё сразу, в одном флаконе. Выбор был мучительным, я делал его со слезами отчаяния. Впрочем, иногда мне удавалось взять от жизни всё — и избежать наказания за эту жадность.

Даже странно, что берет считался когда-то сугубо гражданским головным убором. А как же десант, да и те же морпехи? Казалось бы. Но вот я смутно припоминаю, что десантников тогда показывали народу своему в как бы летных кожаных шлемах, в которых их скидывали с самолетов, а дальше, на земле, они бежали в учебную атаку в, кажется, касках. А береты наших десантников заставили носить, это когда уж я в школу пошел и перестал страдать из-за тряпок и прочей ерунды! Как и те же морпехи. Небось, военным пиарщикам береты тогда казались, как и мне, совершенно не мужественными. А, напротив, девчачьими, и точно, их носили женщины в армии и в ментовке! (Про иностранные армии говорить нечего, где ж мы видели военных шотландцев или там ватиканскую охрану, или британских танкистов? Да нигде.)

Доколе это тянулось? До Вьетнама, где «зеленые береты» явили вирильность этой прежде безобидной — в наших глазах — баскской шапочки? Весь мир увидел крутых головорезов, и берет сменил имидж… До Индокитая всё было иначе. Где-то в коробках с хламом я нашел старую карточку, это была еще сепия, на которой я — малыш лет четырех, с чистыми доверчивыми глазами — снят вот в берете и, кстати, в матроске. Морская, стало быть, пехота? Но тот берет я ненавидел, а от матроски хотел отрезать некий к ней пришитый отвратительно гражданский фраерский галстучек, который портил все впечатление от вроде как совсем военного обмундирования. Я задумчиво рассматривал эту фотку и думал о том, что, стало быть, я уже 60 лет ношу береты! До сего дня включительно.

Удивительно, кстати, удобный предмет. Сколько я порастерял и позабывал непонятно где шляп и кепок, особенно по пьянке, когда с этими головными уборами цинично изменял берету, который мне в нежном возрасте навязывали, пробуждая во мне страшное негодование! Берет же сунешь, скомкав, в карман — и никуда он не денется. Еще он замечательно прикрывает от дождя, берет — это как бы валенок, облегченный его вариант в некотором роде. «Незаменимая вещь в дальних походах» — когда-то было в моде это выражение.

И вот — особенно при фуражке — я любил помечтать о том, как мы с ребятами будем бомбить немецкие города. Картинку даже не надо было придумывать, кругом было много вставленных в игровые киноленты кусков хроники с таким сюжетом. Внизу какие-то квадратики, не разберешь, чего там, а из брюха старинного неторопливого бомбардировщика высыпаются авиабомбы дивной красоты, они выпадают из люка — и несколько секунд как бы неподвижно лежат на боку, удерживая горизонтальное положение, — а потом ныряют дельфином и дальше уже со свистом своих мужественных стабилизаторов летят головой вниз, рыбкой, убивать немцев, осуществляя высшую замечательную справедливость. Это я, я должен был нажатием кнопки открывать бомболюк! То, что кадры из старой кинохроники были ч/б, со страшным зерном, добавляло им красоты и жути. В этой моей картинке усматривалась некоторая неувязка: война-то кончилась, и давно, еще до моего рождения, так что — какие ж теперь бомбы. Да ну, ерунда, думал я, всё как-нибудь уладится, найдется повод, щастье будет, оно само придумает, как ему осуществиться! И этого хотят, конечно же, все люди доброй воли. Как иначе?

Однажды мы с пивным дедом, материным отчимом, смотрели передачу про Восточную Германию, и там мелькал типа Ульбрихт или кто, не очень нам интересный. Ну да пускай, че-то мельтешит и ладно, всё развлечение какое-то.

— О, фашист какой! — сказал мимоходом дед, прихлебывая суп из ложки. Он завис низко над тарелкой, словно штурмовик на бреющем.

— Так он же не фашист вроде, а хороший немец. Вон, говорят же, что он коммунист, наш человек, а?

— Какой там наш… Все они там фашисты, уж ты мне поверь.

Кому ж было верить, как не ему. Он воевал и уж немцев повидааал.

Как бы то ни было, те слова я запомнил. Замечательно запомнил. Детская память — роскошная, в ней было тогда много свободных гигабайт.

Тогда как раз начинались загранпоездки. Вольный туризм! Люди рвались во внешний мир, хотели одним глазком посмотреть на богатый сияющий рай, где всё-всё импортное. Как-то во дворе за доминошным столом сосед рассказывал, каких ему усилий стоила турпоездка в Венгрию. Все качали головами и цокали языками, от чувств. Только дед не впечатлился.

— Да меня в Европу никаким калачом не заманишь! — отвечал он без восхищения в голосе.

— Это ты так говоришь, потому сам там никогда не был и не поедешь!

— Да был я. И скажу: ничего там хорошего нету.

— Когда это ты был?

— В 45-м. Еле оттуда ноги унес… Ну ее, эту Европу!

Этот мой дед-2 — если считать тех, кто добрался до меня живым, вынеся сталинградского героя за скобки, — старый солдат, устроил мне школу молодого бойца, совсем молодого. Конечно, мне хотелось воевать, убивать, кого положено, сеять смерть и разрушение, только этого, увы, не было, — но хоть к дракам мой дорогой старик меня приобщил. Ну не с немцами, а со своими, но это лучше, чем ничего.

Глава 6. Первый бой

Я смутно припоминаю свою, кажется, первую драку. Место действия — детсад. Мишка Кротов бил меня, а я смотрел на него с огромным удивлением. Как, разве он не знает, что драться нехорошо? Что надо договариваться? Неужели он не хочет быть хорошим мальчиком — вот как, например, я? Гм, довольно глупо с его стороны упускать такую прекрасную возможность самосовершенствования…

Домой из детсада я пришел со следами побоев, хоть щас к судмедэксперту.

— Какой ужас! Бедный ребенок! Что такое?

— Да вот там один в нашей группе не хочет быть хорошим мальчиком. Ему не сказали, что надо договариваться, всё на словах решать.

— Ты лучше его обходи стороной. Держись от него подальше. Не связывайся, — объясняла мне женская родня, немало лет прожившая при рябом упыре и понимавшая, что лучше не высовываться и не изображать из себя героя.

Папаша мой был, как всегда, на работе, так что его мнение не было до меня доведено по уважительной причине.

Ну, дальше сморкание, утирание соплей, умывание, зеленка, ну, всё в таком духе. Потом из пивной вернулся дед — расслабленный, замедленный, весьма довольный жизнью. Он принес мне дорогой мужественный гостинец — пару баранок, инкрустированных как бы бриллиантами — кристаллами соли… В тот раз дед сходил в наше любимое заведение — «Струмок» — в одиночестве и без меня вкусил радости вольной мужской жизни, предался замечательному изысканному пороку. Я не сомневался, что, когда вырасту, то тоже непременно…

Старик быстро выяснил, что к чему, и срочно повел меня гулять, внепланово.

— А нам же задали «Солнечный круг, небо вокруг», надо рисовать.

— Да плюнь ты на эти глупости.

Разговор шел на улице, и в него не могли встрять женщины. Это ж всё была натуральная крамола — то, что внушал мне старик.

— Подойдет к тебе завтра этот — как его? — Мишка, и ты сразу…

— А если не подойдет?

— Тогда ты сам его отзови в сторонку. И как только вы встанете друг против друга, так ты сразу бей его по яй… Нет, лучше для начала в нос. Ну так, лбом. Только надо поближе подойти.

— Лбом? Мне же больно будет.

— Не будет. Там кость. А вот ему — будет очень больно. И кровища хлынет. Запомнит твой Мишка ваш разговор. Но! Никому ни слова про это! А то навешают на меня собак разных. С бабами лаяться мне неохота. Скажут, что дедушка тебя плохому учит.

— Так ты же и правда учишь плохому.

— Не слушай ты их. Дурачок. Я тебя учу как раз хорошему. Жизнь, она так устроена, как я говорю, а не как бабы врут. Им-то что, сидят дома, подметают, пирожки лепят. Бабам — им не надо драться с пацанами. В отличие от тебя.

— А если спросят: «Кто научил?» Что отвечать?

— Никто не научил. Это ты просто разозлился и ударил не подумавши. Вспышка гнева. Ты борешься с несправедливостью.

— А где ж тут несправедливость, в чем?

— Как в чем? Тебя бьют, а ты — нет. Это несправедливо!

— Странно… А почему папа меня этому не научил?

— Откуда я знаю? Он умный, институт кончил, партийный. Что у них там в голове, у партийных? Я, честно сказать, не совсем понимаю. Странные они. Нету к ним доверия.

— А туда же лучших берут, в партию.

— Да чем же он лучше меня? Такой же мудак.

Я задумался. Отец — он отец, да. Но и дед же не чужой. К тому ж воевал! Бил фашистов. А после работал на паровозе кочегаром. Теперь ловит рыбу, вялит ее и привозит нам, и я выковыриваю из таранки икру роскошного темного янтаря. Это всё очень серьезные в жизни вещи.

— А я у него спрошу, почему так. У папы.

— Не вздумай. Это последнее дело! Меньше языком надо трепать. И кстати, баб не слушай. Кто их слушает — тому кранты, поверь.

— Ну ты уже это говорил.

— Повторение — мать учения.

Назавтра я сделал всё, как учил мой замечательный дед. Отозвал Мишку в сторонку, специально отвел руки за спину, чтоб усыпить его бдительность, — и своей лобовой костью нанес удар. Мишка сразу заорал. Мне тоже было страшно — кровища ж хлынула из вражеского носа! Подбежали воспитательши, они тоже орали и тоже с ужасом, как Мишка, смотрели на меня, вроде же послушного воспитанного мальчика, который, вот пожалте — начал зверствовать. Ударил хорошего мальчика! Избил его! Напав вероломно!

Когда нас разбирали вечером по домам, я наслушался всяких восклицаний и ахов. Как нехорошо выглядел я, какой невинной жертвой казался Мишка!

— Да как же ты мог?!

— А он первый начал.

— Нет, все видели, что это ты на него напал!

— Нет, он все равно первый напал — просто не сегодня, а вчера.

— Так не бывает. Если он первый тебя ударил вчера, то ты б сразу и устроил драку. Как же ты ждал целый день? Тебя кто-то подучил?

— Нет, я сам додумался. Мишка плохой!

Провели опрос очевидцев. Мои показания подтвердились.

— А зачем же вот так сильно ударил? Можно было просто толкнуть, и он бы осознал, а ты вон какую ему кровищу пустил.

— Но я ж не знал! Я первый раз в жизни сегодня бил человека…

После я встретил приблизительно ту же аргументацию у Трумэна, когда на него серьезно наехали в 45-м и он начал оправдываться. Зачем скинул бомбы на мирные японские города? Тот резонно ответил, что ранее это оружие не применялось и про его эффект толком никто не знал. Ну бомба себе и бомба. Его еще спросили про вторую бомбу: зачем это, когда после первой сила нового оружия была уже измерена? Трумэн и тут выкрутился: если б, говорит, они сразу после первой капитулировали, то больше б никто их не бомбил. Вот и в Сирии русские даром избавляются от просроченных ракет, чтоб не тратиться на их утилизацию, ну и заодно немножко испытать оружие.

Дед встречал меня из детсада, стоя в дверях как под триумфальной аркой. Подмигнул и говорит, как обычно:

— Бабушка, внучок пива просит, дай нам руп!

— Та када ж ты напьёсся, на тебе твой руп, шоб ты подавился… — на автомате отвечала добрая старушка.

Она правильно делала, что не перечила в этом деду. Из двух зол меньшее, тот самый случай. Не дала бы рубль — старик пошел бы к соседям и в долг или даже даром выпил бы у них самогонки столько, что мало бы никому не показалось. С таких вылазок дедушка возвращался походкой Вия, которому еще не подняли веки. Он ступал как будто вслепую, ничего не видя ни перед собой, ни вокруг. Я с восхищением смотрел на него и думал:

— Когда вырасту, стану таким, как дедушка! Взрослым, смелым, толстым и пьяным!

Короче, мы пошли в пивную, мне досталась пена с трех кружек и восемь сушек. Жизнь потихоньку начинала удаваться. Всегда ж приятно разбить врага, одержать над ним победу. И ее отпраздновать, по-мужски!

Под пиво мы, как положено, вели неторопливые разговоры за жизнь, мужскую жизнь. Про драки, про баб — пиво, оно и в Африке пиво. Про работу мы не говорили, потому что сказать было нечего: я — в детсаду, дед — на пенсии.

— И что, он прям рыдал?

— Да, дедушка, он рыдал как девочка. Если ее нечаянно толкнуть.

— И шо, кровь и сопли?

— Да, это было так некрасиво. Неприятно, честно признаюсь. Коврик запачкался…

— Ну вот, видишь, как всё хорошо кончилось! Щас я еще кружечку возьму, постой тут.

Но угрызения совести меня слегка мучили. Получалось, что я всех обманул! Много лет, да вообще всю свою сознательную жизнь был хорошим мальчиком, и вот на тебе. Теперь я — плохой мальчик. Что дальше со мной будет? Кем я стану? Ну теперь уж точно не военным моряком, туда плохих не берут. Но отступать поздно, пути назад нету. Моряки не сдаются. Даже если они еще не совсем моряки.

Глава 7. К оружию!

Я обижался на своего деда-1. Отчего ж он не навел порядок с теми пленными немцами? Зачем не перестрелял их? Ну ладно, не сразу, они ж были на стройке, работали на нас. А потом-то, когда объект уж сдали и срок их вышел, а?

Злился я страшно. От злости исходил слезами, а деда ругал ужасными словами, даже самому было стыдно. Я всхлипывал и вспоминал материны рассказы про то, как она в нежные годы смеялась, когда в школе ее спрашивали про форму косточки. Ну какая ж у косточки может быть форма, когда та напрочь штатская? Форма была только у ее папы — артиллериста! Она помнила его китель, скрипучие ремни, петлицы потрясающей красоты и запах какого-то удивительно прекрасного одеколона, ни до, ни после ей такой не встречался. Потом ее отца немцы убили под Сталинградом, а они с бабой Верой и младшей, Лидой, куда-то ехали товарняком, поезд бомбили, они выскакивали из него ночью в степь. Так они ехали, ехали и наконец добрались до города, и их пустили жить в коммунальную кухню. Там можно было ночью спать, а как все соседи вставали рано утром — то приходилось убирать свои постели, это были чужие драные пальто и какие-то тряпки. Баба Вера мыла подъезды и таким манером зарабатывала на сухари и какую-то крупу, и на кусок мыла. Она была целыми днями на работе, а маленькие ее дети жили сами как могли, как умели. Они тогда намучились и умерли после молодыми, только полтинник стукнул — от страданий и болезней. Этого я не собирался немцам прощать и не мог, не знал за собой такого права. Ну и как же мог дед отпустить фашистов живьем в их фашистское логово? После всего?

(Баба) Вера девчонкой, считай, школьницей, вышла за курсанта, моталась за ним по гарнизонам, родила детей. А как овдовела, вывалилась из среды командирских жен, из компании блистательных красавиц и красавцев, из тогдашней элиты — в миллионную толпу нищих вдов без ремесла, без образования, без красивых планов на жизнь — так, лишь бы прокормиться и детей на ноги поставить. Я помню, как ее дочки, уже после института, в богатых цветастых платьях, с ее зятьями-красавцами и со мной, карапузом, гуляли по парку, наряженные, а она там возле колеса обозрения торговала пивом, наливала его в огромные кружки из бочки на колесах. Налила зятьям — и отказывалась брать с них деньги, а они возражали и совали ей рубли. В общем, короче, всем было неловко до крайности от всего этого. Она была, что называется, из простого народа, вот именно так. И страшно удивлялась, зачем я читал столько книжек, вместо того чтоб бегать по улице.

Дед-артиллерист был в 1942-м капитаном с орденами, мог бы дожить до моего поступления в школу — и даже в институт! И я был бы внуком генерала, отчего ж нет! Старик рассказывал бы мне, как бил фашиста под Сталинградом… И под Берлином. Я б рассматривал его ордена — а так-то из них ни один до меня не добрался.

Мой додетсадовский военный быт был весьма скупым. В моей оружейке хранилось штук шесть пистолетов, но ни один меня не устраивал, все они казались убогими. Один — нелепо салатовый, из тонкого пластика, он похрустывал при нажатии на спусковой крючок — как жук. Другой — жестяной, практически настоящий, почти боевой, из металла же, и по бокам нарисованы — и малозаметными выпуклостями обозначены — половинки револьверного барабана. Когда я из него открывал огонь на поражение, внутри оружия щелкал тугой механизм — и из ствола вылетала пластмассовая пробка, привязанная шнурком к чему-то там внутри, при этом раздавался шлепок, напоминавший про новогодние праздники и ловко откупоренное шампанское.

Был у меня и револьвер, тоже из жести, выкрашенный в мужественный черный цвет, барабан там крутился вокруг оси и стрелять можно было пистонами, они при ударе давали некий более или менее военный звук и, что было еще прекрасней, запах не то чтобы сгоревшего пороха, но вполне сладкий и боевой. Но благоприятное впечатление, которое уж совсем было складывалось, портил глупый невесомый барабан, который крутился легкомысленно и легко, как флюгер. Много позже в Киото, в буддийском храме, я увидел что-то похожее — большой барабан там надо было крутануть разок, а дальше уж по инерции он сам, весело и беспечно, — и резко вспомнилось детство со счастливой вонью пистонов.

Я мечтал заполучить — каким-нибудь чудесным образом — пистолет «как настоящий», это так называлось у нас тогда: такой тяжелый, мрачный, без смешных игрушечных деталей и без невинных, далеких от оружия линий и изгибов, решенный в жесткой, безжалостной стилистике. Одному счастливому мальчику такой привезли из Италии, о! Что б я отдал за такой? Педальную машинку? Велосипед? Все свои игрушки? Все книжки? Фильмоскоп с коллекцией лент? Да легко.

Таким оружием я убивал бы врагов с особенным удовольствием. Торжество справедливости было б еще ярче, еще прекрасней. Воображаемое убийство врага не перестает быть убийством, оно — уже участие в войне, это вам не какая-нибудь мирная вегетарианская повседневность. Убийство — даже, скорее, убийства, совершаемые в воображении, — тяжело и удушающе. Настоящее же убиение в реале иногда происходит незаметно и тускло, не давая острых ощущений. Как позже мы прочли про то, что если ты совершил прелюбодеяние в мыслях, то, грубо говоря, за этот виртуальный секс будет такая же суровая кара, как за реал, так и — по этой логике — всякое мысленное преступление ничуть не лучше настоящего, грубого, реального. Небось, не на пустом месте начитанные (хватило б и одной Книги) скандинавы отбирают у своих пацанов игрушечные пистолетики — и то сказать, на кой приучать детишек к орудиям убийства? Отучить после вряд ли удастся…

Я поделился с дедом своими мыслями насчет оружия. Мне казалось, что это его долг — сделать мне пистолет такой же, какой был у него, причем именно в первую войну, а не во вторую. Не помню деталей обсуждения, но он согласился, и на следующий день мы вместе вошли в оружейный цех, то есть в наш пропахший солидолом сарай. Сперва дед из обрезка сосновой доски выпилил как бы обрез фашистского «шмайссера», после подправил его рашпилем и ножиком, и это было, я радостно отметил, весьма технологично. Получился браунинг, который был у деда после нагана. Меня несколько огорчали только грубо прорезанные пазы на деревянной имитации ствольной коробки, наличие которых приводило некоторых двоечников, ничего не смыслящих в оружии — к мысли, что пистолет — двуствольный.

Когда работа была закончена, я наконец получил из дедовых рук «настоящий» пистолет, а не дешевую штамповку, чуть не написал «китайскую» — но из Поднебесной тогда завозили только здоровенные, полутора-наверно-литровые, термоса, покрытые темно-красным перламутровым лаком, с колбами тончайшего зеркального стекла — а больше и ничего, если не считать картинок с портретами Мао в старых «Огоньках», которые не принято было выбрасывать на помойку, они ж тогда считались культурной ценностью.

Таким манером случилась — в моем чистом детском понимании — передача эстафеты: старик, если не старец, передает молодому не то что богатырю, но железному солдату — свое личное оружие. Это было волшебной картинкой, которую маленький мальчик показал сам себе в своем воображении. Этой игрой мысли, кому-то может показаться, легко пренебречь, со смехом причем. Но если бы это было так! В этом мире нет ничего сильней фантазий и волшебных картинок, они и солидный взрослый мозг легко прожигают, а что уж говорить про малых детей. Это выжженное изображение — оказывается сильней всей жизни и всей смерти, и с картинкой после ничего не могут сделать ни сталь, ни свинец, ни книги, ни тайфуны, ни горящая сера с неба.

Я спал с тем сосновым, как гроб, пистолетом под подушкой — как мой дед в 1919 году в украинских селах, где враг мог выскочить в любой момент с топором или обрезом.

В эти вольные, страшные — для большевика — села он пробирался не от хорошей жизни, а после того, как жизнь дала трещину и его планы рухнули.

Глава 8. Гражданская

Я требовал от деда историй про то время, про Гражданскую, про комиссаров — героических парней в кожанах. Он откликался. А у него как раз были в молодости знакомые комиссары, одного он помнил по имени-отчеству — Андрей Данилович, а другого по фамилии — Кандыба. Оба — правда, поврозь, не парой, не Петров/Баширов — по ночам ходили от хаты к хате и деликатно — вежливые ж люди! — просили самогонки, а выпросив, напивались каждый в одиночку и далее, вместо того чтоб устремляться куда-то рушить до основанья старый мир, которого тогда вокруг было еще полно, — никуда не шли, ша, а мирно ночевали в скверике в центре уездного городка; знаете ли вы украинскую ночь? Однажды у пьяного Кандыбы, спавшего так на свежем воздухе, хулиганы украли шашку, и это его сильно огорчило. Он имел даже некоторые неприятности из-за этого!

В какой-то момент деду надоела его размеренная трудовая жизнь, сперва крестьянская, потом пролетарская, ему хотелось выйти за пределы наличного бытия. Человека тянуло к масштабным проектам. И он выбрал самый простой и доступный: приехал в губернский Харьков и пошел записываться «на Врангеля», добровольцем. Но его не взяли! Увы, не удалось ему попасть в романтический Крым, где красоты и приключения, и даже, как после внезапно выяснилось, сакральность. Вместо фронта нашего добровольца «кинули на комсомол». Это показалось ему оскорблением! Он возмущался, жаловался, дошел, по его словам, аж до самого Фрунзе — но ничего не помогло.

Среди тех, кому не повезло, была комсомолка из местных. Ее спросили:

— Какое у тебя социальное положение?

— Снасилована казаками.

Это казалось комиссарам очень смешным, они ржали — вот ведь какой темный народ, не знают, что такое «социальное положение»! Ха-ха-ха типа.

И вот дед, потерпев такое страшное жизненное поражение, вернулся без победы из губернской столицы, где шел набор в Крым, к себе в село. А там в клубе как раз танцы. Дед был не в настроении и испортил всем праздник:

— Люди в Крыму сейчас кровь проливают, значит, а вы тут шо, танцульками занимаетесь? Прекратить это дело! Танцы отменяются.

Послушались. Разошлись. Непонятно почему…

В клубе, кроме танцев, иногда шли еще спектакли самодеятельного театра. Ставил их сам директор школы. В праздники он зазывал комсомольцев-активистов к себе домой и угощал самогонкой. А те ж почти все — его ученики бывшие, как же им не пойти к уважаемому педагогу? Ну и шли, пили с человеком. Сельских парней впечатлял тот факт, что директор не брился, а намазывал лицо какой-то грязью, говорил, что это чудодейственная персидская мазь. Как бы то ни было, волосы после этой процедуры сами собой, без бритья, отваливались.

Проведя так эпиляцию, директор садился выпивать. Пил он серьезно, до белой горячки. По пьянке ругал революционные преобразования. По какой-то из этих причин — а может, по обеим сразу — он однажды бритвой (сгодилась таки на что-то) чиркнул себя по горлу! Но ему не повезло: спасли. Впрочем, после он таки зарезался, как мечтал.

Клуб потом пришел в упадок, его разграбили сами местные — революция же, экспроприация, всё якобы принадлежит народу, ну вот он и. Кто тащил мебель, кто — серебро, кто — картины, а председателю ревкома приглянулись ковры. Он их унес не к себе в хату, для начала припрятал под стожком, для конспирации. Придут с обыском — а у него ничего нету! Но кто-то этот стожок «запалил»… Пропали ковры.

Я слушал эти дедовские рассказы, которые казались мне скучными, и ныл:

— Деда, давай про войну, а? Про контру. Вот ты с пистолетом…

Он кивал.

Значит, добраться до фронта ему тогда не удалось, но какие-то приключения он себе нашел — в условиях развитого военного коммунизма. Надо ему было, к примеру, по комсомольским делам — выборы там проводить или новых членов в организацию принимать — ехать из волости в уезд, так он шел в сельсовет и требовал транспорт. Ему давали какую-то из обывательских подвод, местных заставляли дежурить по очереди. Довозили командированного до ближайшего села, и он пересаживался на местную подводу. Что-то вроде старой системы почтовых станций, действие происходило как бы в декорациях «Дубровского». Сходство усиливали и местные крестьяне, те, что не признавали красную власть; они грабили не хуже кистеневских мужиков и по суровости от них не отставали — пойманным комиссарам отрубали головы и от чувств нанизывали их на плетни.

Ближе к ночи он определял село для ночлега и там шел в сельсовет, предъявлял сотскому мандат, и сотский вел его в «дежурную» хату на постой: «От вам бiльшовик». Гостя кормили — что сами ели, то и ему давали. Если харчи были совсем неважные, дед посылал хозяев по соседям, потребовать сала для проезжего коммуниста. И люди давали! Бесплатно причем. Коммунизм! Да не простой, какой Хрущев пообещал, а — военный. Кстати, в детские годы я видел в том устройстве жизни страшную красоту и высшую справедливость! Мне было больно, что от того прекрасного строя после отказались.

В лесные районы, где «банды», дед от греха подальше на подводах не ездил. Добирался пешком, лесами, не выходя на дорогу, чаще всего — ночью. И никогда не спал там, где его укладывали на ночлег. Дождавшись, когда хозяева заснут, перебирался в какой-нибудь сарай — и там спал с пистолетом (почти таким же, как у меня!) под рукой. Комфорта никакого, зато — экстрим, адреналин, щастье!

После с комсомола деду удалось соскочить — он перевелся в Харьковскую чрезвычайку. Позже, в наше время, с карьеристами из комсомольских обкомов такое часто случалось.

Заниматься в ЧК приходилось, в частности, махновцами. Их, вспоминал дед, простая публика любила. Они ж вели симпатичную социальную политику, то есть не забывали поделиться награбленным с крестьянами. Ишь, популисты! Красные же, входя в село, не могли придумать ничего умней, как эту махновскую гуманитарную помощь у людей отнимать. Ну кому такое понравится? Так что в трудные времена махновцы, подобно моджахедам и прочим партизанам, прятали оружие и прикидывались местными — при, понятно, живейшей помощи туземцев.

На новом месте дед быстро сделал карьеру — дослужился ко командира (пулеметного) взвода полка ЧОН ЧК, далее — аж до инструктора пулеметного дела. Кого чекисты били из пулеметов? Повстанцев, знамо дело… Не таких известных, как «антоновцы», но той же масти. Ну как же честному человеку не пойти бить красных убийц и грабителей? «Земля — крестьянам», наобещали, а после кинули. Кто обманет малых сих, лучше повесить (тому «на шею жернов»).

В детские годы мне казалось, что никогда уж не будет той махновской воли в наших диких степях и нельзя будет взять ствол и вершить суд, какой захочешь, над всяким. Я тогда страдал от того, что меня обделили… Но вот настала — опять — дикая свобода в тех краях… Мечты вроде сбылись, но щастье не настало. Так часто бывает.

Да, наверно, у всех так: в нежном возрасте каждый мечтает о каких-то глупостях, и часто в жизни щастье — это НЕ получение желаемого, а совсем наоборот — когда мечты НЕ сбываются. А у кого сбываются — тому открывается истина, которой человек не рад, и он стоит на краю пропасти, и кругом — безнадега… Круг замкнулся.

В 1924-м дед ушел из ЧК, получив выходное пособие — полный комплект обмундирования и миллион рублей наличными. (Сейчас миллион — тоже деньги неплохие и тоже не фантастические.) И — подался в Донбасс. А там устроился на шахту с игривым названием «Амур». Больше в ЧК он уж не возвращался. К моему давнишнему детскому разочарованию, которое было аж до слез, — ну как же можно добровольно отказаться от геройской жизни? Что ж веселого в унылой шахте, где всегда ночь и пыль?

Да, я думал и продолжаю думать, что дед жил невероятно щасливо в своей молодости, когда всё было позволено и разрешалось убивать, кого хошь, всех, кто не нравится — того и мочи! Где поймаешь, там и мочи! А кроме этого — что ж еще, рассуждал я (в нежные годы), имело право называться щастьем?

Дед переменил на это взгляд — через много лет, перед самой смертью. (Про это надо отдельно.)

Засыпая детским сладким сном, я думал про то, к каким играм склоняли деда в его дошкольные годы его подружки. Но он, небось, им всем жестко отказывал! Железный же настоящий человек.

Глава 9. Бомбим Берлин

Гражданский, глубоко штатский, безобидный отец мой, конечно, не шел ни в какое сравнение с дедом — героем и народным мстителем. Однако ж на папашу я посмотрел новыми глазами, когда он купил мотороллер! И этим как-то себя реабилитировал, а меня приобщил к геройской мужской жизни. Техника, железо, приборы, блестящие детали, запах бензина, сладкий наркотический выхлоп, дыр-дыр-дыр, это трогательное тарахтение, и дальше — скорость, почти полет. Это была «Вятка» — в девичестве, конечно, Vespa, ну так в те времена люди иногда меняли фамилии и врали про пятую графу. Эта «Вятка» была белая, легкая, изящная, с волнующими женскими линиями, которые, впрочем, меня в те времена раздражали.

Всё вместе это было отвратительно и унизительно. Ну вот как мог взрослый человек, мужчина, вроде неглупый, да еще и офицер (запаса, но всё же, всё же!) — обзавестись такой вот белой совершенно девчачьей игрушкой, на которой можно ездить даже в юбке, как на дамском неполноценном велосипеде? Отчего было на те же деньги не купить мощный, мужской, практически военный инструмент, к которому можно и коляску с пулеметом присобачить — при необходимости? Цвет чтоб — если не армейский зеленый, то уж по крайней мере суровый черный? Даже и без пулемета и без коляски я мог бы, сидя сзади, спешить на мотоцикле куда-то на войну, заниматься важным мужским делом. В случае с девчачьей выпендрежной модницей «Вяткой» на ум приходили разве только аттракционы в парке. Чтоб на них кататься, мне надо было сперва дать себя уговорить — ну ладно, так и быть.

Но и «Вятка», она же Vespa, несмотря на всю свою отвратительно несерьезную красоту — было у девчонок такое выражение «куколка-балетница-воображала-сплетница», вот это как раз оно! — всё же дала нам, ну, мне — искомый героизм и подход, подъезд к вполне военному риску, к подвигу, к катастрофе, из которой чудом только выходишь живым, к посещению раненого товарища, который в беспамятстве и в горячке мечется по койке, растрепывая простыни, — как в хорошей крепкой военной мальчишеской книжке со стрельбой и взрывами — когда страшно хочется отомстить, да вот только нету под рукой такого врага, чтоб можно было с ним поквитаться.

Мы вдвоем — я, штурман, ну и пилот, так и быть, тоже — мчались на нашей «Вятке», которая в моем милитаристском, победа или смерть, воображении была, то есть был страшным мотоциклом, и вдруг он вильнул, как будто нас поразила фашистская пуля — мотнулся в сторону и упал на бок, ударился об асфальт. Я улетел в сторону. Дальше — шум, гам, крики, ор, отец лежит в крови, головой на бордюре, не шевелится. Я ощупываю себя, как сбитый летчик из книжки — всё вроде цело. На голове у меня был как бы летный шлем, пилотский, только он не застегивался ремешком, как положено, а завязывался бантом, там были жалкие тряпочные тесемки вместо военных кожаных ремешков. И еще одно отличие, о котором я старался не думать, ну и не думал — шлем был покрыт рыжим мехом, крашеной овчиной. Он был плотным и мягким, так что удар асфальтом по моей голове оказался слабым до незаметности.

Было ясно, что мы в тот день отправились в полет на своем штурмовике, выполнять боевое задание — но попали под вражеский огонь. Мне надолго хватило этого настроения, переживания, этого мощного впечатления — для моих игр, для военных сеансов. Этот отпечаток долго не стирался еще и потому, что посещения отца в больнице, куда он залег с сотрясением, были, конечно же, походами в военный госпиталь, где выхаживают раненых героев. Один сбитый летчик пришел повидаться с другим сбитым летчиком — простая история, нормальная ситуация, кратковременный заезд в тыл. На отдых и переформирование. (Через много лет я вступил в клуб сбитых летчиков им. Антуана де Сент-Экзюпери. Никому из нас уж не надо было проходить медкомиссию перед вылетом, и мы там бухали всласть — пока компания не развалилась; иных уж нет, а те далече — хотя до Израиля не так далеко.)

Человек по имени Юра Рыбалко, наш сосед по дому и отцовский друг, решил произвести замену в экипаже; он озабоченно говорил моей матери, замечательной в те времена пышной красавице, такой, что ей впору было сниматься в итальянских неореалистических лентах, — что в случае чего он позаботится о старом солдате (то есть обо мне), но главным образом — о ней, вдове, и каким именно образом он собирался заботиться — было видно по его масляным глазам, и еще он краснел от волнения. Я отнесся к его плану спокойно, понимая, что дядю Юру убью легко и с уколом даже щастья: он понесет заслуженное наказание, я вынесу приговор и сам его приведу в исполнение, грохну негодяя, мне не впервой. То есть на самом деле, конечно, на тот момент я был невинен и девственен по этой части.

Отец, которому в больнице я с волнением рассказал про коварный преступный замысел дяди Юры, предателя и изменника, долго смеялся, долго — до самого своего ухода на пенсию. Он после еще много лет прожил, но уж не вспоминал про Рыбалко. Тот сделал карьеру и уехал куда-то в Кузбасс — на повышение и навсегда.

Серьезно я план Рыбалко не рассматривал, был уверен, что сам смогу стать главой семьи, прям сразу причем, без подготовки. Если чего не соображу в первое время, то спрошу у деда, он подскажет, как мне быть. Будущее наше было обеспечено, денег полно: я видел в шкафу на верхней полке, куда забирался, подставив стул, — тонкую, но всё же пачку сиреневых банкнот, на которые можно было долго и счастливо жить, пока смерть не разлучит нас. Откуда в доме взялось такое несметное богатство, я догадаться не мог, да и не слишком из-за этого волновался.

Глава 10. Вторая любовь

(она же — первая платоническая)

… Соседка Ленка, с которой мы играли во взрослые игры, была не первой моей любовью. Поскольку первая, как всем известно, она такая томная и, как правило, платоническая. Так вот первой была Лена (не путать с Ленкой!), тонкая и субтильная, — в отличие от кремезной, дебелой, корпулентной Ленки. У нее была, как сейчас помню, тонкая, как бы полупрозрачная кожа, с бледно-голубыми нежными венами, которые просвечивали как сквозь папиросную бумагу. Лена смотрела на меня большими голубыми глазами, беззащитными от близорукости, с тяжелыми, хоть и детскими, очками, через линзы которых она читала ноты и разбирала их, не видя в этом, в отличие от меня, никакого такого чуда! Она легко ударяла по клавишам взрослого черного лакированного пианино: я тоже мог бить не хуже, а даже и ловчей и сильней, но у нее получался не собачий вальс для собачьей же свадьбы, не сумбур вместо музыки, как у меня — но волшебный, виляющий, переливающийся звук. Как ей это удавалось, как вроде бы нечеловечески, дьявольски сложная последовательность ударов могла уместиться в скромном по объему мозгу, в маленькой голове — я тогда не способен был понять, впрочем, и сейчас не в силах. А когда слышу небесную музыку и нигде не видно нот — чувствую себя и вовсе неимоверным дураком, и это, возможно, тот самый момент истины, которого ищешь и дожидаешься всю жизнь, а прикоснувшись к нему или только приблизившись, пугаешься и прячешься, и врешь себе, что это не истина, а так, ерунда. Ведь не может же правда быть такой обидной!

Нам было, кажется, по шесть лет ну или по семь, когда мы вдвоем с ней надолго уехали на роскошной голубой «Волге» с оленем на капоте, сняли крошечный домик на морском берегу и объедались там персиками и дынями, и еще какими-то удивительными сардельками со страшной, убийственной горчицей, которая своей яркостью выдавливала из нас счастливые слезы. Иногда средь бела дня мы с моей красавицей лежали на огромной софе, в которую превращались разложенные сиденья «Волги» с ее стремительным оленем: авто было, кстати, содрано с американской машины… (После скажу с какой.) Переднее сиденье состояло не из двух отдельных кресел, как у всех, но — представляло собой роскошный кожаный диван с кожаной же, то есть из кожзама же, спинкой. Получался фантастический комфорт и удивительный интим, такого не достигнешь никогда на обыкновенном диване, стоящем в скучной повседневной комнате.

Глупость взрослых, всякий это замечал, не знает пределов: для чего ж прозябать в квартирах, когда можно жить в автомобиле, ездить с места на место, перемещаться из одной красоты в другую и спать счастливым сном рядом с прекрасной подружкой — сегодня на морском берегу, завтра в южном лесу с пронзительными запахами, с густым, тяжелым, хоть ножом его режь, вкусным воздухом, а после еще в какой-то курортной беззаботной местности…

Мы лежали на этой автософе и шептались, иногда на расстоянии, но, бывало, что и прилепившись друг к другу, и я еле сдерживал счастливые рыдания. Видеть перед собой так близко ее лицо дивной красоты, какой я после никогда в жизни больше не встречал, — это, наверно, были лучшие минуты и часы всей моей жизни. Машина наша стояла под богатыми деревьями, в роскошном — небось, someshit'овом — лесу, на толстой, мягкой подстилке из хвои, в окна шел густой вкусный непонятный запах, запах Юга, смолы, кипарисов, шишек — всего того, чего нет в домашней, холодной, северной жизни.

Дальше я жил разве что для того, чтоб пытаться повторить, снова пережить те райские минуты, пусть даже с кем-то другой… Уж как-то, хоть как-то, хоть с легким сходством. Я не раз подумывал об окончательном решении вопроса, как это бывает с каждым, кому выпадала в жизни несчастная любовь, ну или счастливая, которая оборвалась раньше, чем подружка тебе осточертела, — но, понятно, не все в таком признаются, это унизительно, опустительно.

Да, конечно, в ту поездку нам пришлось взять с собой несколько взрослых, куда ж тронешься в путь без шофера, без кухарки, ну там, стирка-глажка, подай-принеси, еще же коробка с лекарствами, зеленка, покупка игрушек первой необходимости — двум юным любовникам (пусть даже и платоническим) без помощи никак было не осилить такую экспедицию. Взрослые — неизбежное зло, да. Надо спокойно к ним относиться и как-то терпеть их.

(Похожую ситуацию описывал Гоголь, там Тарас с сыновьями ехал по степи, и на сто верст вокруг не было живой души — а потом путники проголодались, спешились, а ехавшие с ними казаки вдруг начали варить кулеш.)

От той нашей «Волги» остался только олень, я видел его после в гараже, в ящике с инструментами, он тяжелый и прекрасный. На самом деле это был не олень, но — в оригинале — антилопа импала. В 90-е в каком-то гараже, куда я с пробитым колесом заехал на шиномонтаж, мне встретилась Chevrolet Impala. Она была того же бледного, северных летних небес цвета, что и «наша» с Леной старинная «Волга». И на капоте корабельным фигурным бушпритом застыл в прыжке наш старый верный сверкающий олень! То есть это был не он — а она, импала, которой я потом насмотрелся в Африке. Антилопа эта скакала по саванне с удивительной грацией, ну чисто как в балете. Ту Chevrolet легко себе представит любой из наших. Возьмите ГАЗ-24, распилите ей задние двери пополам и передние их половинки приварите к передним же дверям, а задние куски — к корпусу, приспустите крышу (превращая седан в купе), подшлифуйте и подкрасьте, и присобачьте на капот оленя — и вот вам Chevrolet Impala! Я уж было начал приценяться, тогда, но, прежде чем полезть за бумажником в карман правой штанины, осознал ширину Атлантики, которая отделяет меня от дома… Дело было в Пенсильвании.

О, если бы нашелся кто-то великий и могучий (как русский язык), кто б отучил детей от убийственной этой рабской покорности! Которая овладевает людьми, перевалившими за 15 годков… Они после легко и постепенно уходят в маразматическую старость. Пока никому из детей не удалось выжить, все превратились в зомби, то есть во взрослых, в моральных уродов, и тупо влачат свои дни в неволе, посреди убожества будней — как же точен термин «офисное рабство»!

Да, Лена была тончайшая, как бы хрупкая, несломанный цветок — чудом не сломанный. Она была как быстрый рисунок, ее белые носки с какими-то совершенно лишними бантиками вызывали во мне, как сейчас помню, растроганность и умиление. Девчачьи вещи, которые были на ней, — из-за ее излучения переставали быть глупыми и смехотворными, и жалкими. А становились простительными и даже немного симпатичными.

Какое щастье, что явления жизни разворачивались именно в таком порядке, я страшно благодарен за это уж не знаю кому. Дружеское совместное распоряжение гениталиями — вещь, конечно, притягательная, заманчивая, она способна скрасить пустые дни, одинокие вечера, расцветить неудавшиеся жизни. Но это слабо связано с глубинным током смыслов и потому оставляет мало шансов на щастье, которое только и возможно, когда всё чисто, когда низкое и высокое не смешиваются друг с другом, не нарушают, а, напротив, как-то поддерживают гармонию, без вражды полов — а то и сливаются, переплавляются в новое вещество с неожиданными свойствами. Это трудно объяснить, про это как-нибудь в другой раз, может быть.

Именно порядок, очередность этапов погружения в жизнь и создает матрицу на всё оставшееся время человека. Если всё делается быстро — радости от жизни не будет. Ну, сегодня родился, завтра умер — и что в этом хорошего? Словно ничего и не было. Съесть торопливо даже и роскошный обед за пять минут, давясь, — это же ужасно: ничего не распробуешь толком. Выпить три бутылки красного за десять минут и свалиться на диван, чтоб какофонично захрапеть — хоть «Шато Марго» тебе дай 1969 года (хотя нет, 1970-го, в нем солнечных дней было больше) — всё будет зря. А сесть за стол, накрытый накрахмаленной скатертью и, не торопясь, врастяжку, осуществляя transfiguration обеда в ужин, вон с этим же самым вином, да можно и с напитком попроще, не забыв, разумеется, и про аперитив, перебираться от закусок к горячему, и далее к десертам с дижестивом — это совсем другое, это иные сферы, высокие и ясные, куда даже если заглянуть — и то роскошь, это изменит твою жизнь разительно, поставив тебе прицел, который не собьется до самого финиша.

Впрочем, не только с любовью, но и с едой, такой простой вроде вещью, не всё всем понятно — большинство ограничивает себя и обкрадывает. Сравнение еды, обеда с женщинами, скорей всего, не очень удачно и мало кому будет понятно, даром что оно страшно близко к истине. Непонятно оно главным образом из-за моего казенного тяжелого языка, он стал таким от занятия унылыми науками, в которые я подался, не сумев — по ряду причин — броситься вслед за дедом, который прожил яркую роскошную жизнь, пройдя ослепительно яркий путь; впрочем, это уж другое, об этом, может, когда-нибудь позже.

Да, Лена была, скорей, нежным растением, чем трогательной зверушкой. Больше таки флорой, чем фауной. Растением — причем не холодным, но прохладным, свежим и — да, чистым. Всё должно происходить медленно, постепенно, чтоб было время посмаковать, растягивая удовольствие (тут я невольно вступаю в спор с Веничкой). Сперва это — нежный северный цветок, после — густой жизненный сок маленького, но уже проснувшегося тела, потом снова — платоническое опьянение новой девчонкой, которая была вовсе не куклой-голышом с виду, а уже раскрывающейся, просыпающейся природой, когда та оживает и сама себе удивляется, рассматривая — иногда в зеркале — свои припухлости, то ли еще детские, то ли уже далеко не. После — снова платоническое мучение, вполне, впрочем, приятное; в глубине своей натуры каждый хоть немного — мазохист. Когда новый центр желаний и жизни — в красавице, вполне уже созревшей и выпуклой, готовой к. Затянуть этот процесс перехода — вот наша задача, и тут не надо ждать милостей от природы, а лучше их от себя отпихивать изо всех сил. Отложенное удовольствие — собственно говоря, единственный доступный нам способ ощутить радость жизни. Не урвать жадно сразу всё, а — не спеша добыть щастье, черпать его малыми порциями! В грамм добыча, в годы труды — ну или как там. Это вот и есть первая любовь в чистом виде, какая случается у всех счастливых, когда приз вот он, бери! С чувством, с толком, с расстановкой. Кто возьмет сразу, тот испортит себе всё самое тонкое и роскошное, что ему может достаться в этой жизни. Ограничившись только физическим овладением. Вот он, предмет мечтаний, в твоих руках, весь вроде твой — а где ж радость-то? «Не та», — как записал в дневнике Лев Николаич наутро после первой ночи с женой, в Ясной Поляне.

Проснувшаяся, просыпающаяся природа закрыла от меня прочий мир в, пардон, Крыму, который когда-то был роскошным и ни с чем не сравнимым, и соревноваться с ним мог только Кавказ, а больше никто и ничто в подлунном мире, который, впрочем, был страшно мал — за железный забор нас не пускали же.

Глава 11. Лолита

… Кажется, первый, у кого я прочитал про такие вот жесткие предпочтения: когда увидишь девку — и у тебя от каких-то ее свойств, от черт лица ли, от роста, линий тела, от жестов, от движений, к примеру, плеча, от тембра голоса или еще какой ерунды сразу срывается в галоп сердце, — был Набоков. У него много про это. Та же Лолита — типаж, который всю жизнь тянул к себе самого писателя, прикрывшегося Гумбертом. Я много про это думал и, думая, волновался. Это было дико важно для меня! Ну, когда-то. Увы, я не успел, не смог — при Советах-то — про это поговорить с самим стариком, которого упорно держал за классика. Но зато! Я с пристрастием расспрашивал его сестру Елену, с которой мы виделись по переводческим нашим, ее и моим, делам в Женеве — она когда-то была толмачом в ООН, куда до нее нам. Я захаживал к старушке попить чаю; она жила в приличном доме на Rue Charmille, rez de chausse.

Я пытал Елену, добывая сведения про ее брата. Она была в здравом уме и твердой памяти и рассказывала, откровенно и охотно — скучно же было сидеть одной, а тут я заглянул развлечь старушку. Ее беда была еще и в том, что какие-то из гостей не могли дождаться, пока она доковыляет на своих ходунках до двери — и, прождав после звонка пару минут, уходили. Отпирает она дверь, через пять минут — а там никого. Как люди жили без мобильных? Непонятно совершенно.

Я ее всегда дожидался.

Да, так Лолита, Лолита…

Откуда ж это всё взялось-то? Из пальца высосал писатель этот сюжет? Так бывает разве? Эхехе…

Мне это хотелось выпытать у сестры. Но сначала, усыпляя ее бдительность, я ее расспрашивал вообще про жизнь. Она отвечала:

— Мы все вместе уехали в 1919-м. Мать вывезла ожерелье жемчужное, которое дало нам много денег — мы довольно долго на них жили. Сперва — в Лондоне. Там я ходила в английскую (она ставила ударение на первом слоге — английскую. — ИС) школу. Потом мы, как известно, жили в Берлине. Я там ходила в русскую эмигрантскую школу. Мой отец стал редактором газеты «Руль». А затем произошло ужасное несчастье, когда отец был убит, — ну, вы всё это знаете… После случая с моим отцом — это понятно, да? — в 1923-м мы двинулись в Прагу, потому что чешское правительство тогда чрезвычайно щедро помогало русским эмигрантам. По-видимому, это связано с мятежом чехословацкого корпуса в Сибири. Чехи как бы предали Колчака и хотели себя как-то реабилитировать. И это у них получилось замечательно. Пятнадцать лет они помогали русским эмигрантам! Давали субсидии, одежду, бесплатное обучение — и в школах, и в университете. Жили мы там неплохо… Пожалуй, мы простили чехов.

Я была замужем два раза. Оба они — русские, офицеры. Второй мой муж — Всеволод Вячеславович Сикорский, с ним я познакомилась в Праге — был штабс-капитан, артиллерист. Когда Красная Армия их победила, они выехали. Сикорский кончил в Праге русский юридический факультет. А после окончания работал кассиром в эмигрантской кооперативной лавке. Собственно, я там его первый раз и увидела. Потом мы встретились случайно в дешевом русском ресторане «Огонек», туда все наши ходили.

Почему он не работал юристом? Дело в том, что в русском университете учили старые русские законы. Мы много лет думали, что через пару лет большевики кончатся, в России наведут порядок, весь свод законов Российской империи восстановится, мы вернемся домой и заживем прежней жизнью…

А я закончила философский, но учила там в основном славянские литературы, в том числе и русскую. Закончила — и тоже работала в магазине, продавщицей. Было страшно: я безумно боялась просчитаться! А после устроилась в университетской библиотеке, это в Праге. Потом нашлось место в библиотеке ООН здесь, в Женеве — я говорю на пяти языках, это им понравилось, — и мы сюда переехали в 1939-м.

Как же им повезло — успели сбежать от немцев, от их войны, в нейтральную страну!

— Муж не работал, сидел с сыном. Он по новой профессии переводчик… Как сказать — simultanee?

— По-русски это будет — синхронный, — подсказал я и дальше плавно перевел разговор на главное, на глубинный смысл образа Лолиты. Елена рассказывала:

— Мой брат был очень красивый молодой человек, такой элегантный. Мы были с ним страшно дружны! Правда, в Петербурге мы почти не общались! Жили на разных этажах и виделись только за завтраком и обедом. А подружились страшно, когда оказались в Крыму. Мне — 13, ему — 19. Мы часами были вместе… Он меня научил…

И вот тут случилась длинная пауза. Елена, наверно, вспоминала то лето — а это не так просто, когда почти век с тех пор прошел. Пока она молчала, я вдруг поймал себя на престранной мысли… Я в эту паузу был просто этой мыслью — с кого срисована Лолита — ударен! При чем тут это? При том, что Елена в 1919-м году в Крыму была привлекательной нимфеткой — иначе, подумайте головой, с какой бы стати взрослый парень стал возиться с такой пигалицей? Это единственно возможное объяснение — она была нимфеткой… Но — недоступной, запретной, так же, как и Лолита из книжки, и даже еще больше — родная сестра все-таки. Нет смысла вслед за Набоковым повторять его (заведомо ложные) измышления про то, что сюжет он взял из головы и только из нее одной. Не, ну если и так, то в голову-то как залетела эта криминальная идея?

Я представляю себе, причем с необычайной легкостью, как это мучило его. Видение девочки, которая смотрит на него влюбленными глазами (какими же еще она могла смотреть на старшего брата, красота которого ей помнилась и через 80 лет?) — но никогда, ни-ког-да не будет ему принадлежать? Или будет — это я про набоковский роман «Ада», описывающий плотскую любовь брата и сестры.

И вот в наши дни мадам Сикорская, тогда в возрасте 92 лет, продолжает:

— Он научил меня… огромному количеству вещей… Любимая книга моя книга — из его — «Дар»! Я хорошо помню ту берлинскую жизнь. Эти описания, как он ходит купаться в Грюневальд. Боже, сколько я там раз бывала, в этом Грюневальде! У него был романс со Светланой Зиверт. Они были обручены. Но родители этой его невесты решили, что она не должна выходить за безработного. И Светлана ему отказала. Он тогда вот что написал:

Иль дула кисловатый лед,

прижав о высохшее нёбо,

в бесплотный кинуться полет

из разорвавшегося гроба?

Нет, я достойно дар приму,

великолепный и тяжелый,

всю полнозвучность ночи голой

и горя творческую тьму.

Да кто из нас в нежном возрасте не подумывал о самоубийстве? От несчастной любви? По правде сказать, лучше переживать такие крушения в нежные детские годы, когда застрелиться довольно сложно, по ряду причин. Это просто спасение, когда такое выпадает на юность! С некоторыми вещами не надо тянуть, да. Всё хорошо вовремя. Набоков про это так прямо и сказал: «Мы любили преждевременной любовью, отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь зрелых людей. Я был крепкий паренек — и выжил…»

«Лолита» — иногда мне кажется, что вообще она, не вся конечно, но какие-то страницы — про мое детство. Я прям застываю, открыв рот, когда натыкаюсь на:

«Полоска золотистой кожи между белой майкой и белыми трусиками… Я рос счастливым, здоровым ребенком в ярком мире книжек с картинками, чистого песка… морских далей и улыбающихся лиц… мы наскоро обменялись жадными ласками, единственным свидетелем коих были оброненные кем-то темные очки. Когда моя рука нашла то, чего искала, выражение какой-то русалочьей мечтательности — не то боль, не то наслаждение — появилось на ее детском лице. Сидя чуть выше меня, она в одинокой своей неге тянулась к моим губам, а ее голые коленки ловили, сжимали мою кисть, и снова слабели…

… я, великодушно готовый ей подарить всё — мое сердце, горло, внутренности, — давал ей держать в неловком кулачке скипетр моей страсти…

Я стоял на коленях и уже готовился овладеть моей душенькой, как внезапно двое бородатых купальщиков — морской дед и его братец — вышли из воды с возгласами непристойного ободрения… похабные морские чудовища, кричавшие „Mais allez-y, allez-y!“, Аннабелла, подпрыгивающая на одной ноге, чтобы натянуть трусики; и я, в тошной ярости, пытающийся ее заслонить…»

Они орали по-французски, которого я не знал — в детстве. А Набоков, небось, тогда знал.

И там то и дело упоминаются мимозы, сразу приходит мысль — это про Крым. Про Крым — и его сестру Лену. Когда я с ней, бабушкой-старушкой, говорил в Женеве, то всё вспоминал вопрос, который мучил покойного: куда деваются нимфетки?

Я это читаю, «Лолиту» — и мне становится не так одиноко.

«… допускаю, что вы уже видите, как у меня пенится рот перед припадком — но нет, ничего не пенится…». Это написал он, а я разве что с облегчением подписываюсь — как ставят подпись под петицией.

Глава 12. Крымнаш

Крым как рай — и у меня, и у Набокова — вполне удавался. Густой воздух, в нем запах хвои и травы, и спелых южных плодов. Пальмы, само собой. Теплая мягкая земля. Солнце, солнце, тепло, слабый ветер. В раю невозможны ураганы. Ну разве только для обслуги, для местных, когда счастливчики-экскурсанты разъедутся по своим унылым пыльным поселкам, в Жиздру и Белев, про которые в Ялте вспоминал Чехов, и в С(ерпухов), куда вернулась хорошо отдохнувшая и падшая — не зря ездила на курорт — дама с собачкой.

Кажется, я там впервые увидел кипарисы, мы собирали под ними тугие зеленые шишки и убивали ими друг друга. На разных войнах, которые непрерывно шли между вторым корпусом санатория и третьим, мы бросали эти то ли бомбы, то ли гранаты в противника, видя в своем воображении смертоубийство.

Моя красавица, ей было восемь, в затишьях между боями становилась в рискованные тревожащие позы, ну то есть отставляла одну ногу чуть в сторонку и разворачивала ступню наружу ли, внутрь ли — главное было сломать казенную строгую прямую тему. Впрочем, хороша она была и когда стояла прямо, сцепив руки за спиной «ах, я такая беззащитная и открытая». И вот это провинциальное — она была, как сейчас помню, из Харькова — кокетство — склоненная набок головка. Я видел в этом немыслимый какой-то разврат, при том что мы в те времена не слыхали слова «нимфетка», хотя оно уж успело облететь весь, кроме нашего лагеря, мир и его вполне покорить, и наполнить приятным симпатичным ужасом (от мыслей про «вышку» за педофилию). Ну а что, любовь и смерть всегда идут рука об руку, какое ж может быть острое щастье без риска, без ощущения близости смерти, без невидимого барьера, который не перепрыгнуть. Платье, сандалии, какая-то ленточка в волосах, купальные ее трусы, на которых был узор из вишен и листков, и никакого лифчика, хотя, конечно, уже бы можно было, можно, да, можно, хотя это и выглядело всё еще игрушечно, но тем не менее. Засыпая, я представлял себе ее в своей постели, она просто лежала рядом — просто лежала! И легко дышала, ее дыхание было какое-то невнятно фруктовое, я иногда ловил его днем, случайно, когда она подносила мне боеприпасы, эти вот зеленые недозревшие шишки, можно сказать, шишечки, размером где-то с те, что были у нее.

… Да, так вот Ирка та, харьковская, устроила вполне взрослую жизнь: изменила мне. Или даже — предала. В разгар боя — мы кидались кипарисовыми шишками с пацанами из соседнего корпуса — я заметил, что боеприпасы закончились, а второй номер мне ничего не подносит. И оглянулся, осмотреться. Ирки не было видно нигде. Получив в спину и в затылок с пяток шишек, я смело повернул голову к ведущему огонь противнику — и увидел свою красавицу, которая счастливо улыбалась мне, прячась за спину нового счастливца, моего не только «врага», но, как выяснилось, и соперника!

Я тогда думал, что это случайно так вышло и что такое с одним мной могло случиться, в виде исключения. Только тонким натурам выпадает раз в жизни такое высокое переживание. Но потом оно повторялось раз за разом, матрица сформировалась и затвердела, она уверенно и равнодушно мостила собой мой жизненный путь. Каждый повтор давался мне всё легче. С какого-то раза я даже начал шутить по этому поводу, меня это стало привычно забавлять. Я усматривал тут какие-то закономерности, хотя фактов для настоящих научных обобщений было слишком мало. Но удержаться от этого не мог: в молодости очень хочется выглядеть, по крайней мере в своих глазах — знатоком женщин.

Когда это романтическое настроение проходит, тема смещается с первых позиций куда-то на задворки сознания. Но все равно ловишь себя на мысли: бабы расставлены по жизни как верстовые столбы, как вехи. И, вспоминая какую-то главу из своей биографии, думаешь: это было в то время, когда я влюбился в Ирку. Или — «одна зима звалась Татьяной». А когда я переехал (на новую квартиру), у меня была Валя-черненькая. Или кто-то из друзей говорил между делом: а помнишь, как ты тогда подсел на ту, ну, толстенькую? Или — когда ты носился с той длинненькой и все время убегал к ней от нас, посреди веселой пьянки? Я, конечно, помнил, всякий раз — еще бы!

Глава 13. Вендетта

… На чердаке дедовского сарая, того самого, где я бил молотком по пальцам, но иногда и по гвоздям — жили наши домашние голуби. Они ворковали наверху и срали вниз. Взрослые уверяли меня, что голубка не просто бурчит что-то, но вполне осмысленно обращается к самцу:

— Супруг, супруг…

Я сомневался. Да и слово казалось мне дурацким, ненатуральным. Я слышал другое: крум, крум… Ну или — хрум. На худой конец — в Крым, в Крым!

Голубей мы держали не для красоты, не ради платонической любви к природе. Это была наша такая домашняя скотина. Прекрасно помню, как ел вареные вкрутую голубиные яйца — потом выяснилось, что они размером с перепелиные. Маленькие, трогательные, как бы детские; они сошли б за страусиные, если играть ими с Барби — которых тогда не было в наших краях, при том что Запад был ими заселен еще в 1959-м. Мне казалось, что это невероятно правильная идея — вот как раз такими как бы игрушечными яйцами кормить детей! Самих голубей мы явно тоже жрали, но там поди разбери — мясо, оно и в Африке — мясо. Скорей всего, голубятину, когда она попадала в мою тарелку, я держал за унылую курятину. Взрослые при этом молчали, чтоб не ранить меня.

Голуби вызывали во мне весьма нежные чувства. Мне давали кормить их птенцов, маленьких жутких уродцев, с виду прям мини-динозавров. Это наночудовище смело залезало своим клювом в мою страшную — для него — пасть, и я языком подталкивал к нему, кажется, кашу.

Однажды я залез на чердак, по деревянной, почерневшей от старости и непогоды лестнице — и, заглянув в дверной проем, увидел полосатого соседского кота, который метнулся от меня и исчез в темном углу, где у него, похоже, был тайный ход наружу. Я успел только заметить, что кошачья морда была заляпана светлой кровью и облеплена мельчайшими перьями и пухом. Позже я увидел окровавленную фашистскую морду, которая раздавила кота, с разбегу — в итальянском «ХХ веке».

— Что ж это такое творится? Ушибся, что ли, кот? Ранен? — заволновался я.

Всмотревшись в темноту сарая, я увидел тушки, трупики моих родных птиц. Иные были просто растерзаны, разделаны. Убитые птенцы выглядели особенно жалобно. Они валялись среди проса и черно-белого обильного говна своих родителей. Я долго еще рыдал, и там наверху — и после, спустившись. Помню те свои чистые детсадовские слезы! Слезинок ребенка было до хера…

Дед пытался меня успокоить, гладил по макушке. Я сквозь слезы просил двустволку, этого я хотел больше всего в жизни — на тот момент. Я хотел застрелить подлого холодного убийцу — соседского Ваську. Я отчетливо видел будущее: вот я пристрелю этого кота как собаку, и справедливость немедленно восстановится, и мне сразу станет легко и весело. Васька же из красавца превратится в ошметки мяса и обрывки меха, и его окровавленные кишки будут точно так же торчать наружу, как у погубленных им голубков… Вот я разламываю ружье, вставляю пару патронов, со щелчком соединяю части оружия — и жду в засаде подлую тварь… Как мне хотелось покарать убийцу! Птенцы были б отомщены. И настала б в этом мире справедливость, сцуко.

Но, конечно, щастье не настало, — ни тогда, ни после… Хотя убийство украсило б мою жизнь, я тогда был в этом убежден. А так в тот черный кровавый (цвет знамени анархистов) день несовершенство этого мира открылось со страшной отчетливостью и нанесло первое ранение моей нежной душе. (Детские драки — двое на одного меня — не в счет.) Вообще это было б довольно по-донецки — штатский берет оружие и убивает всех, кто ему не нравится… Как мне было больно, что дед не дал мне ружье! А ведь говорил, что любит меня… Говорил, говорил — и вдруг выясняется, что он не хочет сделать меня счастливым, мешает мне установить справедливый миропорядок! Хотя ему это ничего не стоило! Это ранило меня даже сильней, чем убитые птенцы-уродцы.

С тех самых пор, глядя всякому коту в глаза, я вижу его сущность: это природный убийца, идеальный killer. Это котовское хладнокровие — просто беспримерно! Как можно любить этих тварей с окровавленными фашистскими мордами, как на карикатурах Кукрыниксов? Но уж так устроен этот мир… По-хорошему, коты должны жить в дикой природе. Вообще их дело — убивать нежных розовых мышат, рвать доверчивых желторотых птенчиков, чтоб аж перья летели, как из распоротой перины. Фашисты, мля.

И еще же эта жуткая вонь от кошачьего дерьма, которую кошатники упорно не замечают — привыкли жить среди говна! Мы из вежливости делаем вид, что тоже не замечаем запаха… Кошатники, наивные люди, думают: когда кот ссыт в доме, даже и в кювет, даже и без промаха, — то никто ничего не унюхает. Но мы, pet free, только из деликатности не морщимся. А так-то заходишь в квартиру любителя животных — и сразу бьет по чувствам кошачья протухшая моча! Мерзкие, отвратительные, затхлые ссаки. И еще же этот кот работы художника Путина, вид сзади — отвратное зрелище. Со сракой в центре картины. Вони кошатники не замечают так же, как мужья могут не знать, что их жены — бляди. Все знают, а мужья — нет. И люди с хорошими манерами молчат про это.

Эта деликатность — та же самая, которую мы демонстрируем лысеющим старикам, что с двух боков зачесывают уцелевшие волосы на голую макушку, и мы делаем вид, что держим этих закомплексованных облезлых самцов за волосатых. И точно так же мы в упор якобы не замечаем как бы пластмассовой кожи на лицах тоже закомплексованных самок, которые дорого и неудачно сделали пластику…

Короче, с котами у меня как-то не заладилось.

Но сущность их я знал замечательно. Это чувствовали все — и люди, и коты. Никто не мог усомниться в том, что я — выдающийся зоопсихолог. Приведу вот хоть такой пример.

Ко мне пришел за советом мой старый друг Филя. У него в семье начались проблемы.

Сперва выпили. А дальше он стал мне жаловаться на жизнь. Беда была в том, что его статус доминирующего самца был подвергнут сомнению. На глазах женщин его стаи.

— Ты убил его? Помочь труп закопать? Тяжело, но сделаем…

— Нет, он жив. Это животное! Он нерусский. Американец. Джек. Окрас silk point. Я за него 400 баксов отдал.

— Что, уже заказал? Так дешево?

— Не, не заказал, а купил. Так вот, он ссыт, гад, в мои тапки. И нападает на моих женщин. Ноги им царапает. И последняя новость: это животное обоссало мои любимые кожаные штаны. Я их мыл, мыл, даже духами после поливал, но толку мало…

— То есть вот ты идешь, а он на тебя ссыт?

— Не, они лежали на кресле.

— Тварь. Нет слов.

Хотя слова на самом деле были, но не выражали эмоций, а просто обозначали наличие каких-то чувств.

— Полез в интернет, узнать, как запах отбить, а там все пишут — кожаное, обоссы его, так и будет вонять всю оставшуюся жизнь! И вот что удивительно: штаны стоили 400 баксов — и кот ровно столько же.

Я стал его утешать:

— Да оно, может, и к лучшему. Тебя могут не за того принять в этих штанах, незнамо что подумают про твою ориентацию, а тут тебе не Сан-Франциско! И пострадаешь ни за что. Одевайся лучше как мужик. Как простой пацан. Чтоб ссали тебя — а не на тебя. А то вон, вишь, смотрят на тебя и не верят, что ты доминирующий. Самец.

— Я, короче, его за шиворот, и на балкон, и так держу подлеца над бездной. И ругаю его изо всех сил. Как только я его не обзывал. Но он же не понимает слов. Сейчас вот пальцы разогну — и всё! Кранты! Это ж деликатней, чем утопить, а?

— Ну, даже не знаю. А что соседи? Как реагировали?

— Молча. Им Джек давно не нравится. Они так очень косо на него смотрели. Потому что все собачники. Им Джека не жалко нисколько. Ты вот слышал, чтоб собаки ссали в ботинки или царапали ноги хозяйской жене? То-то же.

— Так ты его не выкинул?

— Не. Да и толку было б немного, у меня третий этаж, этому гаду, небось, ничего б не было…

— И что, вот прям ноги царапает? Извращенец просто.

— При мне — ни-ни! А как я за порог — он и борзеет. Прихожу домой — женщины исцарапаны, а он сидит как шелковый.

— Silk point. Может, я перегибаю палку, но его надо точно грохнуть. Ну, хочешь, я приеду и всё сделаю?

— Нет, это всё же слишком жестоко…

— Ну тогда не знаю. А девок тебе не жалко своих? Жену с дочкой? Малая твоя так ресницами хлопает… Очень трогательно. Как Таня Миткова.

— Нет, как-то я не готов грех на душу брать. Самое суровое, что я ему делал — тыкал его мордой в нассаное. Вот прям в тапок. Ну, конечно, и по сраке как заедешь ему, бывало, в сердцах — только чтоб дочка не видела. А то опять эти рыдания, ах бедный котик, то-сё…

Друг продолжал про кошачье, тема поглотила его, и ее, казалось, не закрыть:

— Я, кстати, часто вижу на столбах объявления: «Пропал кот». Куда они деваются? Избавляются хозяева от надоевших тварей, а потом равнодушно смотрят, как дети пишут свои трогательные объявления, да еще и помогают их расклеивать на столбах? Ничего личного… Но шаурму я на всякий случай не ем. Может, это было бы справедливо — если б мой Джек конвертировался в шаурму, а?

Я не стал встревать в чужую войну. Но по существу заданных вопросов имел сообщить следующее:

— Кот — это дикий зверь. Живет в стае. А в ней должны быть четкая иерархия. Порядок, система! Вот он смотрит на тебя… То есть не столько смотрит, сколько тебя нюхает… И получает фактуру: уровень тестостерона у тебя упал. А как иначе, ты уж на пенсию собираешься! Зря ты напрягся. Вот, к примеру, весна. Кот видит, что ты со своим слабым интересом к жизни лежишь на диване. А он по самкам, по кошкам своим драным мотается без устали. И он, натурально, решил, понял ситуацию так, что он твой преемник. И готовится взять бразды правления в свои лапы. Но приличия какие-то соблюдает! При тебе пасть сильно не разевает. А мог бы, как Ельцин Горбачева — сразу выгнать Акелу и из кабинета, и с дачи. Но не делает этого. Деликатное животное! Чисто западный политик.

— Пардон, что перебиваю. Но «Маугли» я тоже читал, понимаю, что мы с ним одной крови, и типа Акела промахнулся… Это прям вызов, Pussy riot просто, на дому!

— Пусси — это кошка, а у тебя всё ж кот. Но — шутки в сторону. Надо действовать. Ты должен показать, что главный в стае — ты.

— Так я ж ему это всё говорил. Я на него орал! Он не глухой, всё прекрасно слышал.

— Нет, слова не помогут. Не надо — как у классика? — «слов там тратить бесполезно, Где можно власть употребить».

— Власть! Всё-таки — убить?

— Это ты всегда успеешь. А для начала объясни всё на понятном ему языке. Мы же лингвисты с тобой, как-никак.

— Увы, я не знаю по-кошачьи.

— Плевать, есть еще язык жестов. Язык запахов. Язык жидкостей.

— Так, так…

— Тебе надо жестко, по-мужски, его обоссать.

— Прям вот… так и сделать?

— Ну да.

— И что это даст?

— Ну это будет четкий message: ты — доминирующий самец. Главный в стае. Он поймет, ты не ссы. То есть, наоборот, ссы. Понимаешь? Он оскорбляет тебя в тапки… И, кстати, то, что он именно штаны тебе испортил, а не, к примеру, шапку — это тебе очень конкретное послание! Черная метка. Доходит до тебя? Соображаешь, что у самца в штанах? То-то же! Это тупое животное с тобой хуями меряется! Нет бы взять штангенциркуль и всё выяснить с точностью до десятых долей миллиметра…

— Ну что я, буду за ним по квартире гоняться и на бегу ссать? Он ловкий, небось, увернется, поди попади еще в него! Во что ж квартира превратится? Опять обои переклеивать? Хотя, в принципе, я согласен кота поставить на место. Но как это сделать? Может, в банку поссать и вылить на него?

— Нет. Посади его в ванну — и прицельно бей ему струей прям в лоб!

На этой мажорной ноте мы и попрощались.

Я после с нетерпением ждал отчета и таки его получил при следующем нашем алкогольном сеансе. Когда Филя повел своего четвероногого друга на расстрел и стал в него прицеливаться из своего главного друга, то почувствовал себя немного пожарным:

— К моему удивлению, кот не заметался по ванне, не попытался выпрыгнуть и оборвать мне шланг. Он как-то дергался, пытался увернуться, тряс ушами и жмурился от брызг, когда я попадал ему в глаз, и это была не божья роса. Закончив это дело, я вышел из санузла и захлопнул за собой дверь — пусть посидит там и осознает! Самое интересное в этой истории то, что кот решительно перестал ссать — в смысле в неположенных местах. Знает теперь свое место, во всех смыслах. И не думает никого царапать.

Ну вот, как говорится, друг спас друга. После прошли, как тоже говорится, годы.

— Кстати, а что твой кот? Как себя ведет? — спросил я Филю. Давно я к нему не заезжал, мы привыкли выпивать на нейтральной территории, вдали от кошачьей вони.

— Его уже нет с нами… Я развеял его прах над Клязьмой. Согласно завещанию.

— Какому, нах, завещанию?

— Моему. Такова моя последняя воля, я именно такое распоряжение оставил насчет своего тела — ну и кот пусть по этой же схеме утилизуется. Лошади (образно говоря) и жёны (в количестве одной) пусть живут дальше без меня, а кот полностью принадлежит мне. И по ту сторону — тоже.

— А чего он сдох-то? От нервов? После сеанса… эээ… уринотерапии? Который я прописал? (Уточню: прописал.)

— Не думаю. Он после еще жил пару лет. И как только ему стукнуло 18…

— В жизни раз бывает 18 лет… — с чувством пропел я.

— Так он и ушел в лучший мир.

— То есть греха на мне нет?

— Нет. Правда, он потом пару раз навалил перед дверью, но я уж тебе не стал звонить.

— Почему же?

— Да так…

Я вообще Филе тот совет насчет укрощения кота дал в шутку, а он, чистый человек, повелся. Я ж не Запашный и не Куклачев, я вообще совершенно не в теме. Но получается, что отомстил за птенцов, зверски растерзанных тем давнишним кровавым котом…

Глава 14. Второе убийство

Мне все-таки не терпится рассказать про убийство моего второго немца. Раз уж я начал про это разговор. Деяние это я совершил в Германии. Впрочем, так ту страну при совецкой власти не разрешалось называть, это считалось чем-то подрывным. Нас вынуждали говорить — DDR, в смысле ГДР. Туда я заехал студентом-германистом.

Надо сказать, что эта психиатрическая тяга ко всему немецкому не отпускала меня с нежных лет, когда я воображал себя серийным убийцей немцев. Увидел — убил, увидел — убил, и так далее, до достижения чувства глубокого и полного удовлетворения. Такое если залезает в мозг, то избавиться от навязчивой идеи трудно. Особенно если избавляться и не особо хочется. Я пытался чем-то отвлечься, переключиться на что-то. Вынуждал себя думать о каких-то других ремеслах. Ну вот строителем разве плохо быть? Это же прекрасно — из ничего выстраивать что-то прекрасное или, на худой конец, нужное людям! А разве это не роскошь — быть шофером? Нежный запах разогретого на солнце кожзаменителя. Легкий, волшебный аромат невесомых бензиновых паров. Фантастические панели приборов, которых вообще-то могло быть и побольше, не как в самолете, но всё же, всё же. Мне трудно было определиться, что я люблю больше — когда руль белый или когда черный. Последний казался более мужественным, а белый — изысканным, как жираф. Само собой, ручка переключения передач — непременно чтоб на рулевой колонке, ведь когда в полу — это некое низкое плебейство уровня грязного рейсового автобуса.

Или взять рисование. Меня, да, волновал запах карандашей, наверно, кедровых. А еще — красок, и мокрых, и высохших. Шершавая, белая, толстая бумага меня тоже возбуждала. Я чиркал по ней остро отточенным карандашом — прежде самолично срезав лишнее деревянное опасно острым сапожным ножом, а еще раньше долго возил этим клинком по сперва шершавому бруску, после — по гладкому крымскому камешку, подобранному на пляже в Ялте, — я как будто улетал из тусклой поселковой действительности в горний сверкающий мир, где полно всякой духовности и торжествует любовь к высоким искусствам. Но даже оттуда, из сфер служения музам, меня грубо вытаскивала эта вот моя немецкая тема. Какие-то картинки, кадры из хроники, где бойцы вермахта в угловатых касках, со «шмайссерами» в руках, рукава кителей закатаны, идут куда-то тяжелой поступью или на привале хохочут, запрокинув головы, — это всё в зародыше убивало мысли про мирную жизнь. Ну я и перестал сопротивляться и отдался воле течения, совершенно не понимая, зачем это мне и как я с этим буду жить дальше…

И вот — to make a long story short — я учился-учился, и в какой-то момент непонятная сила, невидимая рука провидения забросила меня в, как я для себя называл ту страну, Рейх. И там — опять пропускаю подробности, о которых, возможно, еще расскажу — я в один прекрасный вечер оказался в пригородной пивной. Я часто ходил на той чужбине по разным заведениям, не только с целью выпить-закусить, но и — подтянуть язык. Вот пиво и шнапс, и сосиски, и кто-то с соседнего столика заводит с тобой разговор, и мы с этим немцем начинаем по очереди заказывать по паре рюмок, одна ему, другая мне, и ведем какие-то пустые беседы, и вот уже я записываю себе в блокнот новое словцо. Мы рассказываем анекдоты и смеемся.

Я приходил в пивную обычно один — если позвать кого из своих, то начнется чисто русская беседа, а такие можно будет вести после в Союзе. (Так великий, но подзабытый Юрий Казаков, «автор нежных дымчатых рассказов шпарил из двустволки по гусям», путешествовал по русскому Северу в одиночку, чтоб без помех разговаривать с туземцами-поморами, а возьми он с собой кого из коллег, то пришлось бы с ними спорить про дележку переделкинских дач и прочую ерунду.)

И вот однажды в ночи после такого лингвистического мероприятия я вышел из, как сейчас помню, Marienbrunn, что в Lossnig, — и вдруг наткнулся на двух крепко пьяных мощных ребят из местных. Они перегородили тротуар, один из них сильно хлопнул меня по плечу. Узнали во мне иностранца. Как? По походке, по глазам. Я всегда угадывал своих по некоему беспокойству, напечатанному на совецком лице. Вот нету у наших этой вот европейской беззаботности. Совецкий человек держится так, будто в любой момент ожидает подзатыльника. Но чем был им плох я, иностранец? Поди знай. Может, это была та же схема, по которой подмосковные гопники ездили в центр столицы и там били хиппи или таджиков? Понаехали… Или — как к бабам пристают (я, да, и я когда-то приставал, но — безобидно, деликатно). О эта тема — драки с местными! Старинная народная забава. Я был ко всему готов: и к разбитой губе, и к сломанному носу, и к синему густому фингалу — впрочем, и к победе тоже, на которую было немного шансов, но они таки имелись. Что тут такого? Обычная рядовая драка, всё спокойно, без фанатизма. Но вдруг! Меня внезапно накрыла некая мощная волна: я осознал, что меня будут бить не просто рядовые хулиганы с окраины — но немцы! Немцы? Меня? Уклониться от боя было невозможно, после того как они обозвали меня пидарасом (schwul). Я как сейсмолог уловил толчок в мозгу, в его студне что-то дернулось: так бывало у меня всегда при отключении самоконтроля, это не вспышка безумия, как мне когда-то представлялось, но просто бросок в сторону от рационального, во тьму подкорки. Это когда человек уже отпихнул в сторону инстинкт самосохранения, но котелок у него всё еще варит! Я прочел свою мысль, которая светилась в мозгу бегущей строкой: «Никогда! Немцы! Не будут бить меня! Ни-ког-да! Просто этой ночью или они убьют меня, или я их! Кого-то из них! Не смогу бить — ну горло перегрызу! Но такому не бывать, чтоб они меня просто побили!!! Немцы!» Надо сказать, что меня самого это сильно удивило. Никогда прежде не было у меня такого накала, до такой степени щасливого жара агрессии — ну, максимум, отмечал я в себе готовность ударить противника носком ботинка в лицо. Но — убить? Это было что-то для меня новое… Тут дело, может, в том, что раньше я всегда дрался только со своими! Никогда в уличных боях мне не встречались германцы…

Они тоже, видать, засекли, запеленговали эту мою волну, какими-то живыми приборами. Собачьим — точней, песьим, чутьем. Это было по ним заметно. Один так и вовсе отступил на шаг назад. Второй всё еще стоял на месте, глядя мне в глаза. В свете фонаря я видел его бесцветные глаза и жидкие усики. Алкоголь во мне дорисовал к несимпатичной физиономии летнюю пехотную Mutze и этакое как бы пенсне, на самом деле очки, как у Джона Леннона, но уменьшенные, типо детские…

Немец, кажется, готов был уйти от драки, но ему, как мне представлялось, хотелось спасти лицо, и он продолжал стоять передо мной… Он всё еще стоял — а я поймал себя на том, что рву на своей груди дорогой батник от фарцы, buttons down, за неимением гимнастерки и тельняшки. В этот же самый момент я увидел, как тот, второй, отступивший на шаг, развернулся и побежал, сначала медленно, а дальше — всё быстрее и быстрее. А первый фашист (ой, пардон, немец) замахнулся, чтоб все-таки ударить… Мне по этому движению руки сразу стало понятно, что он страшно далек от бокса. Пока он тянул свой замах, я успел коротко ткнуть его в подбородок. Он покачнулся, но не упал. Второй мой удар — я немедленно удивился своей странной жестокости — таки свалил его, и он с размаху упал затылком на бордюр. Сколько раз тренер нам, пацанам объяснял, чтоб мы не дрались на улице, потому что нечаянно можно ведь убить человека, после слабого удара он может удариться о бордюр, бордюр, бордюр… Проклятый бордюр… И вот! Под головой сраженного немца начало быстро и мокро темнеть, и эта лужа поблескивала в свете луны и фонарей. Мне сделалось легко и весело. «Вот радость-то», — поймал я такую вот свою мысль. Вторая же была полной противоположностью первой: «Как это всё нехорошо!» И стало страшно.

Это был самый свежий, самый симпатичный и самый по-человечески теплый труп из всех, что я видел в жизни. Все прочие после были в ленинской — ну или мадам Тюссо — стилистике, этакие восковые фигуры, которые, прежде чем их взяться выставлять за деньги, нарумянивают и переодевают в чистое, приличное.

Я был сильно пьян, в голове крутились лопасти вертолета, хотелось блевануть, я утешал себя строчкой, которую прочел на стене университетского сортира: «Hitler — Scheisse, aber das war schone Zeit!»[1] Раз так, пусть отвечают, а то заладили: «Ах, я ни при чем, я лично никого не убивал, а мой дед-фронтовик давно умер, тема закрыта! Отстаньте от меня!» Я не стал рассматривать поверженного и быстро пошел домой.

На другой день в общаге рассказывали историю про труп, найденный у пивной. Я ругал себя страшными словами и не выходил на улицу три дня. Сидел в комнате. Порывался встать и одеться, совсем уж было собрал свой портфель и чуть не решился пойти на занятия в универ. Но — снова укладывался на кровать. Я был тогда, в те дни, убежден, что больше ни в чем нет никакого смысла. В оцепенении я ждал, что за мной придут. Мне казалось, что я начал понимать сонных мух. Они еще живы, но уже ни на что не годны. И думал о том, что в последнюю очередь стали бы искать убийцу среди студентов из Союза. Типа — какие из них убийцы? Они вроде как сильно академические и к тому ж «старшие братья». А вот про кого болтали, так это про гастарбайтеров из Мозамбика, про вьетнамцев, которые строили немцам железную дорогу, и, разумеется, про поляков-фарцовщиков, приезжавших сюда за товаром. Поболтали — и забыли. Я же то чувство легкости, тот вольный полет, когда я кинулся на врага и поверг его — не забыл… И после еще не раз подолгу смаковал это дорогое переживание: я — король, я делаю всё, что хочу!

И еще я долго вспоминал навязчивую строчку кого-то из классиков: «Увидишь немца — убей его! Сколько раз увидишь, столько и убей!» Кто это такое сказанул? Эренбург? Симонов? Поди их разбери… А это статься 282 УК, между прочим. Теперешнего, а тогда какая была — уж и не вспомнить.

Глава 15. Форточка в Европу

… В юности меня сильно и долго мучило то, что я еще ни разу не побывал в любимом (или ненавистном, разницы тут мало) Рейхе и ничего не знаю про иностранок. И вот, студентом заехав внезапно и случайно в Ригу, я там на своем жизненном пути наткнулся на Ингу. Девка справная, но от нее у меня, увы, нисколько не учащался пульс. С другой стороны, нельзя же, если ты не сумасшедший, всё время предаваться африканским страстям!

Как я попал в Ригу?

Мой друг Димон вернулся из армии, и родня, жившая в глубокой провинции, выдала ему не толстую, но — пачку денег, чтоб он развеялся после казармы и прибарахлился. Там-то у них не было ничего, кроме совецкого невзрачного ширпотреба.

И вот Димон проездом оказался в Москве, ожидаемо застрял в ней, найдя меня, и мы пару дней пили портвейн под жареную картошку и плавленые сырки. Это было не то что вкусно, а и вовсе изысканно.

В один прекрасный вечер мы поехали во Внуково — проводить Димона на аэроплан. По пути взяли бутылку армянского и распили ее в автобусе. Моему другу было больно прерывать веселье и останавливать нашу теплую попойку, она была страшно драгоценной, после долгой-то разлуки. (Особенно с учетом того, что жизнь коротка, — о чем тогда никто из нас никто всерьез не задумывался, но вскоре я получил железное тому доказательство, увы.) При том что, да, я пару-тройку раз приезжал к нему в часть и привозил водки, и к ней — цивильную закуску. Мы заседали с Димоном в солдатской столовой, в углу, я — на шухере, лицом к залу, а он напротив меня. И по моей отмашке, когда в поле зрения не попадал никто из офицеров, он накатывал стакан и быстро заедал его шпротным паштетом. Я внезапно подумал тогда, что он алкоголик. И сразу обкатал новую мысль — недалеко я от него ушел, в этом смысле. После я перестал стесняться своего алкоголизма.

Однажды Димон, будучи рядовым, отбывая ту свою двушечку в лесном гарнизоне, заехал ко мне в общагу в форме — по пути из госпиталя, куда он со своим армейским другом обманом протырился отдохнуть, симулировав что-то, — обратно в часть. И вот эти два солдатика заехали ко мне отдохнуть, типа отдых на пути в Египет. Мы, конечно, выпили. Как раз тогда появилась дорогая водка — «Старорусская», по 4.12, а дешевую, «коленвал» по 3.62, было не достать. Друг моего друга, стало быть, и мой друг тоже — напился и истекал тяжелыми пьяными слезами:

— У меня уже год не было бабы, ну просто никакой. Мне бы какую-нибудь! Да любую! Хоть страшную! Я даже на трипперную согласен!

В общаге было много веселых и заводных девиц, и я, как дурак, задумал уболтать какую-то из них, причем не для себя. Беда была в том, что солдат действительной службы, рядовой, которому еще целый год мотать срок, котировался намного ниже, чем студент, пусть даже глубоко провинциальный и крайне стесненный в средствах, то бишь низкорейтинговый. Это меня как-то даже приподняло — в моих по крайней мере глазах. И я пошел решать поставленную задачу. Кто ее поставил? Жизнь и совесть. Я взывал к лучшим чувствам своих однокурсниц, обращаясь к тем, кто прошел уже огонь и воду и немало чего повидал на своем пути:

— «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины, чего-то там русские женщины…» Коня на скаку остановит, ну, сама понимаешь. Человек кровь проливает за вас, а вы его вот так динамите! Ну что тебе стоит? Это мое второе я! — выкладывался я и врал легко, весело, непринужденно.

— Твое второе я? Ну вот и еби его сам! А че ты ко мне пришел? Я тебе блядь, что ли?

Она, конечно, была замечательная блядь, но это был не тот случай, когда следовало называть вещи своими именами, да.

— Ну, причем же тут блядь?! Я взываю к твоему гуманизму! Я играю на тончайших струнах твоей души!

— Да ну тебя нах! Игрок, тоже мне, нашелся!

Я прошелся еще раз по этажу, надеясь найти совестливую девушку, которая утешит защитника родины, — но всё было тщетно. Вернувшись в комнату, я обнаружил спящего поперек кровати Димона — и его однополчанина, рыдающего на полу от неутоленной страсти к этому делу.

Утром я проводил их на Киевский вокзал, пытаясь издалека обнаружить патрульных и предупредить об опасности похмельных, в тяжелом состоянии, дезертиров. Всё обошлось. И вот через год Димон приехал в ту же общагу уже не как жалкий раб, но как свободный римский гражданин, ого!

И после того как мы по дороге в аэропорт распили ту последнюю бутылку — это был в те годы очень важный ритуал, алкоголь играл роль деликатеса, щастья, это была такая жидкая свобода, — Димон сказал:

— Я вот что решил: ты тоже летишь!

— Смелая идея! Роскошная! Шутка удалась.

— Да почему ж тебе не полететь?

— Денег нет. И одет я кое-как… Ботинки на босу ногу… Свитер на голое тело…

Это была такая алкоголическая униформа. «Полуголый торс». Хорошо еще не пиджак поверх человеческой кожи!

— К тому же я даже и паспорт с собой не захватил…

— Так студенческий же при тебе. Щас кассиршу уболтаем. Денег точно нету — но это у тебя, а у меня-то они есть, Боливар вынесет двоих.

Мы легко купили второй билет — и сквозь метель побежали по взлетному полю к далекому самолету. Время поджимало. Нормальные пассажиры уже давно доехали до своего борта на аэропортовском автобусе и дышали пластмассовым воздухом из самолетного кондея. Мы таки догнали самолет! Заскочили в него через овальную дверь, сидим в креслах рядом, смотрим друг на друга весело — афера удалась! В молодости победы, даже маленькие и бессмысленные, так кружат голову!

В Риге мы ночевали в общаге же, только не студенческой, а рабочей, там жила какая-то дальняя родня Димона, русские пролетарии-лимитчики в той бедной Европе. Хозяева наши ранним утром убежали на свой завод, а мы, иначе ж никак, пошли посмотреть на Домский собор. Рядом с ним стояло кафе «12 — или 13? — стульев». Как только мы его увидели, то, разумеется, сразу же захотели выпить хваленого их рижского бальзама, зашли — и немедленно сделали заказ. Это был такой как бы кальвадос Ремарка — для бедных. Модный, дорогой, дефицитный, но всё ж хоть как-то доступный напиток — в отличие от волшебного кальвадоса, которого мы не надеялись отхлебнуть.

— Два по 150 ludzu!

— Пардон, это невозможно.

— Как? Нету? Но должен же быть! — я к тому времени прочел израильское контрабандное, на тончайшей бумаге, издание шедевра Венички, и цитаты сами собой выскакивали из меня.

— Есть, но только как добавка к кофе.

— Ну тогда давайте нам 12 кофе с бальзамом. Если можно, котлеты отдельно, мухи отдельно.

— Что? Какие котлеты? У нас нет котлет, только пирожные.

— Ну, в смысле кофе отдельно, бальзам отдельно.

Справедливость — хоть какая-то — восторжествовала: мы получили поднос с кофейными чашками — и по стакану melnais balzams, что и требовалось доказать. Это было прекрасное утро…

Мы выпили и пошли гулять по центру: кругом были (не очень) древние камни почти настоящей Европы, и мы вдыхали ее воздух, который бил по мозгам не хуже бальзама. Было яркое, острое чувство, что мы за границей, в блистающем иностранном мире, а не в дешевом унылом Совке.

Как так получилось? Почему? Что за пропасть такая между нами? Кто нас раскидал по разным ее краям? Местные выглядели так, будто они — актеры и исполняют пьесу из чужой, богатой, ненашей жизни — про что-то такое мы говорили, бродя по городу. Я прожил почти всю свою — на тот момент — жизнь в дикой степи, кругом Гуляй-Поле, я вырос в глубине пролетариата — и вот на тебе, такое! На меня давила новая чуждая натура, эти декорации, выстроенные из тяжелого дикого камня, по картинкам из детских книжек с иностранными сказками — как вот по комиксам снимают полный метр. Всё не как у нас — и это чужое прекрасно! Как странно было думать о возвращении отсюда обратно в дальние края, в серый рабочий поселок с убогими бараками с сортиром на улице! Как это всё причудливо нарисовано на карте страны и жизни!

Мы до вечера шатались по пряничному этому городку, прекрасному и вроде неповторимому, не зная еще, что Европа такими населенными пунктами набита под завязку. Но первый раз — он всегда особенный! Мы в ходе экспедиции как бы теряли геополитическую девственность — вот что случилось с нами тогда.

Вечером, увидев в центре, на улице Ленина — как она теперь называется? — вывеску Vins pagrabs, мы спустились под нее в подвал, в полумрак, а там вместо одноногих, как в пивном стояке, столиков — стояли тяжелые дубовые столы, светили тусклые разноцветные лампы, горели свечки, и вместо теток в грязных халатах суетились пижоны-официанты при бабочках. Ну, чисто театр, кино про Запад, которое, вообще говоря, всё и снималось при Советах вот как раз тут, в Риге.

Мы взяли вина, выбрав что покрепче и подешевле, — и принялись его пить, быстро и довольно жадно. И осматриваться. Через стол от нас сидели две подруги, черненькая и беленькая. Я посмотрел на них без интереса — вот еще, нам надо в эту каменную музыку вникать, не отвлекаясь на баб, которых везде полно. Кстати, слово «бабы» тогда для нас звучало вовсе не пренебрежительно, никакого презрения, напротив — мы за ним прятали свое трепетное, романтическое отношение к капризным девицам, zierlich manierlich, те страшно волновали нас, а сами долго изображали из себя недотрог, которым якобы неинтересно это дело, — прежде чем разрешить тебе, да в первую очередь себе, заняться «грязным», телесным.

Димон, хоть был уже в штатском, смотрел на девок всё еще голодными солдатскими глазами.

— Давай с ними познакомимся, — горячо прошептал он, придвинувшись к моему уху.

— Да ну их!

— Хорошо тебе… Ты — студент. Тебе все дают. В общаге. А я… Томился там в лесу два года. Иногда думал — изнасилую старушку-повариху, а после застрелюсь. Тебе не понять, какой это ебаный кошмар… Когда все время про баб думаешь…

— Ну, так подойди к ним и познакомься.

— Я не могу. Мне страшно. Мне кажется, они засмеются и просто прогонят меня. Давай ты, а?

— Ну хорошо! — мне таки стало стыдно, что я черство отнесся к больной теме, к страданиям своего друга. — А как будем делить? Мне — темненькую! (Я тогда, на том этапе своей сексуальной эволюции, признавал только блондинок, ну, на худой конец, пергидрольных, и хотел для разнообразия обратить внимание на чуждую мне масть.)

— Вот и хорошо! Мне как раз светленькая глянулась.

Как потом выяснилось, «глянулась» — это было не то слово ваще. Потом — когда уже было поздно.

Я встал, подошел к девичьему столику и что-то такое там говорил, импровизировал, удачно — мне даже удалось этих подруг рассмешить, а это означало, что — дадут! Так что я позвал их к нам за стол, они переглянулись — и встали! И пошли! Я нес за ними их стаканы и расставил их так, чтоб блондинкина тара была рядом с моей, а ее подружка чтоб присела к моему другу, раз уж мы их так поделили. Как Сталин с Гитлером — Польшу. Но «бабы — дуры», как мы шутили тогда, при том что на самом деле они казались нам мудрыми и знающими про жизнь всё, что надо, не зря ж они смотрели на нас пренебрежительно, свысока, как на детей — так вот они рассудили по-своему, и это было, как мы все поняли потом, страшной ошибкой. Которую невозможно было исправить. Крах! Титаник! Темненькая, значит, подсела к Димону, с тем чтоб через полчаса глянуть на часы, сделать большие глаза, подхватиться и убежать. А оставшаяся, светленькая, придвинулась ко мне и стала демонстрировать манеры, прекрасно нам известные — по кинолентам, разумеется.

Всё это на «вы», простите-извините, ах, ох. Как раз то, чего нам и надо было. После эта шелуха слетела, Инга оказалась хуторской девкой — простой, вот примерно как мы. Но тот флер экзотики и светских манер продержался какое-то время и развлекал нас, скифов, азиатов.

Надо сказать, что я с самого начала деликатно пытался спихнуть Ингу моему другу, которому она была нужней и казалась ему совершенно прекрасной — после заточения среди примитивных солдафонов, от которых несло протухшим потом, баня ж не чаще раза в неделю.

Мы ближе к ночи расстались с новой подружкой, с тем чтоб назавтра с утра пораньше встретиться с ней в этой ее Европе. Так и вышло. Инга показывала нам всякие модные места в городе, выпивала с нами, закусывала, вздыхала, делала умное и грустное лицо, рассказывала что-то со своим тяжелым акцентом, который, впрочем, в совке тогда казался сексуальным, учила нас каким-то латышским словам и даже, насколько я помню, читала (чужие) стихи, которых потом было немало в ее письмах. Так прошло еще два или три дня, мы пропили все деньги, оставив заначку на билеты. И со всей неизбежностью — какие уж заграницы без финансов! — засобирались обратно в Россию.

Димону было страшно подумать, что его красавица, которая по глупости цеплялась за меня, пропадет из виду, потеряется в жизни, и он стал ее звать в Москву, вот прям сейчас, с нами. В Москву — это значило ко мне в общагу, куда гостям надо было как-то протыриваться, по чужим пропускам, и там раскидываться по матрасам и раскладушкам, — это никого не смущало, впрочем.

Мы поехали поездом, из экономии, по пути выпивали, всё глубже впадая в романтическое, романическое настроение, в струю если не алкоголизма, так пьянства. Инга всё еще оставалась для нас этакой европейской штучкой со светскими манерами, я даже боялся высказываться при ней матом, который она, впрочем, попервах не понимала, — а от кого ж ей было его pick up, от профессоров университетских, что ли?

По приезде в столицу Инга решительно и вроде даже окончательно отвергла моего влюбленного друга, а затем, когда все напились, взяла ситуацию в свои руки и под декламацию стихов и пение Дассена склонила меня к самому худшему. Я не смог отказать даме, в молодости такое мне не давалось. Перед другом было, конечно, неловко, но он махал руками — «дурак, ты что такое выдумываешь, давай вперед, не обращай внимания!» Ну и что было с ней делать при таком раскладе? Баба — это добыча, ценная причем. В самом деле, не выгонять же ее было! Горько думать про всё это сейчас, после всего. Ну вот зачем она так всё повернула? Человек с нее пылинки сдувал, но ей было плевать, а вот подай ей веселого парня, который не делал из этого знакомства никакой истории. И даже не собирался. Чем меньше женщину мы любим и проч. Максимум, что я видел в ней — экзотическую как бы иностранку, пусть манерную, но зато статусную. Как же, как же — иностранность ценилась. Импорт! Дефицит! Кажется, мне даже завидовали — о, урвал, ничего себе, баловень судьбы! Марина Влади, чуть ли не.

Я ездил к ней то и дело в ее Ригу, которая днем была для меня древними камнями Европы, а ближе к ночи — бедной совецкой общагой, маленькая комнатка на четверых, ну и что, плевать. Мы пили там под жареную картошку местный «Аллажу кимелис», переслащенный тминовый ликер. Про который они там вдохновенно врали, что его пьет английская королева. Ну, подумаешь, ликер тот был противный, да что с того? Тогда любая выпивка считалась подарком судьбы. Дешево, градус какой-то есть — ну и прекрасно.

Иногда выходили в кафе. Я начинал что-то говорить на языке аборигенов, делал заказ:

— Es gribu dzert! Atnesiet man ludzu trissimt grams degvinu!

И что же? Приносили, как я просил, триста водки. Подавали мясо в глиняных маленьких горшках, и оно после русских столовых с их запахом теплой мокрой тряпки — производило более убийственное впечатление, чем много позже foie gras, еще до того, как французские понты наскучили нам. Ну foie, ну gras, дальше что? Знакомый мини-олигарх как-то снял в провинциальном городке маленький отель с условием, что его свита будет пользовать всех сотрудниц в любое время дня и ночи, — и что? В первый вечер было весело, братва в восторге. Во второй успокоились и просто выполняли программу, отрабатывали номер. Третьи сутки «отдыхали» по инерции. Потом это всем надоело, расплатились и уехали, подальше от скуки — суета же сует, день и ночь одно и то же…

Другое дело — тогдашний рижский зоопарк. Там был диковинный зверь которого я не видел ни до, ни после: skudrulacis. Skudru — это муравей, в каком-то падеже, а lacis, как всем известно, — медведь. Итого, стало быть, муравьед. Зверь-красавец! Не зря такого по улицам водил на поводке сам Сальвадор Дали. Серьезное животное… От Дали один шаг до Пикассо. У него была замужняя подружка, на которой он обещал жениться. Как только она разведется. Она повелась и, соответственно, ушла от мужа. И, счастливая, приехала с вещами к, грубо говоря, жениху. Тот холодно сообщил ей, что раздумал жениться.

— А я теперь куда? — спросила наивная дурочка.

Тот пожал плечами:

— Мне какое дело?

Конечно, негодяй. Нам до него далеко. Мы можем только пародировать великих…

Инга высокохудожественно рассказывала мне про любовь, сперва на языке оригинала (латышском), после в переводе. Я слушал вежливо. Однако ни сами слова, ни ее пафосные интонации ее меня не грели. Было только разве что неловко.

Я попросил Ингу не употреблять при обсуждении нашей веселой гульбы расплывчатых терминов типа «любовь».

Но, конечно, тщетно.

Мы однажды заговорили с чего-то про немцев. Она засекла мой к теме интерес и рассказала еще пару историй. А потом выступила с заявлением:

— Да тут всё сделали и построили немцы! Тот же самый Домский собор.

— Как — немцы?

— Очень просто. И письменность немцы же придумали латышскую. Лет 100 с чем-то назад. Примерно в то же время появилась письменность и у чукчей.

— И не обидно это вам?

— Обидно. Латыши, конечно, неблагодарные…

— Что, что? Как ты сказала?

— Так я же — немка. Но только не говори никому. Иначе у меня будут неприятности. Могут быть. То есть, конечно, будут, если ты не сохранишь тайну.

— Значит, тут главные — немцы!

— Ну. Мы сюда пришли в XII веке — крестоносцы, купцы, миссионеры. А тут были одни крестьяне. Мы принесли им цивилизацию! Ну вот как русские — чукчам. Построили здесь города! Рига — это жемчужина, сам видишь. А после 1917 года, когда Латвия получила независимость, у немцев отняли почти все земли. А потом латыши стали закрывать немецкие школы… В 1939-м немцы стали выезжать в Германию, но вывозить нельзя было ни валюту, ни драгоценности, ни ценные бумаги… Моя бабушка спрятала свои бриллианты на дне банки с вареньем. Так на границе у нее то варенье отняли! Они тут все были большевики… Немцы выгнали латышских стрелков из Латвии, и они побежали в Россию — строить там коммунизм. Ну и построили. Потом их почти всех перестреляли, в 1937-м. Бог есть!

— Значит, ты немка… И даже язык знаешь?

Ну и дальше мы говорили на ее родном тайном языке. Все-таки ее русский был слишком незатейлив, и мне приходилось сдерживать себя и, так сказать, опрощаться. Ну или, сказав что-то и отметив ее недоумение, повторять адаптированно к ее уровню русского, который был basic. С нашим переходом на немецкий всё стало проще, шансы уравнялись — когда у испанца шпага короткая, он подходит к врагу на шаг ближе, только и всего. Красивая поговорка, кстати. Немцы ее переиначили в свое im Bett sind alle gleich, в смысле — в койке все одного роста.

Перед летними каникулами она написала мне, что готова прислать денег. Зная, что я на мели, как это со мной часто бывало. Я удивился, но ответил вежливым, даже нежным, отказом. Она обиделась и некстати сказала, что бросает свой универ и переведется в Россию. Всё равно куда. Лишь бы поближе ко мне. Новость меня не порадовала: нет вещи более бесполезной, чем влюбленная баба, которая тебе не нужна… Я надеялся только на то, что у нее эта истерика быстро пройдет и всё останется как было. Что-то похожее описано в «Швейке», там к поручику Лукашу с чемоданами приехала, как вы помните, знакомая дама, которую муж выгнал из дому, за блядство.

… Осенью, вернувшись из всех поездок, с практики и с шабашек, я первым делом помчался в общагу к Димону. Мы переписывались всё лето, болтали про книги и водку и баб, но главное же — не темы, не новости, а обмен дружескими эмоциями. Почему, кстати, так много было разговоров и мыслей про водку? Тянуло изменить сознание, чтоб понять что-то новое про этот мир? Позже мне попалась умная книжка, автора звали, кажется, Маккенна, если я ничего не путаю, и там автор утверждал, что обезьяна произошла в человека только потому, что баловалась дикорастущими наркотиками, которых полно в Африке — на родине нашего биологического вида. Ее сознание от веществ типа расширилось, и вот вам пожалте. Ну а водка — тоже ведь вещество. Поскучней, конечно, чем «злые табаки», но уж какое было в ходу — да и есть.

Да, бескорыстная дружба мужская, в таком духе. Позже, через много лет, когда нас завалило умными и даже заумными книжками, я наткнулся на публикации про голубой подтекст мужской дружбы даже если речь про натуралов. «Ты меня уважаешь?» — это как бы зашифрованное признание в любви и ожидание ответного чувства. Похлопывание по плечу, по спине, объятия, поцелуи в стилистике сицилийских киллеров — это, настаивали яйцеголовые эксперты (купленные голубым лобби?), не что иное, как приглашение к сексу. Вроде как неважно, что — неосознанное!

Если так, то это было спрятано ооочень глубоко. Мы, дети рабочих окраин, были страшно далеки от этой балетной темы. В свете той трактовки я после окинул мысленным взором всю нашу дружбу с Димоном… Он был тощий и длинный, как и почти все, к кому я тянулся дружить. Но это бы еще ладно! Самое смешное — то, что и девчонки меня заводили (о, сколько смыслов у этого словечка) тоже сплошь длинные и тощие! Некоторые мои знакомые, с которыми мы виделись редко, полагали, что я уже много лет живу с одной и той же подружкой, хотя это были разные люди — но настолько похожие друг на друга, если особо не всматриваться, что человек рассеянный и близорукий мог их принять за одну-единственную! Это открытие поразило меня до такой степени, что я захохотал, чтоб скрыть свой испуг перед собой и перед жизнью, и перед приоткрывшейся бездной.

Вообще же когда речь речь заходит про баб, то в мужских компаниях тема излагается уж слишком лапидарно, дается только грубый каркас приключения: veni — vidi — vici, standard sucky-fucky. Внешность описывается одним каким-нибудь словом, ну или двумя — сиськи/жопа. А так нельзя, ведь тут важны детали. Наверно, первым про глубокие пристрастия к каким-то особенностям дамской внешности, тем или этим, заговорил Набоков… Впрочем, нет — сильно до него кто-то из античных авторов западал только на косых девиц. Один мой знакомый делал стойку всякий раз, когда жизнь подбрасывала ему даму с короткими ногами. А другой ни на кого не соглашался, кроме как на кореянок. Причем почему-то они непременно должны быть старше его. Какая странность! Да мы все ваще непростые. Извращенцы. Если копнуть и признаться в этом хоть себе…

Тот же я — долгие годы рассматривал всерьез, как известно, только блондинок, из которых первая в ряду была Таня Котова, покорившая меня в первом классе. Потом блондиноцентричность угасла — внезапно, ни с того ни с сего! Смена концепции застала меня врасплох. Меня просто выбросило на шатенок и брюнеток, и рыжих — так кита выкидывает из моря на берег. О чем думает в такие минуты кит? Интересно… Но это узнать еще трудней, чем мысли своих — человеческих — самок.

И — никак нельзя оставить без внимания рост. Да, да, конечно, как уже было сказано, в постели все равны, и длинные, и короткие: Im Bett sind alle gleich. Но всё же есть вещи, с которыми ничего не поделать. Тонкие материи! Самое мое разительное на эту тему переживание было такое. Однажды я зашел к товарищу, в контору — чисто повидаться и обсудить планы на вечер. Он усадил меня на диван. Я пил чай и курил «Приму», когда в кабинет зашла его подчиненная. Стройная, ну это дано, таких кругом полно — но необычайно длинная! Невероятно! Я со своего низкого дивана показался себе малорослым пареньком против нее. И вдруг я отметил, что меня это сильно завело! Чего я от себя не ожидал. Не рассчитывал на это. Это был сюрприз. Чтоб понять, достаточно ли сильно тебя тянет к даме, надо было, как правило, вести какие-то разговоры, выискивать общие вкусы, совпадения по любимым книжкам и кинолентам, городам и цветам, это всё — по старинной семидесятнической моде. А тогда и без этого рутинного занудства сразу что-то включилось. С первого взгляда. Бритва Обамы, то есть, пардон, Оккама рраз — и отсекла лишнее, как зубило Микеланджело отрубало ненужные куски мрамора.

— Это — молодой специалист, вот прислали к нам. Ее зовут Лидия Александровна.

Имя-отчество — это была шутка, шутка ни о чем. Она была слишком молода для такого обращения. А, может, это было о том, что начальник был короче подчиненной сантиметров на двадцать, то есть она была как бы большая, взрослая — при том что, конечно, младше нас. Потом, кстати, он уехал в Израиль — и там сгинул с радаров.

Я смотрел на Лидию эту Александровну снизу вверх и думал о том, что она — моя, непременно моя, любой ценой, и никаких в этом сомнений. Моя — точно! На три дня, на неделю, на 10 лет (то есть навеки, шанс дожить до 40 казался мне ничтожно малым, и им для ясности и реалистичности планирования следовало пренебречь) — неважно. Встреча с прекрасным не обязательно должна затягиваться до скучной бесконечности, до мертвой вечности.

Я встал с дивана и подошел к ЛА. Надо же было с чего-то начинать. Идти к сближению. И я сократил расстояние между нами сразу до метра. В непосредственной близости от ее поразившего меня тела что-то такое мурлыкал на автомате, поглощенный предвкушением восторгов. Минут пять. И вдруг в момент — внезапно — всё кончилось. Выключилось. Мое романтическое бляцкое настроение убилось. А потому что когда я подошел к ней вплотную, она оказалась… Не то что она не отбрасывала тени. Скорей — отбрасывала, но до этого теста не дошло. А не прошла она другого испытания — зеркалом. Которое зачем-то висело в кабинете. Отражение было, было! Её. Моё, кстати, тоже. Но магия перестал действовать: я увидел, что ЛА вовсе не выше меня, как мне показалось-замечталось в тот день. Она была мне даже не вровень, а на сантиметр короче! Эх, Лидия Александровна… Подвела ты меня. Забросила обратно в прозу жизни, в кучу людей среднего роста и всего прочего среднего…

Как это всё глупо! Вот зачем мне эта длинность, длиннота, протяженность, высота? Что в этом, что за этим? Не исключено, что длинные ноги — это некий намек на беззащитность, иллюзия ее. Дамы носят шпильки вот зачем? Так легче прикинуться беспомощной — типа вот, не убежит далеко, не отобьется, она твоя! Так что — давай, смелей! И еще — она будто стоит на задних лапках, как бы снимает шляпу, перед тобой-то. Один знакомый делился со мной непонятным: дама в ходе интима эту вот шпильку, длинный тонкий свой каблук — засунула ему прямо… Да, в общем, выбор-то небогатый — куда дама может засунуть человеку каблук…

Но шпилька с пенетрацией — это всё же уход в сторону, отклонение от темы, мы тут не про порнуху.

И вот еще деталь, про которую обычно не говорят, считая ее малозначительной, не стоящей внимания. Это легкий пробел, просвет, тонкая щель. Она плавно сужается к краям, и вверх, и вниз. И достигает наибольшей своей ширины, сантиметр или полтора, в своей середине — между бедрами и коленями. И через эту непонятно зачем мне нужную щель иногда пробивается контровой свет. Стоит даме нажрать сраку, налиться салом, добавить веса — и роскошная эта щель пропадает, получается просто слияние двух мяс, левого и правого. Беспросветное слияние. И тогда — всё с ней кончено…

Колени, что невероятно важно — в дамской внешности вообще нет мелочей, которыми можно было бы пренебречь, плюнуть на них, — должны быть скроены точно по лекалу, допуски там ничтожно малы. Колено обязано быть плавным, округлым, скромно избегающим внимания. Его задача — как бы незаметно обозначить переход от бедра к голени, не выпирая ни в стороны, ни вперед, ни в коем случае. Ось бедра не имеет права искривляться, ей положено уходить в голень ровно-ровно, без малейшего излома. Иногда она таки смещается, в колене, на пару миллиметров — и зрелище становится нестерпимым. Нога катастрофически теряет линию! В результате получаются X-Beine или O-Beine, как говорят немцы. Тонкому ценителю делается нехорошо.

Но что ж мы всё о немцах и немках. Есть же еще и так называемые «еврейские ноги», когда бедра и голени взяты как будто из разных наборов комплектующих. И тогда вместо плавного перехода получается жесткая контрастная стыковка. Когда ты уже погребен под грудой этих подробностей, каждая из которых sine qua non, просто удивляешься — как вообще зародилась и не пропала, не прервалась жизнь? Только потому, что не все так психиатрически внимательны к, казалось бы, малозначительным деталям.

Да, так вот. Длинные ноги или спелая грудь — или-или. Тут мужику надо выбирать. Кому что важней! Вопрос мощней, чем to be или not to be. Казанова, который преподавал там, где мы учились, без колебания брал второе — сиськи. Поскольку ему нужна была самовоспламеняющаяся страсть и быстрое достижение дамой известных восторгов, чтоб один следовал за другим почти без паузы. А на это, по данным великого итальянца, по его статистике, способны только низкосрущие сисястые красавицы — за что он их и любил! Отчего бы и нам, лентяям, не выбрать это же самое? Что было бы логично, ррраз — и ты в дамках. Но тут включается Пушкин, я в детстве еще — как странно, что так рано, — попал под воздействие вот каких его строчек — чуть ли не в детсаду!

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему

И оживляешься потом все боле, боле —

И делишь наконец мой пламень поневоле!

(Сцуко, у кого авторские права на Пушкина? Меня прошиб холодный пот. — ИС)

Удивительно, что я в нежном возрасте зацепился за эти строчки про смиренниц и увидел в них — проблеск истины. Это был не просто стишок в альбом какой-то своей подруге, одной из, которую тяготила ее фригидность. Поэт это написал зачем — хотел утешить несчастную? Показать, что только он один способен ее такую оценить? Ну, допустим, комплимент даме сделал, замечательно. И это ничего не значит? Скорей всего. Но всё равно — какие-то строчки, чужие мысли, пусть даже незначительные, иногда западают нам в головы, и поворачивают там что-то, впечатывают в подкорку приказы, которые мы выполняем не обсуждая. Иногда эти мысли, эти строчки, запрятанные в глубине текстов, удается поймать, зацепиться за них. И, не торопясь, вдуматься. Чаще всего мы пробираемся в темноте и не знаем толком, куда и зачем влачимся. И придумываем себе — задним числом — собственные мысли, которых не было в момент принятия решения, и, искренне заблуждаясь, делаем вид, будто бы именно они вывели нас на эту нашу дорогу, по которой мы тащимся. Это понятно и простительно — хочется ж считать себя разумным, сапиенсом, а не химическим роботом, которым управляют непонятные реакции темных элементов, утонувших в крови, как в болоте…

Так, да, длинные ноги и некоторая, выше средней, способность дамы обуздывать свои страсти и порывы — точно как-то связаны! Может, даже и неразрывно. Это впечатано где-то глубоко-глубоко. (Снова вспоминается Казанова со своей оригинальной концепцией, только тут всё наоборот.) Избавиться от этого невозможно. Попытки изменить себя, перевоспитать — проваливаются. Кто пробовал, тот подтвердит. А кто не думал об этом, тот — счастливый человек!

Глава 16. Открытие Европы. 1979

… Как-то так получилось, что я заехал в глубокую жизненную колею. Это самое важное в жизни, в стране — колея. Хороших дорог, считай, нету. Просторы без конца и без края, люди размазаны жидко по пустым территориям. Почти везде — грязь и пыль. Глина. Связные грунты, по-научному. Вода не уходит в почву, стоит под ногами. Как проехать? Ну вот колея, смотри только — на брюхо не сядь. Колея! Встал в нее — и вперед, и не свернуть никуда. И тем более не развернуться. Остановиться, застрять — это завсегда пожалуйста, а выбраться на дорогу — такое редко…

Да, меня потащила по жизни какая-то сила, и я двигался по колее. Я был закинут в немецкую тему. Ну вот как меня занесло учиться на переводчика? Так вышло. Как-то вот выбросило человека из своего, из погружения в родную жизнь — во что-то чужое, иностранное. И пошла какая-то другая жизнь.

… Первый приезд в Рейх — такая штука, которая сражает наповал. Полет в космос. Переход в другую Вселенную. Про которую мы что-то слышали, но всерьез не верили, что она реально существует. Вообще. Что ж это было такое — отправка совецкого студента в Германию, пусть даже и Восточную, на год, на весь курс? Да еще в 1979 году? Никакой Париж, никакой Нью-Йорк, никакие карнавалы в Рио не смогут в наши дни затмить той давней скупой поездки в пределах соцлагеря… Страшная экзотика, бескрайняя свобода, яркость и красота мира! Нет, никогда уж такого не испытать. Ничего похожего уже не будет. Хотя, возможно, в аду будут ярчайшие фейерверки — почему нет?

Накануне отправки нас, отъезжающих, согнали на собрание в профильное наше министерство, где-то в районе Добрынинской. И там вслух, с выражением, зачли подробную инструкцию о том, чего нельзя делать и что, наоборот, надо, — паузами и интонацией обозначая важнейшие и интереснейшие места. Там была какая-то ерунда про моральный облик и чтоб не бухать до усрачки, не ссать в кустах — про всё это легко догадаться. Облико морале, хуле. Высоцкий давно всё сказал про те инструктажи. И про слово «хуй», патриотически нацарапанное в общественном парижском туалете.

Уезжали, понятно, с Белорусского.

Кого-то торжественно провожала родня и друзья. Событие же! В армию вон всякий сброд берут, кого ни попадя, и то это обставляют торжественно и пафосно, а тут — эксклюзив! Как орденом наградили!

Дорога в Германию… Отчего мы перестали путешествовать хотя бы в близкую Европу запросто, по-соседски — поездом? Плавное выскальзывание из серой совецкой жизни. Железный, глухой перестук колес. Счастливая жесткость купейных лавок. Цвета засохшей крови колбасные кругляши. Стоящая — в горле — мерзость теплой, дешевой, не из валютного магазина, водки. Тук-тук, мы едем в дальние края, какая ж это фантастическая, небывалая роскошь! И ведь запросто возможно, что это происходит не только в первый, но и в последний раз, что это всё будет после мучительно вспоминаться в каком-нибудь тихом Урюпинске или далеком снежном Магадане — весь угасающий там остаток жизни, весь-весь… Никто ж не знает — выпустят тебя еще когда-нибудь из Совка…

Мы ехали как будто в пустоту, толком не понимая, что там.

Когда взятое в дорогу бухло кончилось, шли в вагон-ресторан, затариваться. Старшая группы — партийная аспирантка Тоня — рассказывала про обычаи туземцев. Которые она знала уж всяко лучше нас — когда-то со своим мужем служила в ГСВГ, в гарнизоне. Во первых строках своего наставления она посоветовала нам не налегать на бройлеров, поскольку их кормят химией и последствия могут быть губительными для мужской жизни. Я-то думал, что Тоня начнет с тевтонских блядей. Которые стали не первым пунктом ее доклада — но вторым. Я, говорит, могу понять молодых людей, им охота переспать с веселой девкой — но как бы чего не вышло. Если не намотаете на винт, то непременно вас женят. Ну а женишься на фашистке — сразу отчисление и — та-да-дам! — армия!

Кто не служил, те насупились…

Утром началась Польша. Я смотрел на пролетающие по экрану окна крестьянские поля, с виду — как бы дачные участки. Клочки, разделенные межами, коряво и беспорядочно нарезанные. Братья-пшеки пахали свои кусочки родной земли, влача плуги за невзрачными лошадками, — чисто графья Толстые.

Последняя остановка в Польше — кажется, это была Познань. Легкая болтовня с местными, с польками, на смеси украинского с немецким, они всё понимают, это смешит меня: надо же, до чего легка эта жизнь, как близки и понятны чужие языки и народы, и чужие девки!

Познань оставлять было грустно. Это ж славяне, еще почти наши люди. А там дальше — жесткие, жестокие, хладнокровные германцы. Та земля уж совсем, всерьез чужая. Там, ребята, будет не до шуток.

После Познани — опять водка, анекдоты, курение в тамбуре. А там и Франкфурт. Не тот, который сверкающий, богатый, какой мы узнали после, — но иной, совсем другой, бедный пограничный ГДР-овский городишко. Выскакиваю из вагона на перрон, дышу растворенной в воздухе сладкой угольной пылью — сколько ее будет потом, как я не смогу ею надышаться на прощание, уезжая из Германии, казалось, навсегда, расставаясь с той жизнью, думал я, навек!

Стою, осматриваюсь… Вот по перрону по-хозяйски идет некто в темно-синем мундире — небось, железнодорожник! Скорей, конечно, переодетый, все же знают о мосфильмовских павильонах для киносъемок про дальние страны, поскольку не бывает же так, чтоб человек запросто сел и поехал себе за границу, в Европу… Я всё еще не готов был поверить в то, что чудо таки случилось, и потому не мог заговорить с человеком в синем мундире иначе как по-русски, на его, я был уверен, родном языке! И вот я его спросил про что-то. Он слушает — и смотрит на меня недовольно, и что-то бурчит в ответ, неразборчиво, но с прононсом совершенно определенно не нашим. Опять-таки легчайший запах сгоревшего угля, настолько не наш! У нас он густой, дымный, удушливый, тяжеловесный, угрюмый, — а тут он вон как бодрит. Похоже, дело было в том, что у нас уголь настоящий, черный, каменный, а у них — всего лишь бурый.

Это Франкфурт-на-Одере — там, я знал откуда-то, был после войны перевалочный пункт для немцев, которых из русского плена везли nach Haus… Их выпустили на родину, домой, почти всех, кто остался жив. Это не оставляло меня равнодушным. В природе же должно быть что-то типа равновесия, нет? И вдруг его нет. Вот как теперь? Пришли к нам с мечом, но от меча не погибли, а поехали до дому, до хаты? А мой дед — зарыт под Сталинградом… Кости его давно истлели.

Пока ехали с Белорусского, по коридорам поезда протекали потоки людей в казенном. Сначала — совецкие, пограничники и за ними таможенники. Наши солдатики — худые, испуганные, застегнутые на все пуговицы, гладко выбритые. Затем — польские: раскованные, обмякшие, неторопливые и небрежные, с животиками и усами. Под занавес — немцы, в фуражках набекрень, вежливые и суровые. Серые их мундиры были почти как в кино про войну… Это волновало.

В Берлине на дымном гулком Ostbahnhof нас встретила смуглая (с примесью крови союзников?) красотка из универа — и на автобусе повезла бригаду в пункт назначения.

Лейпциг, общежитие на Johannes R. Becher Strasse. Утро в новом доме: где ж достать пива? Или хоть лимонада? На опохмелку? Совершенно для нас неожиданно через дорогу обнаружился универсам, буквально фантастический, будто закрытый распределитель в Москве на Грановского — он весь был наполнен едой и выпивкой, что вызвало совецкие восторги. Как мы ловко устроились, обдурив всех! Протырились в ГДР!

После пива и сосисок я поехал в универ — и там! Получил солидную пачку денег! 458 восточных марок. И произвел осмотр бумажек. На сотке приятного голубого цвета, типа совецкой пятерки, располагался портрет Маркса. На красноватом полтосе — Энгельс, на зеленой двадцатке — Гёте, на червонце, похожем на совецкий рубль, — Клара Цеткин, на пятерке — еще кто-то, не помню, он был заменен вскоре на Мюнцера. Подивившись такой иерархии, я обнаружил, что исторические личности были не только на картинках, но и на водяных знаках, едва различимых.

Куда ж первым делом пойти в новом городе? Мы с приятелем, попутчиком и соседом по купе, решили податься в знаменитый тамошний зоопарк. По пути встретили винный и, не сговариваясь, зашли. Долго стояли перед витриной, открыв рты… Как дети в магазине игрушек. Продавщица не была удивлена таким поклонением бухлу: в городе же было полно русских — и военных, и туристов.

Постояв так, мы без фантазий, всё ж совецкие люди — взяли 0,7 водки. Войдя с бутылкой в ворота зоопарка, присели там на лавочке в культурных зарослях, и товарищ внезапно достал из портфеля стакан…

Началась бессмысленная пьянка, какая-то пошлая любительская постановка по мотивам поэмы любимого Вени Ерофеева.

Когда уж совсем стемнело, нас нашел охранник — и выпроводил с территории.

Мы нашли в городе открытый подъезд и там, на лестничной площадке, уныло продолжили пьянство и алкоголизм… Типа русская удаль! Как это было мелко и глупо. А тогда казалось, что мы прекрасно проводим время!

После недельного отдыха в таком вот духе я подумал: а не начать ли наконец учить немецкий? Но — с чего начинать? Метод я сперва применил такой: медленное чтение словаря. Нужные слова, думал я, должны запомниться сами — почему нет?

Однажды я лежал так на кровати и учился, перелистывая. И тут заходит немец из соседней комнаты — Дитер:

— Не поможешь ли ты перевести текст, совсем маленький?

— Давай!

Мы пошли к нему в комнату, сели за стол. Он первым делом достал четвертинку и налил мне: «Прозит!» Я жадно и с чувством махнул рюмку. Бухло в те годы было в Совке предметом роскоши, и, если где-то наливали на халяву, казалось, что коммунизм уже близок! И щастье — на подходе.

Дитер меж тем вслед за мерзавчиком достал словари и газету, вот же смешно, «Правда». Текст был, само собой, типа «о мерах по дальнейшему бу-бу-бу, вместе с тем и несмотря на». Я на ломаном своем невнятном немецком передавал суть, а Дитер, который ту свою водку не пил, торопливо записывал за мной эту казенную чушь. Не скрою, было приятно, что наш язык они знают еще хуже, чем мы — их.

Постепенно я начал там как-то обживаться. Привык к немецким сухоньким старушкам, которые любили танцевать в кабаках — сразу не понял, что они так знакомятся и заводят отношения, и поначалу наивно удивлялся бескорыстной тяге к хореографии… К югославам-строителям, здоровенным крепким ребятам, которые ужинали в тех танцзалах! К полякам, почти сплошь в почему-то желтых ботинках. «„Братья“-славяне» (кавычки тут оттого, что они при случае с удовольствием попрекали нас расстрелом в Катыни) были непременной и заметной частью городского пейзажа. Они кучковались в переходах, возле универмагов, в переулках. И приставали к прохожим на улице, как цыгане, по бизнесу:

— Купим золото и червонцы, поменяем восточные марки на западные, шесть к одному…

Вокруг поляков собирался народ и покупал американские сигареты, кожаны, брошки, цепочки, зажигалки. Это смахивало на black market, воспетый Marlene Dietrich. А поляки скупали у немцев джинсы, после продавали их в Москве, где на выручку брали золото — и везли его в Австрию, откуда возвращались на б/у «фольксвагенах».

Это поляки; ну а мы там какую жизнь вели?

Утром, в нечеловеческую рань, как на рыбалку, надо было в университет на урок немецкого. К семи, что ли, часам. Это еще что! На заводах смена начиналась и вовсе в шесть. Едешь сонный на трамвае… На любом — хоть 5-м, хоть 16-м. Из Lossnig, с окраины, из спального района — в центр, где торчит одиноким звериным клыком главный университетский корпус. Но сперва ж завтрак, голодное брюхо к ученью глухо. Универская столовая, которую немцы придумали называть латинским словом mensa (что, кажется, означает «стол»). Впрочем, не на пустом месте тут завелась латынь: университет в Лейпциге основали в дремучем 1409 году. А чем мы, в смысле наши предки, занимались в те годы?

Значит, заходишь в столовку, берешь поднос, толкаешь его по направляющим, вдоль прилавка. Сперва — еда, далее напитки: пиво бочковое, водка, бренди и красное. И всё это — ранним утром, и всё это — в универе… Чудеса.

С утра иные из нас не удерживались от кружки пива, далее от второй, и прочая, и прочая, и завтрак плавно перетекал в обед, с водкой, а до ужина уже рукой подать… Непременно за каким-нибудь липким от пролитого и высохшего пива столом обнаруживалась пара-тройка наших, уже с трудом подъемных, обсыпанных сигаретным пеплом; они громко обсуждали вечные темы, а также обличали немцев и Германию, ну, понятно за что.

В 22.00 заведение закрывалось, и совецких товарищей уважительно — всё ж таки старшие братья! — просили выйти вон.

Я в столовой в загул не уходил, но после занятий туда заглядывал, брал какой-нибудь гуляш, а к нему шесть рюмок бренди. Буфетчицы узнавали меня, улыбались. Как-то одна спрашивает:

— Ты сам-то кто будешь — русский или мадьяр?

— А что? — Совецкому человеку за границей очень шла бдительность, все ж понимали, что кругом стукачи.

— Да я тут уж семь лет стою на разливе и замечаю, что из всех народов, а тут полмира представлено, эти ваши два — самые не дураки выпить. Так ты конкретно из каких будешь?

И тут я, должен признаться, изменил родине.

— Мадьяр! — говорю. И для верности еще добавил, чтоб совсем замести следы, от греха подальше: — С экономического.

— А.

Но, конечно, заседал я не только в бедных столовках. Как состоятельный человек — такого опыта у меня прежде никогда не было! — я открывал ногой двери кабаков и засиживался в них, и роскошествовал. Но корил себя за лень и небрежение. До тех пор, пока внезапно мне не открылась — с похмелья — истина. Ведь я как проводил вечера? В разговорах на немецком, то бишь в изучении профильного предмета! Местные надоевшие друг другу алкоголики, опознав в тебе чужого, иностранца, из любопытства подсаживаются или тебя к себе за стол зовут, ну и слово за слово: кто, откуда, зачем и т. д. И дальше — о том, как они сами были или же не были в России, что о ней думают. Политика, промышленность, колхозы… Пустой пьяный треп вроде как. А на самом деле — это же были полновесные уроки разговорного немецкого. По пьянке начинаешь понимать мудреные высказывания и заумные слова, какие стрезва не по зубам. После стакана развязывается язык, начинаешь выдавать сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, длинные, как у Льва Толстого, и запутанные грамматические конструкции, такие, что сам удивляешься. Позже я узнал научное этому объяснение: при снятии психологических тормозов пассивный лексический запас переходит в активный. Конечно, большую часть выученного в пивной — забываешь, как протрезвеешь, но что-то же остается. Например, память о легкости разговора на чужом языке. Вырабатывается привычка к победе! И крепнет иллюзия, что ты уже стал классным переводчиком…

После, к ночи, выходишь с пьяными немцами из Kneipe на пустую темную улицу… Начинается пьяное пение. Кто-то из них затягивает, ну а ты разве только припев подхватываешь. Нескладно, но весело. На красный свет, что примечательно, немцы дорогу не переходят, хотя на ночной улице пустынно, ни души. Даром что в пьяном виде, а какие законопослушные!

Пили восточные немцы немного, но зато при этом почти не закусывали. Вроде захмелели чуть, а уж изображают из себя последних забулдыг. Должно быть, всё это из экономии.

А еще же я не брезговал и «для нас важнейшим»! Каждый день тащился в «Капитоль». В большом зале там крутили соцстрановские нудные ленты, зато в малом — всё было «как в лучших домах Лондона и Парижа». Вплоть до «1900» Бертолуччи, «Кабаре» и «Пролетая над кукушкиным гнездом».

Отдельно надо сказать про «Улыбку великого соблазнителя» — так кино назвали в своем прокате немцы. В не-немецких землях оно крутилось как The Tempter. У нас его до сих пор не показали, если я ничего не пропустил. Режиссер там — знаменитый на весь Совецкий Союз Дамиано Дамиани! «Спрут» его шёл в Совке на ура, старики еще помнят. Там, в этом The Tempter, брат любил сестру, такая была интрига, одна из. Любил — в плохом смысле этого слова, нехорошо любил. Не по-братски, не как братские народы и соцстраны, а иначе — за пределами морального кодекса строителя коммунизма. Для аудитории «18+». Родители этих любовников, серьезные воцерковленные католики, детей разлучили, спрятав дочку в монастыре. А брат-любовник, этакий красавец, ангел с кудрями, кажись, блондин, не вынес разлуки — и зарезался, причем не удобным романтическим кинжалом, но здоровенными портновскими ножницами. Это напомнило о судьбе дорогого и непонятного художника Ротко, который тоже, ну, чисто самурай, вспорол себе живот. И опять же, как и Ротко на своих полотнах, киногерой дал яркую картинку, поиграл цветами: придумав покончить с собой, он под кровь подобрал снежно-белый костюм. Короче, кадр удался. Забавно, что фильма этого нигде нет и мало кто про него слышал.

Надо сказать пару слов про еще одно забытое, пропущенное народом кино того же Дамиани — «Ленин. Поезд». Две серии. Всё — как обещано в названии: Ильич по железной дороге едет из Швейцарии — через ту же Германию — в опломбированном вагоне. С миссией — устроить революцию в России и вывести ее из войны! И тогда Германия, по замыслу ее Генштаба, победила б в Первой мировой. Но вслед за русской революцией случилась и германская, после чего обе эти страны проиграли. Даже Сербия, из-за которой мы ввязались в ту мясорубку, вошла в почетный клуб победителей! В отличие от нас, лохов. Но по-любому лучшим немцем (из иностранцев) должен считаться Ленин, вон как удружил! Ну хорошо, пусть лучшими считаются оба — и Ильич, и Горби, — ладно, так и быть.

Да, так вот кино. Германский агент направлялся в Россию с Надей — «мальчик, водочки нам, на родину летим!» — и с Инессой, они там обе две. А сперва немецкий этот шпион, иностранный агент, как сейчас говорят, собирается в поездку: гонит жену к сапожнику, которому ранее отдали в ремонт единственную пару ботинок Ильича, чтоб прибить новые подметки, ну не босиком же ехать на революцию! Мощная комедия. Больно, что не наши ее сняли! А чужие иностранцы, которым плевать на всё. Украли тему буквально!

Глава 17. Arbeit macht frei

На что мы там, в ГДР, гуляли? Главной статьей дохода была стипендия: как сейчас помню, 448 восточных марок 50 пфеннигов. По тогдашнему официальному курсу это было, грубо, 140 рублей. Каким-нибудь финнам платили 270 марок, и они говорили, что нам завидуют, а мы верили — не пробовавши тогда на вкус настоящей валюты. Хорошо ли можно было жить на эти 450 марок? Сейчас припомню, что почем было… Десятка в месяц — квартплата за койко-место в общаге. 80 пфеннигов — комплексный обед в универской столовой, почти всегда съедобный. Ровно столько же — бутылка пива в супермаркете. За шесть марок 25 пфеннигов я по студенческому доезжал до Берлина. В 13 марок вставала 700-граммовая бутылка бренди. За 120 в универмаге продавались восточногерманские джинсы, которые в Союзе сходили за фирменные.

Стипендия — это да, но еще ж я там работал на двух работах. Первая — на заводе с как бы русским названием «Ventil». Вечерами мы там действительно собирали вентили, для каких-то трубопроводов. Корпуса, прокладки, крышки… Болты мы завинчивали четырехствольным прибором, который на пружинах свисал с потолка. Подтягиваешь его к себе, сажаешь стволы на головки болтов, нажимаешь рычаг — и через шланг подается сжатый воздух, он крутит эти пневматические гаечные ключи. По-немецки это называется Luftschrauber, а по-русски — не знаю: на родине мне такого прибора в руки брать не доводилось.

Работали мы часа по три, по четыре, в табеле нам из уважения — старшие же братья — ставили не полновесную «восьмерку», но всё ж больше, чем надо: шесть часов. За вечер набегало марок 20–25; перевести в реалии совецкой жизни, так это литр марочного коньяка.

Иногда ранним воскресным утром к нам в общагу приезжал Мюллер, главный инженер этого «Вентиля» (впрочем, директор завода и начальник нашего цеха — те тоже были Мюллеры). Будил нас — и умолял выйти на работу прям сразу: горел план. Ну мы ехали, выручали. После работы нам в Красном уголке выставляли водки quantum satis, к ней — здоровенные тарелки с нарезанной колбасой. Кроме студентов, социалистическую экономику таким манером удерживали от обрушения наши сверхсрочники, которые днем в гарнизоне ремонтировали совецкие танки, а вечерами халтурили. Им, как профи, платили больше.

Впрочем, завод — это так, унылые будни. Куда веселей были земляные работы (опять вспоминается Веничка) в парке им. Клары Цеткин — по выходным. Перед подрядчиком, которого звали опять-таки Мюллер, выстраивалась шеренга добровольцев; это были почти сплошь немецкие мальчишки, им нужны были марки на бензин для мотоциклов — и на девчонок. Этих школьников брали, если только не хватало нас, русских студентов. Как бы гастарбайтеров.

Там через парк тянули теплотрассу. Ну мы траншею сначала рыли, не торопясь, а после укладки труб — закапывали. Слава Богу, этой шабашки хватило на оба наших семестра.

Роешь так не спеша с семи утра до двух дня, а там и обед. Сухим пайком: салями, булки и бананы на десерт. Совецкий дефицит! Все равно как сейчас… икра, к примеру, морских ежей. А перекусили — подъезжает бухгалтерша с железным сундучком и выдает на брата по 45 марок.

Обратная дорога в общагу пролегала мимо русского гарнизона. На территории размещался единственный на весь город открытый магазин — после того, как вся торговля в городе прекращалась в полдень субботы аж до раннего понедельничного утра. Как сейчас помню: портвейн «Кавказ» там стоил 6 марок.

После этого патриотического шопинга — в общагу. Приедешь, примешь душ и стаканчик портвейну, вздремнешь — а там и на дискотеку. Наутро опять в парк и снова в военторг. Так проходил weekend…

Глава 18. Sex revolution

В Совке, как нас учил черно-белый ящик, секса не было, но немкам Совок был не указ. Про это надо отдельно рассказывать. Хотя, с другой стороны, ничего у них не поперек, всё как у людей. Но, с третьей стороны, в этом деле же главное — не та анатомия, а, как известно, головной мозг. Всё в голове! Вся любовь, вся койка. Конечно, такие мысли могли и в старое время прийти в голову. Но у многих была иллюзия, что телесное — сильней мыслей. Что грубая материя — якобы — сильней бесплотных идей и невидимых озарений! Кругом была большая ложь про то, что идеализм — смешон, что он для очкариков и лохов, для ботаников. Для старушек, на худой конец. Мысль, типа, вместится, втиснется в жесткое ложе, куда ж ей деваться, иначе-то. Мало кто задумывался про то, что сперва была идея, невидимый чертеж, мысль — а уж потом на воображаемых линиях нарастают кости и мясо! После, когда туловище наберется сил, его кидает куда-то невидимая сила, мысль, идея или еще что в этом роде… И куда реже — физический пинок.

В универе училось сколько-то десятков русских. Кроме переводчиков, еще журналисты и экономисты. Они сразу нам, новеньким, посоветовали ехать в центр, на Ахтцентен Октобер — так по-немецки будет «18 октября», в честь какой-то идеологической даты, — там размещалось одна из универских общаг.

— А зачем?

— Ну как — зачем? Вы ж языка не знаете, с немками, значит, рано знакомиться. Так что на первое время вам придется дружить с болгарками, а они как раз там и живут. Русский они знают прекрасно.

Гм…

Но я к ним не поехал. Вот еще! Болгарский мне, в отличие от Парфенова, был ни к чему. И, отказавшись от легкой добычи, я без страха (и упрека) ринулся на немок. Впрочем, не могу сказать, что они оказывали ожесточенное сопротивление. Немало их полегло на личном фронте. Будни сексуальной революции — вот что это было. Мы, ее совецкие активисты, всё еще были на нелегальном положении, числили себя как бы диссидентами насчет этого дела, мы наслаждались романтикой сопротивления, с придыханием говорили о свободе. Они же, там, освободились давно, привыкли уже к воле — и были совершенно спокойны. Рутина! У нас в головах мотались только обрывки теории, мы что-то слышали про чужой студенческий Париж/ Нантер 1968-го. Никогда уж нам не испытать того, что творилось тогда там! Мы поздно проснулись. И не доехали до той яркой destination, упершись в серую берлинскую стену. Вылезай, приехали… Да и — куда немцам до французов! Солдатская германская прямота, тяжелое излучение ихнего звериного марксизма не могли не исказить веселую парижскую идею. Но что-то от первоисточника всё ж таки осталось. Да, может, именно самое главное — и осталось. И досталось нам, ну, кому-то из нас. Теперешний конвейерный секс-туризм по Таиланду — это жалкое подобие левой руки, дешевая азиатская подделка, она против настоящей сексуальной революции в Европе, даже против ее отголосков — видится пошлой шуткой.

Вот эти реалии победившей сексуальной революции определяли жизнь совецкого студента. Liberte egalite amour toujours, как-то так. Make love not war. Я с грустью ностальгирую по немкам моей молодости. Какие они были сентиментальные и самоотверженные! Какие верные — даже если еблись налево и направо, не видя в этом ничего предосудительного, главное же — чтоб всем было хорошо. Как они смеялись над русскими подружками, которые из проходного one night stand устраивали разборки шекспировского накала! Верность же немок состояла не в том, чтоб блюсти слизистые оболочки, — но в способности крепко дружить, невзирая на еблю. Эта всегдашняя готовность прийти тебе на помощь! Честность в рассказах о своей жизни, включая блядство! И — никакой жеманности. Которой отличался Совок. Вся эта русско-совецкая лживость, вранье про духовность и асексуальность. Немки же — из моих знакомых — никогда не делали вид, что ах они возвышенные недотроги. Я просто их полюбил с самого начала. Они (были) прекрасны! Ловили мои желания и поддерживали любой кипиш! И ты, как человек, у которого есть совесть, — конечно, откликался на это и изливал на них свою благодарность.

Вообще, вы будете смеяться, но немки — очень душевные. Не все это понимают, но немцы и немки — два разных народа. Немецких самцов с трудом можно терпеть. А вот их женщины — разительно отличались от наших тогдашних и, вот только что пришла в голову мысль, по легкости были похожи на наших сегодняшних. Прямые и открытые, не скрывают своих даже и неприличных желаний и не прикидываются, что им это всё не интересно. Они сразу кидались заботиться о мужике, который им в жизни выпадал, не показывая, что якобы делают ему одолжение. Им было все равно, как они выглядят голыми, смотри не хочу. Не изображали из себя трезвенниц и девственниц: чуть что — и сразу понеслась. Во все тяжкие.

Короче, они были такие же чистые и доверчивые романтики, как мы тогда. Сексуальная революция — я именно там понял, что это такое, мы диалектику учили не по Гегелю. Новая жизнь, чужая цивилизация, в которой самки — не холодные куклы, а живые и теплые, как мы! Ну, у нас тоже были «плохие» девчонки, легкомысленные и веселые. Но это было как бы на грани или даже за гранью, считалось, что приличные барышни должны кобениться, кривить физии и морщить жопы, и представлять дело таким образом, будто они не какают и питаются цветочным нектаром.

Немки были — казались, тогда — беззаботными экзотическими птицами. Игра, полусон, самодеятельное театральное представление. А не унылая охота, когда поди еще заполучи добычу! Весь измученный, ты получишь приз, который после всех стараний уже не кажется тебе прям таким уж сладким и желанным. Победа будет чисто символической, формальной, по очкам. С немками же человек сам чувствовал себя добычей, а не суровым охотником, готовым к тяготам и лишениям, которых никто от тебя не требует и не ждет…

Эта пропасть между немками и немцами… Две разные нации, друг с другом как будто несовместимые! Одни — легкие, веселые, юморные, другие — тяжеловесные, угрюмые, занудные. Я думаю, на немецких мужиков так повлияла их привычка к войнам. Знаете, если люди тысячелетия напролет пропадают в армии, это не может пройти без последствий. Даже за два года армейской службы нежного ботана можно конвертировать в тупого гопника!

Германцев как солдат высоко ценили еще древние римляне, к которым предки теперешних немцев охотно шли в наемники. Бывало, рекрутеры напоят варваров, подсунут пьяным контракт, те сдуру подпишут — но, проспавшись, идут и честно служат. Серьезные люди!

Какие там были дискотеки, в немецких общагах! На первый взгляд всё как у всех, ну, пляшут люди, ну, знакомятся. Но как же это возможно — с дикой, психически нездоровой совецкой точки зрения: чтоб прям тут же торговали бухлом в розлив? А так возможно, что это члены студсовета и даже более того — комитета немецкого комсомола так отбывали общественную повинность. Они по очереди дежурили так: перед каждой дискотекой закупали в универсаме через дорогу водку, красное и пиво, чтоб после наливать товарищам — вы будете смеяться, по себестоимости.

Ну, вот так выпьешь… Музыка бабахает в темноте, девицы улыбаются. Знакомишься с какой-то, пьешь дальше — уже только с ней, пляшешь и ведешь сперва беседы, а после, в ночи, уже и ее саму наверх в комнату — якобы пить кофе. Она с готовностью идет… Так Чернышевский описывал прекрасную Россию будущего, в которой люди будут свободно общаться, он просто не подозревал, что описывает бордель, в котором ни он сам никогда не был, ни мы школьниками, когда проходили литературу к экзамену… Да, значит, поднимается девица к тебе, выпивает чашку кофе, как договаривались, но — решительно отвергает твои объятия. И, видя твое огорчение, спешит объяснить: голова раскалывается, спать хочется — ну какой смысл в таком состоянии кидаться в койку пусть даже и с приятным собеседником? Вот прям сейчас — зачем? Когда можно то же самое с большим удовольствием устроить завтра на свежую голову? А сейчас она пришла буквально выпить кофе!

Назавтра она таки приходит, вот ведь немецкая обязательность и аккуратность! В 22.00 вдруг начинает пищать будильник в ее часах, она достает противозачаточную пилюлю и проглатывает у тебя на глазах — святая простота; это после совецкого-то лицемерия, а?

Простодушные немецкие блондинки были просто замечательны при совецкой власти. Они озаряли всю свою страну своими ясными безгрешными глазами, открытостью и прямотой. Так называемая Германская Демократическая Республика, этот крайне западный барак социалистического лагеря, благодаря охочим немкам казался страной бескрайней свободы, вечной молодости и кукольной красоты.

… Немки — часто как раз вот пушкинские не слишком страстные смиренницы-прелестницы; Север, что вы хотите! Они были скроены прям как по моему заказу. Вообще же сексуальные повадки девиц разных народов можно легко отследить по порнофильмам их стран. Одни там поглощены и увлечены страстями, другие — техникой, у кого-то — духовность и дружба между полами, последнее — это про Скандинавию. Немецкое же порно показывает нам спокойных дам, которые стараются, хотят отличиться, имитируют интерес к этому делу. Они готовы на всё, но не понимают, зачем людям это всё нужно. Просто делают, что им скажут, выполняют приказ и не халтурят. Старательно сделанная работа. Основательность и дотошность! Да, порно отражает душу народа, ну, женской половины всякого народа, какой ни возьми. Наука еще опишет связь между этим низким искусством и характером этноса.

Подружки немки были как подарки судьбы — еще и в том смысле, что не выносили мозг.

С одной из них — это была Марлис — веселая забава пробудила мощную эмоцию, с уклоном в психиатрию. Часто такую картину описывают расплывчатым, невнятным термином «любовь», который каждый понимает по-своему. Я попался. Меня накрыло. Ее тоже. Короткое замыкание.

И вот!

Жизнь бросила мне наперерез немку с ооочень длинными ногами, тонкую, как велосипед (я ее после так и звал, вообще это мой стандартный комплимент, который, впрочем, я чаще держу при себе, а то некоторые обижаются) — и с парой тяжелых сисек. Тонкая ветвь со спелыми плодами. В глаза я ей тоже посмотрел. В них я усмотрел некоторую богобоязненность и чувство вины, которое много обещает и обнадеживает.

Это случилось в универской столовой, в Mensa. В час позднего обеда. Я тогда махнул 200 — и огляделся. Зал был полон студенток, как будто примчавшихся ко мне на кастинг. Разброс параметров был страшный, запредельный. Но я сразу увидел и понял всё. Солнечный типа удар.

Слово за слово — скоро сказка сказывается, но и дело тоже быстро делается — мы стали, грубо говоря, друзьями. Ближе к ночи.

Но для начала… я позвал ее в театр. Почему именно туда? Ну, это было первое, что пришло мне в голову. На том немецком спектакле я не понимал больше половины того, что вещалось со сцены. Давали — внезапно всплыло в памяти — Buridan's Esel, «Буриданов осел». Esel — это было любимое ругательство моего деда. И вот в антракте, в бедном театральном буфете, где кроме пива и бутербродов не было ничего, эта длинноногая сисястая немка, ее, кстати, и звали Марлис — спросила меня:

— Ты театрал? Это так трогательно… На спектакль меня повел, надо же.

— Не могу сказать, что люблю я театр.

— А зачем ты меня сюда позвал?

— Ну надо же было как-то углубить знакомство. С чего-то начать.

— Гм, а ты мог сразу так и сказать, что я тебе понравилась? Странные вы, русские…

Получилось, что мы как два дурака мучились целый акт. Акт — в плохом смысле, в театральном. Но я и правда был уверен, что надо строить из себя что-то этакое, тянуть время, с тем чтоб после скуки и иных мучений получить свой приз.

— А чего ты сейчас хочешь?

— Ну, как минимум… Для начала… Выпить и закусить.

— Так поехали ко мне! Ты получишь как минимум этот свой минимум.

Через полчаса мы были у нее. Быстрый ужин — и как-то само собой так получилось, что — в койку. Я думал, что у нас всё уже в порядке, но она меня остановила:

— Но я должна тебя предупредить: я лесбиянка.

— Эээ… То есть прям совсем?

– Да.

— А что же тогда со мной? Как, зачем? Ты разделась… Что же это значит?

— Ты мой друг, и я по-дружески, ладно, могу с тобой. Что мне, жалко, что ли? Но и ты тогда должен справедливости ради познакомиться с моими друзьями — они голубые.

— Познакомиться-то я могу… Но как честный человек предупреждаю: секса с твоими гомиками обещать не могу. (При этом я думал про огнемет, про Содом и Гоморру и прочее в таком духе — впрочем, совершенно беззлобно, чисто ритуально, по пролетарской привычке, на уровне оценочного суждения, не более.)

— Какой ты смешной! Ты увидишь их — и поменяешь мнение. Они такие милые… Но спасибо, что сказал. Откровенность — это ценная вещь!

Далее было симпатичное немецкое хоть и спокойное и бесстрастное, но — добросовестное старание. Холодный разврат, я снова вспомнил Пушкина (его же вроде термин?). Ну или в данном случае дружеский, теплый. Во всяком случае, не пламенный. Лексан-Сергеич в этом деле знал толк и накидал нам немало тонких замечаний, которые мы после всю жизнь обсасываем и в задумчивости чешем репу.

И тем не менее — финал в нашей койке был бурный, как будто на простыни плеснули стакан теплой воды. К моему удивлению, красавицу это испугало. Видать, такое ей выпало в первый раз. Бедная девочка… Она встревоженно спросила — меня, а то кого ж еще:

— Это что? Это ты или я?

Я что-то пробормотал в ответ. Ну что я должен был ей сказать? Смеяться над несчастной дурочкой? Вот, мнила себя лесбиянкой, а на самом деле ей просто не везло с мужиками, попадались одни только бестолковые мудаки, и вот она из-за этого напридумывала себе незнамо чего. Хотела найти щастье в стороне от проторенных дорог, типа «мы пойдем другим путем», что твой Ленин. Как много кругом таких девок! Прям жалко их… Говорю это как феминист.

Но, как бы то ни было, лесбийские журналы, полученные с Запада контрабандой, она мне в рамках своего культуртрегерства и миссионерства показала в тот же вечер. Я от тех СМИ ожидал большего — ну вот приблизительно того, что мы позже увидели в порнофильмах, хотя и там, в общем-то, скука и уныние, и усталые глаза побитых жизнью актрис; мне кажется, в этом жанре выступают в основном наркоманки, загнанные в угол. Да и, если честно, нету на свете никакого такого невиданного разврата, люди просто елозят, вот и всё. Ну ладно — еще пыхтят и стонут. Но те контрабандные журналы были про другое, про для меня неожиданное: черно-белые рисунки с поцелуями, невинными детскими поцелуями, и сладкие истории про поцелуи же и платоническую негу, про сиськи и девственность. Скучища, пустота, ложь.

«Лесбиянка» пару раз сводила меня в гости к ее прилизанным пидарам, они были очень ухоженные и крайне воспитанные, но это было еще скучнее, чем то ее платоническое лесбийство в контрабандных журналах.

Марлис училась на переводчицу с разных языков и не упускала случая в них попрактиковаться. Кругом было полно иностранцев, таких, как я, но она больше тянулась к неграм, они болтали на колонизаторских языках, которые были для нее актуальны, диплом же защищать. Не с болгарами же ей было проводить время, в самом деле.

Да, попервах это тянуло не более чем на проходную историю. А потом меня переклинило. Простая, казалось бы, немка, веселая и легкомысленная, стала для меня сверхценностью. Ну на то и молодость. Какие-то страсти, ссоры, выяснение отношений — в таком духе. Куда подевались былые легкость и безмятежность? Да и черт с ними. Зато появился накал страстей! И — иллюзия, что дышишь полной грудью.

Мы с ней всё больше времени проводили вместе.

Как-то — дело было в Восточном Берлине — мы ужинали с ней в компании афропортугальцев, упражняясь в языках, и один говорит:

— А поехали в кабак!

— Который?

— Не знаю, какой адрес, но я найду. Помню, как идти от метро.

— А че туда тащиться-то?

— Там вкусно и дешево.

Он хотел как-то подробней объяснить, но, поскольку приехал недавно, то говорил тяжело и выражался путано. Махнул рукой — типа сойдет, и так же понятно, да?

Мы тронулись в путь, проехали пару остановок на метро, вышли — и он потащил нас в известном одному ему направлении. И дотянул компанию до Checkpoint Charlie и махнул рукой за него, вдаль. Доставая из кармана паспорт.

— Ты идиот? — спросила Марлис/Велосипед.

— Ну что значит — идиот? Почему вдруг?

— Да как же мы пройдем?

— Очень просто. Надо показать паспорт — и вперед…

— Ты че несешь?

— Да нет же проблем. Вот смотрите!

Он на наших глазах пересек границу миров, первого и второго, будучи родом из третьего и не понимая ваще, как устроена наша жизнь. Мы махнули на него рукой, развернулись и ушли вглубь своего восточного лагеря. Он, кажется, обиделся, решил, что мы просто смеемся над ним, как дураки.

Вроде он после всё же понял — что-то, как-то.

В ГДР было замечательное, фантастическое отношение к черным. Люди делали вид, что не замечают цвета кожи, вроде как им это без разницы. Девчонки таращились на этих жгучих красавцев и с удовольствием их пробовали. Родители боялись пасть открыть.

— А, так вы нацисты, что ли? Хотите нам про расовую теорию рассказать? — могли их запросто спросить. После мрачной истории с евреями немцы боялись собственной тени и дули на воду. И так получилось, что в страну привезли тыщи черных красавцев из Африки, они вкалывали на стройках и на заводах. К страшному удивлению этих гастарбайтеров, у них наладилась богатая и веселая личная жизнь, причем даром и без усилий. Девчонки там считались взрослыми с 14 лет, и они имели право веселиться по полной. Ну а че, свободная социалистическая страна.

Велосипед усиленно позанималась с африканцами языком. Ее португальский стал живей и богаче уже через месяц моих наблюдений. Я завидовал ее стремительному прогрессу.

Я как совецкий провинциал думал, что я у Велосипед в койке один такой. Как расист — по крайней мере, тогда я расистом был, но таким либеральным, политкорректным, вегетарианским, не опасным — я не мог себе представить, что белая симпатяга, ну ладно, пусть даже с прыщами на физии, да — сможет вдруг с негром! Взять его за живое и вообще! Но вот… Страшную эту тайну она раскрыла мне между делом, к слову, смеясь. Рассказывая мне историю про подружку, которая вышла за африканца и свалила с ним куда-то в дикую страну. С другом ее красавца Джо.

— Какого такого Джо?

— Ну какого, да того самого. Моего.

— Твоего? Я не знал, что он твой. Ты не говорила.

— Да ладно! Чего тут еще говорить. Ты видел, как мы танцевали?

— Ну, танцевали…

— Всё же сразу видно, из танца.

— Но при чем тут танцы.

— Дурачок. Он лучший из черных, а я их, поверь, немало перепробовала!

— Из черных? Перепробовала? — спросил я севшим голосом. Для меня это было как-то неожиданно. Больно. Я страдал страшно. Такое состояние у боксеров называется — groggy.

— Белые пресноваты, сам знаешь. И бледноваты, хахаха!

— Значит, это не лингвистика была с ними у тебя? — Я был оскорблен в лучших чувствах. Она была, конечно, преступницей. И вполне заслуживала смертной казни.

— Ну так одно другому не мешает. Лингвистика! И она тоже, само собой.

Она глянула на мое убитой лицо. Меня накрыло горе.

— Ой, прости, русо туристо облико морале! Не хотела тебя обидеть. Какие вы смешные, русские. Черт знает что у вас в голове. А уже ж не каменный век на дворе!

(Меркель была тогда студенткой, решений за всю страну еще не принимала, но вот эта тема, что все-все равны и что чужие не хуже своих — пробила ей мозг, точно, еще в ГДР.)

В принципе, я с большим удовольствием тогда реально убил бы свою красавицу, если б была хоть легкая надежда на то, что удастся замять дело. Но шансы на успех, на легкость и свободу, и безнаказанность — я оценивал тогда, в той ситуации, как непозволительно низкие, я стал бы главным обвиняемым… Белый Отелло против черного гарема для внучки эсэсовца… Так что вместо окончательного решения вопроса я пошел только на пьянство и глубокую, глубочайшую лирическую грусть. Мое сердце было разбито, ну и всё такое. Первый раз, что ли? Не то чтоб мы были Ромео и Джульетта, нет — обходилось без, пардон, африканских страстей. Но там же полно нюансов и степеней. И всё нестабильно! Сегодня так, завтра этак, вот только что ты мечтал от нее избавиться без скандала, и вдруг ррраз — и ты ловишь себя на мощной мысли о том что ах не можешь без нее жить! Ну, кто любил, тому не надо разжевывать. Поначалу мы с Марлис дружили, веселились, развлекались и прочее в таком духе, — казалось, не более того. Получали от наших контактов какое-то удовольствие, ну да. Но часто бывает так, что личная жизнь даже на ровном месте накаляется до невыносимого градуса, внезапно, ни с того ни с сего. Сколько уж было — после — фильмов про то, как из банальной темы ровного разврата произрастает ну чисто Шекспир со всеми вытекающими. Просто это сфера жизни такая. Кто был никем, тот (или та) станет всем. Я, выпив 0,7 бутылку Weinbrand за 15 восточных марок, изводил себя, представляя Велосипед в разных позах с черным fucking дикарем (pardon my french). Накручивал себя картинками — как вот она теми же губами, но уже не мне, а чужому постороннему самцу… Грубому животному… Ни стыда, ни совести, ни справедливости, ни манер. Значит, вот она ему то же самое — что и мне, а? А я сам виноват! Зачем я вылечил ее от лесбийства? Когда она уезжала к подругам, елозить с ними, мне было не больно, а смешно, я держался, чтоб не заржать.

И вот — всё было кончено. Я попрощался с ней на полном серьезе — мы ж расставались вроде как навеки, это было сладкое душещипательное страдание — ну так, рассказывать собутыльникам и подружкам, ах как это всё романтично. Да, конечно, она была блядь и подстилка, грязная причем, уж я-то знал, что она вытворяет в койке, эта шлюха, чему-то я и сам ее научил (впрочем, сегодня молодежи уж и не объяснить, что это такое — страшный разврат, они скажут — «ну, секс себе и секс, что вы там себе напридумывали, эх, деревенщина отсталая»).

Значит, в личной жизни случилась катастрофа, уровня такого, что выживают далеко не все, — а мир после этого не рухнул. Крутится-вертится, как будто ничего не случилось. Какое противоречие! Какая вопиющая несправедливость! Ну да так оно чаще всего и бывает. Что ж это за мир такой? Как в нем жить дальше?

Однако же это страдание — раздутое мной же из романтических побуждений — от потери довольно быстро стихло. Отчасти — из-за терапии, которую я себе устроил с не совсем уж черной, это было бы a little too much для меня тогдашнего, но всё же не с белой — с мулаткой. Ну что, сказал я себе со вздохом чуть погодя, они такие же люди, как мы. Это чтоб утешить себя — чтоб ее негры не казались мне оскорбительными. Я врал сам себе и еще врал, что верю в это вранье. Врать себе довольно легко. Это не требует больших затрат энергии.

В конце концов всё улеглось, мне надоело изнывать от мучений, и я, продемонстрировав себе тонкость своей душевной организации, смирился со своей участью. Я узнал позор за собой, но зато я знал и любовь, шалалалала, — как там было в песне про блядь и ее ухажера.

В моей голове шел сложный процесс.

Ну вот, допустим, она блядь… — и что с того?

А может, и не блядь, а просто девчонка веселится, а потом перебесится и станет «нормальной».

Но может же быть и так, что вообще они все — бляди? Да, все — но некоторым удается это скрывать?

И если так, то что лучше — знать или не знать?

А вдруг выяснится, что бляди лучше «порядочных»? Или — что это всё вообще неважно?

В юности я много про это думал, терзал себя. Небось, как и всё пиздострадатели. Это самоистязание я практиковал для того, чтоб найти истину! Какая ерунда нас волновала… К щастью, жизнь тогда вязла свое, мы с Марлис помирились и снова слились в объятиях. Жизнь такая короткая, ну и что теперь, отравлять себе ее остаток? Мы стали не разлей вода как и были до моего сенсационного открытия.

В промежутках между нашими молодежными упражнениями мы вели длинные беседы про всякое, неважно про что, главное же — обмен эмоциями, а это куда важней чем обмен любовными жидкостями. Детство, любимые книги, поездки, первый секс и прочее в таком духе, про это щебечут все юные любовники. И вот со всей неизбежностью в одну прекрасную ночь мы с ней споткнулись о наших дедов.

— Мой дед был в России!

— Когда?

— Когда, когда… Тогда. Он сидел в лагере под Тулой.

— А, в плену. В SS служил? — ничего личного и никаких шуток, просто это первое, что лезло в голову.

— Ты что! Как ты мог подумать. В пехоте он был.

— Убивал наших… — подумал я. — Из пулемета косил. Молодых ребят. Вот тварь!

Кто тварь, я сам не мог сразу точно сказать. Или дед-фашист, или его внучка, которая вот не стеснялась ездить в страну, которую жег неким старинным до-вьетнамским напалмом ее дед. Ну то есть не буквально напалмом, но все равно зверствовал же. Это родство моей подружки с фашистом, бывало, портило мне настроение и аппетит. В такие моменты я ловил себя на странном ощущении — русские девки, которые попадались тогда мне на глаза, резко подскакивали в моем подсознательном рейтинге, начинали вдруг казаться заведомо привлекательней чужих. Только потому, что они не иностранные, а свои! Какое ж это было удивительное чувство…

Дедушка-фашист этот не шел у меня из головы. (При том что я, конечно, не исключал, что у какой-то знакомой русской дед мог оказаться власовцем. Или палачом из НКВД. Или маньяком, серийным убийцей…) Я представлял себе старика в немецкой серо-зеленой форме. В каске. Со шмайссером в руках. С закатанными рукавами, вот! Мне казалось, что я прям вижу его отвратную ухмылку. Он уверен в своей безнаказанности, а я с этим ничего не могу поделать…

Мне иногда вспоминалась простая мечта из детства, из нежного возраста: приехать в Германию, искать там фашистов — и казнить их. С детской точки зрения, справедливость бы восторжествовала!

— Ты, сука, убил моего деда?

— Nein, nein, ja не убиваль.

— Убивал убивал! Вот и погибель твоя пришла!!! Думал отсидеться? И внучку твою прибью. Фашистское, стало быть, отродье. И от ваших трупов пойду прочь — с высоко поднятой головой, опьяненный победой. На Белорусском вокзале меня встретят как героя, и потом будут крутить эту хронику в кинотеатрах перед фильмами.

Что-то такое мы, пацаны, думали когда-то. Немец — он и есть немец, грохнуть его, и все дела. Спасибо за это скажут. Люди доброй воли. Вот такая мысль времен раннего детства выскочила из глубин сознания. Уж не помню, удивился я тогда или нет. Но, конечно, это переживание показалось мне немного странным. Как ни приятно убивать врагов — думал я ни с того ни с сего, — но, с другой стороны, всё ж лучше make love not war.

Мне казалось, что наши, совецкие, смотрят на меня с холодным осуждением. Как мне, кстати, понравилось это словечко «наши», которое выскочило само собой, а? Наши. Ах вот как — «наши».

И таки да, я помню, как на меня смотрели соседки Марлис в русской общаге… Да, когда я отучился в Рейхе и вернулся в Союз, она поехала ко мне. Для этого как-то там протырилась в совецкую аспирантуру.

И вот во взглядах русских я читал примерно такое:

— Ну что, полицай ты этакий! С фашисткой связался! А мы тебе нехороши. У нас не у всех есть парни, между прочим. Дрочим с тоски… Гад ты, и всё, после этого. И больше никто.

И еще одно было у русских девок переживание. Там, на этаже, было штук шесть сортиров. Немки вероломно, без объявления войны, оккупировали один — и врезали в дверь замок. Я брал у них ключ, идя до ветру. Там внутри было странно: чисто, лампочка на месте, бумажный дефицитный рулон. Полотенце. Всегда было мыло — в сетчатом таком мини-мешке, чтоб не скользило, не вылетало из рук.

— Что ж вы захватили туалет! Он ведь для всех! Как это — нам нельзя туда ходить!!! Замок врезали! Не имеете права!

— Так и вы врежьте! Вон еще пять сортиров стоит с перегоревшими лампочками и без стульчаков.

Аргумент немок нашими не принимался. Все люди равны! Всё — общее! Я же был как бы обвинен в пособничестве фашистам.

Немка в Союзе — это уже не то, что она же в Рейхе. Это уже не голый амур-тужур, не всё как у всех, а — экзотика, романтика, импорт, дефицит, в том смысле, что иностранка — это было круто, ну, тогда так считалось с этой стороны занавеса. Мы где-нибудь в буфете кинозала шпрехали с моей немкой на ее Mutterschprache, чтоб никто не мог подслушать нашу болтовню, так публика настораживалась, косилась на нас. Странно — человек только что же говорил с буфетчицей на чистом южном диалекте с хорошим фрикативным «г» — и вдруг на тебе, уже выёбывается чисто иностранно! Фокус, жульничество, оборотень какой-то, а? Нехорошо это, неправильно, лучше б он как все, как люди… Я же был как бы д'Артаньяном с его мадам Буонасье, ну или был я господином Никто, болгарским тогдашним, с нашего берега, эрзацем заморского, через Channel от нас, — Джеймса Бонда. Неким похитителем прекрасной Елены. Буратино, который уболтал экзотическую, не как все, с ее-то мастью да с ее нерусским именем — Мальвину (еврейка, небось?). Мудрый путешествует и познает мир, не выходя со своего двора, ну вот и я по этой китайской схеме учил диалектику не по Гегелю.

И вот у нас с Марлис в Союзе это всё тянулось и тянулось, наматывался уже снежный как бы шар, чисто как для снеговика. Как-то она сказала, что скоро приедут ее родители, они страстные туристы, а тут такой повод: дочка в дальних краях учится! Я пропустил эту инфу мимо ушей. Приедут — ну и приедут, мне-то что. Я помнил какие-то смешные и трогательные истории про ее стариков. Была байка про то, как они зачали Марлис. Папаша держал себя в руках и вынул до того как (ему удалось то, что они там называют aufpassen), а через полчаса заехал по второму разу. Молодые и не думали, что в засаде с первого захода таится тевтонское семя, сметающее всё на своем пути, — и вот вам, пожалуйста, внеплановое зачатие! Каково это было пережить немцам, привыкшим всё рассчитывать наперед…

Когда старики приехали, в какой-то из вечеров я был приглашен на скромный, но торжественный ужин. «Теща с тестем» оказались милыми люди. Цирлих-манирлих, салфетки, вилки-ножики, сладкие улыбки, предупредительность и деликатность. Они, люди воспитанные, старательно артикулировали, никакой скороговорки — чтоб я, иностранец, всё понял и не испытал неудобств. Гражданский мой тесть поднял дежурный тост за мир и за всё хорошее и под это дело выдал казенную гэдээровскую фразу: никогда больше с немецкой земли не должна изойти война. Это всё виноватым он голосом, мне даже стало немного жаль тостующего. И я решил его утешительно похлопать по спине:

— Ну ты-то при чем тут? Ты ж не воевал.

Ответ был для меня неожиданный:

— Почему же? Я был на войне.

— Как? На какой такой? Когда ты успел? У меня только дед воевал, а отец в 41-м был совсем пацаном, только в школу пошел… При том что я постарше твоей дочки!

— Ну просто Марлис — поздний ребенок…

— И где ж ты, пардон, воевал? «Идут по Украине солдаты группы „Центр“»? Сталинград? Белоруссия? Освенцим? Или, скажешь, зенитчиком был на Западном фронте?

— Последнее верно. Ты угадал. Зенитчиком. На Западном.

Я был уже весьма пьян — раньше я заводился, когда пил водку, много, и для чего-то хотел выпить еще и еще. Таким был когда-то образ щастья. Так понималась удача. Успех. Достижение. Водки quantum satis! Что-то такое описывал Михалыч в «Мертвом доме». Арестант в день рождения добывал водки, любой ценой, и пил, пока не упадет — иначе, считалось, праздник не удался. Сокамерники относились к этому с пониманием, радовались за него и мечтали, что случится и у них славная гулянка когда-нибудь. Хоть целый год придется на нее копить — неважно! И уж если человек может себе позволить напиться не раз в год, а почаще, то зачем же ограничивать себя и принимать щастье по-жлобски дозированно? Да, я был, бывал пьян, свободен, рад, что мог мог себе позволить напиться и выразить все свои чувства, какие были.

А на том ужине я впал в тупую задумчивость. В тихом, воспитанном и даже как бы запуганном старикашке — он казался мне долгожителем в те его 60, а мои 20 с чем-то лет — я не готов был усматривать убийцу из вермахта. Эх, а ведь сколько раз я мечтал о такой встрече! В нежные годы! Что вот я встречу фашиста, ну то есть немца — и хладнокровно и гордо, и справедливо, спасая мир, мир во всех смыслах слова — убью его, как вот убивают бешеного волка, и буду при этом довольно улыбаться. А потом, получая за это орден, скажу, что меня можно было и не награждать, на моем месте так поступил бы каждый.

И вот! Встреча, которой я ждал всю свою — на тот момент еще молодую — жизнь, — состоялась. На тебе, бери, сбылась твоя мечта! (Это как секретарша рыдала: ее, наконец, спросили, ошибившись номером — это прачечная? — и она вместо «хуячечная» ответила, как дура — «министерстве культуры».) Сбылась — а я что? Сижу, пьяно улыбаюсь — и?

Я растерянно помолчал и сказал только беззлобно:

— Вас послушать, так вы все воевали зенитчиками на Западном фронте! А кто ж партизан расстреливал? Кто деревни жег в Белоруссии?

— Да я точно на Западном воевал! Сбивал бомбардировщики. Которые летели сбрасывать бомбы на мирные города. И после я попал плен. На Западе. И в лагере отсидел два года.

— Где сидел?

— В Бельгии. На шахте вкалывал, в проходке.

— Ну, тут ты и попался. Если б ты сидел в Бельгии, то знал бы французский! Ха-ха!

— Так я знаю. Mais je parle bien Française!

— Du spinnst wohl![2] Да ладно тебе! Не пизди!

Далее я спросил его что-то на французском, это не лучший мой язык, но тем не менее. Он ответил. Плохо, нескладно, но смысл передал. Произношение у него было то еще — ну так он колледжей не заканчивал!

Дальше мы в ходе той давнишней пьянки говорили на ломаном французском. Который он учил в Бельгии на шахте, а я — в парижских пивных и, чуть не забыл, в казино в Cannes. Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, вот уж что верно, то верно… Короче, меня этот его ломаный французский убедил тогда.

— К сожалению, я всего год учил французский, в школе. И говорил совсем чуть-чуть. Но в лагере переводил кое-как. Это всё ж лучше, чем ничего!

Мы с ним подолгу вели беседы в тот раз и позже. Много пили при этом. Ну это я — много, а он-то поменьше. Немец «мой» рассказал про себя, про то время. Я это всё слушал с открытым ртом. Что я мог знать из книжек? Из совецких учебников? От казенных профессоров? Тут же было всё живое, а я-то какой никакой, но всё ж германист.

Глава 19. (Немец перец) колбаса

С выпивкой всё более или менее ясно, чего про нее много говорить. А еще же еда, немецкая — она экзотична, особливо супротив Совка, в те бедные наши годы.

Сразу меня покорили сосиски. В смысле колбаски. То есть поначалу да, я увлекся Bockwurst, которая казалась мне чемпионкой мира. С чужой, нерусской, тупой, неострой горчицей. Потом ситуация изменилась. Однажды я шел по городу — и вдруг вздрогнул, встрепенулся. На мощеной немецкой узкой улице с пряничными домиками — я был настигнут неким чудесным запахом. И пошел на него. На перекрестке повернул — и через пять минут влился вместе с улицей в тесную площадь и на ней уткнулся в киоск. Сразу метнулся к прилавку, — откуда всё и шло! Так ловят тараканов — они идут к пахучей приманке, не в силах свернуть в сторону.

В киоске продавали некие жареные колбаски. Продавец укладывал их на картонную тарелку с неаппетитной, как будто несъедобной кучкой — горчицы. Назывались эти колбаски, как выяснилось, Bratwurst. Вкус их был специфический, как раньше говорили. Ходил слух, что туда закладывали и мясо дичи. Дичь! Это звучало.

Как сейчас помню, одна такая Bratwurst стоила 80 пфеннигов.

Я съел сперва одну, потом другую… Третью…

После, через много лет, уже в другой Германии, я искал эти вот колбаски. Искал, искал… Находил что-то похожее. С таким же названием. Пробовал. Но всё было не то. Я поехал на восток Германии, в бывшую ГДР, за Bratwurst — но тех, вот тех, с тем же чудесным вкусом — колбасок не было. Они исчезли вместе со Стеной.

Что-то похожее, и это — самые вкусные сосиски обеих Германий, я нашел случайно, не ожидая от жизни уж ничего, в этом смысле — на Мюнхенском вокзале, Hauptbahnhof. Я там купил с лотка разносчика три мини-сосиски — каждая размером со средний мизинец. Название — Nurnberger Wurst. И вкус, и запах — всё совпало! Щастье таки иногда выпадает тому, кто его ищет, кто гоняется за ним…

И в пандан. Как-то мы ужинали с товарищами в Киеве. Хозяин нашего маленького банкета, чтоб сделать нам приятное, на десерт вызвал стайку проституток.

— Куда нам столько?

— Так вы ж выберете, когда определитесь. А лишних прогоним.

Одна из, с позывным Снежана, была вылитая моя первая (из взрослых) любовь, которая мне же, дура, и не дала. Небось жалеет страшно. При виде этой бляди, как бы клона моей давнишней Джульетты, тоже, как после выяснилось, шлюхи, у меня участился пульс и одновременно захотелось ссать.

— Я на минутку! Щас, щас! Подождите!

Хотя — ребята и без подсказок лениво допивали водку и вроде никуда не торопились.

Я вернулся быстро, бегом, застегиваясь на ходу.

Девок за столом заметно поубавилось. «Моей» не было.

— Где Снежана?

— Какая Снежана? А, та? Мы ее выгнали.

— Почему? Именно ее?

— Она из них самая тупая.

— Да это ж не академия наук, вы че? На хера нам ее интеллект? Надо ее срочно вернуть!

Я выскочил из кабака.

Но на улице было пусто. Девки мамой клялись, что телефона Снежаны у них нету и не было. Ну да, зачем им конкурентка — бляди же, сэр. Всё пропало… А ведь я мог бы, наконец, вроде как надругаться над давнишней обидчицей. Так, символически. Но — не удалось. Фарш невозможно провернуть назад. И это не только про сосиски.

Так вот те старинные восхитительные Bratwurstbi приблизительно таким же манером пропали — и не вернулись. Нюрнбергские — слабое всё же подобие тех восточногерманских… Мизинцы левых рук.

После, через сколько-то лет после того, как я открыл Германию, переводчиком повез в Рейх совецких пролетариев, чтоб те выпивали на халяву с немецкими коллегами. Это называлось — «Поезд дружбы». Ну, для начала, по прибытии на место — построение на центральной площади под памятником Ленину, там таких полно, и они более чем уместны: всё ж таки не чужой им человек, немецкий шпион как-никак. Ну, речи с трибуны. После — затяжной банкет. К моему столику подходили с разных сторон пьяные наши и просили перевести незатейливые тосты. Ну, я, конечно, работу свою делал. В ночи разошлись по номерам… Ранним утром меня поднимают наши, ломятся в дверь:

— Слушай, брат, выручай! Трубы горят! Мы помрем, если ты нам не поможешь найти, чем опохмелиться.

— Так в чем проблема? Вон же через дорогу универсам, берите там что хотите и опохмеляйтесь себе, — отвечал я, вспоминая с улыбкой свой первый приезд в Рейх.

— Издеваешься? Так не бывает, сейчас же семь утра, еще не дают, надо грузчиков искать и с ними договариваться — а как мы без языка-то?

Ладно, встал я, оделся, повел их в магазин. Вот винный отдел, пожалте. Ребята застыли перед витриной… Как дети перед дедушкой Морозом у Христа на елке.

— И шо, можно брать?

— Берите!

— А закусить чем?

— Да вон в том отделе затаривайтесь. Видите, где колбаса?

— Шо, так прям спокойно продается, и без очереди? А мы думали, это на банкет нам дефицит из уважения выкинули… Эх что ж мы, дураки, все женатые! А могли бы потерпеть и теперь на немках жениться, и жить тут! Водка — дешевая, пива — навалом, девки — сразу дают. Чего ж еще?

Люди родину готовы были продать за кусок салями, вот до чего их партия довела. Они там пили, переживали, плакали, блевали — непросто им было смотреть на жизнь бедной Восточной Германии…

Глава 20. Как Ломоносов

Кроме всего прочего, кроме баб и водки, у нас там была и учеба, всё ж таки. В универе задавали читать старинные газеты и переводить тексты оттуда. Подшивки желтели в библиотеке при музее Георгия Димитрова, вдали от людей. Я листал ломкие, переспелые газетные страницы — и иногда натыкался на смешные заметки. Значит, после войны немцы в свободное от работы время в добровольно-принудительном порядке вкалывали на разборке руин, из которых в основном и состояли тогда немецкие города. Просовецкая пресса обличала пороки — к примеру, девиц, которые, вместо того чтоб толкать тачки с битым кирпичом, гуляли, эх, с американскими солдатами. Те же, как злорадно сообщали газеты, были жлобами: за сеанс дружбы народов девка получала один чулок А второй приносил на следующий вечер дружок давешнего ходока, которого тоже надо было обслужить. (Кстати, и у нас при Советах чулки и позже колготки тоже были дефицитом.) Где веселые забавы с девками, там и триппер. Его англоязычные солдатики называли Veronika Dankeschon — по военно-медицинской аббревиатуре VD, то бишь venerial desease.

Ну и далее в том же духе. Изучение языка, ну а как иначе — для того нас и засылали за линию фронта!

И точно, живая языковая практика — она весомей книжек. Глупо было не использовать шанс, да…

Соседи мои по комнате в общаге тоже были немцы. С ними хошь не хошь что-то мы обсуждали…

Сейчас, задним числом, я могу отметить и такую забавную деталь: немки, с которыми я там знакомился, все были сплошь учительницами русского или переводчицами! Что заметно поднимало КПД моей работы с языком. Помню, однажды ночью в ответственный момент, когда кульминация стремительно приближалась, переводчица вдруг дернулась и с чувством воскликнула:

— Pass mal'uf!

И больше ничего не сказала.

Интересно, что бы это могло значить? Я на всякий случай остановился, слез, поднялся с кровати, закурил, задумался. Но угадать правильный ответ не смог. Подруга тоже вылезла из койки и любезно дала мне урок языка. Оказалось, что pass mal'uf, точнее, pass mal auf — это императив глагола aufpassen, одно из значений которого — быть внимательным.

— Не кончай в меня! — вот что она имела в виду.

У подружки как раз настал технологический перерыв в употреблении гормональных пилюль, а день по ее календарю был опасный. Ну вот кто б это угадал, окажись на моем месте?

В общем, выходило так, что ни днем, ни ночью я не прекращал работы над великим и могучим немецким языком. Может, есть какой способ освоения иностранного языка поэффективней, но я его не знаю.

Мой подход, правда, вложений требовал немалых, все мои доходы — стипендию и две зарплаты — я инвестировал в свое образование — о чем стоит ли теперь жалеть?

Долго жил я среди немцев, видел их в разных ситуациях. И вот что я вам скажу: в массе своей они очень совестливые люди. Просто на удивление! Кто бы мог подумать, после всего, а? Сколько раз они мне рассказывали, что им стыдно за былой фашизм, за Гитлера. Не раз я удивлялся пьяным слезам моих немецких собутыльников, когда они били себя в грудь и восклицали: «Нас никто не любит! И поделом… Заслужили…» Бывало, я даже их утешал, бедных своих однокурсников-собутыльников. Хотя — нельзя исключать, что это были стукачи Stasi, которые через такие откровения втирались в доверие к лохам и ждали ответных признаний.

Это молодежь; что же касается стариков-ветеранов, то они, если не молчали как партизаны, все как один утверждали, что воевали в безобидной пехоте, то есть были чуть ли не либералами-пацифистами; видите, все-таки совесть есть у людей. А в Израиле я встречал молодых немцев и немок, которые в каникулы бесплатно работали в кибуцах — замаливая дедовские грехи. (А после ныряли в Красное море и там любовались кораллами.) Да и среди ваших знакомых есть евреи, которых Германия взяла к себе жить, пытаясь искупить часть вины. Чудны дела твои, Господи!

А вот еще такое у меня было озарение: немцы избегают стран, где их особенно не любят. Предпочитают отдыхать у своих бывших союзников по Второй мировой — а это Турция, Греция, Испания, Италия, Болгария, Франция. А поди найди немецких туристов в, к примеру, Югославии или Белоруссии. Слабо?

Весело было в Рейхе в 70-е… Однако ж весной 1980-го настал конец красивой жизни. Я вернулся в Союз. Серый, не очень чистый, бедный, неприветливый, в котором мне негде было приткнуться. Тяжело там было дышать — после вольной-то легкомысленной Европы, пусть даже и Восточной. Так, думалось, и подохнем среди этой унылой совковости, не увидев большого свободного мира.

Глава 21. Золото партии (NSDAP)

Стена. Помню это мощное чувство границы миров — реальной, зримой, ощутимой. Вот — два ряда колючей проволоки, на высоких столбах, а между ними не спеша прохаживаются автоматчики с родными, своими, немецкими овчарками… Причем ты видишь это издалека, к проволоке-то не подойти.

И — пиво, пиво! Я там пил его не только с немцами, но и с нашими, которых было в ГДР полно. Как-то я познакомился в пивной с нашим майором, он ходил в штатском — ну, у каждого своя служба. Такой неприметный, застенчивый, бледный. Пересеклись мы с ним в Берлине, куда я то и дело заезжал. Он копался в архивах там, как я в Лейпциге — тоже углублялся в историю. Непонятно только: это у него хобби или он так по службе. Я его расспрашивал про фашистов — ну вот как это было? Почему так вышло и куда они после делись? А что, нацисты — это ж была в то время уже ничья не военная тайна, никакой секретности.

— Вот как им после войны удалось скрыться в Южной Америке?

— Они готовились, — сказал майор. — Заранее. Не на пустое место побежали! Деньги туда загодя переводили, фирмы открывали. Людей перебрасывали, внедряли и еще на месте вербовали.

— И это всё в архивах осталось?

— Что-то — да. Не всё ж сгорело. Ну и, понимаешь, половина же архивов — на Западе. Вот бы их посмотреть!

— А какой смысл? Дело же прошлое. Старички там повымерли, деньги, небось, успели проесть, потратить на инвалидные коляски…

— Практического смысла в этих изысканиях, может, и нету. А так — чисто для науки. Надо ж знать свое прошлое! Свое — ну и чужое тоже.

— Да… Точно, интересно. Ловко они устроились! Из Рейха сбежали, золото увезли и с ним там спрятались…

— Каждый ухватил свой кусок, и теперь они, кто еще жив, сидят по одному на виллах в джунглях…

Господи, это всё мы обсуждали в 1979 году! Кто же знал…

После, в 91-м, я думал: вот такие майоры и подполковники, наблюдая в перестройку и до нее за беспримерной наглостью демократов, — неужели ж ничего не чувствовали своей жопой? Не готовили отходных путей? Запасных аэродромов? Разве ж не вглядывались они жадно и страстно в опыт нацистов, которые загодя думали о том, куды бечь? Не засылали своих в немецкие архивы?

Куды, куды бечь… Туды! Как-то в Чили, в командировке — переводил на аэрокосмическом салоне — я слегка прошелся по немецкому следу. Там есть — то есть тогда были — немецкие поселки с немецкими же гимназиями. Беглым военным преступникам где ж скрываться от европейского правосудия, как не на краю света? Я в тех местах выпивал с этническими немцами — их родители были вообще натуральные фашисты. Эти потомки нацистов — сплошь офицеры и генералы. При Пиночете они были не последние люди. Поди разберись — а не на золото ли Рейха построена чилийская экономика? Не мозговыми ли ресурсами беглых нацистов? Ну, пусть не на сто процентов, но…

Один чилийский отставник, когда мы после ужина в кабаке зашли к нему домой (а меня ему отрекомендовали московские его друзья, личности довольно мутные), чтоб залакировать это дело вискарем, показывал мне свой семейный фотоальбом. Там на страницах пряничные городки, старики в строгих тройках и старушки с буклями. Old country, как называют Италию старые мафиози, перебравшиеся в Штаты. И вдруг среди этого занудства мелькнула страница с престранной фоткой — портрет фюрера с автографом. Да, небось, старик и вытащил альбом, чтоб похвастать передо мной близостью (своей семьи) к Алоизычу! Логика эта мне показалась простой: меня же полковнику рекомендовали московские «фошызды», значит, я типа свой.

— Гм…

— Моя бабушка, она была интеллектуалка, дружила с ним.

— А дедушка? Воевал?

— Разумеется! На Восточном фронте. А вот видишь эту девочку в белом платье, которая вручает букет фюреру? Это моя тетя Эрика… После войны им всем пришлось бежать за океан, — сказал он со вздохом.

Из Чили слабо было вытащить беглецов — руки коротки! Эк жизнь-то поворачивается…

Их не достали. Почему-то.

Да мало ли причин! Один знакомый еврей, немного сумасшедший (у него, кстати, и справка имеется, впрочем, там что-то более или менее безобидное написано), но страшно умный, рассказывал мне за бутылкой:

— Немецкий фюрер, сам того не осознавая, был орудием Божьим.

— Да ладно тебе! Ты гонишь!

— Нет. Вот послушай. Господь руками Гитлера наказал евреев за ассимиляцию. Вот смотри. Если бы не фюрер с Холокостом, то не было бы государства Израиль. А, значит, не был бы исполнен Ветхий Завет. Поскольку Бог, как известно, не фраер, то он такого не мог допустить. И да, легких путей он никому не обещал! Господь благ, но он не добренький. Он призывает к ответу любого, кто нарушает. Израиль стоит по Ветхому Завету, как и было предсказано… Еврейский народ, опять же согласно Завету, вернулся туда, откуда вышел. И еще получил отступные богатые с фашистов. Я, кстати, к Холокосту отношусь сдержанно. Не рыдаю над ним. В Книгах Иеремии и Иезекиля было прямое предупреждение о Холокосте. А Библию же писали не просто так! Не для того, чтоб к ней можно было несерьезно отнестись. Там объяснено: Холокост будет за то, что евреи вопреки «Ветхому Завету» — то есть договору с Богом — начнут ассимилироваться и таким манером исчезать как народ. Евреи, которые жили в Берлине в 20-е годы, — думали, что они станут немцами, а Господа Бога своего — побоку. Но нет, так это не работает. И сверху был отмобилизован Гитлер. Он, по его словам, делал ровно то, чего хотела вся Европа, но другие просто стеснялись и боялись признаться. В том, что страстно желают избавиться от евреев. Те, в свою очередь, должны были вернуться в землю Ханаанскую, потому что так велел Господь. То есть верховная инстанция, с которой не спорят. Что касается товарища Сталина, он был тоже лоббистом евреев. Бывший семинарист, он знал, что евреи должны вернуться на свою землю.

— Скажи, а ты в курсе, кто раньше жил на земле Ханаанской, пока туда не пришли евреи?

— Языческие племена.

— И куда же они с приходом евреев делись?

— Ну — как? Рассосались. Смешались с евреями.

— Вот приблизительно так все и отвечают. Или говорят еще, что там ваще никто не жил, почему-то никто не хотел селиться на земле обетованной, хотя кусок-то она лакомый. (Никто ж не знал тогда, что там нет нефти.) На самом деле коренные жители — они были евреями вырезаны. Согласно еврейским же источникам.

— Да? Ну что говорить про чужие народы, когда Господь свой народ карал много раз — и Египет был, и Вавилон… Холокост — не более чем звено в этой цепи…

Да, так вот. После тот майор, который увлекался немецкой историей — небось, у него было уже звание повыше, — мелькнул в телевизоре и позже стал то и дело в нем светиться. Так вот он рассказывал, что служил каким-то массовиком-затейником в нашем провинциальном гарнизоне в ГСВГ. И точно, я помнил, что он туда отъезжал то и дело, к себе в Arsch der Welt, то бишь немецкий медвежий угол. Чтоб все наивные так и подумали — вот, человек в провинции ерундой занимается, а не в столице серьезные дела проворачивает. Он, небось, потому и всплыл, и поднялся, что знал много чего. Про финансы и их тайные пути. И про те старые деньги нацистов — и, почему нет, про новое русское золото партии, которое пропало. Ну или не пропало, а ушло куда надо. А?

Впрочем, это дело прошлое. Чего теперь его ворошить?

Глава 22. Калаш vs Hugo Schmeisser

Да… Война закончилась, но не вся, не полностью. Мериться этносы не перестали.

В списке важных загадок из русско-немецкой жизни не последнее место занимает вопрос: содрал Михаил Калашников свой автомат у Хуго Шмайссера? Или сам по себе изобрел?

Я не раз попадал на такие дебаты, переводил и вроде что-то понял. Этот сюжет на самом деле куда веселей и забористей, чем кажется на первый-второй (рассчитайсь!) взгляды.

В этой истории всё смешно буквально с самого начала — и даже еще до ее начала.

Мало кто знает, что Калашников — автор романа. Под названием «Автомат». Вот именно автомат — а не, к примеру, штурмовая винтовка, — это к вопросу о приоритетах, ха-ха.

Про автора писали: «Известный (?) исторический романист… имел международную (?) славу. Однако, уделяя основное внимание исполнению своих служебных обязанностей (само собой), он так и не оправдал возлагавшихся на него надежд…»

Ну что, еще один миф, которых и так немало крутится вокруг жизни и деятельности знаменитого оружейника?

Нет! Речь про другого Калашникова — не Михаила, а Ивана.

А роман таки да, был. Вышел он в 1841 году. Ровно за сто лет до… Про служебные обязанности Ивана — имелось в виду, что он имел чин тайного советника.

«Автомат» тот, если кому интересно, про войну 1812 года. Кровь и муки, зверства французов. Главному персонажу — его зовут Евгений Судьбин — снится, что он слушает лекцию некоего профессора, который учит: «Человек есть автомат. Великие учителя Германии, наконец, открыли глаза слепому человечеству. Отныне обязанностью человека должно быть наслаждение, целью его действий — земное блаженство, его собственное „я“. Прочь добродетель, любовь к ближнему, великодушие. Нам нечего думать о других…» Что-то такое красно-коричневое тут пробивается.

Судьбин с этой приснившейся ему концепцией соглашается — вот она, связь с современностью, это прям про наши дни! — и, раз всё дозволено, идет убивать.

И еще цитатка, про ту войну, с французами: «Тысячи растерзанных трупов, разбитых голов, оторванных членов (гусары, молчать! — ИС) валялись кучами, источая потоки крови. Омертвевшие трупы еще сохраняли выражение последнего момента ярости, в котором застала их смерть: раскрытые глаза еще смотрели (так в тексте — ИС) жаждою убийства, и застывшие в крови руки еще, казалось, раздирали челюсти противника. Опираясь на отвратительные остатки своих друзей и врагов, умирающие силились приподняться из кровавой лужи, заливавшей им гортань…» Ведь красочно же! Где война, там Калашников. Вот какие разрушения может вызвать автомат… В смысле человек, а не автоматическое оружие!

Но ближе к телу. Мог ли наш народный умелец самостоятельно создать шедевр?

Вообще, кто он, откуда, где и чему учился, что знал и умел?

Михаил Тимофеевич Калашников (далее МТ) родился в крестьянской семье — 17-м ребенком из 19. Случилось это в 1919 году. К тому времени уж год, как закончилась война, в которой немцы били (своих) супостатов из первого немецкого автомата (в котором, извиняюсь, заметно сходство с нашим будущим ППШ), изобретенного и запущенного в производство Хуго Шмайсером — да, да, тем самым! Этот Хуго, потомственный оружейник, с младых ногтей продолжал династию. После школьных занятий пацан бежал не собак гонять или там тупо мяч пинать — а на работу к папаше, ведущему конструктору оружейного завода. Хуго смотрел на мастеров и помогал по мелочи. Впрочем, нет смысла сравнивать этих двух оружейников, немецкого и нашего… О-хо-хо…

Эти споры — кто изобрел, а кто украл! Два конструктора — Фолльмер и Гайпель — уверяли, что они сами изобрели тот самый знаменитый MP-40! И Шмайссер тут якобы ни при чем, и сходство с его образцами чисто случайное, мало ли совпадений. Но на фронте солдаты называли MP-40 «шмайссерами». Они как будто знали, как там всё было!

Биографы МТ патриотично и справедливо указывают, что Алтайский край прославил не только Калашников, но и — сам Ползунов! Который вроде изобрел паровую машину — вот типа именно он, а не какой-то там Шмайссер или, допустим, Уатт. Впрочем, как мы любим, «открытие Ползунова, на два десятка лет опередившего зарубежных ученых, предали забвению».

Вы, наверно, не удивитесь, прочтя в отечественных книжках, что МТ, как только пошел в школу — так сразу и кинулся изобретать всё что ни попадя. В те годы он замахивался сконструировать не что иное, как велосипед! Ну и так, между делом, кое-что по мелочи: к примеру, вечный двигатель. (Ему) казалось, что он был страшно близок к успеху. Не хватало только некоего особого подшипника… Экая незадача!

В отличие от вечного двигателя и велосипеда, которые не задались, не захотели изобретаться, — одну вещь МТ таки сконструировал и собственноручно изготовил. Это было некое подобие (старинного) пистолета, там вместо пороха была сера, содранная со спичечных головок. Кроме всего прочего, МТ сочинял пьесы, которые ставились на сцене — школьной. Будущий оружейник имел кличку Поэт. До чего же у нас литературоцентричная страна все-таки! И да, тут бы еще не забыть про роман его тезки — «Автоматъ».

И вот первый юбилей — МТ стукнуло 10 лет. В тот год случилось ужасное: семью Калашниковых раскулачили! (Со Шмайссерами это случилось позже, в 1946-м, — тогда коммунисты отняли у них всю собственность. А вот во Вторую мировую Шмайссеры были богатейшими людьми в городе Зуль. В отличие от нищих ссыльных Калашниковых.) Странно читать про эти конфискации сегодня, когда русские олигархи возят своих кобельков и сучек на джетах на вязки и собачьи выставки. Ну что ж, когда ума нет, не жди трезвой (экономической) политики… Отнять и поделить, по заветам Полиграфа Полиграфыча Шарикова! Как в великой державе восторжествовал идиотизм, заслуживающий лучшего применения? Впрочем, незачем рассуждать, нас поставили перед фактом, и всё тут. А поезд к тому же ушел.

«Кулаки» те, Калашниковы, были сказочно богаты — владели не то тремя, не то четырьмя лошадьми, МТ точно и сам не помнил, когда писал (или диктовал) мемуары.

В ссылке будущему конструктору не понравилось (при том что на старости лет он будет за эту репрессию признателен рябому упырю, но об этом позже), и он сбежал из диких мест в родную деревню, где осталась его замужняя сестра. Спрятался у нее. Добыл поддельные документы и жил по ним. По бумагам — одно, а в жизни — другое, видите, это у него давно началось. Там, в деревне, у кого-на на чердаке Миша нашел браунинг, оставшийся с Гражданской, и какое-то время не расставался с ним — видите, неодолимая тяга к оружию! Кто-то, как водится, донес. Чистая уголовка! Тут как минимум две статьи УК, по которым МТ решительно и надолго поехал бы в лагерь, — если б случайно ему не посчастливилось ускользнуть от доблестных чекистов, которые прибыли за ним. Сын раскулаченного врага народа ушел в побег! Господи, да за меньшее расстреливали. Тут высшая мера корячилась. У нас люди вон на зону идут за сколотую зубную ментовскую эмаль, за потроганную руку… Да, щас такого красавца раскрутили б по полной — терроризм в чистом виде, по русским понятиям XXI века.

Но — обошлось. Что тут скажешь — повезло! Вместо уголовника человек стал героем. Кстати, по похожей схеме действовал и Горби — скрывал, что был в оккупации. Если б будущий генсек честно заполнял анкеты, даже кресло председателя колхоза ему б не доверили. И еще. Михаил Ульянов рассказывал, что, когда поехал из свой деревни в Москву, прихватил с собой пистолет, ну так, на всякий случай, мало ли. Ствол лежал в чемоданчике. На вокзале приезжего остановил мент: «А ну-ка, открой!» Ульянов открыл… Понимая, что жизнь дала трещину и он сам во всем виноват. Однако ж мент только заглянул в чемодан, а копаться в бедном бельишке (будущего народного артиста) побрезговал.

И вот в итоге МТ забрали не в лагерь, а всего лишь в армию. Там он познакомился с серьезным автоматическим оружием — пулеметом Дегтярева. Который ему, впрочем, «казался все-таки далеким от совершенства», ну что ты будешь делать! Небось не зря многие считают, что его немецкий аналог, MG-42 — получше, пострашней для врага. Ну, ладно, казался далеким, и что с того? А то, что Калашников, вдохновенный пулеметом, ударился в размышления. «Просыпаясь по ночам, пытался представить: а какой бы я сам сделал пистолет-пулемет? Утром вытаскивал из тумбочки тетрадку, делал наброски, чертежи. Потом неоднократно их переделывал. Я заболел по-настоящему идеей создания автоматического оружия». Началось! Видите, «неоднократно переделывал»! Чисто как Лев Толстой — «Войну и мир». Верить этому, не верить — это уж кто как.

Правда, для начала МТ в армии придумал всё же не прям сразу автомат, но вещь тоже полезную, военную — так называемый «счетчик моточасов» (речь про ресурс танка). Причем сделал он этот гаджет на базе простого гражданского будильника. Восторженные биографы писали, что после взятия на вооружение этого чудо-будильника изобретателя вызвал к себе сам Жуков! Познакомиться хотел с великим изобретателем.

Имел еще хождение такой миф: якобы тот же Жуков перед самой войной вызвал Калашникова и приказал сконструировать для армии как раз автомат, причем не простой, а какого еще не было в мире! Эх! Размахнись плечо.

Размышления МТ на эту тему шли безостановочно (если верить его мемуарам). В свободное время, которого много было в госпитале, куда командир танка сержант Калашников попал после того, как 31 августа 1941 года был ранен в плечо и контужен. «Постепенно у него начали прорисовываться контуры задуманной схемы автоматики оружия. Помогло то, что Калашников хорошо знал устройство и действие пистолета ТТ и мосинской винтовки», — отмечают летописцы.

Да, вот очень кстати один из этих биографов упомянул два образца русского оружия. Не будем проходить мимо!

Сперва пару слов про знаменитую винтовку Мосина.

Принимая то ружье на вооружение, военный министр П. С. Ванновский писал:

«В изготовляемом новом образце имеются части, предложенные полковником Роговцевым, комиссией генерал-лейтенанта Чагина, капитаном Мосиным (он тут на третьем месте из четырех, причем не по алфавиту) и Лео Наганом (того самого, который револьвер. — ИС), так что целесообразно дать выработанному образцу наименование: русская 3-лин. винтовка образца 1891 года». А вот Император Александр III, когда ему принесли бумагу на утверждение, слово «русская», несмотря на весь свой хваленый патриотизм — вычеркнул. Справедливости ради, похоже…

Впрочем, вклад Мосина был всё же хоть как-то оценен. За ним оставили права на разработанные им отдельные части винтовки — и присудили ему Большую Михайловскую премию («за выдающиеся разработки по артиллерийско-стрелковой части»). А вот в 1938 году, когда идеология в СССР уж совсем победила здравый смысл и приличия, в наставлении по стрелковому делу старую формулировку поменяли на новую: в тексте уже говорилось про винтовку чисто Мосина, а не просто «1891 года». Это, видимо, из патриотических побуждений — но всё ж сделали оговорку: указали, что Мосин — один из авторов, не единственный. Забавно, что в иностранных русофобских источниках это оружие часто называют винтовкой Мосина — Нагана, ахаха. И чтоб два раза не вставать скажем, что там идут разговоры не про ТТ и «Макаров», но про «Токарев — Кольт» и «Макаров — Вальтер». Про последний мы уж тут не будем, раз МТ на него не ссылался, — а про ТТ никак нельзя не сказать пару слов.

Все помнят, как Красная Армия в промежутке между большими войнами захотела поменять старенький (1895 года) иностранный револьвер, бельгийский наган, на современный русский пистолет. А где ж его взять-то? Где, где — скопипастить у буржуев! Выбрали браунинг — губа не дура. Сразу стало ясно, что один в один скопировать не выйдет, на старых-то станках.

Ну и решили сделать упрощенную версию пистолета! Без предохранителя, типа «тормоза придумали трусы». (Какой мудак это придумал?) А как же — без? Это разъяснялось в инструкции:

«Чтобы поставить взведенный курок на предохранительный взвод, его сначала нужно спустить: придерживать его большим пальцем и нажимая на спуск указательным. Если же курок спущен, его нужно немного отвести назад — и так заблокируются и спуск, и затвор, а курок не будет касаться ударника».

Тут легко запутаться, особенно когда всё на нервах, — к примеру, в бою. Случайных выстрелов было так много, что в какой-то момент в Красной Армии вышел запрет: ни в коем случае не держать патрон в патроннике ТТ, если только ты не собираешься вот прям немедленно выстрелить. А вот и еще одна досадная особенность ТТ, известная и военным ветеранам, и бандитам 90-х — это слабая защелка: бывало, магазин с патронами вероломно вываливался из рукоятки. Короче, ТТ — весьма капризный и ненадежный пистолет. Впрочем, киллеры на него не жаловались, их этот ствол устраивал как одноразовый инструмент.

После в Совецкой Армии ТТ заменили макаровым, слизанным, как известно, с немецкого оригинала. За образец взяли коротенький Walther, увеличив калибр до 9 мм. Попасть в цель из макарова не так просто даже бывалому человеку. Наши офицеры шутили, что это оружие годится чтоб застрелиться… Это всё немного странно, но почему меня это не удивляет?

Короче, не всё так просто с приоритетом русских оружейных конструкторов, да.

В госпитале, как сообщают биографы великого конструктора, МТ свел важное, чуть ли не судьбоносное знакомство с неким старлеем, соседом по палате. И раненый офицер дал нашему изобретателю важную информацию. А именно: сообщил, что вот есть такой автомат — Suomi, который хорошо себя показал в финскую. Это типа тоже дало мощный толчок. Кругозор изобретателя расширился, вы ж понимаете. (До сих пор, и небось не зря, идут дискуссии на тему: «Был ли совецкий ППШ скопирован с финского автомата, который изменил историю оружия?», но это не имеет отношения к делу, да.) Итогом этих исканий стали наброски — не чертежи, чертить изобретатель не умел (это за него делала одна юная чертежница, на которой он после, как благородный человек, женился) — некоего автоматического оружия. С этими рисунками МТ, выписавшись из госпиталя, пошел по разным оружейным инстанциям. Как ни странно, сержанта там принимали и выслушивали, и рассматривали картинки… И так он ходил по всяким конторам весь свой положенный ему после ранения отпуск. Надо сказать, что авторство Калашникова в тот раз никто не подвергал сомнению! Одна беда — то изобретение все завернули. Но! В какой-то из пройденных инстанций решили: а пусть человек работает, в числе прочих! Его даже допустили к конкурсам, на общих основаниях. Всё для фронта, всё для победы — почему нет? Так МТ попал в обойму оружейников.

А в это время в Рейхе…

Июнь 1943-го. вермахт, после всех положенных испытаний и доводок, принял на вооружение новый автомат — MP-43. Не слышали про такой? А потому так поначалу назывался знаменитый Sturmgewehr 44, та самая штурмовая винтовка. Которая, как нас учили, не имеет никакого отношения к «калашу»?

Но вдруг! Всего через месяц после боевого крещения! А именно 15 июля 1943 года ведущих совецких конструкторов вызвали в Наркомат вооружений. Срочно! И предъявили спецам вот эту вот трофейную штурмовую винтовку. И поставили задачу: сделать то-то в этом духе.

— А как же нам конструировать? У нас и патрона нету такого…

Какого — такого?

Там самое главное — как раз новый патрон. Так называемый промежуточный. Короче винтовочного, длинней пистолетного, а по мощности где-то между ними. Так-то теоретически можно выдать каждому пехотинцу по ручному пулемету, и вперед. Но пулемет — он тяжелый, поди побегай с ним в атаку, да еще и с боезапасом.

Конструкторы наши были в ступоре: как жарить рыбу, когда ее нету? Как делать новое оружие, когда патрона под него нету?

— Вы идите, жарьте, а рыба потом будет.

Тогда мелькала статистика, что в бою потери немцев, вооруженных этим новым шмайссером, были меньше наших. В пять раз! Ну а как с этим новым оружием могла соревноваться изобретенная в 1891-м винтовка?

Ну и на кого же возложили высокую миссию, нашу традиционную скрепу — догнать и перегнать?

На конкурс позвали классиков. Дегтярев, Шпагин, Токарев, Стечкин, Симонов и др., в том числе и МТ. А победил в первом туре — Судаев! Да, тот самый, который сделал лучший совецкий автомат Второй мировой. Про который писали:

«Не уступая по боевым качествам пистолету-пулемету Дегтярева и пистолету-пулемету Шпагина, ППС-43 (буква „С“ тут означает „Судаев“ — ИС) был со снаряженным магазином легче их на 1,8 кило, требовал при изготовлении в два раза меньше металла и в три — трудозатрат». Но было поздно — давно уже было налажено производство ППШ, не менять же концепцию посреди войны!

И вот этот Судаев, который вместе с другими конкурсантами изучил StG 44, за год с небольшим с нуля сделал свой новый автомат — АС-44. Который в августе 1944-го на испытаниях был признан лучшим!

Судаев, а не Калашников? Нет ли тут ошибки? Нету.

Именно судаевские автоматы — экспериментальная партия — поехали на фронт! В начале 1945-го. Но вот незадача! Пока суть да дело, война возьми да и кончись… А раз так, то и спешить некуда. Судаеву тем не менее поручили дорабатывать этот его АС-44. Однако! В августе 1946-го конструктор, увы, умер: его здоровье было сильно подорвано в блокадном Ленинграде (язва желудка и проч.).

Да, так а что наш Калашников? В заключительном акте по итогам испытания его АК-46 был оглашен приговор:

«Система несовершенна и доработке не подлежит».

Сливай воду, сержант? Нет! Вы не угадали. Несмотря на столь разгромную рецензию, по какой-то скрытой от нас причине очень влиятельный человек — а именно: начальник испытательного отдела полигона по фамилии Лютый — вдруг горячо поддержал МТ, вроде как лузера: «Я изменил в отчете (разгромное) заключение и рекомендовал автомат на доработку…»

А на какую ж доработку? Пожалуйста, Лютый объяснил:

«Я пришел к выводу, что конструкцию следует переделать почти заново».

В списке кардинальных изменений, которые он потребовал внести, было 18 пунктов.

Кто же переделывал автомат «почти заново»? Неужели сам МТ? Не угадали.

Вот кусок из мемуаров инженера-конструктора Зайцева: «Ознакомив меня с его (Калашникова) 7,62-мм карабином под патрон образца 1943 года и общим видом спроектированного им автомата (это вдобавок к карабину. — ИС), Михаил Тимофеевич поставил передо мной задачу о проработке технического проекта для изготовления опытного образца и испытания его на заводе. Затем, после доработки документации по результатам заводских испытаний, изготовить еще два образца для испытаний на полигоне. Всё это надо было выполнить до конца 1946 года».

Примечательно, что МТ тут говорит тоном заказчика, а не конструктора! На каком основании? Откуда такие полномочия? Непонятно…

Зайцев, писали, «проделал значительную работу» по созданию АК-47. Настолько значительную, что вначале была даже идея дать оружию такое название: «АКЗ». То есть «Автомат Калашникова — Зайцева». Признавая заслуги «помощника». Были разговоры, что некий военный чиновник эту идею зарубил: «Зайцев? Зайчик, что ли? Ну, несерьезно, это ж грозное оружие!» Ну да, ну да… А Калашников — это который грохнул царского опричника (опричник — это не то чтобы уж совсем ФСБшник, торопливо замечаю я). Главный персонаж поэмы Лермонтова хоть и купец, но всё ж ближе к трудовому народу, чем Кирибеевич, со своей тоже, кстати, подозрительной фамилией.

Ну хоть денег бы дали обделенному славой Зайцеву! Но нет — вычеркнули его из всех списков: и на награждение, и на премирование. Правда, потом, в 1958-м, его заслуги оценили — и позвали на работу в Москву. Пообещали серьезную зарплату и даже квартиру. И не за красивые глаза, все ж понимали, кто есть кто и на что способен. Зайцев засобирался — какие перспективы открылись! Наконец-то! Но местный КГБ этот вызов в столицу отменил и дал другую установку: сидеть в Коврове и не дергаться. Чтоб конструктор не оттягивал на себя внимание и вся слава досталась простому человеку «из народа»? Вполне вероятно…

Но битва амбиций продолжалась. Там такие страсти кипели! Родственники ковровского конструктора рассказывали, что на банкете в честь юбилея Калашникова к виновнику торжества подошел Зайцев и… в ярости перевернул богато накрытый стол. Скандал! Потом, в свою очередь, Калашников собрался на юбилей Зайцева, и неизвестно, во что бы там вылились соперничество и обиды, — но в автокатастрофе разбилась его дочь, и поездка отменилась.

Что дальше?

Зайцев ушел на пенсию. Тихо сидел на даче. Чем там занимался? Дочка рассказывала — разводил костры и жег всякое старье. Огонь, огонь! Всё ж старый оружейник…

И еще родня Зайцева в интервью высказывала такую обиду: вот, Калашников два месяца всего повоевал и на фронт больше не вернулся, его даже называли в семье обделенного славой конструктора, извиняюсь за выражение, дезертиром! В то время как Зайцев отказался от брони, положенной ему как оружейнику — и всю войну провел на фронте, разведчиком, и не только с немцами воевал, но даже с японцами… Ну да, наверно, было обидно.

Так, значит, Зайцев всего лишь «помогал». И не только он. Еще одного серьезного человека подключил тот самый Лютый, который стал покровительствовать МТ — небось, его кто-то об этом очень настоятельно попросил, не иначе (никак не могу отделаться от этой мысли). Лютый писал:

«В усовершенствовании автомата (АК) принял участие мой давний товарищ — сообразительный и опытный инженер Владимир Дейкин… (между прочим, полковник, служил не где-то, а в Главном артиллерийском управлении! — ИС) Втроем (!) мы работали до 1947 года, когда, наконец, изготовили опытный автомат. Я лично испытывал новое оружие».

Вот что такое это — «втроем»? Это кто? Ну, понятно, Зайцев, Дейкин, а третий — Калашников? Нет — Лютый же прямо сказал: «Втроем МЫ работали…» То есть он сам и еще двое. Которые прямо названы. Калашников в состав этой тройки работяг не попал… Видно, тут Лютый сбился, проговорился: то он с серьезным видом защищал версию о руководящей роли Калашникова, то, увлекшись и отвлекшись, резал правду-матку. С солдатской прямотой.

А, может, это была и не тройка и не четверка? Есть версия, что и знаменитый оружейник Симонов тоже участвовал в создании АК. Почему же его не засветили? Заслуженный человек. Но дело в том, что он был в опале — как выдвиженец «врага народа» Тухачевского. Ни премии ему, ни (дополнительной) славы. Ну, да ладно, не расстреляли, и на том спасибо. «Время было такое», как грится.

Итак, Судаев умер в возрасте 33 лет, не успев довести до ума свой на тот момент лучший в СССР автомат. Как быть-то? Хорошо хоть война кончилась… Что ж дальше?

А вот дальше что. Вдруг, через два месяца после смерти Судаева (это август 1946-го), в СССР привозят самого Хуго Шмайссера (октябрь того же 1946-го), великого и могучего! Может, эти события даже связаны между собой, а? С Хуго привезли еще кучу его сотрудников. Ни много ни мало — 474 человека! И какие это были умы! Знаменитые Вернер Грунер и Курт Хорн — те самые, что сделали легендарный пулемет MG42, он до сих пор на вооружении бундесвера и прочих армий. А еще — главный конструктор фирмы «Gustlof Werke» Карл Август Барницке. А также Оскар Шинк, Оскар Генрих Бетцольд и другие звезды… Это что касается людей; а чертежи были вывезены из Германии, понятно, еще раньше — в 1945-м. В объеме, чтоб вы понимали, 10 785 листов.

Кстати — или, наоборот, некстати — мне вдруг вспомнилось, что в то самое время перед бывшим зеком Королевым, Главным конструктором, поставили задачу — сделать ракету. Не прям сразу уникальную русскую, которая бы не имела аналогов и прецедентов. А всего лишь копию фашистской «Фау-2», только из совецких материалов. Увы, Королеву повезло меньше, чем Калашникову: Хуго Шмайссера Калашникову привезли, а вот доставить в СССР Вернера фон Брауна не удалось — его успели перехватить американцы… Но в чем-то Королеву всё ж повезло: могли б его тоже подчинить какому-нибудь сержанту, но не сделали этого, так что вся слава и все положенные матблага по заслугам достались лично Сергею Павловичу.

Но это всё не имеет отношения к делу, разумеется. Шмайссера и его бригаду гастарбайтеров, заробiтчан-захiденцiв, привезли в Ижевск. Платили им очень хорошо! Лично Хуго слал жене каждый месяц по 2000 марок, ого! (Кстати, после смерти Хуго на его вдове женился его брат Ханс, который ради этого вернулся из Западной Германии, куда в 1950-м сбежал из ГДР. Вот драма, вот коллизия, какая love story!) Это столько платили ни за что? За «пару советов», которые, как деликатно выразился Шмайссер незадолго до смерти (а чего это вдруг умер, как только вернулся на родину?), он дал Калашникову?

В Ижевске — видимо, по чистой случайности — трудился тогда и наш МТ, 27-летний сержант, с 9 классами образования.

Он, значит, и тут же немецкие классики…

Но нет! Это была военная тайна! По официальной на тот момент версии, ни в каком таком Ижевске Калашников не работал, а жил и творил он якобы в Туле! И потому ничего позаимствовать у немцев не имел возможности. И автомат изобрел и сделал сам!

Однако к юбилею МТ в 2009 году на завод в Ижевске повесили мемориальную доску с текстом типа «Здесь Калашников делал свой автомат». А зачем же врали? Небось было что скрывать…

Часто пишут, оправдываясь и защищая безоговорочную оригинальность «калаша», что Шмайссера и близко не подпускали к нашим разработкам. У него якобы даже не было допуска! Ведь — второй наш казенный аргумент — немец же потом мог уехать домой и там всё рассказать какому-нибудь вероятному противнику! Да не смешите мои тапочки. Расстрелять нациста, члена НСДАП аж с 1 мая 1933 года, который верой и правдой служил Гитлеру, — это ж одно удовольствие. Какое шоу бы могли устроить по этому поводу у какого-нибудь тогдашнего Малахова! Или просто упрятать немца куда подальше. Вы что, забыли, какие стояли времена? Ну и потом — кому б Хуго что рассказывал? Там же, в ГДР, Штази зверствовала не хуже, чем у некоторых. Кстати, это фантастика — Шмайссера у нас не грохнули! Почему все-таки? Тем более когда тот стал не нужен? Как же фашиста-то пожалели, а?

Итак, шесть лет два знаменитых оружейника, наш и немецкий (последний даже со свитой), трудятся на одном заводе… «Встретиться и поговорить с глазу на глаз с немецкими конструкторами в Ижевске Калашникову не довелось, хотя и работали они в одном заводском корпусе, правда, на разных этажах. Однажды только увидел Михаил, что сидели немцы в отдельном помещении, что-то чертили, тщательно рвали бумаги», — сообщают биографы. Надо же, работали бок о бок, но — не виделись. Бумаги немцы рвали — чтоб МТ у них не украл какую идею? Люблю я пропаганду, она иногда смешней цирка.

Аналогичный случай был однажды в Вашингтоне.

— Вы курили марихуану? — спросили раз Клинтона.

— Да, курил, но не затягивался.

Важно еще вот что. Много говорено про то, что все идеи, воплощенные Шмайссером, были придуманы не им, а сильно до него, причем самыми разными конструкторами. Упоминалась первая в мире (!) самозарядная винтовка мексиканского генерала Мануэля Мондрагона, он еще в 1887 году, в XIX веке! — придумал и запатентовал автоматику с отводом пороховых газов и запиранием затвора поворотом (всё как у Калашникова!). Массовый выпуск той винтовки начался в 1908-м. Ну никак Шмайссер не мог не видеть винтовку Мондрагона. Поскольку в Первую мировую поставлялась в немецкую армию. (А производилась в Швейцарии.) Как же было не полюбопытствовать! Всё ж под рукой! Приводили в пример и ручной пулемет Льюиса (1923) — а и правда, он весьма смахивает на «калаш»! Да и незачем далеко ходить: наш довольно великий оружейник Федоров использовал тот же принцип отвода газов еще в 1925-м. (Интересно — сам придумал или позаимствовал у Мондрагона?) И после него в 1930-х, в разных моделях — то же самое повторили Токарев и Симонов. Таким образом — учат нас казенные историки оружия — Калашникову незачем было заимствовать у немцев давно и широко известную в России схему автоматики.

Но!

По какой-то странной причине на экстренное совещание в Наркомат в 1943-м приволокли не эти вот старые, всем известные винтовки и пулеметы — а ухватились отчего-то жалкий этот трофейный никому не интересный Шмайссер… Который не оказал якобы никакого влияния.

Нам объясняют:

— Шмайссер тут ни при чем! Мы всего только и взяли у него — короткий патрон, концепцию штурмовой винтовки и «материало- и трудосберегающую технологию листовой штамповки». А всё остальное — наше!

«Всего лишь», — понимаете, да? Концепцию, технологию и патрон. А больше-то и ничего, ни-ни!

А почему, кстати, у нас «калаш» называется автоматом? Возможно, потому, что немецкий термин — там это одно слово, Sturmgewehr, штурмовая винтовка — придумал лично Гитлер. Вычеркнуть, забыть! Не упоминать нацистов и конструкторов, которые на них работали. Зачем их, лузеров, прославлять? Кому от этого будет польза? Ну а что, логично…

И тут справедливости ради необходимо заметить, что русские заметно и принципиально — хотя и невольно, и пусть!!! — скорректировали концепцию нового оружия. Немецкую точность разбавили родным раздолбайским менталитетом. Вот не было бы щастья — да несчастье помогло. Известно, что АК очень надежен. Но вот за счет чего? Как этого добились? Наши про это молчат. А американцы отрыли нам эту главную тайну «калаша»:

— Именно потому, что детали АК-47 пригнаны неплотно, его трудно вывести из строя. Его не может застопорить ни грязь, ни некачественная смазка, ни нагар, который появляется в дуле во время длительного боя. Он так надежен, что не выходит из строя, даже побывав в воде или в песке.

Такими особенностями отечественной техники не знаешь в каких терминах и хвастать, в самом деле…

Кстати, вот этот наш не-шмайсеровский поворот затвора, про который столько говорено, хорош еще и тем, что, двигаясь по спирали, он выполняет важнейшую миссию, это просто know how, прорывная технология! А именно: поворачиваясь, затвор размалывает грязь, попавшую внутрь оружия, — и она, измельченная, не чинит никаких препятствий стрельбе!

Да, похоже, эти рассказы про то, что GI's во Вьетнаме предпочитали АК своим винтовкам — не байки, а чистая правда.

Видите, даже такие русские особенности, как приблизительность и расплывчатость — ведут к победе! Эти качества иногда очень полезны на войне.

Вот еще что отмечали американцы: «Важное (и смертоносное) преимущество АК — простота в употреблении. Его легко осваивают люди технически безграмотные, нетренированные и просто бестолковые…»

А теперь и мой вклад в историю оружия. Когда хвалят АК, говорят, что ну вот не зря же он покорил все континенты, вон его сколько наклепали, это ж не случайно! А причина этого рекорда какая? Да такая, что наш автомат невероятно дешев! Западное оружие поди еще купи кубинский диверсант или там донецкий шахтер/тракторист — а калашаниковым мы завалили планету, раздавая его большей частью бесплатно. На халяву и уксус сладкий. Впрочем, это всё малосущественные детали. Калашников победил, а победителей не судят.

Еще про немецких конструкторов, привезенных тогда в СССР.

«О деятельности Хуго Шмайссера в годы 1946–1952 в Ижевске практически ничего неизвестно», — сообщают нам услужливые историки оружия.

Но все-таки — чем немцы там занимались? Автомат изобретали, что ли? Да ну… Они его еще в конце 41-го начали обкатывать в боях. Образцы трофейные к нашим попали, как известно, в 1943-м. Все чертежи — в 1945-м. Всё же было ясно и понятно? Вроде так… Но зачем-то же притащили немцев? Что-то же они делали? Информация про это, да, скудная. Шмайссер после возвращения в ГДР прожил еще год и успел сказать свое знаменитое: «Я дал русским несколько советов». Каких именно? Да по технологии штамповки, скорей всего. У нас она давно уж была освоена, но… Были нюансы. Даже несмотря на участие немцев, «развернуть производство „штампованного“ автомата не удалось, процент брака оказался неприемлемо высок. Так что с 1951 года выпускали АК с фрезерованной ствольной коробкой. Перейти на штамповку окончательно удалось лишь в 1959 году».

Кстати, у союзников на Западном фронте реакция на «штурмгевер» была весьма прохладной. Американцы там его тоже получили, изучили, постреляли, но — не заинтересовались! Надо же… Они эту штурмовую винтовку сочли громоздкой и неудобной, да и менее надежной, чем заокеанский штатный восьмизарядный М1 Garand. Янки полагали, что штамповка ну никак не может дать высокой надежности деталей. Правда тут та, что американцев не волновали ни дешевизна, ни скорость изготовления оружия — и денег у них хватало, и заводов, и рабочих, и станков. Вообще же штамповка — она таки не от хорошей жизни… Для немцев она стала серьезной подмогой, когда Рейх шел к развалу и надо было торопиться и экономить на всем. И наши тоже старались наштамповать побольше «калашей» и подешевле, — надо ж было проводить цветные революции на разных континентах.

Что же касается концепции, которую предложил Шмайссер, то она убедила и американцев тоже — правда, несколько позже. Натерпевшись от «калашей», с которыми воевали вьетконговцы, американцы таки озаботились созданием полноценной штурмовой винтовки. Во Вторую мировую они до этого не успели додуматься: им не довелось тогда так жестко повоевать с немцами, как нам.

Да… Немцы по-любому были не лишние в Ижевске. Это очень правильно, что их привезли: нельзя было пренебрегать такой возможностью. Немецкая, пусть даже немецко-фашистская, точность всегда высоко ценилась. Так-то вон разбери «мерс», изучи детали — и сделай такой же. В чем, казалось бы, проблема?

Как бы то ни было, после долгих мучений автомат АК-47 был наконец запущен в серийное производство — и принят на вооружение в 1949 году. Шесть лет это тянулось! От постановки задачи — до ее решения. Из них три года — это уже с участием целого батальона отборных немецких конструкторов!

Нет, подождите — как так не в 1947-м? Он же называется — АК-47? А так. Даю вам цитату из документа:

«После испытаний модификаций АК-46, не менее года инженер-капитан В. Ф. Лютый, инженер-майор В. С. Дейкин и курируемый сержант М. Т. Калашников (в тройке вместо Зайцева теперь МТ. — ИС) работают над созданием образца для новых испытаний. Акта полигонных испытаний АК-46 не существует (вот как? — ИС) — известно лишь, что „недостатки отдельных узлов и деталей АК-46, выявленные в ходе полигонных испытаний, заставили в чрезвычайно сжатые сроки пересмотреть и радикально изменить устройство ударно-спускового механизма, газового двигателя и компоновку ствольной коробки“».

Ого, сколько всего поменяли! А что ж тогда оставили без изменений? Ну, приклад, к примеру… Шомпол… Работы было много. Короче, немцы подоспели как раз вовремя. Просто Бог их послал.

Но казенные наши патриоты и по этому поводу тоже давали гневную отповедь «клеветникам России».

Во-первых, оружейники, наш и их, якобы жили в разных городах! От Тулы до Ижевска вон сколько пилить. (Ха-ха. Это мы уже обсудили.)

Во-вторых, — кипятились они, — подумаешь — внешнее сходство! Но в оружии, да и вообще в жизни, часто самое главное — это концепция, которая отражается во внешнем виде, в компоновке! Хуго Шмайссер создал военную моду на десятилетия вперед. Даже наше «Военное обозрение» писало про StG 44:

«Именно эта винтовка стала прототипом легендарного автомата Калашникова и не менее знаменитой FN FAL, бельгийской штурмовой винтовки».

Которую даже чуть не приняли на вооружение американцы, они обещали и под это дело договаривались о стандарте единого натовского патрона, тоже промежуточного… Но — кинули европейских партнеров. В этом патроне, вы понимаете, как минимум половина успеха этого нового вида стрелкового оружия.

В-третьих, нас уверяют, что снаружи автоматы наши случайно похожи, но внутри-то всё разное, так что вот! В доказательство предъявляют фотки, а на них какие-то железки, в смысле — части затвора. Поди в них там разберись! Чаще всего штатские, рассматривая такие картинки, только сопят. А квасные патриоты орут:

— Вот, в отличие от АК, ствол запирается у немцев перекосом затвора! (Кажется, это самый главный аргумент.) Что это плохо, мы знаем по винтовке Токарева — ее то и дело клинило! А у нас — поворот затвора! Это совсем другое дело. То-то же!

Спору нет, токаревская винтовка капризна, на нее жаловались фронтовики. Немцы тоже были в курсе — небось, не меньше других интересовались трофеями. Но тут есть одна тонкость. Вот этот перекос затвора плох только для винтовочного патрона, он длинный, его то и дело клинило. Что же касается патрона промежуточного, укороченного, — то там с этим проблем, считай, и не было. У кого-то язык повернется назвать немцев плохими инженерами? Бездарными оружейниками?

Авторство этой идеи — чтоб ствол запирался поворотом затвора — казенные патриоты приписывают МТ. И он сам себе — тоже приписывал, говорил про это в разных интервью. Однако ж лень верить в то, что он не слыхал про того же самого Мондрагона. Или про американскую автоматическую винтовку М1 Garand, которая широко применялась в ходе ВМВ. Или — про немецкую Fg-42 (Fallschirmjagergewehr 42, конструктор — Луис Штанге), которой вооружались десантники. И про многие другие винтовки и автоматы. Из которых наиболее интересна Mb42 (W), которая участвовала в немецком конкурсе. И чем же? Да тем, что там, в отличие от Шмайссера, ствол запирался как раз тем самым поворотом затвора, а не перекосом. Почему на немецком конкурсе она уступила конкуренту, то бишь Шмайссеру? Поди теперь разберись. Еще про эту MKb.42 (W). Буква W, которая в скобках — это не что иное, как Walther, который в рекомендациях и моих похвалах не нуждается. (Знавал я, кстати, девицу с такой фамилией.) Эта штурмовая винтовка любопытна еще и тем, что дико похожа на наш АК! Куда больше, чем новый шмайссер. Смотришь — и аж прям неловко делается. При том что я ни в коем случае не желаю умалить заслуг МТ. А вот победивший в нашем конкурсе, в Наркомате вооружений, в 1946-м, автомат Судаева АС-44 — больше смахивал как раз на StG 44! Там даже рукоятка откидывалась вниз, как у шмайссера. О вкусах не спорят, так, просто к слову пришлось. И затвор там, что характерно, был чисто шмайссеровский, он запирал ствол как раз тем самым перекосом. И ничего страшного! Всё-таки это всё необычайно забавно…

Как мы помним, именно Судаев с этим своим автоматом выиграл конкурс. Не под его ли АС-44 после смерти Судаева и привезли немцев? Раз уж автомат Судаева так похож на StG 44? Эхе-хе… Не покидает меня эта мысль.

В нашем конкурсе, объявленном в 1943-м, был и еще один претендент на победу — автомат Булкина. Довольно сильно смахивающий на MKb.42 (W) или, если хотите, на «калаша». Любой сейчас может найти эти картинки в сети и насладиться ими, почесывая репу…

Ну, теперь мы знаем все источники и составные части «калаша».

Но почему все-таки именно МТ? Зачем ему так подыгрывали на всех этапах? Почему именно его, а не профи конструктора, ставят во главе проекта? По какой такой причине ему подчиняют серьезных конструкторов, которым он дает указания и не просит, но требует выполнения? Что заставило старика Дегтярева, который не меньше Калашникова заслуживает памятника — это же именно с его пулеметом реально побеждали, он-то со своим изобретением не опоздал на войну, в отличие от некоторых, — сказать после знакомства с АК-47: «Мне представляется, посылать наши автоматы (то есть сконструированные Дегтяревым и другими ветеранами. — ИС) на испытания нет смысла. Конструкция образцов сержанта совершеннее наших и гораздо перспективнее. Это видно и невооруженным глазом. Так что, товарищи представители заказчика, наши образцы, наверное, придется сдавать в музей!» Авторы, которые приводят эти слова в доказательство гениальности МТ, не заподозрили в них ни сарказма, ни обиды, ни гнева — хотя чего стоит одно только слово «сержант»! Понимаете, сержанта поставили над великими конструкторами, которые реально ковали оружие победы. «Может в будущем главным конструктором стать современный рабочий», — как учила нас совецкая пропаганда. Неужели всё дело в этом воспитательном эффекте, которого хотели добиться старые пердуны в ЦК?

Про похожий случай рассказывал мне мой дед, который спрашивал своего однокурсника (по школе техников, Москва, площадь Борьбы) Стаханова:

— Леша, зачем ты врешь про свой рекорд? Своим ребятам, которые сами рубят уголек?

— Да я всё понимаю, Ваня! Но мне партия так велела. Чтоб вдохновить молодежь…

Отдельно надо б сказать про громкий пиар «калаша». Чего только про него него не писали!

На Синайском полуострове, неподалеку от музея арабо-израильских войн, египтяне воздвигли памятник автомату Калашникова.

Из калашниковых румынского производства был расстрелян диктатор Чаушеску и заодно его жена.

Горан Брегович сочинил песню на слова некоего А. Каштанова про наш автомат. Ее пели в фильме Эмира Кустурицы «Андеграунд».

Там были слова:

— Калашников, Калашников, Калашников!

Eeeeee…

Бум, бум, бум, бум, бум…

Бум, бум…

Цыгане! Стоп! И т. д.

Автомат Калашникова, как известно, представлен на гербах трех стран — Зимбабве, Буркина-Фасо и Мозамбика, в последнем его нарисовали еще и на флаге, а вдобавок и на банкноте. Страны еще те, мягко говоря…

АК был и на первой эмблеме террористической группы Баадер-Майнхоф, позже его там заменила винтовка МР5.

Да что там! Сам Каддафи хвалил АК:

«Автомат Калашникова — одно из главных изобретений XX века, и оно еще в течение многих лет будет оставаться актуальным для большинства стран мира, в том числе и для Ливии».

Уже после Каддафи случилось второе пришествие «калаша» в Ливию — с ним там воюют зеленые человечки Пригожина.

И еще.

В Ираке построена мечеть с минаретами в форме магазинов от АК.

В ноябре 2003 года в Делфте проходила выставка «Калашников — оружие без границ». Там был выставлен трон, сделанный одним мозамбикцем из старых АК.

Михаилу Тимофеевичу предложили на него присесть. Он отказался:

— Я создавал автомат для защиты своего Отечества, а не для того, чтобы сидеть на нем.

Сидеть на штыках — вообще не очень уютно.

Пиар наш АК получил громкий и глобальный, да. Но, в отличие от пулемета Дегтярева и ППШ, «калаш» не назовешь оружием победы. Первое боевое применение АК-47 — операция «Вихрь». Это Венгрия, октябрь 1956 года — помните? Совецкая армия подавила народное восстание. После — Чехословакия, 1968-й. Победили мы мядьяр и чехов? Которые все равно ушли от нас на Запад через 20 лет? Сомнительные лавры…

Памятник на Синае. Ну-ну. Арабы с нашими автоматами проиграли маленькому Израилю. Палестинцы и прочие террористы тоже не добавили доброй славы нашему автомату; в голливудском кино, если человек с «калашом» — значит, бандит и убийца. Весь мир смотрит американское кино и мотает на ус… Африка? Да, это мы ее взбаламутили, подбили негров выгнать белых «колонизаторов», и теперь там разруха и нищета, и пипл бежит в Европу. Вьетнам? Мы воевали там за коммунистический север. А после, без нас, страна объединилась, вместо Совка там, в общем, капитализм и, на минуточку, дружба с Америкой.

Югославия с ее бодрой песней про АК и широким применением нашего автомата — развалилась. Там стреляли, стреляли из «калашей»… А потом всё кончилось, и сербы сейчас не очень. На Балканах я видел самый страшный «калаш» в моей жизни — со ржавым каналом ствола, о Господи. Ужасно было то, что висел на плече не у дикаря из джунглей — а у полицейского сержанта, типа европейца!

Ливия, Ирак, социалистическая Румыния хвалили АК — мало радости от этого перечисления.

Ну разве что история с островом Даманским может претендовать на близость к теме победы, по крайней мере на короткое время, но это не тот масштаб, как вы понимаете…

Короче, именно с этим мощно пропиаренным оружием, которое изобрел якобы сержант, СССР проиграл холодную войну. Потерпел поражение в битве против свободного мира. Нет у нас теперь ни Азии, ни Африки, ни Латинской Америки просовецких/пророссийских. Да и СССР куда-то делся, если вы заметили. Вот что символизирует автомат Калашникова — цепь поражений. А с некоторых пор с темой боевого применения АК связаны еще и Грузия, Чечня, Крым, Донбасс… Сирию, пардон, чуть не забыл упомянуть!

Ну, хвалить или ругать участников истории с АК, разбираться, что правильно, что неправильно — зачем, когда поезд давным-давно ушел? А вот что было бы неплохо — так это знать подлинную историю отечественного оружейного дела. И не вливать лишнего (оружейного) масла в жопу. В которой оно, друзья, без надобности.

В конечном счете по-любому автомат получился хороший. Кто б ни был его автором. И кто написал пьесы Шекспира — он сам или кто другой, — нам всё равно.

P. S.

На постаменте памятника Калашникову, на освободившемся месте — оттуда сбили схему Шмайссера — уместно было б дать цитату из мемуаров героя, про его семью, раскулаченную и сосланную:

«Выслать-то выслали, но и поддерживали, так что особо не голодали. Вот я думаю, может, это так надо было — ведь раскулачивали наиболее хозяйственных и приспособленных к работе на земле людей. Потом они в ссылках вгрызались в целинные земли и поднимали их, доводили до нужной кондиции. Может, Сталин тем самым обеспечил освоение безлюдных пространств России? А то ведь достались бы непрошеным гостям. То, что мы сегодня наблюдаем по Дальнему Востоку, да и в Сибири тоже. Нет, была, очевидно, сермяжная правда в том жестоком деле. Страну надо было сохранить и укрепить, война была не за горами. Я не оправдываю сталинизм и его перегибы, но вот что-то думается, всё это было не случайно, рассчитывалось на большую перспективу. Это была дальновидная политика».

Конец цитаты.

Вот пусть будет слово в слово. Кто мы такие, чтоб выкидывать слова из песни?

Глава 23. Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren

Короче, немки — это песня. Даже не песня, а — разные песни, которые я, бывало, с ними по пьянке пел.

Первая их песня, которой они меня научили — то есть не они, а она, курносая конопатая Barbel, — была их старинная.

Ich ging einmal spazieren, nanu, nanu, nanu!

Ich ging einmal spazieren, was sagst du denn dazu?

Ich ging einmal spazieren, bums, vallera.

Und tat ein Madel fuhren, ha ha ha ha ha,

und tat ein Madel fuhren, ha ha ha ha ha.

Sie sagt', sie hatt' viel Gulden, sie war von Adel, nanu, nanu, nanu, Ich braucht mich nicht zu schamen

— ну и так далее.

Bums fallera — это было так безобидно и весело. Как-то даже и вовсе не по-немецки, что отчасти мирило меня с их страной, с их мрачным прошлым, которое давило на меня. Да, вот эта пролитая ими кровь отравляла меня и заставляла мечтать про некую месть, про расплату. Потому что те палачи — не люди, надо вычистить от них землю и после счастливо смеяться, и никакой вины на тебе не будет никогда! Нас из школы возили в Краснодон, на экскурсии, и там рассказывали про комсомольских подпольщиков, про ту давнишнюю «Молодую гвардию». Фашистская тема — пытки, муки и казни. Жуткие медицинские инструменты, которыми раздирали плоть красавиц… Отрубленная рука их там главного комсомольца, которой, конечно, в музее не было… Когда нас толкнули к тому, чтоб мы поглубже вникали вот в это, в мертвое, тогда что-то тонкое и нежное человеческое в нас — убивалось, оно не совместимо было с обильными знаниями про то, как молодых веселых людей превращали в кровавое несвежее мясо.

И вот это вот страшное, пыточное, мясное, трупное — оно от этих немецких мирных песен как-то слабело и сдвигалось, хоть на время, на задний план, прочь с глаз. Бывшее становилось, по крайней мере начинало казаться — как бы и не бывшим. Ну вот ты с симпатичными девчонками в Рейхе выпил шнапса, и они, красавицы, сшвають, и ты с ними, ничо страшного же вроде в этом нету?

Другая, ее звали Инес, с севера, с Балтики, болтала на Plattdeutsch, на мекленбургском диалекте, как бы поморском.

Мы с ней то и дело напивались (она любила красное сухое, которое казалось в Совке в те времена досадным недоразумением и шло в ход только за неимением водки и портвейна), и она пела мне тихим звонким голосом, этаким виагрическим:

— Dat du min Leevsten bust, dat du woll weeRt, Kumm bi de Nacht, kumm bi de Nacht, segg wo du heeRt…

Это было ее мне признание. В стихах. Ну, пускай даже в чужих. Я понимал почти всё в этом забавном суржике, англо-немецко-идишном волапюке, который подсвечивал наш бесхитростный, как бы детский секс — какими-то яркими цветами, как обложки книг со сказками… Черт возьми, она меня умиляла и заводила своими песенками. Они были старинные и показывали, что немки всегда были веселые и не ломались, не выпендривались:

Kumm du um Middernacht, kumm du Klock een!

Vader slopt, Moder slopt, ick slap aleen…

Segg mi was Leevs…

meern steiht dat Bett…

Родители спят крепко, так что давай, заходи и в койку, только не шуми.

Ick slap aleen — это же почти английский! Да, дас ист фантастиш, практически. Я тогда попал в какой-то лингвистический рай, посреди которого стоял диванчик Инес, ненаглядной певуньи моей тогдашней.

Это было в некотором роде противоположностью моему любимцу Швейку, там пели несколько другое, погрубей:

Wenn i' komm', wenn i' komm',

Wenn i' wiederum, wiederum komm',

Kehr' i' ei' mei' Schatz bei dir…

Впрочем, и тут была поднята тема личной жизни — песня немецкая, но Швейк с кучей своих однополчан был чех, и это было чуть ли не «Прощание славянки».

И, кстати, еще про солдатские песни. Из немецких самая у нас известная, часто упоминаемая — Дойче зольдатен унд ди официрен, ну, так ее называют немецко-не-говорящие. Типа идут злые эсэсовцы и вот орут ее недобро, практически «Бей жидов».

При том что такой песни ваще нету, не существует, это такой как бы антифа-анедкот. А настоящая, из которой слепили ту придуманную, — совсем другая.

Wenn die Soldaten

durch die Stadt marschieren,

Offnen die Madchen

die Fenster und die Turen.

Ну вот идут солдаты, строем, и девки высунулись из окон посмотреть на парней в красивой форме. А как иначе?

Весна, тепло, погодка шепчет, все мысли про интим… Живые ж люди! Ну и дальше припев, с таким бодрящим уже пьяным началом:

Ei warum? Ei darum!

Ei warum? Ei darum!

И всякие варианты продолжения припева, из которых мне ближе был такой:

Ein Blums wenn der Pundra Sapundrassasa!

Не исключаю, что это может что-то да значить, а для меня это просто эх смешной набор звуков.

И следовало припев повторить, еще раз проорать дурным голосом. Эх, как мы весело жили! Ну да, всякое бывало, и такое тоже.

После, конечно, выпить-закусить, не сразу ж кидаться друг другу в объятия, в самом деле:

Eine Flasche Rotwein

Und ein Stuckchen Braten

Schenken die Madchen

Ihren Soldaten.

Некоторые пели не про Flasche, а про Schluckchen, но что солдату глоток! Ему всё ж бутылку предпочтительней получить на руки.

Песня веселая, заводная, и в этом легком настроении теряется печальная концовка: когда солдаты возвращаются с войны — там из текста видно, что они едут на родину из-за границы, ну не на учения же они туда мотались, не в отпуск, в самом деле! — их невесты уже повыскакивали замуж, в тылу. В самом деле, веселиться же надо, с толком проводить жизнь, дышать полной грудью, а не скучать одиноко. В нашем быту та же тема звучала тоскливо: «Девчонки, их подруги, все замужем давно…»

Народ простодушно ругает эту песню как фашистскую, в ГДР ее боялись даже по большой пьянке затянуть. Да, действительно, при Третьем рейхе ее исполняли особенно часто и с большой любовью — даром что сочинена-то она в позапрошлом веке! Еще до Первой мировой ее распевали за милую душу. В самом деле, мало ли где немцы успели побывать и повоевать! Любят они это дело… С другой стороны, та же Марлен Дитрих, вся напрочь американская, любила это вот про Soldaten затянуть.

Была и еще одна тсенька, ее тоже многие держат за фашистскую, хотя в ходу она еще с Первой мировой. Какую войну ни возьми, всё одно невесело. Сочинил ту песню солдатик, который нудился в берлинских казармах перед отправкой аж на Восточный фронт. И, чтоб разогнать печаль-тоску — ох не все возвращались из России! — рекрут гулял с девчонками, с двумя, но не одновременно, а чередуя их. А че, однова живем. Одну, дочку бакалейщика (время было голодное, так что знакомство престижное), звали Лили, а другую — Марлен, она была медсестра. В песне солдатик обращается к обеим, называет их по именам. Но, чтоб соблюсти приличия и расширить аудиторию, он соединяет этих двух — в одну, и нам не совсем понятно, то ли это имя и фамилия, то ли двойное имя. Лили-Марлен — как-то так.

Текст вполне рвет сердце, почему ж нет:

Vor der Kaserne, vor dem großen Tor

Steht 'ne Laterne und steht sie noch davor.

Dort wollen wir uns wiedersehen,

Bei der Laterne woll'n wir stehen,

Wie einst Lili Marleen;

Wie einst Lili Marleen.

Переводить это вообще нет смысла. Да и зачем? Что тут непонятного? Солдат с подружкой никак не могут расстаться, расцепиться у КПП перед входом в расположение части, ему скоро на фронт — что тут еще сказать? Что добавить? Слов не надо. Крепкий, короче, текст. И там, в последнем куплете, есть оборот, который хорошо перевести никому не удалось, иноязычные версии песни все плохи:

Hebt sich wie im Traume dein verliebter Mund.

Влюбленный рот! Сильно сказано. Опережая свое время? Предугадывая Монику Левински? Не сказать. Еще ранний Бёлль писал про минет в среде подростков, причем там девица брала с ребят деньги.

Песенка пошла-поехала, и в 1939-м, с началом новой войны и с объявлением мобилизации, продался аж миллион пластинок. Хотелось людям насладиться мирными восторгами любви — может быть, напоследок, на посошок. «Только две только две зимы, только две только две весны… Идет солдат по городу…» И, может быть, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной, как говорил один поэт… Солдатики со всех фронтов писали на радио и умоляли — ну, передайте же для нас любимую песню! Передавали, но поначалу очень редко, а бойцам хотелось большего. И тогда старый лис Роммель, которого личный состав замучил своим нытьем, попросил передавать «Лили-Марлен» регулярно, и к генералу прислушались. «Солдатское радио Белграда» стало ее давать в эфир каждый вечер, за пять минут до отбоя — в 21:55. Самое смешное, что с легкой руки Роммеля песенку полюбили и даже стали ее напевать, причем на немецком — англичане, которые тоже воевали в Африке! И тоже могли ловить эту немецкую радиоволну в 1941-м. От греха подальше и патриотизма ради «Лили-Марлен» все-таки перевели на English.

GI's тоже полюбили песню, причем они так поняли, что это про единственную известную им Марлен — красавицу Дитрих, которая блистала в Голливуде, сбежав от фюрера.

Всего же песню перевели на 48 языков, включая, как ни странно, иврит — и даже латынь. Бойцы Цахала вполне могли ее исполнять на родном языке — в отличие от, допустим, римских легионеров.

Смешно, что французскую версию исполняли в парижском кабаре La Vie — под немцами, ха-ха, в 1942-м. Это трогательно. Belle France с ее вот этими вот доминантами: выпить, закусить — и по бабам.

Самый же неудачный перевод, насколько я могу судить, был русский, притом что исполнил его не кто иной, как лично Иосиф Бродский. Текст получился никакой!

Есть ли что банальней смерти на войне

и сентиментальней встречи при луне,

есть ли что круглей твоих колен,

колен твоих,

Ich liebe dich,

моя Лили-Марлен.

Что же касается автора текста этой песни — это простой солдатик по имени Ханс Ляйп, — так он вернулся с фронта, с той Первой мировой, и жил долго и весело, и помер только в 1983-м. Да, типа жди меня, и я вернусь…

А еще есть совсем пронзительная песня. Она посложней, и потому всенародной любви не снискала.

Und wenn er wiederkommt —

Was soll ich ihm sagen?

Это wenn — да вернется ли он? Вернется? Не факт…

Там в конце вот так:

Und wenn er sieht dass Leer

Und einsam dein Zimmer,

Sage ihm dass ich im dunkeln

Liege fur immer!

Sag ihm ich hatt' ihn lieb,

Nur ihn, ihn alleine,

Und dass du mich lacheln sahst! —

Damit er nicht weine…

Это вышибает скупую слезу и подталкивает твою руку к стакану водки — почти как «Враги сожгли родную хату / Медаль за город Будапешт». Нехорошо звучит, и сравнение вроде неуместно, но из песни не так просто выкидывать слова. Не всегда получается.

Там мать или подруга влюбленной в солдата немки спрашивает — что ему сказать, если он вернутся и придет, и заглянет в твою пустую бедную комнату? Та отвечает:

— Скажи ему, что я любила его, только его одного и никого больше.

Такое чувство, что девка служила в борделе, заради куска хлеба, а не веселья для.

— И еще скажи, что мы не свидимся никогда, что я лежу одна — в темной могилке. И соври, что ты видела, как я улыбаюсь! Чтоб он не плакал…

Тут вполне — накал «Возвращения» нашего Платонова, с намеком на «в нашем доме пахнет воровством, а мы рукой на прошлое — вранье!». Песенка бьет под дых, такая она. Марлен Дитрих — как ее слушают люди, которые не любят немцев, их язык и вообще Германию? Да и кто ж это всё любит? Так, единицы…

Но таки боец, который лирически пришел к мертвой подруге, вернувшись в Германию с фронта, — может, и сжег в России чью-то родную хату, а после оборонял Будапешт? Больно, тяжело, горько. Иной раз даже и невыносимо. Что с этим делать? Что?

Глава 24. Боль

Сколько сердца и слез было в их, немецких, песнях той войны, на которой они убивали нас, пытали в своем гестапо, морили голодом в концлагерях и жгли в печах! У нас теперь страна стоит после них полупустая, такая вот история. Да они и сами это чувствуют и понимают, и отступать им некуда. Вот в «Молодой гвардии» Фадеев так вроде раскрыл тему ужасов и мерзости, но — как-то всё ж не от души, видно было, что выполняет партийное поручение. Он старался, выкладывался, дописывал и переписывал, но — получилось то, что получилось.

А потом он застрелился.

Но куда жестче про примерно то же, что и Фадеев, написал их — ну, ГДРовский — Dieter Noll. Мне в детстве попалась его книжка, и застрял в памяти кусок вот какой:

«… то, что он увидел, было так чудовищно, что даже сразу не укладывалось в мозгу, а составлялось из каких-то кусочков, как мозаика… Хотел бежать, однако ноги не слушались и дрожали. Он увидел циркулярную пилу. На усыпанном опилками и пропитанном кровью полу было разбросано русское обмундирование. Тут же валялись две отпиленные выше колен ноги, рука и часть бедра. На станине лежал обнаженный безрукий торс мужчины. На груди у него была вырезана пятиконечная звезда. Круглое полотнище пилы вырвало кишки, и внутренности, клочья мяса и кал наполняли комнату невыносимым зловонием».

Там дальше немецкие солдаты побежали блевать, от увиденного, от чувств, и лирический герой подумал:

«Если словаки отобьют деревню и увидят этот сюрприз на лесопилке, то наверняка на нас отыграются. Не понимаю эсэсовцев! Натворил такое — прячь концы в воду! Дрались всю ночь напролет… А бились мы так зверски не ради чего-нибудь, нам и приказа-то никто не давал, а только чтобы нас не застукали там, где вся эта эсэсовская работа на виду была. Я нарочно всё показал ребятам. Вот, сказал я им, теперь понимаете, что должны драться до последней капли крови? Они и дрались. Со страху!.. Я уже ни на что не рассчитывал, думал только об одном: как быть, чтобы меня не накрыли в лесопилке? На наше щастье с востока, по нижней дороге, шла колонна грузовиков под охраной трех бронетранспортеров, с мотопехотой при пулеметах и 20-миллиметровке. Они разнесли в пух и прах всю деревню. И, можно сказать, в последнюю минуту вызволили нас из лесопилки».

Какая прорвалась тут правда, это ж редкий момент истины: «Натворил такое — прячь концы в воду». Первая мысль немецкого солдата…

Та война ну не идет из головы.

Я пару раз провел 9 Мая в Германии.

Глядя на картинку с изнанки, смотря на нее как бы с другой сторону зеркала — как с чужой стороны фронта. Вообще в тех краях я долго жил, урывками, по полгода и больше. Поездил по стране, повидал всяких людей. Попадались мне и ветераны вермахта. В 70-е много там было живых фронтовиков… Идешь, бывало, по какому-то их городу, не спеша, смотришь по сторонам — что да как у них, а в зубах у меня «беломорина» — я затаривался куревом в военторгах при совецких гарнизонах. Пачка стоила, чтоб не соврать, 1,20 в восточных марках, самое дешевое там курево, как раз для наших солдатиков, ну или для студентов. И тебя останавливает не то что даже дедушка, как тогда казалось — в каком-нибудь 1979-м фронтовики еще могли не успеть на пенсию выйти, — и, пялясь на твою папироску, просит закурить. Я, конечно, угощал, по русской привычке, почему нет. (В общаге немцы, стреляя сигарету, совали тебе двугривенный, монетку в 20 пфеннигов, — то же самое и за таблетку аспирина, если приходили за ней, — ну народ!) Засмолит такой немец мою папиросу и бормочет: «Макорка, замовар, давай-давай, работай, билять!» Выкладывает всё, чему выучился у нас в лагерях. Смотришь, бывало, на такого улыбчивого немца и думаешь:

— Не ты ли, тварь, моего деда убил под Сталинградом?

Я рассказывал своей матери про такие встречи, и она мрачнела: «Наших убили, а сами живут». Она росла без отца и горя хлебнула, бедная, я теперь старше, чем она, умершая рано-рано, в 1988-м, ей было 52 — ну вот за что мне это, грубо говоря, — убийство? Да, немцы фактически убили ее: если б не война и не те кошмарные бомбежки и психотравмы, не похоронка на отца — она бы, гляди, вполне могла прожить 80, как немка какая-нибудь среднестатистическая.

Это всё было больно.

Хотя почему — было?

Вот я, как мне кажется, при том что своего будущего не знаю — ну вроде как не оставлю своим детям таких воспоминаний-ощущений, которые отравят им их жизнь и будут портить настроение и сбивать кайф. Они если и станут скорбеть и скучать по мне посмертно, то разве что в пределах разумного, бытового, тихого, ну, в рамках ритуала и приличий. Они избавлены от такого чувства, будто получили удар сапогом в лицо. А я его фактически и получил от фашистов.

Ту войну, если уж про нее говорить, Набоков отбыл глубоко в тылу, и немцы казались ему всего лишь несимпатичными, вот и всё. Но таки они его допекли, достали, как и много кого. Тот его знаменитый пассаж про берлинский трамвай — написанный, впрочем, в 20-е — очень хорош. У него была, если он не врал, к немцам «смутная, скверная, тяжелая ненависть… за этот низкий лоб, за эти бледные глаза… за любовь к частоколу, ряду, заурядности; за культ конторы; за толщину задов у обоего пола… за отсутствие брезгливости… за склонность к мелким гадостям… за мерзкий предмет, аккуратно нацепленный на решетку сквера; за чужую живую кошку, насквозь проткнутую в отместку соседу проволокой, к тому же ловко закрученной с конца; за жестокость во всем, самодовольную, как-же-иначную… (Так он нанизывал пункты пристрастного обвинения, глядя на сидящего против него, — покуда тот не вынул из кармана номер васильевской „Газеты“, равнодушно кашлянув с русской интонацией.)»

Да и кто у нас любит немцев? Тот пусть первый бросит камень.

Я — иногда бывает как-то больно про это думать — даже выпивал с их фронтовиками. Просто мы оказывались в компании, эти люди были чьи-то родители или соседи. Ну не вставать же, не выходить, хлопнув дверью, получи, фашист, гранату на прощание — ну в самом деле! Ведь прошло много-много лет, много всякого утекло. И забылось.

Или взять Мюнхен.

Вспоминаю летние субботние утра там, бездельные и сонные, и солнечные, когда на улицах свежо и звонко. И вот в такое утро перед завтраком плывешь в бассейне, какие обыкновенно устраиваются на крышах богатых отелей, смотришь на город, раскинутый внизу, а там — чистая отмытая зелень, тихие деликатные трамваи, черепичные крыши, башни и башенки, соборы, страшно знакомые многим по Риге, выстроенной немцами же… И вдруг примечаешь вдали, над обрезом крыш, уже в небе — как будто облачка, тучки, в которых белое с почти черным. Но стоит присмотреться, понимаешь: ба, да это Альпы! Белое — снег, а темное, что казалось мрачной водой внутри тяжелого облака, — густая зелень сосновых лесов. В ясную погоду горы видны особенно хорошо. Альпы! Слово-то какое. Так и тянет к себе. А в чем проблема? Взял машину, сел, поехал — и, грубо говоря, через 40 минут ты уже в предгорьях, в баварской глубинке. Сельская местность, холмы и перелески, яркая глубокая зелень, шпили аккуратных сельских церквей, тут и там крестьянские здоровенные дома, крытые тяжелой красной черепицей, палевые бычки на пастбищах, отмытые до блеска новенькие трактора, сияющие автомобильным лаком что твои «мерседесы». Густой прозрачный воздух, крепкий запах трав и свежайшего навоза.

И самое главное — тут Альпы уж совсем близко, их почтительно рассматриваешь, глядя снизу вверх.

Гуляя по тамошним лесам, заглядывая в деревеньки, я как-то остановился у приметного темного обтесанного камня — большого, в человеческий рост. Всмотрелся… На камне — барельеф со страшно знакомой угловатой каской и штык-ножом, и двумя как бы мальтийскими крестами: один — здоровенный, другой — поменьше. Что ж это такое? Я подошел еще ближе и прочел: «Община Grainbach — павшим героям. 19141918». О как… Странно думать, что кому-то те немецкие солдаты, в сегодняшних терминах — военные преступники, агрессоры, убивавшие нас, — кажутся героями. Еще удивительней то, что немцы, оказывается, открыто об этом говорят. И выбивают эти слова в камне, и отливают их в металле. Гм. Еще мощней оказалась надпись на большом кресте: «В память о героях». Мощней — оттого, что тут же выбиты годы, в которые герои оставляли о себе память: «1939–1945». Похоже, тут, в немецкой глубинке, в стороне от модных туристских маршрутов, где все — свои и нет смысла притворяться и валять дурака, — местные решили позволить себе говорить, что думают. Нравится нам это или нет.

В ГДР ветеранам той большой войны, само собой, не позволяли вот так говорить о своем героизме, а разрешалось им только посыпать головы пеплом. Кстати, именно там, в Восточной Германии, про фашистов вспоминают с куда большей теплотой, чем на западе страны. Ну и?… Я не знаю, что «и». Но меня это задело. Слегка. Можно спросить: а отчего это я так нейтрально отнесся к немецкой памяти о героях Второй мировой? Честно скажу: не знаю. Может, оттого, что дальше слов у них это дело сейчас не идет? И интонация, с которой сказаны эти их слова, очень спокойна и ни к чему не обязывает? А может, и другие какие причины можно найти, если задуматься, покопаться в этом…

Меня же там больше впечатлило, раздосадовало все-таки другое. То, что на коротком этом отрезке дороги, всего-то пять километров, я насчитал 11 распятий! Деревянных, в человеческий рост и выше. Они тут и там стоят на этих проселках и тропинках, с интервалом примерно так в полкилометра. Кресты эти с Иисусом — бесхитростные, наивные, самодельные, простые такие, уж точно им далеко до художественной ценности. Куда там… Какие-то неизвестные крестьяне изготовили эти распятия и поставили их на виду. Вроде ж простые люди, деревенские — а откуда такая глубина? Что же это за вызов? Вызов кому? Message наверх? Шибает по мозгам! С чем это сравнить? Что может похожим манером пронзить путника на русском проселке? Поди знай. Ну не облезлая же статуя Ленина?

Как-то с экскурсией я попал в немецкую старинную крепость. Что это было, — Wartburg? А может, и не Wartburg. Ну, где-то на горе. И там кругом развешаны картины со сценами обороны крепости. Нападающих живописно скидывают со стен в пропасть. «А кто ж это на вас тут, интересно, нападал? Какие-то у них физии рязанские.» — спрашиваю. «Как кто? Славяне! Здесь же — ваши исконные земли. Мы их у законных хозяев отняли, а когда те попытались обратно отвоевать свое, мы агрессоров со стен и поскидывали.» Наши, стало быть, это земли у них там в Германии. Как мы всё разбазарили? Как так вышло? Конечно, Вартбург — это не Ситка, но тем не менее…

Сколько там славянских, русских мест и следов раскидано по Рейху! Взять тот же Баден-Баден — в него я заезжал не студентом, конечно, а позже, уже по работе. И осознал там, что город этот нам не чужой. Жены наших царей, Александра и Павла Первых — здешние, обе — баденские принцессы. Александр сюда заезжал пару раз по пути в Париж «по делу срочно», да хоть в 1812 году, — проведать родню. Вообще Баден-Баден трудно миновать русскому путешественнику — город же лежит на парижском тракте. Двор Александра в первый заезд остался городом доволен и после, в новых поездках, в нем зависал.

Самое, пожалуй, знаменитое в Бадене русское памятное место — дом с бюстом Достоевского, на втором этаже, над балкончиком. Михалыч, наш психиатрический страдалец, в этом городке написал — списал с себя — «Игрока». Там гордятся «нашими» виллами. В одной когда-то жил князь Гагарин, в другой — Меншиков (говорят, именно он придумал устраивать в этом городке скачки), в третей — Тургенев. Не забыть бы и про виллу «Аскона», в которой подолгу живал у своей подружки из местных знаменитый Горчаков, министр иностранных дел — почетный, кстати, гражданин Бадена. В перестройку на стене знаменитого дома хотели было установить соответствующую мемориальную доску, вот, мол, тут бывал большой русский дипломат — да вовремя спохватились: ведь сейчас тут размещено увеселительное заведение с девицами… «Здесь жил и работал российский министр.» Над чем же он, спросят, работал? Над кем? И — чем?

Не чужой нам и отель Europaischer Hof, в котором разворачивалось действие романа «Дым»; толком уж и не помню, про что там, — какая-то пафосная лирика, из школьной программы.

После, в начале 90-х годов ХХ века, город был заново открыт русскими — новыми знаменитыми путешественниками. Первым был, говорят, Собчак, а за ним — Ельцин, дальше — Примаков. Вслед за ними народу понаехало столько, что пришлось даже открыть в Бадене русский кабак. Который, впрочем, быстро прогорел, не кисель же ехать за столько верст хлебать.

И закрывая русско-баденскую тему. Не где-нибудь, не в Москве и не в Питере, а именно в Бадене Жуковский написал текст «Боже, царя храни», — в доме на Софи Аллее…

Немало я в Рейхе выслушал всякого про нашу с немцами общую старину. Один бывший эсэсовец — не немец и не в Германии, а украинец за океаном, куда такие вот ребята махнули в 45-м — рассказал мне драматическую трогательную историю.

Некий хлопец с земель, которые теперь числятся за Западной Украиной, как началась Вторая мировая, попал на фронт. Но не на ту его сторону, к которой привыкли мы, — а на другую, немецкую. И нес там службу в украинской дивизии СС «Галичина». После войны ветеран, по понятным причинам, не вернулся домой, к жене, от которой к тому же не было вестей. Вместо того чтоб поехать в Совок — он подался в Америку. Устроился там, жил, работал, учился… И вдруг в 91-м на Украине отыскалась та его давнишняя, довоенная еще, жена! Жива, здорова, свободна. Ветеран, весь такой счастливый, забрал свою старушку в Америку. Но та в Новом Свете быстро заскучала и уговорила мужа переехать на Украину. Репатриировались они и стали там жить-поживать на американскую пенсию, которая на Неньке, особенно в начале 90-х — сказочное богатство.

Легко можно себе представить, как оно всё там происходило.

Вот встречается этот возвращенец с друзьями детства, которые тоже воевали — но в Красной Армии. Они ему говорят:

— Ах ты тварь! Гад! Предатель! Зрадник!

Он искренне удивляется:

— Кто предатель, я? Вы меня с кем-то путаете. Никого я не предавал. Я проливал кровь под желто-голубым знаменем, на форме у меня был трезубец — заметьте, это теперь государственная символика нашей с вами родины. Я с оружием в руках боролся за независимость Украины, я освобождал ее от коммунистов и москалей — таки она теперь свободна! Я воевал за правое дело, и потому старость моя достойно обеспечена, я против вас — состоятельный человек. Это и есть справедливость. Ну а вы-то сами кто? За что воевали? Где то красное знамя, под которым вы шли умирать? Где та ваша Червона Армiя? Где ваши комиссары? И та мерзость, которую вы называли идеалами? Ленин/ Сталин? Где те коммунисты, которым вы продались и под гнетом которых стонала порабощенная Батькiвщина? А про Голодомор забыли? Теперь вы обижаетесь, что у вас пенсия нищенская и ее задерживают? Ни, сцуко, стыда у вас, ни блять, совести! Вам бы радоваться, что вас не повесили, как военных преступников, и даже не посадили в лагерь… За измену Родине — Украине. Ну да ладно, я всё прощаю и угощу вас, бедных дураков, так и быть… Да, я воевал за немцев, носил немецкую форму. А чем Германия плоха? Ее уважает весь мир. Фашисты вам не нравятся? Так их упразднили в сорок пятом и осудили в Нюрнберге. А что ваши коммунисты?… Ответили хоть за что-нибудь? За, к примеру, тот же Голодомор?

Наверное, бедные ветераны Красной Армии ему что-то отвечали…

В Штатах я вел разговоры с одним бывшим немецким солдатом — это Иван Олексин, бодрый старик лет 75 (в 1996-м году). Он в войну надел немецкую форму — нам так знакомы эти фуражечки, эти узкие петлицы, витые погончики… Взял в руки оружие и пошел помирать — как он говорит — за независимость Украины.

— И наконец-то она свободна! — говорит мне Олексин с чувством.

Ветеран рассказывал мне, чем тогда занимался:

— Я за титовскими партизанами бегал по Югославии. Они не в силах были с регулярной армией воевать, так — взорвут что-нибудь или подожгут, а мы потом завалы разбираем или пожары тушим. По-настоящему я и не воевал.

Я смотрел в веселые безмятежные глаза старого эсэсовца Олексина: может, и правда не врал, не успел повоевать? И не убил никого? Могло такое быть?

— А потом — весна 45-го. Наша часть пошла из Югославии на Запад, в Италию. Понятно, что сдаться мы хотели именно союзникам. Интересно, что в Первую мировую мой отец тоже воевал в Европе — и тоже попал в Италию! После старик любил рассказывать, как копался там в мусорных баках, собирал картофельные очистки и жрал их. Вспомнил я эти его рассказы про итальянскую тогдашнюю нищету — и откололся от части, поменял маршрут, пошел не в Италию, а в Австрию. Там и сдался. Уехал в Америку. Выучился на инженера, всю жизнь работал…

Я подумал, что если б при Советах встретил такого дедушку и провел с ним беседу и кто-то б стукнул — меня затаскали б по допросам.

— А вот книги, что мы издавали, — хвастает ветеран СС.

Я рассматриваю кипы книжек, сваленные на полу в кабинете. Не разошлись тиражи. Неликвид. Про что та литература? Покопался в завалах. Вот, например, некто Олег Лысяк выпустил труд «Осколки стекла в окне» — про ветеранов СС. Ее можно было за 14 долларов получить по почте. Еще я там полистал пожухлую брошюру некоего Джорджа Федотова, 1955 года издания. Там автор дал весьма точное предсказание будущего СССР. Вот цитаты Джорджа этого Федотова из, повторяю, 1955 года:

«Если бы в России не было сепаратизма, он был бы создан искусственно… Разделение России предопределено… Теоретически есть шанс — и это единственный шанс — избежать новой войны: это крушение большевистского режима в России.

В то время как русский народ будет сводить счеты со своими палачами, большинство национальностей, как и в 1917 году, во всеобщем неизбежном хаосе будет требовать реализации своего конституционного права на отделение. В современном мире нет места для Австро-Венгрии.

… Россия потеряет донецкий уголь, бакинскую нефть, но Франция, Германия и многие другие страны никогда не имели нефти. Россия станет беднее, но, во всяком случае, та жалкая жизнь, которую влачит Россия при коммунистах, станет фактом прошлого».

Ванга нервно курит в сторонке — даже она не видела будущего с такой точностью! А книжку, надо же, не раскупили… Ленивы мы и нелюбопытны! И вообще, правду продать трудно. Много за нее на дадут, а по башке стукнуть — это запросто.

И еще кстати про немцев и партизан. У меня есть в Пскове знакомый поп, который в юности партизанил:

— Я был вторым номером. Говорил первому: «Иван, бери, ставь пулемет на плечо мое, но только так, чтоб пустые гильзы шли мимо лица моего». Это зимой, — не поставишь же пулемет на снегу, нужен упор. Сам же я не стрелял. Не то чтобы не хотел убивать и старался избежать этого — нет, в то время мыслей про это не было. Просто так получилось.

Юного партизана особист хотел расстрелять — заснул на посту, а кругом же немцы. Но жалко стало пацана. И настроение было у командира хорошее — как раз пришло сообщение, что ленинградская блокада прорвана. В лесу слышна была канонада, стреляли уже довольно близко. Отряд пошел навстречу армии. Под Гатчиной они вышли к своим, и вместо того, чтоб провинившегося мальчишку расстрелять, его наградили медалью — «За оборону Ленинграда».

Что ж толкнуло его тогда к партизанам? Страх: не ровен час угонят в Германию! А сегодня вон сколько народу мечтает устроиться на работу в Бундесе. Стоят в очереди за визой.

Стоял и я однажды вот так, и думал:

— Вот если б мои деды-фронтовики на том свете, в «стране иной», как-то узнали, что их внук стоит в очереди перед дверью немецкого посольстве в Москве! И за порядком тут следят русские полицаи — полицаи! Чтоб желающие поехать в богатую счастливую Германию не устроили давку! То что б подумали мертвые старые солдаты? В ужас бы пришли? Стали б спрашивать, кто в той войне победил? Хотя — точно всё они там знают. Никак не могу такого представить, чтоб не знали. Да уж точно как-нибудь да знают! И смотрят оттуда на нашу жизнь… Но лучше об этом не думать.

Поп-партизан, рассказывая мне про фашистов, говорит неожиданное:

— Немцы — толковый, умный народ. И благородный. Но в свое время они были подчинены гитлеровскому желанию — развязать войну. Россия была на волоске, понимаешь, от гибели своей. Да… Тогда они напали на нас. А теперь они воевать не будут. Немцы всё равно хотят хорошего. Если им будет хорошо — и нам будет лучше.

— Так что же, получается, немцев вы простили за войну?

— Да. Они не виноваты были. Когда мы были в оккупации, так немцы говорили, что это Гитлер развязал войну, а народ этого не одобрял. Воевать немцам не хотелось, но уж они пошли — на Сталина. Германцы приходили в нашу деревню — еще до того, как я ушел к партизанам. И мы с ними разговаривали. Если взять религию. Сатана — самый даровитый и самый от Бога почтенный. Это дух, который восстал против Бога. Мы этого не знаем в точности и не можем судить про это и говорить много. Но потом мобилизованы были небесные силы, и архангел Михаил сверг Сатану. Вот в акафисте сказано, что в одну ночь было истреблено 185 тысяч воинов от Царя Сирийского за страшное богохульство, — они кричали на Бога. 185 тысяч убитых! Есть высшие силы, а человек против них — просто лилипутик. «Гулливер и лилипуты» — я видел это в кино. Так вот мы все — лилипуты перед Богом.

… На немецких блошиных рынках продают фашистские ордена. Меня умилило то, что в Мюнхене продавцы заклеивают свастики бумажками, а в Берлине — всё в открытую. А еще там широкий выбор антикварного серебра, награбленного в синагогах. Очень много семисвечников и фигурных указок для чтения Книги… Смотришь на них — и видишь костлявые трупы, сваленные в кучу посреди лагеря, и жирный дым из высоких труб… Всем известны эти кадры из хроники.

Серебро это через интернет не продают. А что так? Совесть мучит? Да, небось, кого-то и мучит, отчего бы и нет. Но, кроме совести и политкорректности, есть и бизнес-причина: серебра этого из синагог столько, что торгуется оно по цене лома. Та уничтоженная идиш-цивилизация оставила после себя огромное количество артефактов! А вот русское дореволюционное серебро — дороже еврейского. Это понятно: его намного меньше осталось. Потому что — еще до того как пришли чужие фашисты — русских серьезно пограбили свои родные большевики. (Да если б только пограбили — то ж и перевешали скольких, и перестреляли, как собак… Но кто про это у нас помнит, кто жалуется, кто требует справедливости и по этому поводу тоже? Прокляты и забыты, Виктор Астафьев, и никаких извинений. Типа чекисты — они сплошь хорошие, а нацисты — все плохие.)

Да, суров всё же этот мюнхенский антикварный базар…

А я еще я там встретил объявление — на часовой мастерской — совсем макаберное: «Куплю золотые коронки, можно прям с зубами». Или тут ничего страшного? Мало ли откуда у человека может взяться десяток-другой-третий человеческих зубов в золотой оправе? Не, понятно, что скорей всего от дедушки достались, а там уже провенанс замутняется…

Не то чтобы я себя уговариваю, что немцы — добрые и безобидные. Хотя отчасти, наверно, в этом что-то есть…

Глава 25. Ужасы любви

… После, когда прошло уже много лет, я под новым углом увидел подружек Димона. В ранней юности у него было несколько мучительных романов, которые доводили его до безумия, я читал в его глазах даже готовность убить ее (ну или их) и/или себя. Мне были известны некоторые оскорбительные и невыносимые подробности его романтических историй: две или три его первые подружки откликались на его чувства, но! Но!!! Не давали ему. Бесчеловечно отвергая ухаживания и посылая его, мягко говоря, на скипетр страсти. Что называется, «крутили динамо». Какая в этом была бессмысленная жестокость… Да, понятно, — провинция, предрассудки, племенная мораль, страх, ужас, совецкая угрюмость, про хорошие гондоны мы и не слышали, кругом — вранье выше крыши… И, может, самое главное — это мощная нота садомазо, что перекрывает все мелодии и партитуры на нашей огромной территории, которая хоть и стала чуть меньше, против Совка — но тем не менее… Конечно, такое может убить тонкого человека, страстного музыканта и великого (это с легким преувеличением) математика. Доведение до самоубийства — вот как это надо квалифицировать!

Мне повезло больше, может, потому я и выжил тогда. Теряя друзей и погружаясь то и дело в тоску, из которой не всегда хотелось выбираться обратно в легкую жизнь. Но, как бы то ни было, у меня вот это всё складывалось до счастливого просто: да — так да, а нет — так нет! Я был избавлен он изощренных женских пыток, доходящих, доводящих до мечты о смерти как избавлении.

Одним романом меньше — это таки лучше, чем одним романом больше, и так в архиве голых баб как в бане (это цитата из забыл какого поэта, не Евтушенко ли?). Грэм Грин, почти нобелевский лауреат, где-то признался, что у него было сорок баб, и из них стоящими и нужными ему были ну максимум четыре, и вслед за ним это могли бы повторить за ним просто миллионы вдумчивых и изысканных бабников. Которые любят мериться победами и хуями. Кстати, хер Димона я видел, однажды. При весьма смешных обстоятельствах. Помню, на диком пустынном пляже, возле брезентовой палатки (мы тогда выехали тесной компанией на побережье мелкого и мутного моря) он со своей подружкой из как раз тех, которые подвергали его пытке бесчеловечного воздержания, занимался поверхностным петтингом на снятом с оставшегося в городе домашнего дивана покрывале, брошенном на песок. Я взял в руки свой «Зенит Е» и начал создавать летопись их почти невинной любовной возни. Хороши были моменты, когда они начали в шутку бороться. И вот, когда он лежал на спине, а она на нем, как-то поперек, крестом, лицом вниз — он высвободил правую руку и дернул вниз (свои) купальные плавки, так, что обнажился его прибор. Я щелкнул пару раз, кадр получался смешной. Девчонка в мини, крашеная блондинка (я бы очень советовал дамам пользоваться пергидролью, а натуральным blond подкрашивать корни в темное, это дает мало с чем сравнимый бляцкий нимфоманский air) с некоторой негой — и сухой такой спортивный парень с суровым лицом и массивным — у меня компактней, интеллигентней — хреном. Зачем это было? К чему? Был тут, что ли, еще какой тайный знак? Некий новый тонкий слой нашей дружбы? Или просто невинная грубая шутка, из тех которыми мы обменивались непрестанно?

У Димона не только был длиннее. В нем еще и было больше, чем у меня, вот такого мужланства, грубости. Я такой — э-э-э — более обтекаемый. И, что еще приметно, все рукава моих пиджаков и рубашек мне всегда длинноваты, в отличие от моих товарищей, у них, как у горилл, руки свисали почти до колен. Это как-то выдавало меня, раскрывало что-то моё не такое, как у всех, нечто скрытое, тайное во мне. Нельзя исключить, что во мне есть что-то от женской натуры, — но если и так, то, значит, с уклоном в лесбийскую сторону, да.

Пленку Димон забрал у меня в тот же день, потом в городе сам ее проявил и после вернул мне негатив, с которого эти псевдо-порно-кадры были сцарапаны — до полной прозрачности целлулоида.

И вот еще что. Мне было больно оттого, что какие-то девки, причем ничем не примечательные, хрен знает какие — ему не давали. Обидно за друга. Больно. Хотя уже и столько лет прошло. Разве он такое заслужил? Но, кроме этого, ему еще много чего не досталось в этой жизни — да хоть по причине ее краткости. Я после довольно долго еще ходил к нему на могилу и пил там самогонку, из мятой исцарапанной шахтной алюминиевой фляжки на 900 мл — когда приезжал в наш бывший город. Потом это отошло, и я перестал. Сперва — просто так, без причин, а там и война подоспела…

Так вот эта девическая безответность, как бы бестелесность — почему выпадала ему? Может, он ее искал, подсознательно? И, не отдавая себе в этом отчета, требовал такого целомудрия? Возможно, он в ранней юности отвергал открытых веселых девок — из какого-то своего принципа? Изо всех сил натурала его тянуло к красавицам, но тем не менее он устраивал всё так, чтоб отношения прошли мимо секса? Может, это был тот же путь, на котором Блок избежал плотских радостей с законной женой Любовью свет Дмитриевной? Или это какая-то совсем, совсем другая схема? Поди знай…

Иногда мы с Димоном пересекались на женских линиях.

Что не удивительно — когда друзья столь закадычны (закадычены, закавычены). Самая — ну, так казалось долгое время — странная и страшная история — была в начале наших любовных карьер. Димон сразу после школы уехал в южный приморский город, в унылый тамошний институт, только потому, что туда его брали — и взяли — без экзаменов. Как спортсмена. Я приехал его навестить, и мы погрузились в легкое пьянство и беседы «про умное», какие-то невинные смешные споры яйцеголовых полудетей и проч. Это были прекрасные времена! Стоял апрель, мы в ночи пошли на пляж, выпили вина, я запрыгнул в черные, ничуть не синие и не прозрачные волны, выскочил из них не сразу, но через минуту, и подружка Димона подала мне полотенце, она была не такая, как его прежние, а совсем другая; не скажу, что она вся струилась и истекала, — но, по крайней мере, излучала нечто. Это я так ее вижу из сегодняшнего дня. До сих пор прекрасно помню ту ее легкость; она, знаете, была такая, «к поцелуям зовущая» и сигналящая глазами, что, типа, надежд не обманет. Такие девицы — самые сладкие и вкусные, одна беда — от них быстро устаешь, с этой их готовностью всегда и на всё. Они получают лучших самцов, самых сильных и наглых — но, увы, ненадолго. Можно только представить себе глубину отчаяния, в которую они каждый раз погружаются, из-за краткости выпадающих им щастий. И это, скорей всего, не от очень большого ума у них, вот что я вам скажу.

Позже, когда женская плоть из волшебной сказки стала частью повседневной рутины, стала тревожить совсем слабо, я почти освободился от сей пагубной зависимости, от этого живого наркотика, который погубил миллионы людей, но это случилось не потому, что я такой умный, — просто химические реакции в моем туловище замедлились и стали замирать. И я уже мог почти не обращать на них внимания и сам спокойно регулировал дозу. Я выудил из своей подкорки неожиданную картинку.

И вот какую. Упоительные бляди представлялись мне в виде дамских органов в человеческий рост, и к этим штукам приделаны маленькие, как бы детские, ручки и ножки, ну и головка, тоже невзрослая. А внутри женского порноприбора — ядовитый сок, ну, типа, анчар. Кстати, этот парень, который нас просветил насчет анчара, в письме другу написал, что «пизда — род теплой шапки с ушами, голова вся в нее уходит». Шутка ему удалась, я считаю. Я от себя могу только добавить, что пизда — скользкая тема. Во всех смыслах.

Потеря друга подкосила меня. Мне страшно не хватало Димона. Особенно первое время после того, как он исчез. Бросил жизнь. Переместился в другой мир, который, по мне, непременно существует, — иначе куда ж деваются, куда закидываются люди, в которых всё богатство нашего мира, после этой жизни? Ну невозможно ж, чтоб они пропадали бесследно, валились в прорву — иначе зачем тогда всё? «Он вчера не вернулся из боя» — эту песню мы записывали на его магнитофон «Весна», в каком-то 70-м, что ли, году, когда Семеныча занесло к нам на шахту с концертом, это называлось — чёс.

Вот эта наивная вера в то, что можно весь вечер гулять в кабаке, выпить самый дорогой коньяк, сожрать всю белужью икру, отмудохать братву и ментов, трахнуть пару официанток, разбить зеркала и люстры — и спокойно уйти, не заплатив ни даже тыщи? Чтоб тебя не догнали и не размазали бы тебе печень по асфальту? И никуда не запихнули тебе бутылку от шампанского? Впрочем полно людей, которые простодушно верят в такие чудеса, в добрых фей и прочие радости…

Оставшись в холодном космосе один, я без Димона погружался в тоску так глубоко, что выныривать обратно желания не было, и подумывал последовать за ним, пойти той же дорогой, сделать, как он.

Я часто вспоминал поначалу его свежий труп. Теплое, не успевшее остыть тело. Еще как-будто не безнадежно, не безвозвратно мертвое. Димон сколько-то минут казался живым, но на самом деле это было уже — фсё, за гранью.

Я, глядя на эту его как бы настоящую, с виду так и подлинную живость, продолжал надеяться, что он сейчас очнется и вернется к нам, потому что очень этого хотел. И кинулся делать трупу, мертвому парному мясу, искусственное дыхание. Как нас учили в школе на каких-то уроках, где детей готовили к атомной войне. Стал я, значит, делать… Это вот неестественное дыхание. Не замечая, не видя, что на мертвеце успели проступить трупные пятна. (Которых я раньше, впрочем, нигде и никогда не видел и потому распознать не мог.) Я вкачивал в холодеющие легкие теплый воздух, и он выходил обратно с шумом, грудь издавала тихий хрип — ну чем не дыхание! Этот мертвый выдох был (еще) даже немного теплый. Кадаврический поцелуй — из фильма ужасов. Целуя мертвеца. Ладно б еще юную красавицу! Которую я как бы мог оживить, поднять из хрустального гроба, воскресить и дальше, как в сказке, драть с полным правом в хвост и в гриву — но нет! Мужик целует покойника. (Это прям эмблема XXI века.) За что такое наказание?

По пьянке я вообще иногда глубокомысленно думаю: что такое человек? Двуногое без перьев или как там? Кого мы считаем людьми? Взять, к примеру, бомжа, вот он лежит на асфальте, умирает. Кто из нас готов ему сделать это вот так называемое искусственное дыхание? Ну или возьмет его, замерзшего до полусмерти, к себе домой, чтоб тот немного обогрелся и ожил, и выжил? Да никто. Бедно и грязно одетый человек с не таким как у тебя запахом — не считается человеком. Мы оставим его подыхать на улице. Типа мы люди, а он — нет. Кто ж он тогда? Почему мы, бросив его, как бы не человека, думаем, что сами после этого пассивного деликатного убийства остаемся людьми?

… я отпрянул на пару секунд и увидел, что глаза Димона закатились и немного остекленели, как у рыбы на прилавке. Я как-то отстраненно еще наслаждался цветовой гаммой: у трупных пятен — цвет свежей малины! Ну или, прочь от поэзии, цвет свежеочищенного буряка.

Смерть, расставание, бесконечность, одиночество. И верность: теперь Димон больше никогда не предаст меня и не тронет никого из моих любимых людей. Включая женщин.

Если бы у меня была гарантия ну или хотя бы уверенность, что мы встретимся с ним там, в аду, где держат ушедших в побег из этого мира. То я бы… Но были серьезные сомнения: а вдруг мы там не пересечемся и встречи не будет? Смысл ада еще и в том, что там не будет с тобой любимых людей, — иначе что ж это будет за ад такой? Это только про рай и про путь в него пишут, что умирающий встречает там своих близких, включая кошек и собак…

К тому же я — и не только я — не был до конца убежден, что он сам решил свой вопрос. Что собственноручно вернул билет. А вдруг это всё не так? Хорош был бы я, если б всё бросил и поспешил в ад — и на месте узнал, что Димона там нет. Ха-ха.

— Да ты просто придурок! — сказали бы мне черти. — Любим таких. Вам тут тебе самое место. У нас есть специальное отделение для тупых.

Вот это был бы ад так ад! Безукоризненный, идеальный. Вот тот самый, про который писал Грэм Грин (в Heart of the Matter), то есть приписывал эту мысль полицейскому капитану, персонажу по фамилии Скоби. Что-де ад — это не раскаленные сковородки, но вечное чувство страшной потери. И так — до нового big bang. Я переводил на некой тусовке в CERN, и физики там рассказали, как видят это всё. Всё начинается с того, что некая точка, в которой собрана в сжатом виде вся материя Вселенной, этот первоатом, вдруг начинает разворачиваться, расширяться, из него создается наш мир, а потом, через пару миллиардов лет — взрыв, и опять всё собирается в точку.

— И сколько раз так уже было?

— Не знаем! Это за пределами нашей науки.

— А с чего вдруг эта точка начинает разворачиваться во Вселенную?

— И это за рамками физики.

— То есть это может сделать некий творец? Бог, к примеру?

— Нашей науке это не противоречит. Ну, допустим, Бог…

Я готов был поспешить в ад, но только в свой, такой, каким его видел я. Торопиться в чужой — не было резона. Обычно, то есть часто, люди возвращают билет на почве несчастной любви. Которая тоже как раз тогда имела место, но не волновала меня уж прям чтоб ах. Ну, ужас, но не ужас-ужас. Просто жизнь дала трещину, не более того. Не было чувства, что это конец света! Не впервой, — думал я, — выкарабкаюсь! А так, конечно, все сопли-вопли, как положено…

А вот внезапно оборванная дружба, в юности — это другое. Как будто половина меня уничтожена, и я стал одиноким сиамским близнецом. Мне приоткрылись какие-то темные глубины, в которые страшно было заглядывать, оттуда несло горящей серой, той, какая спалила преступные города… Их жителей в старые времена не украшали флердоранжем и уж тем более не венчали, но это — дело прошлое, его уж не вернешь.

Вдобавок ко всему я стал безработным и впал в унизительную нищету. Документы мои почти все, смешно сказать, понимаю, как глупо это звучит — по случайности сгорели в сарае у подружки. Одно цеплялось за другое, другое — за третье, и никакого просвета не видно было. К тому же поиски выхода требовали энергии, которой мне в те дни редко хватало даже на то, чтоб встать с дивана, точнее с раскладушки. Но самое главное в жизни, про что я тогда еще начал догадываться, — это не здоровье, и не везение, и не ум, и не деньги, а совсем другая штука. Которую нельзя измерить и пощупать. Называется она — интерес к жизни. Без этого ничего не работает и не считается. Ни-че-го. А как раз интереса-то и не было. Я с облегчением и, как думал тогда, с последней радостью думал, что всё можно решить, все мои проблемы, причем окончательно — одним рыпом. (Слово «рып», кажется, из суржика.) Сдерживало меня вот как раз то, что вместо Димона я встречу там одних только чужих.

Из-за этого страха я и остался жить.

Страх — это то, что может спасти, когда уже не на что надеяться.

… Там, на берегу, у того теплого ночного моря, кроме Димона с его подружкой была еще одна девица. Ее звали Женя. Ее конические пальцы этак изысканно утончались к ногтям, к кончикам. Эта деталь меня почему-то сразила. (Опять, в который раз, вспомнился Набоков.)

— До чего ж красиво! — подумал тогда я. Это меня неожиданно возбудило. Маникюра у Жени, кстати, не было, так как-то всё, по-домашнему.

Кроме пальцев, к Жене меня тянули ее чистые глаза. В ней было мало женского, кошачьего, сучьего, но зато — много человеческого. И вот от этого ее взгляда я был как будто немного не в себе. От нее шло, как я сейчас понимаю, некое самоотверженное, даже жертвенное излучение. Виктимность — как в учебнике криминологии! Мы с Женей непроизвольно произвели обмен сигналами, то есть не мы, а наши подсознания, подкорки. Да, меня к ней тащило как канатом, но, скажу сразу, у нас ничего не случилось. Почему — поди разберись, особенно теперь. Я послал ей сигнал «Ты прекрасна!». Она ответила — мысленно — веселым одобрением. Ну вот это купание в ночном море… Потом еще пили и вели беседы ни о чем, в которых главным были эмоции. Какие? А такие, что мы приняли, утвердили друг друга и были готовы если не на всё, то на многое. Нам было по 17 лет, и мы были далеки от.

Но, как я сказал, ничего не было. Не случилось. Через пару дней я уехал из их города.

Но это еще не конец истории.

Возможно, именно эта неотвратимость моего скорого отъезда отбросила нас друг от друга. Зачем любовь до гроба и африканские страсти, если у вас в распоряжении всего три дня? Никакой перспективы хоть курортного романа. Недели и то мало, надо две хотя бы. Ну, 10 дней на худой конец. Это все знают. И дело было не только в быстротекущем времени, но и в нашей общей невинности и провинциальном патриархальном воспитании.

После, при нашей встрече через полгода, Димон мне рассказал, как-то запросто, между делом, без тени пафоса и страстей — что было дальше.

Они втроем напились — он и обе подруги — и Димон принялся целовать мою невинную голубку. Которая не подавала никаких признаков жизни — хотя, конечно, дышала и у нее был пульс, не как было позже с его малиновым, бурячным телом — но не более того. Дальше случилось то, что случилось. Он взял ее пьяную, бесчувственную, почти мертвую. Клиническая смерть, кома, что-то такое. Наутро Женя страшно удивилась — откуда на простынях столько крови? Ее с Димоном подружка, которая была в курсе всего, стала врать, что иногда график дней ломается, особенно по пьянке! — и дела начинаются внезапно. Женя, кажется, в это поверила. Ну как не верить ближайшим друзьям, а? Кому ж тогда?

Что мне было с этим делать?

С этим невыносимым знанием?

С этим аццким ужасом?

Я, когда услышал про это, вспомнил старую притчу.

Человек приносит другу окровавленный мешок с неким гибким еще и теплым мясом внутри, говорит, что вот убил человека, и теперь надо где-то закопать труп, помоги, брат, на тебя вся надежда. Они куда-то едут в ночи, вдвоем роют яму и закапывают жмура. Пафос в том, что в мешке была пара свежезабитых баранов, такая проверка на вшивость — донесет, нет? Момент истины. Это история про суть дружбы.

Я провалился в эту пропасть. Вот — подлое преступление. Про честь, благородство и всё такое прочее — понятно. Это было злодейство, покушение на ангела, на чистейшую прекрасную душу. С которой у нас был серьезный глубокий роман — неважно, что он тянулся всего три дня и мы даже не поцеловались ни разу. Это было, что называется, большое чистое чувство, которое превзошло какие-то мои длинные бурные отношения с замахом даже на ромео-джульеттовский суицид, — от избытка эмоций и доверчивости. Вообще же, если подумать про свою жизнь, покопаться в ней — и в чужих жизнях, которые разворачивались у меня на глазах, — понимаешь: всегда уже в первые минуты, когда двое (разнополых) предстают друг перед другом, сталкиваются на жизненном пути, сразу обоим становится ясно, будет у них что-то — или не будет. Точнее, могло б двоих накрыть по-взрослому, с силой стихии — или никак не могло. Да, бывает стопроцентная ясность, но иногда, если такое выпадает, чья-то невидимая рука раскидывает людей в разные стороны, и тополя продолжают спокойно и безучастно торчать на Плющихе, все три. Когда-нибудь их спилят, за этот пух, это семя, которое летит в глаза недовольным прохожим. Лотерейный билет остается выигрышным, даже если он не предъявлен к оплате.

Легко догадаться, что я не донес на друга. Более того: несмотря на все мои мучения, у нас с Димоном всё осталось как было. Да! И еще: мы с ним никогда больше не говорили про это. Вот он мне про это рассказал — и типа мы про это забыли.

Я после много и часто думал про Женю. Без тени спокойствия. Злодеяние это недалеко ушло от убийства. А по моей шкале дозволенного и недозволенного — это было так даже и хуже убийства. Я прислушивался к себе, к своим движениям где-то в глубине, и считывал ответ: убить человека и я бы мог, при каких-то обстоятельствах, при стечении их. А вот на такое, как он с Женей — не пошел бы никогда. Мне казалось, было такое непонятно откуда взявшееся ощущение, что уж лучше (моя) смерть, чем вот это.

Что я думал тогда про Димона, каким видел его — даже не столь важно, да я и не помню точно. Речь о том, что я оказался на его стороне, вот и всё. Безоговорочно. Против целого мира? Против совести? Ну, вышло, что так.

Через много лет.

Было.

Вот что.

А именно — смутная и мутная догадка: он мстил — кому, судьбе, жизни? За несчастные любови? Или он от ревности так жестко взял (у меня?) Женю. Бывают же чувства, которые сметают на своем пути всё, просто всё. (Как экскаваторы Собянина.) Из институтской программы по зарубежке во мне глубоко засел (почему, кстати?) диалог Генриха Наваррского с королем, который был голубым, и почти весь (королевский) двор вслед за ним кинулся долбиться под хвост. (Вот как для карьеры вступали в такую мерзость, как КПСС). Ну, кроме Генриха. Тот решил сказать королю слова поддержки; уж какие смог найти, такие и сказал:

— Да, согласен, в чем-то вы правы, ваше величество, с вашей ориентацией. Бабы, они все истерички, у них конкуренция, ревность, они дерутся друг с другом, царапаются. А мужики, по крайней мере, сдержанны.

— Если б так… — печально ответил король. — Лучше б истерили и царапались и таскали друга за волосы! У нас всё хуже: моих самых нежных красавцев убили на дуэлях. Вот пидарасы!

Врут все эти якобы умные книжки или нет? Понятно, что авторам для успеха нужны парадоксы и внезапные идиотские ходы, чтоб продать тираж и еще пару допечаток. Белое выдать за серое, злое — за доброе, в негодяе найти черты святого — ну, первый курс «Щуки». Там как раз тупо учат, как привлечь и удержать внимание, чтоб не сгинуть в безвестности и не спиться с тоски там, в глухой духовной провинции, вдали от света, от сияния. Я обдумывал всю эту чужую заумь — изредка на меня находила такая блажь. Всё взвешивал бесстрастно, пытаясь ухватить суть. Прочтешь что-нибудь типа мемуара русского писателя, который делает минет негру-бомжу, — и что-то вдруг как всплеснет так в мозгу! И несколько минут думаешь о том, много ли вокруг пидарасов и как им живется, — весело? Или хоть топись? Они, в свою очередь, небось, жалеют нас, серых натуралов, которые возятся с банальными мокрощёлками! (Кстати, есть еще более роскошный термин — «пиздопротивный», который меня смешит.) Один знакомый литератор часто описывал секс, с деталями, в подробностях, не забывая про любовные жидкости. Получалось не очень привлекательно, а даже и отталкивающе…

— Но если ему бабы не нравятся, если они ему так противны — зачем он с ними якшается и после это описывает? — удивлялся я. Через много лет случайно выяснилось, что у него был роман известным голубым культуртрегером. Тот написал некролог, в котором деликатно сдал любовника. Так тот литератор лет за 10 до смерти внезапно переквалифицировался в бабники! Он прям зверствовал, дорвался наконец до настоящего секса, после скучной возни с мужиками. Метаморфоза!

Ну тут всё понятно. Нечего и сравнивать… Голые мужики — отвратительны все до одного, есть ли что скучнее (чужого) хуя? А голые бабы — ну где-то каждая вторая или две из трех нехороши, а остальные как минимум бодрят. Это необычайно важно.

Словом «бабы» я называл своих Джульетт, а не каким-нибудь дурацким девчачьим словом «возлюбленные». Кстати, возможно, я еще и потому избегал этого приторного словца, что однажды оно было сказано про меня, причем при пренеприятных обстоятельствах. Одна моя подружка, на которую я в те времена всерьез тратил жизненные силы и телесные соки, — однажды, пьяная, вела к себе домой нетрезвого же спутника, который, как назло, был с виду и по манерам (что я успел отследить за те минуты, что мы были на грани боестолкновения) — моей противоположностью! Мы столкнулись на лестничной площадке, я спускался, не достучавшись в ее дверь, а те голубки поднимались, тяжело и устало, и орали какие-то куплеты. Именно этим вот сахарным, сахаринным словом она и представила меня своему собутыльнику, чтоб… чтоб что? Объяснить ситуацию? Ему? Мне-то не надо было, и так всё было наглядно. Я кивнул влюбленным, молча, и зашагал дальше вниз по лестнице, которая вела их вверх. На ходу, на полпути, я успел засечь, что они, постояв в задумчивости на ступеньках, секунд 15, таки продолжили свое утомительное восхождение. После я еще к ней зашел пару раз, всё же проще рубить собаке хвост по пятаку, а не одним махом по самые уши, и по ходу этих прощальных актов любви намотал на винт — и эта хоть и благородная, но легкая любовная болезнь с мутными каплями несвежего цвета была послана мне, вероятно, тем джентльменом, с которым мы так учтиво разошлись на лестнице старинной хрущевки, — что твои мушкетеры. Та мутная тема помешала мне затеять с одной новой знакомой солидный роман, который мог поглотить, затянуть меня всерьез. Впрочем, если начать перечислять то, чего не было, что не случилось, — то мы растворимся в хаосе, в бесконечности.

Я не оставлял мысли повидаться с Женей. После всего этого. Я как-то распознавал в ней топливо, которым мне следовало от нее заправляться, — присоединяясь, пристегиваясь к ней. Это была ощутимая, заметная тяга… Так бывает, когда распознаешь «своего» человека.

Я стал писать Жене письма и слать их в тот ее студенческий город. Но всё было напрасно. Ни одного ответа. Нельзя сказать, что я из-за этого сильно страдал, поскольку наш почин, наш задел на будущее был микроскопический, нежности и стыдных желаний в моих мыслях о ней было куда меньше, чем жути от воспоминаний о том, что ей выпало. Но мне просто чего-то не хватало, каких-то специй, которые я учуял в ней, вот и всё.

Переписка наша вся состояла из двух или трех моих писем. И открытки с картинкой — там была лилия, для меня она стала эмблемой ада.

Через сколько-то лет я узнал, что после диплома она уехала в южную республику. По распределению, как тогда было заведено. Перед самой смертью она, мне сказали, вышла замуж. За местного. Откуда ей было знать, что она идет на казнь! Не хочу рассказывать подробности. Она ни в чем не виновата, но вот так случилось. Скажу только, что ее пепел, буквально пепел, стучит в мое сердце. И это довольно больно. И мир от этого предстает непознаваемым и страшным, понимаешь, что в нем много всякого такого, чего лучше б и не знать. Но на некоторых сваливается это знание, и они не могут придумать, что с этим делать и что про это думать. Если груз слишком тяжел, люди пьют горькую и/или уходят в бомжи, а то и лежат в морге, в морозилке, годами терпеливо ожидая опознания. Ну и опять же — куда спешить, когда настала вечность?

Я снова ничего не сказал Димону. А он не знал. Про Женю, в смысле про финал. Непонятно было, в каких терминах ему это растолковывать. И какого от него ждать ответа. Да идите вы все к черту, я ж не воспитатель в интернате для олигофренов, чтоб рассказывать вам, что такое хорошо и что такое хуёво!

Дальше всё получалось совсем мутно. Если твой друг — убийца, что ж, отказываться от него, отворачиваться? Вычеркивать из жизни? Да? Да или нет? Если вы делаете добро любящим вас и тем, кого любите вы, и вознаграждаете чужих за добрые дела — много ли в этом доблести? Заметьте, не я первый это сказал. Кто же посочувствует грешнику, которому ставят прогулы в аду? И ждут его там как родного? Что же, никто не пожалеет его? Он точно сразу проклят?

Впрочем, ничего такого я не думал, а просто пребывал в оцепенении. И меня не удивило то, что случилось позже. Когда случилось то, что случилось… С Димоном.

Да, так я помчался тогда с каникул к нему в общагу, прям из аэропорта, с чемоданом — рюкзаки в те годы были не в моде. Отчего я рассчитывал его застать дома вот ни с того ни с сего так, средь бела дня? В домобиловскую эпоху? Так мы же переписывались, он знал, в какой день я прилечу. Конечно, сразу к нему, иначе и быть не могло, он это понимал, без вариантов. Я вошел тогда в его комнату без стука, дверь всегда была открыта, да чего там красть.

Его койка была дальняя левая, у окна. Так вот на ней сидели двое. Ближе ко мне — Димон, а под его рукой — как ни странно, Инга. Он смотрел на меня с растерянной неяркой улыбкой. Она — тоже с улыбкой, только очень грустной.

— О, привет! Привет всем! — сказал я. — Вот и повод выпить, за встречу, конечно же!

Немцы опять в Подмосковье, опять дошли до Москвы, — сказал я себе, подумав про нее. В «Комедиантах» по книжке Грина Лиз Тейлор — на нее страшно была похожа моя мать в молодости — сыграла немку, отец которой, нацист, после войны был пойман и повешен. Инга не рассказывала мне про своего деда, он вполне мог быть и эсэсовцем, как они там тогда любили, и при чем тут она? За давностью лет… Но вот этот немецкий военный флер все равно не оставлял меня, никогда, и всякий германский старик пробуждал во мне только одно — известно что…

Со мной была бутылка перцовки и кусок вареной колбасы.

Мы все молча обнялись и сели за стол. Я был рад, что вот, наконец, свободен! Женат-то я на Инге и так не был, да мы и расстались уже, но что-то висело на мне, как-то придавливало к земле. Невидимые узы душили. Слабо, но ощутимо. И вот теперь — всё! Инга отстегнулась от меня. Теперь она чужая, она — отдельно. Свобода. Легкая, веселая и — полная. Была радость оттого, что вся эта наша история кончилась, ко взаимному удовольствию. То есть — к моему и к его. К Инге я в голову не заглядывал, даже и не пытался, от греха подальше, но чего уж тут, нешто этой плохо для нее — заполучить тепленьким такого премиального красавца — моего друга. Как странно, что она была в этом городе, в этой комнате, куда меня забросило пусть в гости, но со всей неизбежностью! Нет на свете более ненужной вещи, чем любящая женщина, к которой ты равнодушен, даже если относишься к ней в целом неплохо. (Кто первый это сказал? Не помню.) Зачем она тут? Давно ли? Как попала? Почему всё повернулось так? Ну, это всё было не так важно, как окончательное решение вопроса о моих с ней отношениях.

Слово за слово, через полгода они расписались, сняли квартирку, и я по старой дружбе — или по старым дружбам, или по любви и дружбе, совет да любовь — навещал молодых в их гнездышке. Бывало, придешь к ним с пустыми руками (будучи на мели), а Димон уж встречает меня у двери и быстро засовывает в мой портфель две или три «Перцовки», и торжественно заходит со мной и этим портфелем на кухню, где гостеприимно шкварчали на сковородке котлеты, — вот, гость принес выпивку, ну не отказываться же от подношения, в самом деле!

Она встречала меня сурово, говорила противным голосом, что — ах, ах — я спаиваю ее мужа. Я не спорил, не сдавать же друга, и делал виноватое лицо. («Кто отдаст душу за други своя…») Мы выпивали всё, что было у меня в портфеле, он приносил еще из загашника недопитую «Зубровку», и я, икая, укладывался на диванчик и кряхтел и храпел там до раннего утра, когда мы все подхватывались и бежали каждый по своим делам.

Она называла меня ебаным алкоголиком, а невнятных сентиментальных стихов больше не декламировала. Куда подевалась прежняя дымчатая лирика? Передо мной был совершенно другой человек! Жесткая нудная жена, какое щастье, что не моя, а чужая — повторял я (себе) то и дело, и это была важная ступень на пути к пониманию того, что вообще есть щастье. Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло. Можно только представлять себе, в общих чертах, как Димону было больно оттого, что ему досталась только тусклая пустая оболочка, лягушечья шкурка, занудство и угрюмость домашнего быта, — а нежная, романтическая (пусть даже и фальшивая) красавица, какой она была раньше, вся досталась мне, а после исчезла, как ее и не было, вместо нее — холодная хозяйственная тетка, каких полно кругом… «Пускай ты выпита другим, но мне досталось, мне досталось», — как там у автора классического русского блатняка. Принцесса оборотилась в лягушку, такая сказка наизнанку.

Это как в кино, когда убивают главного героя, и это как бы ты сам, это ты смело воюешь и побеждаешь, но убивают-то не тебя, ты смотришь на печальный финал со стороны, ну грустно тебе, и что с того — ты всё равно живешь дальше и у тебя еще будет много всякого разного…

Непонятно, кому досталось больше унижений в их доме — ему или мне. Однако я все равно продолжал бывать у «молодых», да хоть потому, что жизнь дала трещину, я оказался на мели — и тащился в страшную даль ради того только, чтоб просто пожрать. Я довольно долго жил так, бродяжничая, изредка зарабатывая сколько-нибудь скупых банкнот, которые меня не спасали, а только выручали на время, короткое время, на пару-тройку дней.

Бедность я переносил довольно легко. Купишь, бывало, батон за 13 копеек в булочной на Горького, возле кафе «Марс», и плетешься вверх к Пушкинской, глядя по сторонам… Заглянешь в «Дружбу» и купишь там тоненькую книжку издательства Philipp Redam, Бёлля какого-нибудь, Das Brot der fruhen Jahren, и читаешь ее, сидя на лавке под памятником, спотыкаясь о незнакомые слова, которых было когда-то немало…

Да, немецкая тема продолжала звучать стремительным домкратом. Инга, когда мы еще были вместе и после, несла ее в мою жизнь, продолжала нести. Меня впечатлял этот переход от простодушной немецкой сентиментальности — к немецкой же стальной солдафонской суровости. Иногда мне хотелось пожертвовать собой ради друга и грохнуть Ингу, подарив ему щедрой рукой сладость освобождения. («Что то за вольность, добро есть какое? Иные говорят, будто золотое», — толковал Сковорода.) Еще я думал о том, что и он сможет решиться на убийство, если она еще на сколько-то поднимет градус унижений, которые отравляли его жизнь, — по крайней мере, мне казалось, что отравляли. При том, что садомазо никто не отменял в нашей бедной холодной стране. Тут же вам — и нам — не Италия.

А как же Ромео с Джульеттой? Вот же, казалось бы, чистой воды садомазо, победа танатоса над эросом, при том что страна их — теплая и веселая, и беспечная! Но — ничего подобного! Этот мрачный текст сочинил англичанин и всё наврал, сидя там у себя на дождливых сырых островах (а самоубийств на Британских уж всяко больше чем на Аппенинах)… Расставшись с женой и сыном, separate but not divorce, и бешено страдая от этой разлуки, о чем Вильям наш Шекспир и написал в «Гамлете», выведя там себя в образе тени отца главного персонажа, — это если верить Джойсу, точнее, его персонажу Стивену Д. из «Уллиса», которого никто не читал. Поскольку великий драматург официально числился мужем, а жена в его отсутствие, которое сильно затянулось, могла же, думал он, найти себе какого-то красавца, логично? — а уехать — это всегда немножко умереть — и вот вам, пожалте, отравленный в ухо король и его королева-мать, она же королева-блять. Какая фантазия была у человека! С такой хоть сейчас в Кащенко.

И еще была одна маааленькая love story — внутри большой. Как-то я позвонил Димону, и он велел мне приехать прям в тот же вечер. По пути завернуть в общагу за его однокурсницей, привезти ее и выдать за свою подружку. И непременно остаться ночевать, с ней — ну, операция прикрытия! Так partners друг друга cover в американских полицейских лентах.

Дина, которую я доставил — как охранник привозит проститутку на дом к клиенту, — была невысокая, пухленькая, это всё, как на мой вкус, так не очень — но зато у нее были кошачьи бляцкие глаза, и еще она считалась умной: Димон, совсем не дурак, у нее, а она была отличницей, списывал. Вот и на этот раз они как бы собирались в ночи готовиться к экзаменам. Ну, приехали мы, а там всё по накатанной колее — водка, картошка, вчерашний жидкий суп молодой семьи. Ужин закончился, хозяйка ушла спать, а я в гостиной за столом сидел на шухере, охранял покой юных любовников, которые уединились в дальней комнате. Если что, я должен был кинуться туда к ним, выкинуть Димона из койки и улечься на нагретое им место, приобняв Дину. (Если б так случилось, вышло б, что это мы с ним в койке вдвоем — если вывести за скобки и сократить подружку.)

Однако ж та ночь прошла спокойно. После счастливица мне говорила, что у нее с ним это было всего один раз. Ну да, про что-то такое девицы часто врут. После его похорон, через пару дней, мы встретились с ней почти случайно, когда я приехал в его старую общагу, чтоб, прежде чем начать въезжать в новую жизнь, которая после него, — предаться ностальгии по старой, которой не стало и больше не будет никогда. Меня тянуло допить эту чашу. Я по своей воле отдавался ужасу, накручивал себя — вот, он только что был здесь, но теперь его нет нигде, нигде на земле, и это навеки! Хотелось, насколько я могу припомнить, помучиться, пострадать, и к тому же так, чтоб еще и получить от этого удовольствие. Откуда могло взяться такое странное, противоестественное желание? Да хоть оттуда, что людям, почти всем, редко выпадает возможность испытать сильные чувства. Поводов для этого не так много — но только таким манером человек и может убедиться, что он всё еще жив. Кто-то умер, а ты нет, твоя жизнь идет, и всё у тебя с ней, с жизнью, в порядке, у тебя с ней серьезно! Некоторые именно поэтому любят ходить по похоронам даже и малознакомых людей. Это как бы приобщает к трагическому, к высокому, как у Шекспира — бедный Йорик и прочее в таком духе. Один мой знакомый на это подсел, у него была такая тема: в ночь после поминок овладеть вдовой. Ну да, он извращенец, один из многих, они кишат вокруг, поди еще наткнись на психически здорового человека…

Обычно после похорон, какое-то время, всё, что было связано с дорогим покойником, — кажется ооочень значительным, полным глубокого содержания. Случайная веселая подружка Димона казалась в этом искаженном околокладбищенском свете — большой любовью всей его жизни. И я с должным пиететом стал к ней приближаться, ведя с ней пьяные разговоры о том, что и я, и я тоже был для него важным человеком, а не только она одна. И теперь мы оба вроде как безутешны. Ну, вот примерно про всё это я ей, разумеется, излагал.

Если покопаться в памяти, то много наберется таких примеров — когда после похорон тянет на это дело. Это, возможно, естественная реакция — отодвинуться подальше от темы мертвечины и гниения. В сторону жизни.

Не удивительно, что нас хоть и слабо, но неудержимо потащило друг к другу. Всё это произошло безрадостно и скомкано, как почти всегда в таких случаях — если нет ни большого чувства, ни неземной красоты, ни выдающейся любовной техники, а только протест против могильных червей и ада. Там же, в койке, я между делом сделал ей предложение. Обещал — значит, всё! Железно! Так я тогда это видел. Зачем она была мне нужна? Я тогда остро чувствовал, что кругом — нестерпимый космический холод, 273 по Цельсию, и это смерть окружает нас со всех сторон, и снизу, и сверху. И надо как-то от этого спастись, согреться об кого-то теплую. Насколько я помню, расклад мне виделся таким. Да и многие, а то, гляди, и вовсе большинство — как раз так и женятся. Потому так всё и коряво и несчастно у людей, почти у всех.

Мы после еще с ней встречались — не затрагивая, к моему облегчению, матримониальной темы. Одна из встреч прошла у нас за префом — и оказалась последней.

Я вызвался тогда играть мизер. Расклад был неудачный, но шанс оставался — они ж не знали моего сброса. Противники долго совещались — и таки зашли с бубны. Я с улыбкой бросил карты на стол.

— Постой! — воскликнула Дина, сразу смекнув насчет моего сброса. Ну-ка, подними карты! Игра продолжается! Сейчас мы переходим. С пики.

— Но ведь игра уже сделана. Le jeu est faite. Вы зашли, я открыл карты.

— Так не годится! Если мы не переходим, то твой мизер окажется неловленым! А так нельзя. Это нечестно!

— Что значит — нечестно? Отчего же вдруг — нечестно?

Мы не могли понять друг друга, ну вот приблизительно как красные и белые.

Она была взбешена, мы обменялись еще парой реплик, слово за слово, и в итоге всерьез поссорились. Не, ну я б женился, если б она напомнила. Пожалуй. Обещал же. Какое щастье, что есть такая вещь, как преф. Мое предложение руки и сердца таким манером обнулилось как в сказке, как в водевиле. Что наша жизнь? Игра, да. Легкомысленная и дурацкая, как это часто и бывает в быту. Вообще жениться я тогда мог легко, это казалось плевым делом — на фоне моих планов жизни. Жизни и смерти. Все-таки я тогда всерьез подумывал о ненавязчивом, ни к чему не обязывающем самоубийстве. Главная загвоздка была в том, чтоб найти способ избавить живых от возни с такой отвратительной штукой как труп, в который я собирался совершить transfiguration. Думаю, эта вот забота — как бы не испортить публике настроение собой жмуром — многих удерживает от окончательного расчета. Готовность жениться, перед смертью-то — чем же плоха? Мне все равно, а девушке приятно. Так почему нет? Такое можно себе позволить, вполне. И даже нужно, по-хорошему-то! Таков мой message людям, которые подумывают о возвращении билета: надо позабавиться напоследок! Развлечь почтенную публику! И еще же будет шанс: развлекаясь, человек, гляди, и передумает — вслед за тем же мной.

Через какое-то время, через сколько-то дней после тризны я вдруг вспомнил про должок. Димону. Серьезная сумма — 100 рублей! И вот я пришел к его вдове. Сел молча за стол… Ингу было не узнать. Она потолстела в полтора раза с тех времен, когда у нас что-то было. Вместо денег я протянул ей золотое кольцо, из прошлой жизни.

Она взяла его в руку и сказала:

— Кольцо мне не нужно. Только деньги.

— Ну, давай, я продам его.

— Нет, ты его продай, а будет оно у меня.

— Как же я так продам? Заочно?

— Не моя проблема.

— Ты не веришь мне?

— Нет.

— Это хорошо…

Ну, потом мы с ней всё же разочлись. Кольцо у меня купили заочно, вот как щас по интернету. Я занес ей сотку, забрал товар. Была такая тема, что никто из нас друг другу не должен. По крайней мере, говорить нам с ней было не то что не о чем, но даже и — невозможно. Я от нее избавился второй раз, и опять это был новый укол щастья, радость легкой молодой свободы.

Через год или полтора на вдове женился третий человек из нашей компании, человек по кличке Джон. Мы с Димоном были такие два друга не разлей вода, высокие договаривающиеся стороны, а он при нас имел статус как бы кандидата в члены КПСС (с чего вдруг мне, всегда беспартийному, пришло в голову такое дурацкое сравнение? Может, потому, что когда-то в молодости подсознание уговаривало мой мозг таки плюнуть на всё — и вступить в ряды, и зажить богато и весело? При том что на уровне сознания я насчет этого дела ни сном ни духом!). Мы с Димоном допускали Джона в свою компанию и делали вид, что все в ней равны, — такое часто бывает в мужских стаях. И вот после того, что случилось, Джон заместил вакансию, теперь не разлить водой было нас двоих, но это были другие «мы», не те, что прежде. Опять эта странная тема — что мы через общих подружек становимся то ли роднёй, то ли как бы любовниками… На самом деле это чушь, которую я сюда вношу задним числом, через много лет, теперь, когда ЛГБТ тут правит бал. Мы, три друга и Инга, мушкетеры и Миледи, были вместе в ту трупную макаберную ночь, у Димона в съемной квартире. Долго пили водку… Я прилег на диван передохнуть… Проснулся от того, что меня теребил Джон:

— Димон пропал!

— А Инга где?

— В спальне. Спит.

Мы бросились на улицу искать его.

И.

Нашли.

Его пустую оболочку, из которой, освободившись, вылетела душа. В ад — как мне представлялось.

Я был уверен, что дальше жизни уже не будет. Мне — не будет.

Наши общие знакомые долго еще говорили о том, что всё не так просто, кто-то знал, что у нас у всех были запутанные отношения, которые после похорон стали еще мутнее. Тем более после каминг-аута Джона, когда он сперва объявил себя женихом, а потом так и вовсе женился на не чужой нам вдове. Общим местом были тогда намеки на то, что Димон не сам, что ему «помогли» и мотив тут очень простой. Я в бешенстве орал, что всё это чушь собачья. Что Димон всё сам. И никто ему в этом не помогал. Ну никто из нас. Близкие друзья всегда кажутся безупречными, особенно в молодости. Я не верил ни на миллиметр — в то, что Джон мог поднять руку на. И сделать это. Превратить теплого человека в мертвое мясо комнатной температуры. Мясо, мясо, мясо. Казалось бы, при чем тут человек?

Через много лет после похорон, после развода с Ингой — Джон пропал, перестал выходить на связь со мной. Как раз в те недели, когда я залег в больницу — помирать. Дела мои были совсем плохи. Речь шла вовсе не о неудачной попытке суицида, я про это совсем забыл и жил как все. У Джона тогда хранились какие-то мои деньги — у кого ж еще, я доверял ему на все 100. И эти деньги мне бы сильно пригодились, когда всё, что было у меня, стало в очередной раз разваливаться и крушиться. Я уже начал тогда привыкать — и почти привык — к мысли, что скоро мне прощаться с привычным миром живых, у них свои заботы, у меня — свои, у нас ними ничего общего, о чем тут говорить, когда мне скоро на выход отсюда. Но и в самом деле тут довольно простая логика: если человек в скором времени помрет, какой смысл тратить на него дорогие дни жизни и человеческую энергию? Взамен-то что? Ничего. Впереди — тупик. Стена. Точнее, яма. «Разлюбила — уплыла», — как говорил поэт, правда, несколько про другое. В той новой оптике старый друг уже не выглядел таким прекрасным, как прежде… Он стал просто знакомым. И я увидел картинку такой, какой она была в глазах чужих людей еще тогда, в дни похорон Димона: ну вот, Джон запал на даму, она не ответила на его чувство, а тут как раз ее муж при странных обстоятельствах помирает — ну и кому это выгодно, Пушкину, что ли? Проще простого. А может, у них совсем запуталось всё в жизни, и покойник, то есть на тот момент будущий покойник, немного мешал новым любовникам, ну и вот.

А как же большая чистая мужская дружба?

За которую мы все отдали бы жизнь? Тогда. По крайней мере, я был в этом убежден.

Ну, может, кто-то и отдал. Не свою, так чужую. Такое бывает. Ну и потом дружба, не дружба — так ли уж она важна? Сколько на наших глазах разрушилось дружб и иных высоких отношений. Смотришь — только что перед нами был некий сверкающий мир, и в нем — сплошь ангельского пошиба люди, но вдруг из-за какой-то ерунды, из-за малых даже денег всё разваливается и то, что ты прекраснодушно считал сказочным дворцом, вдруг оказалось трущобами… Да это с самого начала и были трущобы, все это видели — кроме тебя одного.

Какие преступления кажутся невозможными ни при каких обстоятельствах? Вообще — и, в частности, в ситуации высокой дружбы? Я думал про это, помирая, то есть в кавычках «помирая», — в кавычках потому, что в тот раз я не умер же, а почему-то, непонятно почему, застрял здесь, на поверхности. Думал я, думал — и ничего не надумал. А потом выкарабкался и зажил себе дальше, отбросив мысль о (собственноручном) закрытии проекта.

Мой дед в ту пору был не только жив, но и даже весьма бодр, на восьмом десятке. К нему я и поехал после похорон Димона, в том нашем бывшем городе, куда мы привезли консервы из человечины — мертвеца в цинковом гробу. Я был в те дни в рассыпанных чувствах, полуразобранный.

Мы все жили когда-то там, на нашей малой родине… Огромный дымный завод в центре, вокруг которого построен город, и люди живут среди железного лязга и ядовитого разноцветного дыма, в спектре от черного до красного. И этот дым медленно, с шипением поднимается в небо и висит над мартенами, домнами и прокатными станами. После, через много лет, вышел «Груз 200» (не к ночи будь сказано), великое балабановское кино, тоже с цинковым, как у нас, «у нас», гробом. Там по сюжету, все помнят, сумасшедший мент привез к девице домой цинк с запаянным внутри ее десантником, убитым непонятно где и за что, — казенные же фразы не в счет, кто ж им верит. Там, в том мрачном покойницком кино, всё крутилось вокруг примерно такого же снятого с натуры завода — да не в наших ли краях? «Маленькая Вера», прогремевшая в перестройку в довоенном еще Мариуполе, да он вообще тогда, небось, еще Ждановом назывался — знакома публике, и незатейливая жизнь простых, очень простых людей там показана тоже без всяких прикрас, это вовсе не гротеск, как может показаться яйцеголовому зрителю. (Точнее, могло тогда показаться.) Или — взрывы с последующими массовыми похоронами: в этом нет и не было в наших краях ничего этакого сугубо военного. Сколько ж там случалось аварий на шахтах. После них, через некоторое время, появлялись ровные ряды могил с надгробиями в единой стилистике, и на черных этих, под уголь, обелисках — общая дата смерти, ну, кроме пары-тройки ребят с того же участка, которые доходили позже, в больницах, и были зарыты досылом, уже не очень торжественно. Но всё ж не тайком, как после — псковские десантники, погибшие в том же самом Донбассе, якобы в отпуске, только не под землей, а на поверхности.

И кругом же степь, дикая степь. Совсем рядом там — знаменитое Гуляй-Поле, махновские места. Такие вещи, как дикая вольница — не проходят бесследно, память о ней давит на мозги и толкает к анархии, когда плевать на авторитеты и правила, и законы. «Да, скифы мы, да, азиаты мы», — для кого-то это чисто книжное, эстетское, всего лишь поэтический прием. А я всегда знал, что это про нас, донецких, выросших в степях, где границы не поставлены и не обозначены, где спят курганы темные и повсюду каменные половецкие бабы с обвисшими сиськами — привет от древних отморозков-кочевников, которые творили всё, что им в голову взбредало. Эти серые пыльные шахтные поселки кругом, раскиданные по степи, как хутора, среди дикой природы, изуродованной терриконами, где редкие девятиэтажки смотрелись архитектурными чудесами, что твой Нимейер в Бразилиа Сити. Там редко у кого был пиджак, а потому что — да на кой он, зачем придурком выглядеть? Какие кафе с ресторанами, зачем они, когда можно дома на кухне, в майке, выпить самогоночки, под сало с цибулей, или вечером на детской площадке, а еще лучше — в гараже в своем! И баба должна быть такая, чтоб было за что взяться, ого-го! В нашем городке в самом центре торчал один-единственный театр, он стоял пустой, если в него не нагоняли вьетнамцев — при Советах они учились в ПТУ на шахтеров и после летели обратно к себе в Хайфон рубать уголек. Там эта яблочная кожура культуры, про которую говорил Ницше (или Фрейд? поди их всех запомни, у нас там про них редко говорили), — была еще тоньше, чем в больших городах, а раскаленная бездна под была не красивым образом, но простецким описанием повседневности. Внутри терриконов тлели остатки угля в породе, иногда был виден дымок… Немного похоже на вулкан. Смельчаки, залезавшие на террикон из удальства, иногда проваливались вниз и запекались там в глубине живьем, в этмо маленьком, как бы игрушечном аду.

В глубине, под землей, тянулись подземные горизонты, которые то и дело выжигались — под тонкой кожурой — выбросами метана. А металлургический завод, ну или коксохимический, тоже в центре города — был реальным филиалом натурального ада, достоверным, вплоть до душного серного запаха. Особенно роскошное зарево вставало над городом, когда из домны сливали раскаленный огненный шлак. Как будто души грешников, сгорая, на время вырывались из-под земли — как искры из костра. Эти выбросы — вдобавок к терриконам — говорят, дают жесткий радиационный фон, онкология там всегда зашкаливала.

Ну, кто выбивался из ряда, те уехали, конечно. Или — прозябали на обочине жизни вдали от широких дорог. Или ломались, сдавались: знакомый школьный учитель ушел, плюнув на диплом, в забой, как в запой, чтоб быть как люди и не ходить за стыдные копейки на работу «в чистом», и его на шахте встречали гоготом и бесконечно повторяющейся дурацкой шуткой: «Вася, а шо ты сёдня без глобуса, бугага?» А еще один, аспирант, бросил кафедру — и тоже в шахту, гроз (горнорабочим очистного забоя), ну что за мужик, если не рискует, не ставит всё на кон, а влачит унылые нищенские будни, за скупые рубли? Когда на расстоянии вытянутой руки есть мужской выбор — «всё или ничего»? Туда, в этот melting pot, с давних времен прыгали и варились в нем кулаки и их потомки, и просто крестьяне, сбежавших от Голодомора, откинувшиеся зеки, отсидевшие бандеровцы и лесные братья, да и просто люди без паспортов, отморозки, которых больше нигде не брали на работу…

Нравы там были такие простые, что даже отличники, книжные мальчики не выходили вечером из дома без финки или хоть свинчатки и имели шрамы на лбу от монтировки — или на боку от самодельного клинка.

По пути, когда мы везли этот цинк — не из Афгана, как это было заведено в те годы, но из Москвы, потом вскрывали его, ну чисто как консервную банку, и закапывали в сырую землю дорогой труп, и после три дня пили горькую, — настроение у меня было отвратительное, препаскудное. Мне виделась такая картина мира: все мы — не более чем полуфабрикаты трупов. Смотришь на человека — а он уже шагает по этому переходу от юного красавца к жмуру, и его человеческое мясо входит в стадию гниения, оно уже медленно, не торопясь — а куда спешить? — трансформируется в падаль, разделяется на серые трухлявые кости и желто-зеленый гной, знакомый нам по трипперу, которым кто ж не болел! Еще чуть-чуть — и… Один мой товарищ, сексуальный маньяк, боялся заразиться и перед пенетрацией старательно обнюхивал — чисто кобелек — причинные места своих дам, приговаривая при этом: «триппер пахнет копченой рыбой»… Любовь прет отовсюду, нравится вам это или нет! Мне казалось в те дни, что от людей, от всех, идет запах тухлятины, разложившегося мяса, — только это амбре пока еще очень слабое, вот оно есть, и вдруг его как будто нет… Особенно хорошо ложился на эту картинку запах полуразрушенных зубов из чужого рта. Или — чьи-то тусклые, как бы уже мертвые, глаза… Встреченные на улице старики, с серыми лицами, с полуживой походкой… Как зомби. А еще же тут и там — раздавленные колесами собаки на дороге и вылезшие из дохлятины кишки. Земляные черви, которые так живописно — берегись, Лаокоон, — шевелятся в пол-литровой банке, собираясь на рыбалку. Еще хуже — рыболовные опарыши, которые совсем приземляют впечатлительного зрителя, спускают до уровня дна уже вырытой могилки… Кровь, которая иногда вдруг открывается и выходит из голубых вен и превращается в яркое, как бы ягодное, желе — или некую густую ржавчину… Это была тема ухода, истечения жизни, и она лезла отовсюду. Тема победы мертвечины.

На поминках по Димону мы закусывали самогонку мясом, и я думал про то, что оно вырезано из падали, свежей падали — впрочем, не всегда такой уж и свежей. Я все-таки съел тогда свою мясную порцию, не сблевавши, хотя мне казалось, что я ем своего мертвого друга, которого будто бы не закопали, а разделали и теперь раздают людям по кусочку, чтоб помянули. Некстати же сюда вплеталась тема крови Христовой и плоти Христовой же. Да, совершенно некстати — но куда было от этого деться? Вообще кто знает, чье мясо спрятано от нас в пельменях? Удивлюсь ли я, найдя однажды в каком-нибудь пирожке детский ноготь? Ну да, ну да, это ж всё происходило не в блистающей Москве, но — в местах, затронутых Голодомором…

Я таки доел свою порцию падали, заставил себя, а дальше закусывал как конченный веган — картошка, огурцы, винегрет. Впрочем, вареный буряк был, разумеется, цвета трупных пятен. Как будто вся наша жизнь переехала в морг, на кладбище, и вот она движется вокруг кучи мокрого жирного чернозема, который красноречиво сигналит о временной пустоте чьих-то могил.

Ничего нельзя было с этим поделать. Ну какая может быть радость среди свежих скучных трупов и дешевых гробов? Да никакая. Надо отнестись к этому спокойно, только и всего. Что сбивало накал этих эмоций, так это алкоголь, мечта об алкоголизме, когда ты еще жив, но тебя уже ничего не волнует, страсти улеглись, укладываются. Такое как бы просветление для бедных. Сидишь такой бухой — и медитируешь себе.

Глава 26. Дедъ

Да, так я приехал тогда вскоре после путешествия с гробом и возни на кладбище — к деду, проведать любимого старика, раз уж меня закинуло в тот город.

Мы сидели за столом в дедовском домике на окраине, я расспрашивал его о прошлом, потому что настоящее его было серо и однообразно, ну и незачем тогда о нем. А прошлое его было, как казалось ему (всегда) и мне (в нежном возрасте) ярким временем ясности, простоты и некой высшей окончательной правды.

Я вывел разговор на больную для меня и самую важную в те дни тему: смерть, смерть, смерть — и спокойствие перед лицом этой всеобщей погибели. Не спокойствие, так хоть равнодушие. Больше тогда я ни о чем думать не то что не мог, а не хотел.

Дед стал рассказывать…

То, про что молчал раньше, не желая смущать и сбивать с толку меня, малолетнего внука. Когда дед поступил в ЧК, то его, новичка, провели по зданию Харьковской чрезвычайки — показать, где что. Завели в том числе и в подвал. Распахнули дверь, и дед прям отпрянул, с искривленным лицом.

— А что такое? Что тебе не нравится? — весело спросил провожатый.

— Что ж за вонь у вас тут?

— Какой ты нежный! Привыкнешь еще.

— Да что ж это такое?

— Та здесь мы тукаем. Ну в исполнение приводим. Трупы убирают, конечно, моют, тут с этим порядок — а мозги, они разлетаются по стенам, когда в голову из нагана, и никак их после не отчистить, вот они и гниют. Ничо нельзя с этим сделать. Надо терпеть…

Потом — быстро сказка сказывается — из подвалов их тамошней мини-Лубянки он попал в школу младших командиров ВЧК, учить пулеметное дело, которое в те времена лежало вполне в сфере высоких технологий. Типа нашего Сколкова. Силиконовая такая долина. «Максим», конечно, а также «Кольт», «Льюис» и даже такая экзотическая малоизвестная модель, как «Шварц-Лозе». Учебных пособий, то бишь пулеметов, хватало, а вот со всем остальным были проблемы. Жратва — скудная, быт — бедный. Жили в бывших казачьих казармах. Никаких одеял, укрывались своими шинелями. В холода курсанты топили печку-голландку. Дровяного довольствия не было, так что чекисты разбирали в городе заборы и ломали на кладбище кресты, жар они давали хороший. Ну а че, Бога ж нету — ну и ничего за это не будет.

Учеба длилась полгода, а после — экзамены. Выпускникам выдали аттестаты. Лучших наградили ценными подарками. Деду достались не какие-нибудь красные революционные шаровары, как в совецкой поделке «Офицеры», но аж серебряный портсигар.

После торжественной части — праздничный ужин. Все знали, что у командира стрелкового взвода жiнка гнала самогонку, ну он и принес четверть, как ожидалось. И командир школы — тоже притащил четверть, у него самогон был не простой, а элитный, настоянный на меду. Субординация — кому что дозволено, тот и Юпитер. А начальник штаба так вообще отличился: пришел с бутылкой фабричного денатурата, и по накалу форса это был уровень вполне себе Chateau Margaux.

За ужином, выпив, вели разговоры. Дед принялся расспрашивать — уже как равного, — комиссара Марченко — о причинах, заставивших того однажды ночью устроить у себя в комнате стрельбу. Дед как раз дежурил тогда по части, а тут вдруг пальба. По тем временам она могла означать что угодно — ну кроме праздничного салюта. И вот дежурный схватил пистолет — и бегом на выстрелы. Влетает в комнату, а там комиссар. Сидит голый на кровати, тупо смотрит в стену. В руке его дымится пустой наган.

— Шо, шо такое? Шо случилось? Товарищ комиссар!

А тот не может ничего сказать. Он в ступоре. Дед забрал у начальника ствол и уложил стрелка досыпать. И вот на выпускном вечере комиссар, на этот раз не в ступоре, а просто пьяный, как нормальный человек — всё объяснил своему бывшему ученику, уже ж не было между ними социальной пропасти:

— А… Это было вот почему. Я ж служил в губчека раньше, так мне там по работе пришлось расстрелять 518 человек. И ночью вот эти дела на меня находят: мертвецы появляются, стоят передо мной… Страшно! Не высыпаешься вдобавок ко всему. И людям беспокойство: отак вскакиваешь — и ну пулять из нагана куда попало. Понятно, что стал я неспособен к той службе. Вот меня и перевели в школу. Так что теперь я — комиссар… На этой должности тукать не надо, так что — справляюсь, как видишь…

Дед так понял, что потерялся чекист, получил травму на службе, и ему помогли, дали работу полегче. Главное — вовремя человеку помочь, успеть!

(Тут сразу вспоминается Прилепин, он же замполит… Хвастал, что много украинцев убил. И после тоже перешел на легкую работу — из батальона в театр.) А вот с начальником губчека Журбой такой номер не прошел. Он тоже так иногда тукал. Когда люди чужие, их не жалко. Но не все ж чужие! Как-то в ЧК привезли очередного арестанта — это был матрос, из эсеров. Ну, допрос, проверка документов, не сразу ж расстреливать, не 1937 год, все-таки законность, пусть даже и революционная. А у матроса фамилия — Журба.

— Ты случайно не родня нашему начальнику?

Оказалось — брат! Доложили, конечно. Командир решил показать подчиненным пример революционной сознательности и объективности. И сам пошел к смертнику в камеру:

— Ну что, братец, не послушал меня? Не пошел к нам? Так что удивляться нечему. Что ж, пойдем теперь…

Пришли братья в подвал, и обоим понятно, зачем: один же — большевик, чекист, другой — эсер, чего тут рассуждать.

Это была такая типа духовность — чекист лично повел на расстрел родного брата, а ведь мог эту грязную работу свалить на подчиненных.

И вот стоят они в подвале… Матрос огляделся, видит — на полу валяется пустая бутылка! (Я всегда напивался, проведя пару-тройку часов в тюрьме, как переводчик — тяжело там, удар по психике. А в ЧК же были не только камеры, но и — расстрельный подвал. Стрезва, небось, тяжело туда каждый Божий день спускаться на работу. Одного убил, другого, третьего — как же после такого не нажраться, всё логично. — ИС) Так моряк метнулся к бутылке, схватил ее — и как шарахнет ею брату по голове! Ударил метко: выбил чекисту глаз. Начальник заорал, боль дикая, это ж без анестезии. Раненый глаз он прикрыл ладонью, а другой рукой достал пистолет и брата таки застрелил. Мозги разлетелись по стенке, как у них там и было заведено. Где брат твой, Каин? Чей, как говорится, Крым?

Вот ведь выдержка и духовность! И принципиальность, и справедливость — все равны перед законом. Убил брата — и служил дальше, спокойно, как ни в чем не бывало. И вроде всё шло хорошо, ну в их понимании. Но потом… С того дня, с расстрела прошел месяц — и случилось вот что… В один прекрасный — ну, или какой там — день братоубийца сел на мотоцикл, завел, тронул, разогнался — и на полной скорости въехал в ограждение из колючей проволоки, она была натянута вокруг особого отдела. И вот Журба лежит, весь в рваных ранах, кровища хлещет. Сперва подумали, что это случайно так вышло, не справился с управлением, бывает. Потом смотрят — а комиссар не в себе. Головой тронулся. Не просто слегка, не чуть, как все там, в душегубке, а напрочь. Орет, наган просит, головой об стенку бьется. Ну, связали его. Конечно, сняли с должности — какой из идиота начальник ЧК? — и отправили в дурдом, подумали — может, подлечится там, вернется на службу… Дальше следы Журбы затерялись.

Но не все там были слабохарактерные и чувствительные. Так-то ребята убивали легко и без видимых последствий. Знавал мой дед некоего Лазаренко, тот командовал эскадроном ЧОН ВЧК. Если брали бандитов живьем, командир не позволял их расстреливать. Не потому что гуманный, там другое. Там был такой порядок. Пленных приводили к Лазаренко по одному. Связанных. И вот он сажает человека на землю, сжимает тому плечи коленями — и откручивает ему голову, ну примерно как петуху. Про этого командира никто не говорил, что он божевiльний — нет, понимали это так, что человек просто обозленный. И потому вроде как в своем праве. Все ж знали, что бандиты убили его родителей. При Лазаренке неотлучно находилась его жена. Она сама, правда, не убивала. Но и не отворачивалась. Просто смотрела на казнь, и всё. Ей этого хватало.

Вообще дед часто вспоминал про бандитов. А что это за бандиты такие были? Может, просто ограбленные продотрядами крестьяне? Которым грозила голодная смерть, и они взялись за оружие, раз терять уже нечего? Или — родню у людей замучили в подвалах той же губчека? Антоновских повстанцев тоже ж, наверно, чекисты держали за бандитов?

Про свой личный experience в этой сфере деятельности дед помалкивал, и слава Богу. Он только теоретизировал, вроде как абстрактно: «Убить человека — это только кажется, что легко… Если одного убить — и то он снится. Даже если из пулемета, с большого расстояния в него попал — все равно это откладывается. И держится в голове, накапливается…»

Вторая тема, на которую дед молчал — его любовные похождения. И это тоже было вполне педагогично.

В губчека дед не задержался. Его отправили служить дальше — в 55-й полк ЧОН, у которого было много дел: кругом же так называемые банды. Самые известные атаманы, кого он запомнил, — Тютюнник, Коцура, Куровской, Зеленый, Христовой, Ангел, Штепа и — Маруся.

Дед простодушно рассказывал в совецкие еще времена про то, что комиссаров, особенно тех, что занимались продразверсткой, крестьяне не любили. Бывало, поймают продотрядовца — и вспарывают ему пузо и, еще живому, засыпают туда зерна. Впрочем, иногда вспоротых комиссаров жалели и какая-нибудь добрая душа из гуманных побуждений отпиливала им головы ножовкой, избавляя от мучений.

Я слушал эти рассказы без волнения… Что мне были чужие смерти, тем более — из давно прошедших времен! Когда тут вот — своя смерть, ну, в смысле, близкого друга. Которого, казалось тогда, я любил больше всех прочих на свете. Да, про свежих покойников люди такое часто думают… Но там, возможно, была тень истины и трезвой оценки? В виде исключения? Небось, деду было легче терять друзей, в его молодости: кругом по-любому кровь, смерти, покойники, каждый день. Жмуры — только что были молодыми красавцами, вот как Димон, и вдруг — всё.

Иногда мне казалось, что это невыносимо, что нельзя такое вытерпеть, и ты либо быстро помрешь следом сразу, либо — с хорошей скоростью — сопьешься. Второй вариант мне иногда казался весьма привлекательным. Это же из области щастья — выпить полстакана теплой самогонки, настоянной на ромашке, как тогда было модно в наших краях — может, оттого, что это же лекарственное растение, стало быть, не грех и употребить… Или — разбавленной чайной заваркой, чтоб под цвет коньяка. А то и с парой капель рижского бальзама, которые как бы забрасывали нас в Европу… И чтоб самогонка была непременно теплая! Дурацкая мода — держать алкоголь в морозилке: ни вкуса, ни запаха. Ну не хочешь пить, не лезет — так не пей! Никто ж не неволит.

Закусывал я ту самогонку, бывало, помидором… Свежим, южным, рассыпчатым, он прям как переспелый абрикос по консистенции, его можно было разломить пальцами, ножа не надо… Присыпать крупной грубой солью… Лук, сало… Черный хлеб… Зимой — тоже помидор, но — соленый. Картошка вареная… И это чтоб с утра, желательно. Потом в бессмысленных застольных беседах стараешься блеснуть своей воображаемой эрудицией. Показать себя бывалым, ушлым парнем. И, что самое главное, умным — умным! Таким вот манером завтрак плавно перетекает в обед, а там — и в ужин, свобода и легкость, и ясность, и ничего не надо делать. Ну, человек умер, шмумер, что ж теперь, и не налить? Наоборот, вот же повод, и надо соответствовать высокому накалу трагедии, о!

Однако ж спиться — это дано не каждому. Как и изящная смерть в молодости, когда покойника до слез жалко, посылается не всем подряд. А труп старика — он вызывает куда меньше эмоций, да.

Потом проходят годы, смотришь — всё улеглось, притупилось, угасло. Эмоции же от повторения бледнеют. Давнишние покойники не то что забываются, но — сползают на обочину памяти и редко беспокоят. Жизнь как-то идет дальше — ну если идет. Димон же продолжает лежать в своей уютной могилке в степи, там сухо и тихо. Всё тихо, спокойно. Главное — не углубляться в тему.

Как-то там на кладбищенской дорожке путь к выходу мне перегородила натуральная пробка. Грузовик, за ним «жигули», куча народу.

— Кого хоронят? — спросил я, продираясь через скорбную толпу.

— Не, не, это не похороны. А перезахоронение. Умер парень полтора месяца назад, а теперь приехали родственники, хотят забрать тело в деревню. Видишь, вот, выкопали…

Сдуру я повернул голову в ту сторону, куда смотрел мужик. Зачем я это сделал? Зачем? Но ничего уже не исправить. Моему взору открылась картина: с вытащенного из преисподней к солнечному свету гроба отодрали гвоздодерами крышку — и теперь снимали ее. Оторвать взгляд было невозможно. Да, мы много раз видели, как гроб накрывают крышкой. Но — обратное действие! Когда фильм крутят задом наперед, из конца в начало! Как в порно, когда проститутка дает деньги клиенту! Крышку медленно-медленно — а вдруг она сгнила и развалится вот прям в руках? — снимают… Что я ожидал там увидеть? Череп и кости, как на пиратском флаге? Мумию? Мешанину из мяса? Череп? Череп… Димон часто ругался, беззлобно, ритуально, даже как-то весело, — «Ебать мой сизый череп!» Я такого больше ни от кого не слышал, и мне нравилась эта бодрая формула — но и легкая тень ужаса тоже нависала над нашими шуточками, особенно над этой. Тем более задним числом. Я иногда, глядя на Димона, точнее, на его голову, как-то невольно представлял: когда-нибудь с нее сойдет кожа, опустеют глаза, провалится нос… Точно ли череп там, под шкурой и мясом, сизый? Кажется, я ждал, что увижу тот самый череп, о котором было столько разговора… Тем более что при дележе имущества, оставшегося от покойного — точней, сувениров, — мне достался-таки череп Димона! Его использовали в общаге по назначению — как пепельницу. Череп был, правда, гипсовый, выкрашенный серебрянкой, вполне себе кладбищенской красочкой.

Череп…

Я был загипнотизирован этой картинкой с гробом в ее центре и потому плохо соображал. И даже не понимал, что это не тот гроб, не наш, не родной, что внутри него — чужой незнакомый труп. Мне в этом минутном помутнении рассудка казалось, что в гробу был мой драгоценный покойник… Да, я был нетрезв, я напился тогда у могилы. И вот, наконец, крышка снята. А там, под ней, не череп с костями, как в театре — но мерзкое, отвратное, то, что невозможно забыть: не мертвечина, но — живое подвижное месиво червей… Страшное, дьявольское месиво! И еще мелькнула мысль о рыбалке, дурацкая и неуместная. (Хотя — почему неуместная?) Так думал я, убегая прочь, к воротам, с этого падального места. Бежал я быстро — не хотелось блевать на кладбище.

Вот этот проклятый вопрос — сам ли Димон это самое или ему «помогли», выпихнули из этой жизни, телесной и веселой? Поди теперь разбери. Наш третий, третий человек — а он что, как? Что, раздувать это до накала «Гамлета»? Избитый сюжет — человек убил брата, чтоб забрать его жену к себе в койку. И что теперь делать? Раскручивать эту историю? Бросив всё? При том, что всё это могло оказаться — скорей всего и оказалось бы — бредом? Кто убил? Если таки убил? Вдруг, например, удалось бы доподлинно узнать, как именно всё было — но что потом делать с этим знанием? Написать заявление участковому? В прошлый раз, с Женей, я ничего никуда никому не писал. Просто жил с этим тяжелым знанием. Как мог, так и жил. Да и до сих пор живу.

Что вообще творится вокруг? Сколько убийств совершается тут и там? Я про те, что не раскрыты. Убийцы ходят по улицам, смотрят на нас, улыбаются. Они передают нам солонки в вагоне-ресторане, с таким видом, будто в этом — смысл их жизни… Не исключено, что мы говорим с ними, обедаем, пьем водку, работаем. И даже — любим их? Возможно ли такое? Я точно знал, что — да, возможно. И жил, жил с этим. Что это было такое? Страх? Я боялся столкнуться с жесткой силой? С холодным железом власти? Мне страшно стало б смотреть человеку в глаза, если б я выдал, огласил ему страшную тайну про него самого? Которую он и так знал получше меня? И после этого всё б сломалось? А вдруг — это я от балды — во мне крутилась строчка: «Мне отмщение, и аз воздам?» Ничего не могу исключить — ни подтвердить, ни опровергнуть… Я не хочу в это вникать, тем более что уже поздно. Слишком поздно — поезд давно ушел. Да и сколько кругом людей, которые активно не хотят знать, кто и кого убил. Тут и там прячут и жгут архивы. Большинству хочется скрыть, упрятать это всё. Не обмана и не корысти ради — может, у людей просто нет сил глянуть в лица убийц и палачей. Сойти с ума, заглядывая в черные мертвецкие бездны — или забыть, забить на всё и — жить? Как-то, да жить. Даже если условие жизни — терпеть несправедливость.

А?

Такое не раз бывало… Умер — и ладно, ну что ж теперь. Что, конечно, неизбежно наводит на мысли о чистых убийствах. Которые не будут раскрыты. В смысле ты — если убил — не будешь разоблачен. Все думают про такое, но стесняются признаться. Само собой!

Про раскрытие: сколько кругом разговоров про частных детективов! Чтоб понять что-то про убийство, нужны особые усилия. И деньги, чтоб нанять Шерлока Холмса. Который случайно окажется гениальным. А не просто наркоманом. И будет бесстрастно вести расследование. Готов будет умереть за справедливость. Сражаясь с профессором Мориарти. Видите, как всё просто? И статистика ж есть по людям, пропадающим без вести без всякой войны.

А, да, еще ж и война. Убивай не хочу! За это даже похвалят. Да и без войны — те расстрелы по схеме «10 лет без права переписки» кого-то удивляют? Не зря всё с этим тихо, все вроде довольны. Кругом спокойствие. Народ безмолвствует. Палачи считали себя солдатами — вдруг не зря? Это что же, была война, которая всё спишет?

И октябренком, и после я доставал деда расспросами про войну. Вторую. В смысле — вторую в его жизни. Я никогда не мог понять, да, небось, уже и не пойму, как это: в мороз сидеть в окопе круглыми сутками? А выскочить из укрытия и бежать навстречу вражеским пулеметам — про это я понимаю еще меньше. Я бы, пожалуй, так не смог. Скорей всего, меня б расстреляли за невыполнение приказа, окажись я в такой кошмарной ситуации. И я б не особо огорчался перед казнью, как мне кажется — быстро сошел бы с ума. Ну а когда случается такое, то уж ничего не страшно.

Я самым пристрастным образом расспрашивал деда про подробности. Чем больше я расспрашивал и слушал его, тем меньше понимал.

Как он вообще попал на фронт? Имея железную бронь? Точнее, угольную, которая была не менее надежной.

Дед запомнил звук льющейся воды, ее Сталину наливали в стакан из графина — по радио это было хорошо слышно! А еще видел на Красной площади елки, торчащие из ящиков с песком. Закрашенные в цвет хаки кремлевские звезды. Обшитый фанерой Мавзолей. Москва-реку, от берега до берега затянутую камуфляжем. И на площади Свердлова — обломки сбитого немецкого бомбардировщика.

Война войной, а учебный процесс — первое время — у них шел по плану. С той поправкой, что ночами студенты не спали, а дежурили на крышах, готовые тушить зажигательные бомбы, засыпая их песком.

В первые те военные месяцы деда то забирали в армию, даже выдавали обмундирование и назначали на должность, однажды аж командиром роты, — то отправляли обратно доучиваться. Наконец, в декабре он получил диплом горного техника, и сразу выпускников отправили в «Наркомуголь» — жечь архивы, чтоб не достались немцам. Стало понятно, что город собирались сдать врагу… И вот ответственные работники выкидывали из окон самые важные бумаги, внизу их забрасывали в костер, недогоревшие приказы летали по двору, черные хлопья висели в воздухе, это было слегка похоже на метель из грязного снега, — примерно в таких картинках теперь подают тему ядерной зимы.

Жизнь в столице постепенно угасала. Перестали ходить автобусы, их позагоняли в укрытия. Закрылись пекарни, и хлеб пропал, его ни в магазинах не было, ни в столовых. Какую-то еду еще продавали, но часто продавцы отказывались брать деньги и раздавали товар даром, поскольку все равно выручку некуда сдавать: инкассаторы куда-то делись. Среди дня над Москвой то и дело появлялись одиночные немецкие самолеты, кружили и даже обстреливали из пулеметов что-то, привлекшее их внимание, а что именно — снизу было не понять. Немцы глушили совецкие передачи и передавали свои новости на русском, пугали: «Скоро будем на Красной площади!»

После выпуска дипломированных техников выселили из общежития и велели ехать по распределению на шахты Урала — Донбасс-то был под немцами. Дед и пара его товарищей пешком с вещами — тогда барахла у людей было мало — добрались до Курского вокзала… А там — толпы народу, люди набиваются в поезда!

Компании удалось втиснуться в электричку. После на какой-то станции им повезло — пересесть на поезд, который вез подбитые танки в тыл, на ремонт. Однажды во время длинной стоянки, стоя на перроне, друзья увидели своего однокурсника — Лёшу Стаханова! Он выглянул из окна, его курьерский стоял на соседнем пути. Отец-основатель движения имени себя ехал в одном вагоне аж с самим Левитаном. Лёша дал ребятам бутылку водки, от щедрот — vip-пассажиров хорошо снабжали.

Ехали они так, ехали… По пути выходили на каких-то станциях, отоваривали хлебные карточки, впрок наедались супа, в столовых. Копали на брошенных полях брюкву, в дорогу. Ходили в баню — в Кирове, к примеру.

Через месяц после отправления из Москвы они прибыли, наконец, в Пермь. И явились там в «Наркомуголь», эвакуированный из Москвы. Молодых специалистов распределили на шахту, куда-то под Челябинск. С той шахты дед через месяц таки сбежал в Красную Армию, — даром что у него была шахтерская бронь.

Мечта сбылась — он в войсках!

В роте половина народу не знала грамоты. Когда надо было расписываться — да хоть на листке с текстом присяги, — люди ставили крестик и оттиск большого пальца, обмакнутого в чернила.

Перед отправкой на фронт дивизию вывели на тактические занятия. Мороз 30 градусов. Несколько бойцов отстали и замерзли насмерть. Комполка перед строем помянул их:

— Ничего страшного! Это просто идет отсев, за счет слабых. От таких на фронте все равно толку не будет…

Новобранцы выслушали это молча, просто подумали про это, и всё. А что они могли сказать-то?

Кто не замерз, те поехали на Запад, бить немца.

На остановке в Саранске случилось памятное событие: на привокзальной площади дед купил 40 стаканов (по 20 руб.) самосада и долго радовался выгодному приобретению. Было приятно, что куревом он себя обеспечил до самого фронта — Ленинградского, кстати.

Понятно, что на фронте, под Питером, было голодно, продовольствие завозили с перебоями. Дистрофия косила даже командиров, что уж говорить про рядовых. У деда от голода опухли ноги, так что ему пришлось по швам распороть галифе ниже колен. Впрочем, иногда в деревнях удавалось разжиться сухарями. А там и весна — зацвели елки и сосны, так что в солдатском меню появились свежие побеги и завязь шишек.

Дальше — лето, с подножным кормом. Но — комары, и немецкая авиация…

Запомнился день, когда казнили самого первого в части самострела, — это был татарин. Человек вроде принял все меры предосторожности: не просто пальнул себе в ногу, а сперва примотал к ней кусок еловой коры, а винтовку привязал к дереву — и куском проволоки дернул спусковой крючок. А дальше самострел сглупил. Как выстрелил, так сразу винтовку и бросил, стреляная гильза осталась в патроннике. Ну хоть бы додумался затвор передернуть. Всё с ним было ясно.

Сразу яму выкопали, усадили самострела на краю — ну а как же ему стоять, когда нога прострелена. Пришел особист, с ним двое автоматчиков, каждый дал очередь из ППШ — и убитый упал в хорошую сухую могилу. Всё быстро, технологично.

Деду запомнилось, что самострел был в шинели, так в ней его и зарыли. В его молодости, в Гражданскую, людей выводили на расстрел в исподнем, что после особо подчеркивалось в совецком кинематографе. К мануфактуре в разруху относились бережно. А во Вторую мировую снабжение было всяко получше, не сравнить. Ну и потом не хотелось, наверно, и пафос снижать: речь о судьбах родины и предательстве, так что хрен с ней, с шинелкой, пропала, и ладно…

После этого случая самострелы у них в части стали осторожничать. Чтоб стрелять себе в ногу — такого уж не было. Стали сговариваться по двое, и стреляли друг в друга, с расстояния в пару метров, никаких вкраплений пороха — вроде как немецкий снайпер попал. Впрочем, на эту хитрость особисты не велись. И вместо тылового госпиталя, на который рассчитывали членовредители, — был, как и положено, расстрел перед строем. Там у них повезло только одному из тех «пацифистов»: он, как началась перестрелка, перебежал к немцам. Может, и выжил у них там.

Дед на войне…

Я насмотрелся в кино расхожих сюжетов, где наши элегантно, играючи, побеждают глупых фашистов, и всякий раз после кино требовал от деда устного продолжения темы, предвкушая рассказы про подвиги. Но про это он почему-то молчал. Рассказывал только, что где-то под Питером воевал в лыжном батальоне. Это мне было понятно: лыжи и у меня есть, а добавить к ним еще красивый автомат с диском — и беги вперед, постреливая!

— А много ты немцев убил? — тыщу раз я у него про это спрашивал.

— Идем лучше работать. Нам надо еще много полезных дел сделать.

— Ну-у-у…

— Всё, всё. Идем.

… Деда достало из миномета, ударило осколком в ногу, когда они шли в атаку, по снегу. На волокуше раненого притащили в землянку медсанбата, налили полстакана спирту — и на стол. Ступня раздроблена, пяточная кость расколота (позже похожее ранение получил модный Лёня Парфенов, когда под ним на съемках проломился помост), обе голени переломаны. Два дня дед орал, весь под медицинскими наркотиками, боль же была дикая:

— Блять ёб вашу мать, вперед, за мной!

Дальше его отправили в госпиталь, на Селигер. А после — в другой, в Вышнем Волочке. Там положили в углу, на носилках. И говорят:

— Вы не в этот госпиталь попали! Вам в другой надо.

— Да куда ж мне в таком виде, да в метель?

— Ничего не знаем. Ваши проблемы.

Дед тогда достал из вещмешка свой ТТ с такой мыслью: «Застрелю кого-то из этих, если станут выгонять». Добрым словом и пистолетом можно добиться больше, чем одним только добрым словом! Военврачи, увидев направленный на них ствол, сразу включили схему «Ну так бы сразу и сказал!» (А то они мало видели малохольных пациентов.) После такого захода раненого оставили в госпитале. Начали лечить.

Нога дико болела, настолько нестерпимо, что дед умолял ее отрезать. Но его не послушали. Может, военврачи боялись уголовки — «Он вас уговорил, чтоб на фронт не возвращаться!»

А вот — трогательное, из его записей:

«В первые дни у меня была высокая температура и слабость от большой потери крови. От пищи я отказывался, состояние было угнетенное и безразличное. Думаю — а, все равно! Ноги нет, руки тоже нет (это я так думал тогда) — зачем мне жить? Об этом медсестра доложила главврачу госпиталя. Он подошел ко мне как-то и спросил, почему я ничего не ем. Стал меня убеждать, что для скорейшего выздоровления нужно питаться. Я категорически отказался:

— Зачем и для чего я нужен в таком состоянии? Оставьте меня в покое!

Главврач — участник финской войны. Когда я увидел у него на груди орден „Красная звезда“, мне стало просто стыдно, что такой заслуженный человек уделяет мне столько внимания.

Он вторично подошел ко мне и спросил:

— Что бы вы ели? У нас для раненых всё есть.

Я сказал, что хочу свежее яблоко красное и меду. Откуда, думаю, они возьмут… Красное яблоко на фронте! Врач ушел, и я подумал, что он оставит меня в покое.

Однако через несколько минут он подошел снова. С ним была медсестра, она несла на тарелке два красивых свежих яблока и блюдце с медом, а в другой руке — две банки, из тех, что на спину лепят, — красного вина. Уговаривать врач не стал, а сказал строго:

— Выпить вино и съесть то, что просили! Я приказываю!

Мы с ним выпили по банке, я закусил яблоком. Уходя, врач велел медсестре перед едой давать мне стопку — вина или водки.

И вот как утро, надо завтракать — а кормили там хорошо — мне стопочку приносят, я выпиваю… Хорошо!

А как-то не оказалось консервированной крови моей группы. Тогда вызвали молодую медсестру, комсомолку, и она согласилась стать донором. Я отказывался: зачем ее мучить? Но она настаивала, и мне пришлось согласиться. Та медсестра оставила мне свой адрес, по моей просьбе, но он затерялся потом в переездах, а вспомнить я не смог. Так что не было возможности еще раз поблагодарить ее, письменно, за благородный поступок.

Это я написал, чтобы знали, какое чуткое внимание было к раненым».

Рана была тяжелая, осколки так разворотили ногу, что деда долго мотало по госпиталям, от Селигера до Горького, через Подмосковье и Москву, — с декабря 1942-го по осень 1944-го.

Ногу в итоге спасли, но полностью не восстановили — без костылей было никак. На фронт он больше не вернулся.

А поехал на Урал, на «свою» шахту.

Та война — дело прошлое. Кажется, что никакие немцы до нас отродясь не добирались. А ведь они были тут. Эта картинка, на ней немец в военной кепке, такой как бы фашистской буденовке, очень удобно в мороз опускать уши этого треуха, для тепла, — так и стоит перед глазами. Привыкли мы к ней! Безучастно на нее смотреть не удается. Удивительно — но была же у тех же немцев концепция, что можно приехать в чужую страну, бесплатно, встать с утра, выпить кофе, перекусить и пойти немножко поубивать местных — и после отдыхать и ждать обеда, с нетерпением! Опять пожрать и пойти еще кого-то убить… И пойти, посвистывая, — на танцы, к примеру. Под музыку — патефон же конфисковали у туземцев… И так — год за годом!

И вот еще воспоминание знакомого старика. Он мне рассказал, когда мы с ним пили самогонку в его деревне.

В 1942-м разведчики шли по проселку недалеко от Лебёдок и наткнулись по пути старую церкву, давно закрытую и разоренную. Местные оттуда растащили что могли, а что осталось, то запакостили и испохабили, как водится. Свои всё это сделали, здешние — кто ж еще.

И вот комсомольцы эти зашли туда, в оскверненный храм, и увидели на стенах остатки старых фресок. С них еще смотрели, бледно, древние лики. И ребята не удержались, надумали себя порадовать, скучно же. И они для веселья стали бить из автоматов по нарисованным святым.

Постреляли, посмеялись — и пошли себе дальше.

А иногда же бывает так, что наказание за что-то ужасное следует быстро, без промедления — еще и счастливая улыбка не успевает сойти с лица злодеев. Немцы, расквартированные в Адамово, услышали эту стрельбу, и их командир послали отделение, выяснить, что там такое. И вот когда те наши разведчики шли через горку, их положил немецкий пулемет, всех до одного — часу не прошло с комсомольского развлечения.

Немцы вернулись в Адамово, в «свою» деревню. Какие-то из них были на постое в доме деда Егора. Дом так назывался по старой памяти, так-то Егора давно сослали и след его пропал. Он был кулак, ну а как же, богатый — держал двух коров и летом брал пару работников, стало быть, эксплуататор, понятное дело. А зимой никого не нанимал, вдвоем они с женой обходились, вели хозяйство. И шили разное, оба, он и жена, на заказ. Богачи, ага. Отправили их в Сибирь, но они до нее, небось, и не доехали. Не то б написали родне.

В доме, после того как пропал Егор, осталась племянница «кулака», Елена, с четырьмя детьми. Она в детстве, в голод, была отправлена из города к родне, на время, да так и осталась. Вышла тут замуж, но ненадолго: мужа забрали в Красную Армию и он быстро, к осени 41-го, пропал без вести, и больше про него никто так и не узнал ничего. Был бы жив, от него б дошли какие вести. Написал бы.

Дом был настолько просторен, удобен и чист, что немцы именно туда сносили туда своих раненых.

Старшая из детей, Марья, была тогда совсем мелкая, но ей запомнилась такая детская роскошь: немцы дали ей горсть конфет, подушечек. Она от радости плясала на постели. Конфетки там полдня лежали, дети на них долго смотрели, любовались, жалко было есть такую красоту, — но потом, конечно, съели, а как иначе.

Она не понимала, что такое эти немцы, соображала только, что это мужики какие-то чужие, не наши, и говорят непонятно.

После их всех, хозяев, из избы выселили. Немцам самим места не хватало, а тут еще туземцы! Но выселенным разрешили разместиться в погребе. Марья помнит, что заболела тогда, ее мучила жажда, а за водой выйти нельзя было, наверху в тот день стреляли. Ну и дали ей рассолу напиться, из кадки, что в погребе. Больше пить было нечего.

Стрельба долго не утихала, немцы чем-то гремели наверху, потом постучали в крышку погреба. Елена вылезала посмотреть и увидела, что постояльцы высыпали в сенцы жар из железной буржуечки, и уж стенка занялась. Хозяйка огонь потушила, успела, не то дом бы сгорел. У нее ведра с водой стояли наготове, немцы ж заранее предупредили:

— Так, мол, и так, нам приказ — спалить дома, ослушаться мы не можем, но и баб жалко с детьми, мы тебе загодя дадим знать, — как подпалим, ты сразу и туши.

Это был такой отклик фюрера на сталинский приказ — при отступлении жечь деревни, чтоб противнику негде было греться. А население — ну что ж, если Сталин своих русских не жалел, то с чужих фашистов вообще какой спрос?

Немцы объяснялись с Еленой тремя или четырьмя известными им русскими словами и еще на пальцах, тыча ими то в окно, то в ведро, но было понятно. Снаружи немцы плеснули на угол бензином, уже пошло гореть, но бабе удалось ликвидировать очаг возгорания. На этот угол обугленный и сейчас можно посмотреть, дом до сих пор стоит.

Немцев тогда отогнали, вернулись наши, командир поселился в этом же «кулацком» доме, наилучшем, дед Егор же был серьезный человек. Отъевшись и отоспавшись, красноармейский босс начал харассировать хозяйку. Она удивилась: на такое даже немцы не замахивались! Не позволяли себе, почему-то. Наш командир психовал, требовал, но ей как-то удалось его пристыдить. Невыгодное сравнение с немцами красного командира огорчило, но он это проглотил, последствий не было — оставалась у него совесть, не совсем пропащий человек! Vip-ухажер отстал от Елены, а больше ей ничем не помог, но и на том спасибо.

Так что, значит, было и от немцев хорошее. Хорошее! Это надо понимать.

Немцы, немцы… Всё ж не самые они плохие, против всех прочих. Это я себя так утешал, успокаивал, и — не без успеха! Как-то меня это утихомиривало.

Немцы и убийства. Про это лучше бы, конечно, без подробностей. Так еще классик учил! И вот какими словами:

«Помню, как однажды один разбойник, хмельной (в каторге иногда можно было напиться), начал рассказывать, как он зарезал пятилетнего мальчика, как он обманул его сначала игрушкой, завел куда-то в пустой сарай да там и зарезал. Вся казарма, доселе смеявшаяся его шуткам, закричала как один человек, и разбойник принужден был замолчать; не от негодования закричала казарма, а так, потому что не надо было про это говорить, потому что говорить про это не принято».

Да, немало в жизни таких вещей, про которые лучше не говорить и не знать. Про могильных червей я вам уже рассказывал, и вы теперь про это не забудете, картинка будет стоять у вас перед глазами, надо оно вам или нет. Вот еще из той же оперы история, про которую вам лучше не знать. Мой очень дальний, примерно трою-четвероюродный, точно не скажу, брат сделал следующее. Внезапно, без подготовки, не сказав никому из родни и соседей, купил гроб, положил в него покойницу-мать, нанял грузчиков — и вот они несут груз на кладбище. Встречные крестятся и спрашивают:

— Кого ж хоронят?

— Да вот — мать умерла.

— Как? Вчера ж была жива здорова, и вдруг — похороны!

Никто не удивился, когда на другой день гроб выкопали и стали разбираться. Убийство — вот что это было. Просто убийство. Ну, сын убил мать. Мою дальнюю родственницу, которую я за жизнь видел раза три. Убил он ее из-за денег. Ему надо было, а она всё спрятала и на уговоры не поддавалась. Угрожал — а она не боялась, ну сын же, ничего он ей не сделает. А сделал! Легко убить человека, который тебе доверяет. И даже любит.

Кстати, прошли годы, родственничек тот мой отсидел — и освободился! А уже в Донбассе шла война, так что, пропади какая старушка, никто б ее, скорей всего, и не хватился. Но когда на дворе мир, то всё сильно усложняется, всякие условности мешают жить. Не хотел бы я увидеться с этим теперь уже чистым перед законом дальним братом своим… Тем более в Донбассе. Тем более в теперешнем. Интересно, чем он там сейчас занимается?

… Про своего деда на войне — я думал и думаю так много и так часто, что это, похоже, главная тема моей жизни. При том что жизнь это не моя, а моего деда, давно покойного. Но вот тем не менее. Эти навязчивые мысли не вылетают из головы. И по ходу их думанья я замечаю странные вещи, которые иначе, скорей всего, остались бы незамеченными. Вот, нашелся как бы двойник моего деда. Ну двойник — это слишком сильно сказано. Но, по крайней мере, это человек, который шел похожим путем. Если б они встретились, то, думаю, им было б о чем поговорить. Особенно если без свидетелей. Но вряд ли они пересеклись хоть раз! Теоретически такая возможность была: перед войной и в ее начале оба они были в Москве. Вот что общего между моим дедом и Аркадием Гайдаром? Ничего, — казалось бы. А общее таки было. Да хоть то, что молодость оба провели похожим образом. Были, как теперь говорят, силовиками. А потом оба — почти одновременно — ушли из ЧОН. В самом начале 20-х. И встроились в мирную жизнь. Один пошел работать в шахту, другой — в газету. Странно — для меня, во всяком случае — что оба бывших чекиста в 1941-м сами просились на фронт, хотя их туда никто не тянул и даже не звал. Их даже не пускали! Аркадий стоял на учете в психбольнице, лежал в ней временами — ну куда ж тут на войну? У моего деда была бронь, шахтер же, на войну его не пускали, а послали на Урал, так он оттуда таки обманом протырился в армию, записавшись добровольцем. На фронт бежали как гимназисты. Какие были времена! Какие люди!

Вот что их, отцов семейств, немолодых уже людей, обоим в районе сорокеты, тянуло на войну? Высокие материи? Любовь к Сталину? Желание отдать жизнь за родину? Ну уж во всяком случае не военная романтика… Которой оба уж нахлебались в молодости. Что мы знаем про тех людей? Как можем их понять? Передалось нам от них что-то? Начнись сейчас война, побежали бы мы в военкоматы записываться добровольцами? Мне в какой-то момент показалось, что деды, оба, пошли на войну, чтоб смыть с себя вину. За ту старую кровь своих, которую они пролили в 20-х. Ту, что вытекла из тел безоружных людей, расстрелянных чекистами. Они, небось, хотели оправдаться, перед собой — так-то их никто не трогал, не винил за это. Ну, убивали, и ладно, «время было такое». Но, видать, что-то их грызло изнутри. Оба хотели наконец повоевать по-настоящему. По-мужски. Как воины, а не как каратели. Может, именно поэтому они с таким упорством рвались на фронт? Мне кажется, мой дед был счастлив, когда из пулемета бил немецкую пехоту. Нет места сомнениям, угрызениям совести — всё ясно, прямо и чисто. Всё — по самым высоким понятиям. По гамбургскому счету.

Егор Гайдар, в отличие от меня, был лишен живого общения со своим великим дедом! Это очень драматично и трагично, что — лишен. Дед Егора не передал внуку человеческого тепла и персональной энергии, вот не сложилось. Но зато не учил, как мой дед: торгашей всех если не расстрелять, то уж посадить-то надо. Такие вещи хорошо ложатся на нежную детскую психику. И в итоге Егор всё ж спокойней меня относился к рынку, к торговле и прочим не-романтическим вещам, и ничто не мешало ему любить товарно-денежные отношения — любить бескорыстно и оттого, может, особенно сильно и ярко.

Егор, небось, был неплохо осведомлен о деяниях своего знаменитого дедушки. Который проводил продразверстку. На своей земле, большой кровью. Мне кажется, он хотел как-то хоть символически что-то исправить, искупить вину предка, пытаясь построить в России капитализм, то бишь свободную экономику.

Не могу поверить, что у него не было таких мыслей.

Ему, наверно, было смешно слышать идиотские вопросы типа: что ж вы не продолжаете дело своего героического деда, зачем вы предали его память?

Продолжать что — грабить крестьян? Убивать лучших людей? Расстреливать политических противников, — депутатов парламента, например?

Впрочем, обстрел Белого дома, я думаю, целиком на совести Егора. Он таки продолжил дело своего деда — но внук стрелял уже туда, куда надо. Мишень была выбрана верно.

Подробности ухода Аркадия на фронт широко известны. Еще и месяца не прошло с начала войны, как писатель уехал на Юго-Западный фронт — как корреспондент «Комсомолки». Его, как и прочих приехавших на событие, поселили в богатой киевской гостинице «Континенталь». На рассвете корреспондентов поднимали и, покормив завтраком, везли на фронт — на «эмках» и в кузовах полуторок. Вечером привозили с фронта обратно, в их пафосный отель. Они там быстро строчили тексты и диктовали их по телефону в московские редакции. (Так через много лет и «мои» корреспонденты, которых я возил по Балканам, когда там стреляли — передавали репортажи!) После всего — душ и, разумеется, водка. Дальше Аркадий, как известно, отказался возвращаться в город из поездки на партизанскую базу — которая скоро оказалась за линией фронта, в немецком тылу. Впрочем, партизаны те были какие-то странные, неканонические. Вот что про них написал историк Камов, которого очень уважают в семье Егора:

«Поскольку жизнь была сытной и разгульно-безмятежной, то командир с комиссаром не придумали ничего умнее, как устроить однажды дуэль. Они стрелялись из старых револьверов системы „наган“ прямо в лагере. Причиной смертельно опасного поединка стала приходящая прельстительница. Кругом были сотни молодых, одиноких, голодных женщин, но этим двоим была нужна одна и та же. Облеченные доверием партии командиры обменялись „протокольными“ револьверными выстрелами, как будто на дворе стоял XIX век. На том и закончили».

Эх кому война, а кому мать родна! Но эти вояки не помешали Аркадию умереть героем, ему нечего было стыдиться.

А вот еще же писал старик Пастернак, тоже про что-то похожее, про ощущение насчет войны, про русский садомазотрагикомический тупик:

«… по отношению ко всей предшествующей жизни тридцатых годов, даже на воле… война явилась очистительной бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления.

… коллективизация (тут как бы отсылка к нашим с Егором дедам, ветеранам ЧОН. — ИС) была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности. Отсюда беспримерная жестокость ежовщины, обнародование не рассчитанной на применение конституции, введение выборов, не основанных на выборном начале. И когда разгорелась война, её реальные ужасы, реальная опасность и угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки, и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы. Люди не только в твоем положении, на каторге, но все решительно, в тылу и на фронте, вздохнули свободнее, всею грудью, и упоенно, с чувством истинного щастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и спасительной».

Как оно там у них всё было? Дед еще вспоминал:

— В обороне скучно. Наши кричали немцам, ну, для развлечения: «Фриц вшивый! Ганс!» А те что-то орут в ответ. Приходят ко мне бойцы, я тогда уж старшиной был: «Иван Митрич, немец тебя ругает!» Идите вы! — говорю. А немцы точно кричат через рупор: «Иван! Ты дурак!» Потом кто-то обидится, они или наши, и начинается перестрелка. Смотришь, кого-нибудь и ранили.

— А что ж вы, зачем трогаете их? Иван таки дурак, получается…

Не стреляйте в немцев, не злите их — такой, что ли, message? Гм. Но, опять же, на войне солдат должен делать что скажут, а не развлекаться, а?

Дед вспоминал жуткие экзотические происшествия, которые выбивались из однообразия окопного быта. Однажды во время немецкого артобстрела подползает к нему рядовой и протягивает что-то непонятное — какой-то ком, вымазанный кровью и глиной. Что это? Оказалось — отрезанная осколком человеческая голова. Тема Берлиоза блять.

— Вот, это голова бойца Остроушко, — говорит солдатик, и видно, что он не в себе.

— Ну и шо?

— Я вам принес. Вы ж старшина.

Дед велел этому рядовому, который был в тот день сильно в неадеквате, аккуратно положить голову в воронку от снаряда, забыть про нее — и заниматься дальше согласно распорядку дня. А через час после предъявления этой расчлененки на передовую привезли обед: котел вареного мяса. Которое мало кто мог есть, все ж видели эту жуткую голову, memento mori ну буквально.

Дед тогда от горячего, от мяса, категорически отказался. Выпил кружку спирта и погрыз сухарей, вот и весь обед. Даром что старый чекист и много чего повидал — а вот ведь поди ж ты, пробрало.

И я думал, спрашивал себя: что страшней — черви в гробу или отрезанная солдатская голова в рифму с вареной говядиной?

Это изысканное переживание — что мясо, оно и есть мясо, неважно чье, что мы все — млекопитающие… Безумие это? Или не безумие? Про это уж столько говорено, что тема кажется скучной. Надоевшей.

После похорон я забрал из дедовского шкафа все его записи. И листал их после в поезде. Какие-то страницы пробегая на скорости — многие истории он мне уже не раз рассказывал-пересказывал. «А вот был у нас в кавалерии случай…» Но я этими тетрадками дорожил — это ж история и живой в ней человек. Родной. И от этого всё получается очень доходчиво — даже про далекое прошлое.

ИЗ ЗАПИСОК ДЕДА

Я родился в селе Славгород, это под Ахтыркой. Семья у нас была большая — 10 душ. Отец, мать, я, два младших брата — Петр и Андрей, сестра Ольга, дедушка Алексей Павлович, бабушка и их две дочери.

Отец мой, Дмитрий Семенович, работал в Славгородском сахарном заводе на разных работах и занимался своим мелким хозяйством: усадьба три десятины, деревянный дом из двух комнат, две лошади, корова и мелкие животные.

Последние годы жизни отец работал на шахтах Макеевского района — «Амур», им. Ленина, Ново-Калиново. Умер в 1942 году во время немецкой оккупации — от истощения.

Моя мать Анастасия Фоминична была домохозяйка, и в летнее время в нашей усадьбе, а осенью работала в экономии завода — на уборке и обработке сахарной свеклы. Умерла в 1921 году.

В 1909 году я поступил в Славгородскую школу и закончил три класса с похвальным листом. Дальше не учился — не на что было приобретать учебники и тетради. Работал на заводе, за 10 копеек в день, в экономии — на прополке, укладке снопов, а когда пахали, подгонял быков.

Весной 1914 года я поступил учеником в кузню. К концу года уже умел самостоятельно ковать лошадей. Это мне пригодилось после во время службы в кавэскадроне.

В конце 1916 года я уехал в Харьков и поступил на паровозостроительный завод. В 1917 у нас там создали боевую дружину, и мы туда вступили, я и мои друзья: Федя Тупиченко, Ваня Шеховцев, Вася Песоцкий, Тимка Болотин. После работы и по воскресеньям ходили на военные занятия: обращение с оружием, стрельбы. У меня была русская трехлинейка, мне ее оставил кубанский казак, который зашел к нам переночевать, а утром, выезжая со двора, отдал мне винтовку и патроны, оставив при себе шашку и наган. Сказал, что ему война не нужна, пусть воюют господа.

В июне 1918 года в Харьков вступили немцы.

На следующий день в парке в районе Журавлевки они расстреляли 90 человек — говорили, что это были большевики из боевой дружины. Мы с Васей Песоцким уехали в село к его дяде. Там сосед выдал его гайдамакам, и те Васю расстреляли. Меня там никто не знал и потому не трогал, так что я спокойно вернулся в Славгород…

Помню, в 1919-м через наше село проходил 3-й дроздовский офицерский кавполк, без остановки — они преследовали отступающие красные войска. Шли и пехотные части. Солдаты и офицеры были в английском обмундировании, вооружение тоже английское. В орудийных упряжках были лошади и мулы — как лошади, но с длинными ушами.

Началась мобилизация в деникинскую армию. А кто скрывался, тех находили и на сходке показательно пороли шомполами. Потом деникинцы отступили, и в село вошли красные партизаны, человек 30. Командиром у них был некто Волощук, здоровенный такой, не местный, с Волыни. И вот он скомандовал:

— Собрать людей!

Ну, согнали местных…

Волощук объявил:

— Товарищи! Сейчас мы разгромили Деникина, следом идут наши войска, так что мы должны выбрать революционный комитет.

Тогда на крыльцо поднялся наш поп — отец Сергий — и сказал:

— Не надо никаких голосований и ревкомов! Это ж бандиты! Сидите тихо и ждите возврата белых, то есть законной власти! А богохульника Волощука стяните с крыльца!

Кто-то кинулся выполнять указание. Но Волощук выхватил гранату, поднял над головой — и все разбежались. На следующий день вызвали попа, стали разбираться с ним… Сергий не испугался и извиняться не стал. Он человек боевой — в империалистическую войну был на фронте, в 1915 году приезжал в отпуск, помню, на нем был стихарь защитного цвета. А что Волощук? Проявил невыдержанность и применил телесное наказание, причем грубое. Высек Сергия! Батюшка три дня лежал, стонал, а дальше это привело к смертельному исходу. Умер и еще один наказанный — кулак Герасим.

Волощука вызвали в уезд и строго с него спросили:

— Зачем же ты вот так?

— Как — так?

— Ну, принародно. Это неправильно.

Волощук — он был не особенно грамотный, а то бы такого не сделал. Тогда вообще командиры и комиссары малограмотные были. Знали, что надо за революцию, а спроси их про идеи, про тактику — ничего сказать не могут… Но по сути Волощук правильно всыпал попу, мы не жалели его — а он нас как лупил в школе? Но вот так вышло — смелый поп погиб не на фронте, а в тылу…

Но Волощук же хотел как лучше! Порядок наводил. Такой пример. Один партизан зашел к моему дядьке, тот пасеку держал, и потребовал меду. Дядька пожаловался Волощуку. Тот вызвал виновника и выпорол — ну а какие он еще знал взыскания? Бил так, что наказанный лежал с месяц, не мог подняться. Но выжил. А из отряда его выгнали — за мародерство.

Ну а ревком тогда таки выбрали. Председателем поставили Ткаченко, за его братом тетка моя была. Он бедовый такой! Но и противный. После комиссаром был… Про выборы мы понимали, только у нас раньше был не предревкома, а — атаман. Как-то мы атаманом выбрали Никитина Андрея, он был боевой, знающий. Но недолго атаманствовал. Как-то по пьянке заспорил он с местным, который как раз вернулся с войны — и тот его застрелил из маузера. Бывает… Все ж нервные.

Когда был военный коммунизм, я служил в комсомоле — секретарем волостного комитета. Поручения были разные. Организации создавали в селах. Пудра для девок не разрешалась, нормальный вид чтоб имели. Мы за этим следили. К сбору оружия комсомол привлекали. Как-то послали нас с одним товарищем в глухое село. А как же оружие выявить? Обыски, что ли, проводить? Поехали мы после рождества, на Водосвятие. Был такой обычай в этот праздник: голубей пускать — и стрелять по ним. И как пошла пальба кругом! На другой день объявляем: в течение двух суток сдать все оружие и патроны. Утром слышу — стрельба? Я выскочил на улицу сразу. Смотрю — местный из австрийской винтовки палит не целясь никуда.

— Ты что делаешь?

— Да несу ж сдавать, так хоть постреляю.

— Ну, стреляй, черт с тобой!

Потом слышу — в других дворах стреляют. Бричку полную набрали мы оружия: и винтовки, и гранаты, и пистолеты, и штыки. Глухое село в лесу, а мы вдвоем, безо всяких! Почему они нас слушались? Зачем нас боялись? Непонятно…

Посылали комсомольцев и в разведку, выяснить, кто бандит, кто нет и какая обстановка. Раз отправили нас в село на сахарный завод, вроде работать поступать. Документов тогда не требовали, да их и не было ни у кого. А там — банда. Лошадям насылали не только овса, но и сахару. Я увидел тогда Марусю-атаманшу. Галифе на ней, синий френчик подпоясанный, кубанка с красным верхом. Шашка, пистолет. Мы посмотрели, узнали, в чем дело… Но Марусю тогда не взяли. После ее в Крыму белые взяли в плен и казнили — то ли повесили, то ли расстреляли. Это была серьезная дама, идейная анархистка. Сам Махно ее уважал. До войны жила во Франции, училась в Париже.

Хлеб мы ездили забирать по разверстке. Денег не платили ни за что, давали записку — расплачиваться будем потом. Крестьян тогда обижали здорово… Часто приходилось сопровождать обозы с хлебом на станцию. Комсомольцы — с винтовками, в лесах же — банды… Жестоко расправлялись бандиты с продотрядами, которые были посланы от рабочих заводов и шахт на хлебозаготовку. Разрезали животы продотрядовцам, насыпали ячменя или пшеницы и оставляли на мучительную смерть — или отрезывали пилой головы.

В селе Хухра вблизи Ахтырки бандиты отрубили головы семи продкомиссарам и насадили на колья для устрашения.

Тяжелая была жизнь. Соли не было нигде. В Крыму же белые. Пуд сахара за стакан соли отдавали! Кабаны ходили по селам здоровенные, их не резали: соли-то нет. Спичек не было: у каждого на загнетке тлеет уголь. Керосину тоже не было. В блюдце — масло, и фитилек лежит. Было такое положение, не знаю, как народ только выжил.

В августе, во время уборки хлебов, на рассвете в Котельву (это где мы оружие изымали) ворвалась крупная банда Коцюбы. Бандитами было убито и порублено 14 милиционеров, в том числе начальник милиции и комсомолец с отряда ЧОН — брат студента партшколы Нестеренко. Сразу же в Котельву были направлены кавалерийский отряд и работники ЧК. В течение нескольких дней было задержано больше 10 бандитов. Нам пришлось сопровождать из Ахтырки в Котельву коллегию ревтрибунала через лес, и два раза мы были обстреляны. Ревтрибунал судил бандитов. Открыто, при народе. Председатель трибунала Данилов приговорил бандитов к расстрелу за их злодеяния. Приговор там же приведен в исполнение.

В феврале 1921 года я добровольно ушел в Красную Армию. Служил в Харьковской губчека. Там же закончил пулеметные курсы. Мне выдали аттестат и премировали серебряным портсигаром, миллионом рублей — и новым комплектом обмундирования. Старую шинель я продал тогда на базаре.

Приказом по бригаде я был назначен командиром пулеметного взвода пулеметной команды 55-го полка особого назначения войск ВЧК на Украине.

Несли службу.

Банды уже сдавались некоторые. А какие-то по лесам прятались. В селе Колуны бандиты подскакали к нашим пулеметам и 10 человек порубили. Пулеметы мы отбили, а вот пулеметчиков не успели спасти. Банду мы разгромили. В бою я получил ранение — осколками, по ногам. Получил отпуск при части.

Однажды банды захватили сразу несколько городов уездного значения — Зельков, Миргород, Гадяч и села — Котельву, Опошню, Пархомовку, Лютню и др. Их цель была захватить город Ахтырку, где находились склады боеприпасов, оружия, обмундирования и других ценностей. Но они получили должный отпор со стороны воинских частей и отряда ЧОН. Из Харькова прибыла пулеметная команда. На окраине города в направлении Котельвы было выставлено несколько орудий, которые вели огонь по приблизившимся бандитским группам.

На помощь Ахтырскому гарнизону прибыл с Харькова бронепоезд и вел артиллерийский огонь через город. А также прибыл мощный кавалерийский отряд под командованием т. Фролова. Бои с теми бандами шли несколько дней, пока не подошли части особого назначения ВЧК и не решили вопрос.

Много было банд: Коцуры, численностью до 1500 человек, атамана Куровского — 500 человек, банды Зеленого, Христового, Ангела, моей «знакомой» Маруси, Штепы и др.

Самая крупная, до 2000 человек, под командованием украинского националиста Тютюнника была переброшена с Польши. Банду разгромили, главарь взят в плен и отправлен под ревтрибунал. Мне пришлось участвовать в ликвидации банды и видеть Тютюнника в тюрьме во время следствия. Это был твердый и бесстрашный человек.

27 апреля 1924 года была проведена демобилизация военнослужащих 1901 года рождения. Очень тяжело было мне расставаться с родной частью, с друзьями-солдатами, с которыми вместе не щадя жизни вступали и вели тайную и открытую борьбу с врагами революции, за нашу любимую родину. Многие отдали жизни в борьбе с коварным врагом, и их безвестные могилы разбросаны по нашей родной священной земле.

По призыву ЦК комсомола я выехал в Донбасс на восстановление разрушенных и затопленных шахт. В начале мая 1924 года я прибыл в Макеевку и оформился на шахту «Амур». Работал вагонщиком, крепильщиком, забойщиком, проходчиком. После окончил курсы горных мастеров без отрыва от производства. Мне было присвоено звание «Аттестованный горный мастер» с повышением месячного оклада с 81 рубля до 110 рублей. Потом на разных шахтах работал десятником, начальником участка, замнач шахты…

В феврале 1938 года меня вызвали в обком партии и предложили идти работать в органы ГПУ. Я отказался. По семейным обстоятельствам — с квартирой еще не устроился… В период культа личности проводилась перестановка (как это мягко сформулировано! — ИС) руководящих работников. Некоторые из них были репрессированы. Бывший управляющий трестом «Макеевуголь» Ревин был назначен начальником ОКРа комбината, а вместо него назначен Полстяной. Впоследствии они были арестованы и судимы как враги народа. Ревин умер в заключении, а Полстяной расстрелян. Главный инженер треста Бирман и его жена осуждены на 19 лет. Бирман умер в заключении, но был реабилитирован посмертно. Жена его также реабилитирована, она приезжала оформить документы и получила квартиру, в настоящее время живет на шахте № 1. Начальник ОКРа Анищенко осужден на 20 лет, реабилитирован и явился в трест, получил трехмесячный оклад по прежней должности и уехал к семье.

В то время имелись случаи вредительства. На Первомайские праздники на шахте Капитальная производили капремонт трансформатора подъемной машины. Утром 3 мая все ремонты закончены. При включении напряжения загорелся трансформатор. Почему? Обнаружилось, что ломом были замкнуты фазы. Впоследствии механик Осипов был осужден — как враг народа.

В 1937 году я был на приеме у наркома тяжелой промышленности, и он меня рекомендовал на должность завшахтой «Капитальная». Я сказал, что не справлюсь — образования не хватает.

Нарком велел своему референту направить меня на учебу. И вот в 1938 году я прибыл в Харьков для прохождения учебы в Промакадемии. Общежития там были хорошо оборудованы, в большинстве комнат имелись радиоприемники, в то время это была новость. А также две ванны и два циркуляционных душа. Питались мы в столовой закрытого типа, там кормили хорошо и не дорого.

Стипендия на первых курсах 650 рублей, на последних двух — 750. Мне как многосемейному с самого начала занятий ежемесячно доплачивали с предприятия 200 рублей.

В нашей группе учился передовик Стаханов. Его уважали и любили за его простоту, доброту и чуткое отношение к товарищам. Но он неоднократно нарушал порядок и иногда по два дня не являлся на занятия. Причина такая. С Донбасса приезжали руководящие товарищи по производственным делам, и тов. Стаханов оказывал им помощь, ведь он пользовался большим авторитетом. Ну и эти дела не обходились без могорыча. За это неоднократно обсуждался тов. Стаханов в группе и на бюро горного факультета. Но он признавал свои ошибки. Чтобы он мог наверстать упущенное, с ним индивидуально занимался преподаватель — на дому!

А дальше — война…

Ровно через месяц после ее начала начались налеты.

Возле нашего общежития взорвалась авиабомба, воздушной волной в здании повыбивало стекла. Никого не убило, только ранило двоих. Днем мы занимались в своей школе, а по вечерам, как только по радио объявляли воздушную тревогу, шли на свои посты. Я дежурил обычно на крыше 7-этажного дома. Наверху мне нравилось больше, чем в бомбоубежище — по крайней мере видно, что делается кругом. Высоты я не боялся.

Инструкция была простая: как только на крышу упадет зажигательная бомба, надо поскорее потушить ее — иначе она прожжет крышу и упадет на чердак.

При ударе бомба воспламенялась, выбрасывая сноп огня высотой два метра. Оказалось, что потушить «зажигалку» не так уж сложно — всего лишь надо сразу засыпать ее песком или залить водой. Остатки зажигательных бомб становились нашими трофеями. У меня их накопилось 11 штук.

Однажды мы с двумя товарищами шли на дежурство. До школы дойти не успели — объявили воздушную тревогу. Мне удалось проскочить, а моих попутчиков задержал патруль и отправил в бомбоубежище. Дежурить на чердаке мне пришлось одному. Я зажег лампу «летучая мышь» и осмотрел свое хозяйство: кучи песка, брандспойт. Скоро где-то над крышей загудели самолеты, захлопали зенитки. Раздался грохот, резко запахло дымом — и на чердак провалилась зажигательная бомба: дежурные не успели потушить ее на крыше. Я увидел целое море огня и почувствовал какой-то животный страх — но быстро преодолел себя, схватил шланг и направил струю воды на горящую бомбу, сбил пламя, потом залил стропила, они уж занялись. Когда бомбардировщики пошли вторым заходом, на чердак поднялся мой товарищ по фамилии Шейнин — для помощи. Вдвоем мы оставались на чердаке до отбоя воздушной тревоги.

Наступило затишье, несколько дней не было налетов. Началась эвакуация. Нам, студентам, поручили обходить квартиры в районе площади Борьбы и предупреждать людей. Уезжающим выдавали по 60 рублей денег и буханку хлеба, а из вещей разрешалось брать только самое необходимое. 16 октября 1941 года нам выдали дипломы об окончании школы и присвоили специальность горного техника. Когда закончилась торжественная часть, нас отправили в «Наркомуголь» — ликвидировать невывезенные архивы. Мы сжигали груды бумаг, выбрасывали из окон листки документов. В воздухе летали клочья пепла от сгоревшей бумаги, это было как серая метель.

Нам, выпускникам, предстояло выехать в распоряжение «Наркомугля», а это значит — в эвакуацию. Ехать в тыл никому не хотелось: стыдно было. Некоторые из нас категорически отказались уезжать и потребовали направить их на защиту столицы. К нам прибыл представитель из ЦК партии и стал рассказывать о том, что специалисты нужны на предприятиях в глубоком тылу, что решение правительства об эвакуации относится и к нам. Кто останется вопреки решению правительства, будет считаться изменником. В этот же день наше общежитие занял штаб какой-то войсковой части, а нас выселили. Пришлось все-таки уезжать.

К вечеру вместе с Лебедем и Андреевым из нашей группы и двумя товарищами с металлургического факультета, забыл их фамилии, мы пришли на Курский вокзал. Оттуда уходили последние эшелоны с эвакуированными. Вагоны были переполнены. Люди устраивались даже на площадках. В толпе мы увидели своих профессоров — Киршнера, Скочинского и Александрова, с женами. Старики не могли пробиться в вагон. Мы их все-таки устроили, нашли места — а сами втиснулись, тоже с огромным трудом, на электричку. В пути мы видели, что беспрерывно шли в Москву эшелоны с техникой и войсками, а обратно в тыл катили платформы с разбитыми танками и самолетами и санитарные вагоны.

Электричка наша доехала до конечной станции, там нам удалось пристроиться на открытой платформе с техникой. От дождя мы укрылись под разбитым танком.

Подъезжали уже к Орехову, когда в небе появился немецкий самолет и сбросил бомбы на железнодорожное полотно. Движение остановилось, и было понятно, что это надолго. Мы пошли пройтись — и увидели в окне одного вагона диктора Левитана! А в другом окне — нашего однокурсника Алексея Стаханова! Он тоже увидел нас и помахал рукой. Лёша узнал, что наш с ним товарищ Лебедь болен — и устроил его в тамбуре своего вагона. А нам дал бутылку водки, для согрева, а то мы насквозь промокли. Мы выпили, устроились на ступеньках вагона — и так доехали до Горького.

В пути у нас кончился хлеб, а купить было негде… В Горьком я по радио услышал, что наши войска с боями оставили города Сталино и Макеевку. Поехали дальше… На остановках выходили из вагона и добывали неубранную брюкву.

На одной из станций нас задержал патруль. В караульном помещении проверили наши документы, посмотрели дипломы. Мы даже обрадовались, что попали в теплое помещение.

— Конечно, надо было бы вас оштрафовать за езду на воинском эшелоне — но, вижу, вы такие ребята, что вам самим надо бы что-то дать, — сказал начальник караула. И дал нам по пачке махорки и одну коробку спичек на всех. Когда мы обогрелись, он дал команду охраннику — отвести нас на станцию и накормить в буфете. Нам дали там по большой тарелке овсяного супа, по куску хлеба и по стакану чая — даже с сахаром. Мы допивали чай, когда в буфет пришел наш начальник охраны:

— Собирайтесь быстрее, как раз поезд подошел на Свердловск.

Он посадил нас в вагон, мы поблагодарили его, попрощались и больше уже не виделись. А жаль, хороший это человек.

В Кирове мы сделали остановку на три дня. Сходили в баню… Питались в столовой. Ели там только приварок, а хлеб копили в дорогу.

Прибыли в Молотов, куда эвакуировали наш наркомат… Доложились. Нас временно разместили в общежитии. И сразу — на площадь Ленина: там состоялась демонстрация трудящихся и парад воинских частей. Шел снег, ударил мороз, мы замерзли…

Потом нас отправили на шахту под Челябинск. Еда в столовой там была очень скудная: ни жиров, ни мяса, только суп из мерзлой картошки и капусты. Иногда доставляли кости с консервного завода. На таком питании трудно работать в шахте! Но все равно шахтеры выполняли по полторы, по две нормы. Потому что все понимали, как нужен стране уголь; тем более что Донбасс заняли немцы. Выходных у нас, понятно, не было. А кроме того, часто после работы приходилось идти по вызову на разгрузку прибывшего оборудования.

После выезда из Москвы меня не покидала мысль — пойти на фронт и самому принять участие в боях за освобождение Родины. И вот на Урале мне удалось попасть в армию, несмотря на угольную бронь.

По прибытии на передовую наш полк занял оборону в районе Демянска. Там была окружена немецкая группировка: Старая Русса — Парфино — озеро Ильмень — Молвотица — Большое Заселье и др.

Наша оборона держалась на полуголодных и истощенных бойцах. Весна и лето были дождливые, дороги превратились в грязь. Доставка продовольствия и боеприпасов была затруднена, особенно в апреле. Были случаи, когда по два дня не выдавалось никакого продовольствия. Иногда оставалось по 2–3 обоймы на винтовку и по одному диску на пулемет. Смазывать оружие было нечем. Приходилось применять для смазки пулеметов щелочь, которая быстро сгорала. Как раз в это время зацвели елки и сосны, мы ели завязавшиеся шишки. Самых крепких бойцов посылали в деревни за сухарями, иногда они что-то приносили. Многие бойцы и командиры от истощения болели дистрофией. От голода опухали ноги, руки, лицо, появлялись трещины и раны на ногах. Таких больных отправляли в медсанбат — некоторые умирали еще по пути. На марше после привала некоторые бойцы не могли подняться без посторонней помощи.

У меня тоже начали тогда опухать ноги. Пришлось распороть по швам брюки ниже колен. Мне как парторгу роты приходилось проводить среди бойцов работу по поддержанию боевого духа. Я рассказывал им о том, что жители Ленинграда находятся в еще более тяжелом положении, они ждут от нас быстрейшей ликвидации блокады.

Когда началось наступление, в первом же бою батальон потерял треть личного состава. В роте было 16 человек убито и ранено. Но населенный пункт Печище, разрушенный нашей и немецкой артиллерией, мы заняли. Оставались там только обгорелые печи.

По разрешению командира роты на рассвете я послал двух бойцов — Волкодава и Гусева — с заданием сделать засаду и взять снайпера. Они замаскировались вблизи от места, откуда снайпер обычно вел огонь. Когда он полз на свою позицию, ребята набросились на него. Снайпер был человек сильный и ловкий, справиться с ним было трудно, и бойцам пришлось применить приклад. Удар был не рассчитан, и к вечеру немец умер, — едва успев дать ценные сведения. За выполнение задания пулеметному расчету была объявлена благодарность.

Несколько раз нас отводили с передовой на отдых, километров на пять в тыл. Мы там приводили себя в порядок, грели воду в бочках из-под бензина, мылись в походных банях и, самое главное, освобождались от насекомых, которые беспощадно нас грызли. Но и на отдыхе нас часто беспокоили немецкие самолеты и дальнобойные орудия.

Однажды во время немецкого артобстрела я был контужен. И потому отправлен в медсанбат. Как меня несли — не помню. Две недели я не мог разговаривать, ничего не слышал, вообще не понимал, где нахожусь. Временно потерял память. Как меня кормили, тоже не помню. Через две недели пришел наконец в сознание, и мне рассказали, что я три дня кричал:

— Вперед! За мной!

И дальше не за родину за Сталина, а — матом. И все так, я такое слышал в госпиталях. Тот кричит:

— Мама!

А другой матом кроет.

Ругался я здорово, кричал, пока в чувство не пришел. И теперь ночью другой раз как приснится, что я людей поднимаю в атаку, так аж страшно.

После выписки из медсанбата долго не мог нормально разговаривать — заикался, часто кружилась голова, плохо стал видеть. Как-то меня пришли проведать комиссар батальона Иванов и политрук пулеметной роты Дудник. Принесли хлеба, сахара и земляники — знали, что в медсанбате питание слабое. Мне рассказали, что в батальоне произошло ЧП — перебежал к немцам боец-татарин Басиров, находившийся в боевом охранении. И теперь за потерю бдительности командира Карпова будет судить трибунал. Ясно, что пустят в расход.

Карпов был хороший, дисциплинированный командир, преданный нашей Родине. Знал я его с самого начала формирования дивизии. И вот я вспомнил, как месяц тому назад, проверяя ночью боевое охранение, задержал Басирова при попытке совершить перебежку (он был без винтовки, бросил ее, чтоб не нервировать немцев) и доставил его в штаб батальона, где начальник особого отдела допросил его, составил протокол — и почему-то отпустил! И вот теперь за потерю бдительности собираются расстрелять Карпова. Я сказал — проверьте, ребята, что такое. Разобрались — и Карпов был освобожден из-под ареста.

Ночью пришли саперы с миноискателями — готовить проход в минном поле для возвращения нашей разведки.

Начало рассветать. Против нашего дота я заметил группку солдат, но нельзя было сразу определить — наши или немцы. Когда один из них показал рукой на приклад, стало ясно: свои. Это был наш пароль-пропуск — «винтовка». Когда они делали перебежку к нашему доту, немцы открыли минометный огонь, но наших не накрыли. Командир разведки Лильченко зашел в наш дот. Он оказался моим земляком — до войны служил в ГПУ города Сталино. Он мне рассказал, как его группа перед отходом наших, когда стало ясно, что город сдадут немцам, взрывала шахты, важное оборудование на заводах, выводила из строя паровозы. Лильченко рассказывал, что, когда шел недавно через Макеевку (выполнял задание в тылу противника), на рынке видел повешенных, с табличками на груди. Это были подпольщики, оставленные в городе — семья одного шахтера, я их знал. Его невестка загуляла с немцами, так ее выгнали из дома, и эта тварь выдала всю семью на верную смерть. Лильченко шел тогда в направлении Енакиева: там стояли беспечные итальянцы и линию фронта наши переходили без проблем.

После прекращения обстрела разведчики ушли, и больше мне не пришлось встретиться с этим товарищем. Всё, что он рассказал, подтвердилось, когда я вернулся в Макеевку.

Из всех самострелов я чаще одного вспоминал. Он все время ходил грустный. Еще даже до фронта не доехал, а уже грустил! Его даже комиссар батальона спрашивал в пути на фронт:

— Почему ты так ведешь себя?

Растерялся человек. Переживал это дело. Он был не шахтер, крестьянин с Урала. А шахтеры не грустили. Потому что привыкли в тяжелых условиях работать. А этот… он был как все, нормальный, только такое вот угнетенное состояние у него было все время.

И вот его находят с простреленной ногой. А сразу же видно, чья пуля. Наша разрывает рану сильней, она же острая. А немецкая иначе действует, она ж тупая — отверстие меньше. И сразу всё стало ясно, на месте преступления. Бойцы хотели самострела добить на месте.

— Вы что делаете?! — закричал я.

— Да гад же такой!

— Подождите. На это есть трибунал.

Яму выкопали ему солдаты, он сам не мог. Он был белый — такой делается человек перед расстрелом. Он уже мертвый, когда его расстреливают. На краю могилы сидел, он не мог стоять — на одной ноге не устоишь. Молчал, ничего не говорил, растерянный. Совсем испуганный. Я с ним разговаривал, ни о чем не спрашивал, мое дело — только присутствовать.

А политрук сказал ему:

— Я ж тебе говорил.

А он уже неживой был, уже убитый морально. Да еще и боль.

Возле ямы его и израсходовали.

Наши соседи поставили пулеметы под большой елкой. А так нельзя, высокое дерево, отдельно стоящее — это ж ориентир. Если в такой ситуации пострелял из пулемета, не сиди на месте, быстро меняй позицию. Так пулеметчиков накрыло снарядами. Всех. Я послал людей:

— А ну-ка, давайте, посмотрите, там пулеметчиков разбили, может, что у них есть.

Так оттуда принесли, значит, несколько сухарей. Тут бой идет, а я бойцов за сухарями послал! Это называлось — мародерство, конечно, я на такое не имел права. Но люди ведь голодные.

А как-то от нечего делать наши стали кричать немцам, позиции их были совсем близко:

— Фриц вшивый! Ганс!

А те кричат в ответ, через рупор:

— Иван, ты дурак!

Приходят ко мне бойцы:

— Товарищ старшина, это немец тебя ругает!

— Да ну вас.

Потом кто-то обиделся, другой Иван, да и пальнет в сторону немцев. Начинается перестрелка. Смотришь, кого-нибудь ранили.

— А что ж вы, зачем трогаете их? От скоты такие! Иван, ты таки дурак…

Командир батальона дает мне команду: взять пулемет и 10 автоматчиков и скрытно подобраться к немецким позициям, вклиниться в траншею немцев, уничтожить их минометные расчеты и дать возможность нашим бойцам занять окраину села. Ну, через бруствер перескочили — и пошли. Где и ползком. А там кустарники, хоть какое-то укрытие. Мы подобрались к немцам, а дальше что? Они стали пускать белые ракеты, светло как днем. За нами пехота идет, а немцы из пулеметов и из минометов. Нам дали команду отступить. И вот тут-то оно и нагрянуло — мина упала рядом, подкинуло меня, опекло всего и руку отбило. Помню, промелькнула мысль:

— Ну всё, конец Ивану!

За несколько минут в сознании как будто прошла вся прожитая жизнь. Я одного бойца окликнул:

— Коля!

Он забрал меня в волокушу, это такие лодочки небольшие, легкие, и притащил к нашим пушкам, где командиры. Я потерял сознание сперва, потом очнулся:

— Где комбат?

Надо ж доложить.

— А вон он.

Смотрю — лежит наш комбат. Уже без маскхалата, в черном полушубке. Убит. А комиссар ранен, ему я и доложил, что задание выполнено.

— Ну, теперь везите.

И два солдата меня потащили волокушей. А там напрямую бьют немецкие пулеметы, черт те што делалось. А нога ж болит. Мне казалось, в нее непременно попадет трассирующая пуля, они так и летали над нами. Но я быстро преодолел страх, и он перешел в ненависть к фашистским захватчикам и в обиду на себя, за то что мои товарищи в бою, а я вышел из строя — возможно, навсегда.

Привезли меня в медсанбат, в землянку. Валенки у меня красивые были, мне командир батальона свои отдал, когда в разведку посылал. Так их разрезали, чтоб до раны добраться. Жалко было. Мне, значит, спирту стакан налили, такая анестезия. Пощупал чехол фляжки — табаку полно. Я выпил спирту, скрутил цигарку и курю, а врач ногой занимается. Кроме спирта, сделали укол в позвонок, запустили туда новокаину, разрезали пятку и вырубили кусок кости и наростки окрепшего хряща. Почти не чувствовал боли, но сильно было слышно стук и отдачу ударов деревянного молотка по долоту, которым производил обрубку.

Почти на каждом обходе я просил врача отнять ногу и тем самым избавить меня от мучений. Но врач утверждал, что я буду ходить на своей ноге, хотя и плохо, что нога еще долго будет болеть и нужно терпеть.

Глянул — а рядом делают перевязку секретарю комсомольской организации нашего батальона лыжного. На моих глазах он умер.

Ранение я получил 25.12.1942, и новый год пришлось встречать в полевом госпитале. Там же со мной рядом находилось два пулеметчика-уральца из моего бывшего взвода и много бойцов из лыжного батальона нашей 166-й дивизии. К нам в госпиталь прислали с дивизии делегацию с поздравлением. Прибывшая из нашего медсанбата медсестра спела несколько фронтовых песен, «Землянку» и другие. Некоторые из раненых бойцов и командиров плакали навзрыд.

Потом привезли меня в госпиталь, возле озера Селигер. Он в траншеях, и они перекрыты в несколько накатов, там леса хватает. Шинелью накрыли. Лежу, ожидаю в очереди. Подходит врач:

— Вы не в этот госпиталь попали! Езжайте в другой.

Как — ехать? У меня ж ноги нет, руки нет. (Так мне казалось.) А пистолет у меня как был, так и остался. Я его достаю и говорю:

— Никуда не поеду.

И думаю: если что — убью.

Ну, потом главврач пришел и вытянул из моей руки пистолет. Но оставили меня в этом госпитале. Пролежал несколько, а потом уже перевели в Москву.

Бомбили два раза дорогой… При подходе к разрушенной станции Клин появились немецкие самолеты, начали сбрасывать бомбы и стрелять из пулеметов по вагонам. В нашем вагоне два человека были убиты и один — вторично ранен. Мы не видели, что делалось вокруг, почувствовали только, что машинист дал задний ход и отвел эшелон от вокзала.

В Москву приехали утром. Из вагонов нас выгружали на Казанском вокзале. Мы имели жалкий вид: обмундирование и шинели фронтовые облеплены засохшей окопной глиной, все в крови. Москвичи без слез не могли смотреть на нас.

Потом привезли в Академию имени Фрунзе, там госпиталь был размещен. Мест нет, так меня пристроили в вестибюле — громадном, красивом. Искупали нас там, побрили. Дали пищу — белого хлеба по куску и по котлетке. А еще по пачке папирос «Ракета». Лежишь сытый, покуриваешь. Постель была чистая и удобная. Впервые за всё это время я почувствовал себя спокойно, не было слышно ни самолетов, ни взрывов. Врачи, медсестры и няни проявляли к нам самое чуткое и дружественное отношение. Следует отметить, что медслужба находилась на высоком уровне на всем пути следования — начиная от фронтовых санитаров, которые под взрывами и пулеметным огнем, не щадя своей жизни, оказывали нам необходимую помощь.

Потом отправили нас в Горьковскую область, Павлово-на-Оке, где бритвы делают. Там в госпитале один раз в день было питание. Черного хлебца 600 грамм, а вместо сахара — две сливы сухих. А надо поправляться! Все-таки я кровью истек. Я дал медсестре полевую книжку, написал доверенность, она сняла деньги и купила буханку хлеба черного и огурцов. Братия ж голодная — только давай! — и мы поели всё. А потом уже на Урале. Полевую отдал сестре Клаве, чтоб еще денег взяла, там было несколько тысяч. А она не дежурит в этот день. Кинулся я — что такое? Послали за ней. Приводят…

— Как же тебе не стыдно? Ты ж знала, что нас сегодня эвакуируют! И унесла книжку!

— А я забыла.

Зажучить хотела.

На станцию «Черный Бор» нас привезли на машинах и поместили пока в зале. Когда подошел состав и началась погрузка, появились немецкие самолеты, началась бомбежка. Все легкораненые, кто мог двигаться, выбежали в укрытие, а лежачие остались на носилках — в том числе и я. Мне неоднократно приходилось бывать под бомбежкой и обстрелами. Но я никогда не испытывал страха. Но в тот раз было как-то жутко! В беспомощном состоянии, в закрытом помещении, а кругом рвутся бомбы, осколки залетают в окна. Особенно страшно стало тогда, когда воздушной волной от взрыва выбило дверь и разрушило стену. Все затихли, ожидая конца…

После отбоя тревоги нас быстро погрузили в вагоны.

После всех госпиталей, по которым меня мотало, я приехал в Москву — и сразу в «Минуглепром». Проходя по коридору, увидел на одной двери трафарет «Стаханов А.». Оказывается, он работал в министерстве в наградотделе. Мы долго с ним беседовали по всем вопросам прошлой и настоящей нашей жизни и переживаемых трудностей военного времени.

На приеме у замминистра я получил назначение в «Макеевуголь» на руководящую работу. Мне выдали единовременное пособие 500 руб. и железнодорожный билет до станции Харцызск. Для выезда из Москвы очень трудно было получить билет, т. к. много ехало людей с восточных районов в Донбасс, и по нескольку дней сидели на Павелецком вокзале.

На Павелецком вокзале я встретил инженера, получившего направление в Сталино. Он беспокоился, что за два дня не смог получить билет. Вид у него измученный, две ночи пришлось проспать, сидя в очереди за билетом у кассы. Мне стало жаль его, и я отдал ему свой билет — я-то мог ехать по военному литеру в вагоне ранбольных. Он очень меня благодарил и предлагал деньги, но я категорически отказался, сказав, что деньги у меня есть, а билет получил бесплатно, и пожелал ему счастливого пути. В 1952 году мы встретились с ним на областном партактиве, встретились как старые друзья и отметили нашу встречу.

Прибыли мы в Харьков ночью. Я зашел в этот «вокзал» на второй этаж. Народу полно. Нашел свободное место возле военного, который спал на раскинутой шинели. Я лег с ним на шинель, а рядом лежал еще инвалид без ноги.

Утром проснулись, и военный — это был офицер — говорит: «Что за квартирант на моей шинели? Ну, это хорошо. В тесноте, да было теплее». Завтракали втроем, выложили из вещмешков всё, что у кого было. Закусывали медом, который был в большом бидоне у раненого, фамилия его Степанов. Он рассказал, что из госпиталя его взяла колхозница из села, он с ней жил как «хозяин», а теперь решил поехать в Макеевку узнать о своей семье, так как на его письма никто не ответил. Эта женщина снабдила его продуктами, даже дала бидон с медом. А на прощанье сказала, что если семья погибла или жена откажется от инвалида с одной ногой, пусть возвращается обратно, она примет.

Прибыл в Макеевку в конце февраля 1944 года…

Первый макеевский житель, которого я увидел, была девушка-парикмахер. Я зашел побриться и привести себя в порядок. Посмотрев в зеркало, не узнал себя, я имел дикий вид, в дороге сильно зарос, лицо грязное. В таком виде неудобно было явиться домой и вообще показаться на люди…

Сразу же зашел в горком партии. Меня встретил заворготделом товарищ Парфилов Н. И. В настоящее время он живет по соседству. И тут же я увидел свою свояченицу Татьяну Елисеевну, она работала в горкоме машинисткой. С ней пошли домой на 24-ю линию, где жила вся родня.

По пути не встретили ни одного человека, город как мертвый. Много людей поехало на менку, разъехались по селам, эвакуировались в восточные районы.

Заводы и шахты были взорваны, шахты затоплены водой.

Немцы пытались восстановить шахты и добывать уголь. Но рабочие, которые не смогли выехать в глубокий тыл, не особенно охотно работали в оккупации. Но были и такие люди, которые работали на немцев и проявляли к ним услужливость вплоть до предательства. Например, Шпурик — кандидат партии, награждена медалью за доблестный труд, пошла в гестапо и сдала немцам медаль и партдокумент. Бывший начальник вентиляции Деревянко остался в Макеевке и служил начальником полиции. А еще он отбирал у населения теплую одежду для немецкой армии и угонял молодежь в Германию.

Замуправляющего трестом тов. Рубинский выписал мне 20 кг картошки и дал свою лошадь, чтоб привезти продукты с базы. Дал он распоряжение и начальнику АХО, чтоб мне привезли угля и дров, получил я также кое-что из одежды для детей, из американских подарков.

Первая моя жена умерла в 1928 году после родов. Новорожденная девочка тоже умерла через несколько дней. В то время в городе не было ни роддома, ни детских кухонь, и роды принимали в большинстве случаев безграмотные темные бабки без соблюдения гигиенических правил. Мне пришлось жениться во второй раз, Володе было в то время два года.

Марию, вторую жену, я знал с 1924 года, когда она была еще девушкой и работала на шахте «Амур» откатчицей на поверхности, потом в киоске по выписке газет для рабочих, а в последнее время — телефонисткой в конторе шахты. Вышла она замуж, но муж оказался пьяница, обижал ее, что и привело к разводу, хотя на вид он был интересный мужчина.

Она, Мария, была статная и смелая женщина. Ее родные и вся семья — три сестры и брат Денис — хорошие люди, как труженики и по отношению к людям. Отец жены Елисей Евстафьевич и брат Денис работали со мной десятниками на одном участке шахты «Амур». Сошлись мы с ней по любви и с согласия родных в 1928 году и живем по настоящее время.

Скоро я начал ходить с палочкой, оставив костыли, но нога при ходьбе отекала и сильно болела. Последствия ранения остались на всю жизнь. Хотя и прошло уже столько времени после войны, палочку не бросаю и хожу в ортопедической обуви, которую изготовляет протезный завод гор. Донецка.

… Приказом по тресту «Макеевуголь» меня назначили заместителем начальника шахты им. Кагановича («Октябрьская» теперь).

При отступлении в 1941-м, когда немецкие войска входили в Донбасс, шахта была выведена из строя с таким расчетом, чтобы немцы не могли восстановить ее за два года. Шахта была затоплена водой, шейка ствола взорвана, и железобетонный копер взорваны, подъемная машина выведена из строя. А восстанавливали шахту по проекту, разработанному в министерстве еще в годы войны нашими специалистами.

Первыми на работу пришли бывшие кадровые рабочие, остававшиеся на оккупированной территории. Прибыли и вербованные, в основном женщины из сел Черниговской, Одесской, Сумской и других областей Украины, из Молдавии. Этот народ был не обучен горным специальностям и ехал в Донбасс с неохотой, по мобилизации. На шахту прибыла и группа рабочих «спец-контингента», состав которой проходил госпроверку и работал под охраной, и группа репатриированных немцев — мужчин и женщин. Они жили в шахтерских общежитиях, огражденных проволочными заграждениями, и находились под охраной. За сверхурочную работу им давали дополнительное питание, так что приходили они охотно. Работа эта проводилась в ночное время по производственной необходимости.

Помогали восстанавливать шахту и женщины-домохозяйки. Они работали на выгрузке строительных материалов из вагонов, на очистке шахтерского двора, в подшефном совхозе на прополке и уборке овощей, приводили в порядок общежития. Большие трудности были с продуктами питания. Выдавали их по карточкам. Некоторые рабочие были истощены за период оккупации. Были случаи заболевания дистрофией.

Поверхностный комплекс был полностью закончен в 1946 году, и шахта вступила в эксплуатацию. С волнением и душевной радостью работники шахты и домохозяйки поселка встречали первую вагонетку с углем, которую выкатила к опрокиду откатчица тов. Приходько Антонина — одна из лучших работниц шахты. Первое время добыча угля производилась вручную в лаве центрального уклона, но с нарезкой новых горизонтов и вступлением в работу нового уклона была внедрена механизированная выемка угля. В 1948 году шахта достигла проектной мощности — через 7 лет после того, как ее взорвали при отступлении, через три года после окончания войны.

Четвертого декабря 1952 года приказом по тресту МУ я был назначен начальником отдела руководящих кадров. Ранее на этой должности работал Беззубиков Иван, который систематически злоупотреблял спиртными напитками, выпить он любил за чужой счет. Мало уделял внимания работе с кадрами. На шахтах у него были собутыльники, в основном нормировщики, начучастков и другие работники. Они использовали свое служебное положение и допускали приписки объемов работ, содержали в штате вымышленных лиц, допускали хищение угля, лесоматериалов, за все эти проделки получали деньги и организовывали пьянки при участии Беззубикова. Спаивали нужных им работников аппарата треста, которые помогали в проведении всевозможных махинаций. Беззубиков за неоднократное появление на работу в нетрезвом виде и нетактичное поведение от занимаемой должности освобожден и назначен на центральный лесной склад заведующим. Проработав около года, допустил разбазаривание материальных ценностей и большую недостачу леса, систематически пьянствовал. Был снят с работы и осужден народным судом на 2 года тюремного заключения и исключен из членов КПСС.

В январе 1968 года на работе у меня получился сердечный приступ, вызванная скорая помощь доставила в больницу, где я находился на лечении около месяца. По выходе из больницы я подал заявление управляющему трестом тов. Колесову с просьбой освободить меня от занимаемой должности по возрасту и состоянию здоровья. 15 февраля 1968 приказ был подписан. И так я стал настоящим пенсионером.

При выходе на заслуженный отдых меня провожали с большим почетом. Мне были вручены ценные подарки от руководства, работников аппарата треста, шахт, а женщины вручили прекрасные букеты живых цветов. Проводы и уход на пенсию — это было самое тяжелое переживание в моей жизни.

Глава 27. Дурдом

Кроме разговоров с дедом и походов на кладбища, к друзьям, с которыми в прошлой их жизни на поверхности я пил водку, у меня была еще одна «забава» в нашем бывшем городке.

Я непременно посещал дурдом. (Это я вспомнил после мысли о штампе — что-де война есть не что иное, как безумие.)

К щастью, в психушке я бывал не как их профильный пациент — так, экскурсант. Там жил много лет мой братец.

Приехал я как-то в дурку… Пустили меня не сразу. Наверно, брата готовили к свиданию. Может, отвязывали от кровати и кололи какой-то дурман, чтоб он не начал крушить эту ненавистную ему халабуду, ну и чтоб он меня не пришиб попутно. Хотя, думаю, ему там было всё ж лучше, чем в тюрьме, из которой мне посчастливилось его вытащить, спасибо коррупции за это! Хотя — в тюрьме, небось, веселей, там всё ж люди вместо овощей, которыми набиты дурдома. Гуманизм, политкорректность и прочее, всё понимаю, но — тем не менее. Безумцы в палате при всех пердят, дрочат, едят сопли и говно и говорят отвратные вещи, от всего этого поди попробуй не сблюй. Да, может, в тюрьме веселей, но брата моего там точно бы убили, причем очень быстро. Он был такой необузданный, то есть наглый, и базар не фильтровал. Договориться с ним было — никак не. С другой стороны, может, он бы сам выбрал для себя быструю смерть, вместо гниения в дурке. Но, как бы то ни было, я вытащил его с кичи, и отыграть это обратно было никак нельзя, ни за какие деньги (которые у меня когда-то водились).

И вот.

Стою я и жду брата. Когда его выведут. Черт знает, может, действительно, есть таблетки, которые на полчаса делают человека не ебанутым, не дебилом, не идиотом, а… не то чтоб здоровым или нормальным, тут всё условно и скользко — но хотя бы таким, как все, ну не все, а так, девять из десяти. Неужели есть такие лекарства? Должны быть. Их надо бы давать говорящим в телевизоре головам и политикам перед выходом на трибуну. Какой прекрасной стала бы тогда жизнь! По крайней мере, могла б таковой показаться. Наверно, такие таблетки уже есть, просто, думаю, они страшно дорогие. И явно у них могут быть неприятные побочные эффекты. Может, они укорачивают жизнь.

Ждал, ждал я на лестничной площадке… И, не желая того, слышал чужой разговор. Это были он и она, стояли возле меня на площадке, весьма тесной.

Такие вещи, как, допустим, дурка, — невольно примеряешь на себя. Кто ж застрахован-то? Никто. Вот бегал человек куда-то, беспокоился из-за, допустим, денег. Карьеры. Баб. Сокрушался, что так и не удосужился слетать в Новую Зеландию. Какие-то книжки для яйцеголовых торопливо листал, чтоб при случае-то блеснуть цитатой и сойти за сильно умного. Но вдруг — ррраз! — и все эти его проблемы, из-за которых он не спал ночами, переживал, — уходят. И уж их нету, не осталось ни одной. И он не помер, а вот жив, вроде такой же, каким был, — а серьезные разговоры с ним закончены. Этакий оборотень перед тобой, а может, зомби, ну, короче, что-то из фильмов ужасов, когда кожа на черепе (зрителя) леденеет, сжимается и волосы встают дыбом. Он! Вроде — он. Не, не он… И — чего от него ждать? Да чего угодно. Он уже покинул нас. Но ушел так странно и нехорошо, что одна нога еще тут, а другая — уже там.

Неприятно думать, что вот так от любого может остаться всего лишь его как бы чучело, которое может ходить и разговаривать, точнее, произносить какие-то слова, а настоящей разумной жизни в теле уже нет. Это как Марс. Есть ли на нем жизнь? Бактерии какие-то могут найтись. Но разумных марсиан вряд ли мы найдем. Жизнь, может, и есть — но разве это жизнь? Без мозгов-то?

Короче, ужас-ужас. Не от тех опасностей мы в жизни пытаемся отгородиться, ох не от тех!

И вот у запертой железной двери — мало ли, чего ждать от психов, а ну как высадят ее и разбегутся, неся смерть и разрушения! — стоял я в ожидании, пока отопрут. Надо ждать. Может, у них там в отделении перерыв на обед. Или аврал какой. Восстание, к примеру. Восстановление справедливости в этом мире. Как раз же занятие для психбольных! Или их дурдомовский самопровозглашенный Наполеон решил сжечь город… Всяко у них там бывает! Ждать у тех дверей не утомительно, напротив — оттягиваешь даже с удовольствием момент входа, который по-любому — психотравма, пусть и легкая. Орфей спускается в ад… Вместо Эвридики у него там один из 40 000 братьев…

Значит, на лестничной площадке третьего этажа у двери рядом со мной стояли еще двое. Один — парень в районе 30, явно пациент, сразу видно, хотя ни пижамы на нем, ни халата больничного, они ж там щас в штатском ходят, не в казенном обмундировании. Выдавали его не шлепанцы потрепанные и даже не столько глаза, в которых, да, как-то уж слишком мало было контроля над его жизнью, над проявлениями человеческой натуры и никакой уверенности в завтрашнем дне, никакой пднсот!. А выдавало вот что: жадность и торопливость, с которой он поедал сосиски, доставая их одну за другой из прозрачного пакета. Спешил — как будто боялся, что отнимут. Небось, у них там, в стационаре, такое бывает… Ну натурально — не будет же посетитель вот так давиться сосисками, не Голодомор на дворе, в самом деле. А он на казенных харчах, видать, соскучился по вольной, психически здоровой еде.

Рядом с узником дурки стояла дама — с виду то ли свежая пенсионерка, то ли только еще пока мечтающая уйти от дел. Неновая кофта, старые туфли, но и — щегольской цветной платок на шее, навевающий воспоминания о стюардессах Air France — ну, вполне возможно, учительница. Или библиотекарша. Она смотрела на едока сосисок с печалью и даже с набегающей на глаза слезой, ну, а че ж тут веселого. Навскидку это были мать с сыном — хотя, впрочем, мало ли какие у них могли быть отношения. И какая связь.

Я всё надеялся найти как-то отгадку и косил на них глаз. Всё — развлечение, так и так стоять ждать.

Хлопец после четвертой сосиски решил передохнуть и стал говорить:

— Мама, спасибо, что ты пришла.

— Ага! — подумал я. — Таки объяснение — самое простое… Вот, значит, они кто друг другу.

— Спасибо, не забываешь! — сказал еще он и кинул жадный взгляд на кошелку, которая висела у нее на сгибе руки. Там угадывалось, ожидалось еще что-то съестное. — Мама, не думай — я всё отработаю! Я тебя не забуду! Вот выйду отсюда, разбогатею.

Он не стал объяснять, как именно поднимется, — ничего не сказал про работу или бизнес, про выигрыш в лотерею. В дурке про это — лишнее, подробности только всё портят. Предпочтительней общие слова.

Она отвечала ему что-то, утешала, но вяло — ну а как, не всерьез же комментировать бред. Про сказочное богатство, ни с того ни с сего взявшееся ниоткуда. Это, впрочем, часть русской матрицы; кто такой, собственно, Иванушка-дурачок? Тогда просто не было психбольниц, и он жил на воле.

Дама вздыхала, кивала, смахивала небогатую слезу. Потом дверь открыли с той стороны — и парня забрали внутрь. А мне велели еще обождать.

Она, наконец, посмотрела на меня и, хоть я не спрашивал, зачем-то взялась объяснять:

— Он думает, что я его мать…

— Дааа? А на самом деле?

— Мать его умерла. А я — соседка. Знала, что сын ее тут, я его помню, когда еще он младенец был. Ну и пришла к нему как-то с передачей, тут же известно как кормят. А он мне сразу: «Мама, мама.» Я ему объясняла, что всё не так, я ему чужая, а он не понимает. Хожу к нему. Иногда.

А эвтаназии у нас как не было, так и нет.

И вот наконец меня впустили.

Захожу…

— Здравствуй, шурави! — брат обнял меня.

— Ну, привет, чего уж там.

— Ты откуда на этот раз? Я в курсе, что в Ираке сейчас жарко… Ты ведь там был?

— С чего ты взял?

— Ладно, можешь не говорить. Всё понимаю, я сам в десантно-штурмовом батальоне служил. Бывало, идем в колонне, скорость 40, как обычно в таких случаях. Кандагар. Спецназ — он и есть спецназ… Камуфляж привез мне? Как я просил?

— Само собой.

Я вздыхаю и достаю из сумки военную куртку без знаков различия. Майку с каким-то иностранным нештатским узором. И — тельняшку. Всё как он заказывал.

— Вижу, вижу, это не наше. Чужие какие-то армии, всё понимаю. Крылышки вон нашиты, ясно, это их десантура… Серьезно всё. У нас почти всё можно купить, но такого нету.

В гостиную, где мы расположились, заходит дама в белом халате. Она хороша собой, в соку, возраст бальзаковский, видно, что уверена в себе и умеет управляться с мужиками, сколько б те не валяли дурака и не прикидывались мачо, она насквозь видит нашего брата и спокойно презирает его, и даже не считает нужным это скрывать. И вот она говорит:

— Митя, а что ты не хвастаешь, что в самодеятельности участвуешь?

Дальше она для меня уточнила:

— Он и поет, и пляшет, и стихи пишет, и на гитаре хорошо.

Да дальше — ему:

— Давай, чего ты?

Митя начинает напевать a capella:

— Я приснился тебе, Таня,

В камуфляже и бандане

На пятнистом БТРе.

Приходи-ка побыстрее…

— Да он почти заслуженный артист! Никого лучше тут и близко нету. Никто с ним не сравнится.

Митя кивает в сторону дамы, которая уже уходит к другим безумцам:

— Это Рита, заботится обо мне! Она роскошная, поверь. Да ты и сам видишь…

Он достает из кармана стопку фотографий. Любительские, 10 на 15, плохонькие, но какая разница.

— Это я еще ефрейтор, Ханкала, ВДВ. Писарь при штабе — ну, помнишь, как в кино «Брат»? Ну или «Брат-2»? А это — рядовой Катко. Капитан Пузановский, голубые береты, морская пехота — Гданьск. Мойша Рабинович, родом из Харькова. Он, кстати, скоро подойдет. Обещал. Сколько у нас времени? Мы с тобой люди военные, понимаем, что такое дисциплина.

— Есть время. Не ссы.

— А помнишь, как ты меня с кичи вытащил?

— Ну, это давно было.

— Я всё помню.

Вообще-то я тоже не забыл. Митя сидел тогда в СИЗО, он в поезде повздорил немного с попутчиками, слово за слово, те вызвали ментов, пришли двое, и брательник их обоих отправил на бюллетень, временная нетрудоспособность. Один успел применить «Черемуху», а после такой газовой атаки надеть на клиента браслеты не сложно. С ментами я после долго разговаривал, убеждал, что лучше всё решить мирно! Они согласились. Жалели менты только об одном:

— Эх, надо было его застрелить! Нам бы ничего за это не было. Мы б побои сняли, да и погоны, кстати, мы ж не сами себе поотрывали, правильно? Это было обидно. Унизительно. Оскорбительно!

…

Кстати это всё, вот забавно, происходило в Белоруссии…

Вопрос было не так уж и сложно решить, в начале 90-х расценки на это дело были копеечные. 100 долларов — это были большие деньги.

Митя смотрит мне в глаза:

— Всё ж мы не зря в ВДВ служили. И ты, и я.

— Слушай, не надо про это.

— А ты что, стыдишься? Разве служба в десанте — это не почетно?

— Перестань. Ну сколько можно.

— Мы так редко видимся.

— Тем более.

Он напевает тихо, себе под нос:

— Если вы, нахмурясь, выйдете из дома… И улыбка, без сомнения, вдруг коснется ваших глаз…

Я так же тихо подхватываю.

Мы поем.

А дальше он без паузы и без перехода:

— Может, вы хотите

Чая на дорожку

Или же обеда время подошло…

Это, как я понял, было из этой их психиатрической самодеятельности.

Митя перестал петь и мечтательно произнес:

— Когда ж мне пенсию дадут!

— Так ты ж, мудила, сам документы порвал! И вот что теперь?

— Только песни петь!

И он таки поет:

— Russian girls and KGB

Russian girls and FBI

Russian girls and CIA

Russian girls and ДШБ…

Дальше — про другое, и получилось как бы некое попурри:

— Forever! Ростов — папа,

Одесса — мама, Макеевка — бабушка.

А в чистом поле

Система «Град».

За нами Путин.

И Кировоград.

— А что у тебя с пальцами?

Большой и указательный у него слегка обожжены ближе к подушечкам. И коричневые.

— А, это? У меня с Афгана привычка — докуривать до самого конца. До огня.

И снова песня:

— Лащате ми кантаре…

Соно итальяно…

… Феличита, Феличита

Усi газети i журнали

Перечитав, перечитав.

— Вот это неплохо, — порадовался я. — Но только что с этим делать? Уже ничего. Ни-че-го.

— … Напилася я пьяна, дочка капитана… Теперь поговорим о делах наших скорбных. «А теперь Горбатый, я сказал — Горбатый». Война войной, а обед по расписанию. В какой бригаде спецназа служили? — спрашивает он меня таким тоном, будто бы впервые меня видит.

— Абырвалг, — говорю я скучным голосом.

Он вздыхает, — помнит, значит, то старое кино. Про персонажа, который на время становится человеком и что-то соображает, и живет как все. И меняет тему: пытается прочесть надпись на майке с камуфляжем. Там по-испански.

— Как же, как же… Было у меня два дружка, кубинцы, учились в военно-политическом. На дискотеке я их приметил, смотрю, стоят — чернявые такие. Познакомились. Стали видеться иногда. По кабакам вместе ходили. Зубровка, драники… Потом как-то приходят ко мне смурные. Что такое? «Да вот, говорят, — в Афган нас посылают, а воевать неохота». А че же вы в военные тогда пошли? «Ну как? Паек, зарплата…» А потом контакты с ними оборвались.

— А щас там хлеб по карточкам. На Кубе. Или в Кубе?

— Как так — по карточкам?

— Да какие и у нас были до 1947-го. Кубинцы привыкли. Им нравится, наверно. Раз молчат.

Митя напевает:

— Мы бандитто, пистолетто и ножетто…

Спев, рассказывает истории:

— Кстати, у нас тут есть магазин «Дон». Не по названию реки, а — дон, главарь мафии. Так его хозяин служил в танковых войсках. А щас в бегах: завалил кого-то. В ходе конфликта у него с кем-то был спор хозяйственных субъектов. Понимаешь, да? А Дегтяревых помнишь? Ну, два брата? У них была бригада. Из спортсменов бывших, как мы любим. Покупают на Нахаловке стволы, «ТТ» стоит 1500 гривен, — копейки! Знаешь, чем они занимались? Трасса Одесса-Харьков. Люди везли шмотки. Так эти спортсмены бывшие останавливали автобусы, заходили, забирали кэш, кольца, шмотки. Лет пять их ловили, не могли поймать. Но, наконец, они попались. На Плехановском. Это — центр города, оттуда идут автобусы на все шахты. Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Командовать парадом буду я.

— Каким парадом?

— Пардон, это беседа — или ты меня будешь перебивать?

Я молчу, лень спорить. Да и чего тут выспоришь? Лучше послушаю… Не уходить же сразу, надо для приличия еще посидеть. При том, что все равно он не захочет меня отпускать…

— Чтоб попасть на хорошую шахту, на хороший участок — 1000 баксов надо дать.

И дальше снова песня, просто концерт получился. Видно, он решил меня порадовать, и у него нет ничего такого, что б он мог мне подарить. Я вспомнил, как навещал его в пионерском лагере под Мариуполем. Он был совсем маленький пацанчик, второй класс или вовсе первый. Вожатая с утра отпустила его со мной на пляж, но на тихий час забрала обратно в отряд (слово тюремное какое) и после снова дала увольнительную. Он пришел ко мне с полдника с двумя коржиками, облитыми, как сейчас помню, малиновой глазурью.

— Вот, поешь.

— Где ты их взял? Один, понятно, твой, — а второй?

— Мне мой друг отдал, как узнал, что брат приехал. И сидит голодный на песке.

Это самое пронзительное, что я запомнил про брата. Братика. Братишку. А меня он звал — «братка».

Хотя нет — вот еще было что. После, уже дома, Митя рассказал, что его там били ребята из старшего отряда.

— Ну почему ж ты мне не сказал?

— Не хотел тебя огорчать. Что б ты сделал? Ничего.

(Через много лет то же самое с ним было в армии, куда я к нему заезжал.)

Он был один в том холодном космосе. И знал, что это именно так: ледяная чужая вселенная. Рано он это понял, в мальчиковом возрасте. И потому, небось, жил недолго и непутево. Видать, он знал, что спасения нет, неоткуда его ждать.

Там, в пионерском лагере, он увидел нашего двоюродного брата, моего одногодка. Митя подошел к нему, затеял разговор — но тот не узнал кузена и холодно отвернулся. Это как из фильма ужасов. Спасение близко и неминуемо, оно неизбежно! Но спаситель отпихивает тебя, и твоя надежда вдруг превращается в говно, и оно наваливается на тебя. Конец. Страшный конец. Меня это сразило: мир развалился, лежит в руинах, и люди, которых ты считал близкими, родными, вдруг тебя бросают. И даже плюют на тебя, ледяной слюной. Какой не бывает в природе. Да и вообще так не бывает. Да, так того нашего кузена после застрелили бандиты, за бизнес, который вели вместе, — много людей тогда положили. А Митя надолго застрял в дурке. В ней и помер. То есть получилось — пожизненное. Перед самой войной — так что я слетал и похоронил его спокойно, без проблем на границе. Там чернозем, это не глина — всё получше на Юге лежать.

Он пел и пел:

— Кавалергарда век недолог…

Крест деревянный иль железный.

Не обещайте деве юной

Вы ни Париж, ни Кандагар…

А как напелся, мы поговорили еще:

— У меня ни семьи, ни друзей.

— Это жизнь.

— Я хочу найти женщину непьющую, красивую, и родить детей.

— Да у тебя и так же где-то дети. Или думаешь, что это — перевернутая страница? И тебе проще новых наделать?

— Я перестал звонить бывшей жене. Она ж мне сказала: «У ребенка будет нормальный отец, а ты можешь не писать и не звонить».

Тема скользкая. Суровая. Но он первый начал! Ну а что, с другой стороны — найдет себе дуру, и что ей помешает с ним связаться? Бабы любят красавцев, а он как раз. Станет звонить ей, может, даже по межгороду, или вовсе по международному, как бывало — он умеет убалтывать людей, даже если те тертые калачи при исполнении, санитары там или вахтеры (вот только с ментами у него тогда не получилось). Стихи будет шпарить наизусть. Она и сомлеет: ах-ах.

— Если бегут на тебя кавказцы, надо кричать: «Аллах акбар!» А если свои — то падать и говорить: «Ради Христа, не трогайте». Ну, Шаолинь — это отдельная тема.

Выходило во всему так, что он торопливо передавал мне всю жизненную мудрость, какую успел накопить за свою сорокету с хвостом: человек живет для того, чтоб быть битым — своими, чужими, да в итоге, все равно кем. За что ж тогда цепляться в жизни? Вот он и не очень цеплялся. Помню, в одном из дурдомов, где он чалился, врачиха излагала мне ситуацию:

— Такое не лечится, но можно поддерживать его на каком-то приемлемом уровне. Для этого надо находиться рядом с ним днем и ночью. Следить, чтоб он принимал все лекарства, причем вовремя. Разговаривать с ним. Утешать, успокаивать. И все будет хорошо. Ну, почти хорошо.

— Днем и ночью?

— Да.

— Для этого придется бросить работу.

— Ну, значит, бросить.

— Но на что тогда жить? У меня жена, дети…

— Вам что важней — деньги или родной брат? — спросила докторша холодно и недовольно. — Всё, я больше не могу с вами говорить, у меня куча дел.

Да… Может, это заразное? И врачи не застрахованы от?

Митя меж тем рассказывал мне анекдоты. В том числе и захщенський: «А ти, москалику, вже приУхав».

— Какой я тебе, нах, москалик.

— Так говорили бандеровцы. А что сделал Янук? Отменил указ Ющенко, что Шухевич — герой Украины. Значит, так, о чем мы?

— Да хер его знает. Так сразу и не поймешь, о чем.

— А, вспомнил! Перша бригада протиповiтряноТ оборони, радiотехнiчнi вiйська. Третя лiнiя захисту… 26 километрiв вiд польского кордону. Языки изучаем! Я в классе восьмом кинулся украинский учить.

— Не учил отродясь — и вдруг. Интересно — что тебя к этому подтолкнуло? Ты предвидел, что будет незалежнiсть?

— Ты не понимаешь! Наш язык — самый мелодичный в мире! Ну, после итальянского, конечно. Мы не материмся, водку не жрем.

— Гм…

— Киев — матерь городов русских. У меня была мечта объехать все славянские страны и на всех славянских языках прочесть Библию. Не всё из задуманного удалось, но что-то получилось. Ты ж помнишь — Белоруссия, Украина, Польша. Вот писали, что за годы незалежност! Украина заняла первое место в мире по коррупции.

— Да ладно!

— По детскому алкоголизму — тоже первое. И пятое — по распространению туберкулеза. А силовики? Каждый десятый — под ружьем, опа! Когда я про это начинаю говорить в компании, меня перебивают — стоп, не грузи. Захiденц! — у них там свое, а Донбасс к России тяготеет. Вот у меня есть знакомая, так у нее мать 28 лет учителем проработала, а пенсия — 800 гривен. Как жить?

— У меня нет сокровенного знания. Я не могу читать лекции о том, как жить.

— Нас просто поставили раком! Взрывы мне какие-то слышны. Этот мир устроен несправедливо. Наш родной язык — русский! Не перебивай меня, я минуту просил! Вижу — менты заходят и несут коробку марихуаны… Я читаю статьи и смотрю новости! Понимаешь, все всё видят. Мир сошел с ума. Короче! Я просил минуту! У меня есть подруга, ее зовут Марфа, она росла с нами. Она успела отсидеть. Потом стала наркоманкой и ушла в монастырь. Босиком. А потом — в Барселону. После вернулась в Донбасс и устроилась санитаркой в дурку… В России воруют — а уж тут! А почему до сих пор не уничтожены баллистические ракеты? Да, так о чем мы беседовали? Ты знаешь, что пенсии задерживают? Каждую неделю чернобыльцы и афганцы штурмуют областную администрацию. 400 000 под ружьем! У всех синдром, кто воевал. Вот мой дружок десантник, афганец, — так он после войны попал в Донецке в дурдом. Не поверишь!

— Отчего ж — не поверю? Всюду жизнь.

Митя помолчал и сказал про важное:

— Говорят, на шахте «Три-пять» открыли посольство немецкое. Будем брать! Аллах акбар.

— Гм… Ну, пойду я. Мне еще на кладбище надо заехать, перед поездом. Привет передать там?

— Какой привет на кладбище?

В самом деле… Дурацкая шутка. А он таки что-то соображает.

Мы попрощались. Я уходил и думал:

— Вот она, юдоль скорби! Один день в нашем городке заменяет ящик водки — по разрушительному воздействию на личность. Особенно когда заезжаешь к близкому человеку в дурку. И вот после этого — вы еще жалуетесь на бытовые проблемы, что вот у вас мало денег и не все девушки вам дают! Выходя из дурдома на волю, смешно думать про эти ваши жалобы… Вы такие же идиоты, как и она там.

Ну так не объяснишь же этого никому.

Если б мы про это говорили летом 2014-го, то еще б ладно. А то ж беседа имела место весной 2013-го, в начале мирного беспечного года, последнего довоенного. Ну вот, блять, как Митя смог увидеть будущее? Откуда узнал про будущую катастрофу с мовами? Про штурм областной администрации? Как он слышал взрывы еще не начавшейся войны? Почему говорил про аэромобильную бригаду, которой название исказилось в его бреду? Про моду на камуфляж, которая завоюет Юго-Восток? Что это был за бред — про его военные подвиги? Он в армии служил, но не в десанте, а в тихом безмятежном ПВО, в украинской деревне, какой уж там Афган. Безумие — таинственная вещь все-таки… А может, все пророки имели тяжелые диагнозы? И на самом деле других провидцев не было, не бывает? Просто раньше не было же казенного здравоохранения. И никто не мог понять, в чем дело. Думали: вот, чудо. А чудес не бывает же.

В дурку я ездил весной, а слетал туда в последний раз летом 2013-го. На похороны. Брата. Мити.

На кладбище пришло человек десять. Когда сносит крышу, человек как бы немного умирает. Чем дольше длится безумие, тем больше друзей отсеивается, отпадает. Потому что люди чуют: псих — не совсем живой, не совсем человек. Кстати, и с зеками что-то похожее. Не зря говорят, что тюрьма стоит на полпути к кладбищу. Дурдома это тоже касается.

Что касается Мити, то его дурдом — примерно на полпути от дома, где мы жили, до кладбища, на котором его быстро, хоть и с соблюдением всех формальностей, зарыли, упокоили. Психиатрия, пациенты… Человек еще вроде вот он, жив, его тело пока в нашем мире — но уж с ним ни поговорить толком, ни выпить. Ну можно спеть. Песни, они выскакивают из подсознания, умом это всё не понять, а настроение — что ж, настроение, оно и у кошки может быть, какое-то, и меняется непонятно от чего.

На кладбище мы все дежурно стояли у гроба, терпели жесткий дискомфорт, который хотелось быстрей прекратить, переминались с ноги на ногу, в рамках приличий не слишком комкали и без того урезанный обряд. Когда всё было вроде кончено, и подошли два загорелых кладбищенских профи, и уж взяли в руки гробовую крышку, чтоб закрыть от нас дорогого покойника и опустить сосновый контейнер в зияющий чернозем, поближе к преисподней — вдруг по тесному проходу между оградками к нашей унылой кучке подбежала молодая девка, блондинка, с открытым растерянным лицом, вся растрепанная какая-то. Я отметил, что лицо у нее хорошее. Она остановилась у гроба, положила куда-то в него желтый жидкий букет, нагнулась к покойнику и поцеловала его в губы — как живого.

Мне кто-то шепнул:

— Она, ну, это, тоже — того. Лежала с Митей. В смысле, в дурке.

— Как — лежала? В мужском отделении, что ли?

— Ну нет, конечно. Но на прогулки во двор их же всех вместе выпускали. Вот они и прохаживались там под яблонями и про что-то говорили. Всем рассказывала, что она его жена.

— О, Господи.

После в кафе на мини-поминках «вдова» выпила кружку пива, как ее ни отговаривали — пациентам же лучше не бухать, с кружки, это ж триггер, иногда всё запускается по новой — встала и громко рассказала:

— Это не Митя сошел с ума! Это мир сошел с ума.

Наверно, это была хорошая пара. Но смерть разлучила их.

Глава 28. Медаль

Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик, как сказал поэт. За неимением бомбардировщика я оттуда просто уехал на поезде.

Кончив школу.

Вот сразу после выпускного.

Но сначала я получил медаль! Обычно их выдают либо героям, либо породистым собакам. Я, наверно, где-то между. А, и еще же были дорогие вина с медалями! Я до них редко добирался, из экономии и от провинциального простодушия, которым когда-то отличался, а щас всё как-то стерлось, подтерлось: медаль-шмедаль, неважно, был бы градус!

Значит, медаль — и сразу выпускной, и немедленно отъезд чуть ли не навеки.

Уже все умерли, так что можно про это.

Я был в школе отличником.

Отчего так? От большого ума? Или оттого, что в тех местах не модно было прилежно учиться? Как-то не принято. И человек, который просто может сказать на уроке, у доски, считался отличником. Примеров веселой жизни умников, которой можно было б позавидовать, вокруг не наблюдалось. Ну из учителки какой trendsetter? Или даже из завуча? Начальник участка на шахте, который зарабатывал меньше рядового забойщика? Завмаг? Последний хоть и жировал, но его — тогда, в тех краях — презирали, жалели, смеялись над ним, да и то еще вопрос — а был ли у него диплом. Врач? Который копался в чужом говне и смиренно брал подношения конфетами и шампанским? Без которых он был бы вообще нищим?

Нет, от учебы толку никакого — жизнь это показывала с мощной убедительностью. Там и тут мелькали какие-то очкарики, убогие, бледные, и простые ребята гордились собой — что не разбивают очки этим лузерам. По доброте душевной. Сдерживают себя.

А пролетарий мог и тыщу рублей заработать на хорошем участке. Купить «москвич» и ездить на Азовское море каждые выходные, ходу-то два часа, ну, три. А там, в палатке — живи не хочу. Рыбаки икру продают по десятке за ведро, а оставшихся от нее выпотрошенных осетров можно было, считай, даром брать, когда кончалась колбаса.

Яйцеголовые влачили жалкую жизнь на обочине — и рассчитывать на уважение не могли.

Шахтеры, настоящие ж мужчины, гибли весьма часто — это вам не педагоги какие-нибудь ссыкливые.

Да, только страшная ошибка в жизни могла вытолкнуть человека на скользкую и кривую дорожку отличной учебы и, заодно уж, что еще стыдней — примерного поведения.

Что касается меня, то знакомый психиатр, мой собутыльник, вот буквально на днях сказал, что давно уже уличил меня в аутизме с гиперкомпенсацией, и в этом что-то есть, не только смешное. Так что к плохому, то есть к умному, я тянулся не от желания показаться оригинальным — само так вышло.

И вот в девятом, что ли, классе про меня стали говаривать: «Идет на медаль». Я был спортсмен, но речь шла про другую медаль. Аутист-спортсмен? Так не футболист же. Кстати, футбол в России не очень хорошо идет, думаю, оттого, что наши люди не могут договориться между собой и не доверяют никому из своих — да и правильно делают. Подножку у нас подставят легко, а пас дать грамотно — это слишком далеко от жизни, ведь невозможно возлюбить ближнего хоть на треть так, как себя.

Про футбол надо сказать, что страсть к нему не просто так тупо вспыхивает в человеке, не на ровном месте — но передается по наследству. А мой отец футболом никогда не интересовался, эти пролетарские радости походов на стадион под татата-таратататата футбольный марш меня миновали, и, слава Богу, я избавился от тягостной зависимости, не успев ею даже обзавестись, — хватило мне и курения, я был приклеен к вонючей как говно никотиновой смоле аж 20 лет, пока не вырвался на волю, вот еще б и с водкой так, а? И с бабами, чтоб два раза не вставать.

Как так: я — и вдруг спортсмен? А так, что я был сам по себе, это ж легкая атлетика, бег. Со стороны кажется, что бегун вроде с кем-то соревнуется. Но на самом деле бежишь-то ты в одиночестве (и рождаешься, и умираешь точно так же), сам по себе. Двумя своими персональными ногами. Бывало, я приходил к финишу последним, но, даже понимая это задолго до, зная, что всё кончено и призового места мне не видать, все ушли далеко вперед — с дистанции я не сходил, не сошел ни разу. Вот у них там всё кончилось, уже поделили медали, и победители, насквозь потные, пошли в раздевалку, а после в душ, они орут, шлепают друг друга по спинам, это их праздник — а я-то при чем? У меня — своя жизнь. Я зачем-то придумал себе, что это унизительно — с кем-то соревноваться. И соревновался только сам с собой, это казалось достойным занятием, вот, дескать, это — мой уровень.

Если б Дуня Смирнова была постарше и у нее уже в те годы завелись бы деньги, она могла б поддерживать меня, юного аутиста, в рамках сегодняшнего ее фонда, я дико люблю, да, благотворительность.

На кой я пошел в спорт, теперь уже не вспомнить точно и достоверно, по прошествии 50 лет. Я почти столько уже блуждаю по жизненной пустыне с тех пор, как ушел из школы, добив ее. Там неволя была вопиющей, ярко выраженной — оттуда и ужасы тюрьмы и армии, откуда ж еще. Кстати, Оруэлл рассказывал, откуда у него ненависть к тоталитаризму: а от школы, в которой его мучили и подавляли. Так-то.

Теперь, когда мои учителя ушли, и директор, этот плантатор, больше не подвергает нас постыдным пыткам, — мозги прочищаются, в них появляется простая картинка жизни — а чего в ней сложного, если не мутить и не нагромождать измышления?

«Идет на медаль» — ну ладно, я и не спорил. Шел, значит, шел — и на этом пути вырулил на финишную прямую. Ни с кем, как обычно, не соревнуясь. Подошли экзамены. Было сочинение. Я бы убивал людей, которые придумывают темы. Катерина как луч света в темном царстве. Природа в произведениях М. Ю. Лермонтова. И Пушкина тоже. Образ Ленина в стихах Маяковского. Образы купцов у не-Николая Островского. Нет, я не всех бы придумщиков убил сразу, а сперва б их заставил самих написать эти мудовые сочинения, все до одного, и выставил бы им оценки по справедливости — но после б таки убил. И это не призыв к экстремизму, тех умников уж вряд ли можно убить, по той же причине, по которой Канта нельзя законопатить на Соловки.

Сочинение я, значит, написал, как мог, ну и пошел себе домой. На другой день завуч подошла ко мне сияющая и сообщила, что у меня пятерка, а иного она и не ожидала. Я пожал плечами, но всё ж вежливо поблагодарил за хорошую новость. Думал, что это — перевернутая страница! Однако на третий день (сдвинув плиту) она пришла ко мне домой, я открыл дверь и отметил, что лица на ней нет. Она была сурова, как пойманная фашистами партизанка из сочинения по «Молодой гвардии» Фадеева, нас же возили на экскурсию в Краснодон и там грузили по полной. Завуч прошла на кухню, где простой народ принимает гостей, за неимением гостиных и гербовой бумаги, и тяжело села там на деревянную, крашенную в коричневое табуретку. Дед побежал надевать брюки и рубашку, а то ж он был, по своему обыкновению, в пижамных штанах и в майке-алкоголичке. Бабка метнулась к шкафчику за валидолом, спасать жизнь учителке. Та, держась за сердце, сделала траурное сообщение: РОНО не подтвердило мою пятерку и поставило за сочинение — честно сказать, уж не помню, что я там накорябал и про кого — четверку.

— Ну и ниче страшного, — сказал я наплевательским тоном. — Вы чай будете?

— Как — ниче страшного? На кону честь школы!

Она рассказала, что там были сплетены какие-то интриги, заговор моих доброжелателей удался, и вот в итоге мне выпал, точней вырван роскошный шанс, счастливый билет, как бывает лишний билетик на премьеру, и я прям щас сяду и перепишу сочинение, с учетом пожеланий вышестоящих товарищей. Бланки с печатями у нее с собой. Вперед к победе! Со второй попытки я сдам на «отлично»!

— Да зачем же нам это — подделывать документы? Жульничать? Оно мне надо?

Учителка чуть не зарыдала в ответ на такое:

— Так честь же школы, многолетние усилия, заслуженная награда за неимоверные труды!

И что-то еще в таком совецком духе. Я не сдавался. Дед, уже одетый, пошел еще и обуваться. Когда он наклонился над ботинками, лицо его совсем густо побагровело, он вообще был склонен к апоплексическому удару, все это знали, тем и кончилось в конце концов, но, к щастью, через годы, не в тот вечер.

— Ты куда на ночь глядя?

— Как куда? На центральный телеграф, отобью родителям твоим срочную телеграмму.

— Да ладно! Вот про эту ерунду, про сочинение — телеграмму?

— Ну почему же про ерунду. Я им отобью вот что: «С внуком страшное несчастье срочно приезжайте воскл».

— Какое такое несчастье?

— Ну вот же. Ты задумал ужасное. И учительницу не слушаешь. Учительницу!

Ему, старому солдату и старому пролетарию, все люди, которые работали «в чистом», казались важными. Сам он такого и не пробовал. Вкалывал всегда в спецовке.

И тут он тяжело сел и схватился, натурально, за сердце.

— Бабушка, — захрипел он, — где мой нитроглицерин…

Она отбросила в сторону валидол, который не понадобился учителке, — и в три секунды, тренированная же, битая жизнью — подала требуемое.

— Никуда ты не поедешь. Ложись на диван и карауль этого бандита, а я сама сгоняю на телеграф.

— Вы не сделаете этого! — пафосно воскликнул я.

— Почему же это не сделаю? Очень даже сделаю. Я не дам тебе испортить себе жизнь навсегда, одной вот такой глупостью.

— Но они с ума там сойдут! Это что ж они, всё бросят и посреди отпуска полетят из Сочи сюда?

— Да, они спасут тебя и образумят. А ты шамашетший! Уйди с дороги! — закричала она хорошо поставленным дурным голосом.

Я задумался. Вот черт знает, что мне с ними со всеми делать. Представил себе, как мать тоже схватится за сердце, а отец мрачно махнет стакан. Как они там будут скандалить, со знанием дела, и орать друг другу про развод, на который зря не решились сразу!!! А потом в ночи будут ловить такси и гнать на вокзал или, уж не знаю там, в аэропорт…

Короче, я принял решение спасти их всех, иными словами, безоговорочно капитулировал. И, навздыхавшись, сел за стол. К утру малодушно переписал и без того постыдный текст, вставив в него какие-то требуемые канцеляризмы и цитаты из решения партийного пленума. Будучи тогда еще чистым и доверчивым, я наслаждался щекотным ужасом от заглядывания в бездну: учат нас одному, а на самом деле они другие, вот же, обманывают детей! Наконец истина открылась мне, и я вижу, чего стоит взрослая жизнь, в которой нет даже тени честности и благородства. Это было огромное наслаждение — вот так терзаться на почве «духовности». И эти люди запрещают нам ковыряться в носу! Разочарование было безмерным и счастливым, я с жалостью, с искренним сожалением думал о своих товарищах, которые могли только подозревать о том, по каким кривым лекалам скроена наша жизнь. Мелькали, правда, и мысли про то, что неплохо б уйти в резистанс, плюнуть на всё, послать это всё нах! Я, гордый и смелый, не отступлюсь от правды! Пусть погибнет мир, а я буду весь в белом. Это всё — на фоне простых привычных подростковых мыслей насчет красоты героического самоубийства. По какому-нибудь возвышенному поводу.

Фальшак наш совместный все, кому надо, схавали, честь школы я жульнически спас, отпуск родителям не испортил, от лишнего скандала их избавил — впрочем, они вскоре все равно развелись, снова сойдясь только под занавес, перед тем, как смерть разлучила их уж напрочь.

Из отпуска они вернулись в аккурат к выпускному и изъяли у меня медаль, а я-то намеревался опустить ее в стакан с самогонкой и выпить эти 200 мл медленно и аккуратно, чтоб нечаянно не проглотить награду. Что-то такое я видел в кино про героев, они так обмывали свои ордена, и мне тоже хотелось исполнить этот красивый ритуал. Да, если б я забрал медаль на пьянку, едва ли она б оттуда вернулась домой, — но это, пожалуй, было бы лучшим для нас всех выходом из той мутной ситуации.

Медаль та — а других за жизнь мне так и не досталось, как я провидчески и подозревал, — ничем в жизни мне не помогла. Это предчувствие, вполне вероятно, и подпихивало меня к героическому самоотречению и отказу от своей выгоды заради красивой честности и образцово-показательной принципиальности. Всякий раз, как я шел сдавать вступительный экзамен в институт — и в первый год, и на следующий, — мне, разумеется, с ходу ставили четверку по профильному предмету, и я сдавал все четыре экзамена как простой смертный, как рядовые школьные выпускники. Никакого урока в этом я не усмотрел. Про бритву Оккама я тогда не слышал, но идея, кажись, витала в воздухе — и я пытался тогда в школе по зову подсознания отсечь лишнее и не умножать ерунды.

Много лет спустя, во взрослой жизни, я в очередной раз оказался на мели, жизнь дала трещину, и, распродав какие-то ценные вещи, типа no name, но тем не менее из толстого настоящего денима джинсовой куртки, — я вдруг вспомнил про ту медаль, которая по причине компактности сопровождала меня в скитаниях. И — решил ее продать. В те годы простые люди про интернет и не слышали, так что я купил «МК» и стал читать полосу объявлений, и нашел там, где позже появилась реклама публичных домов, телефончик скупщика медалей. Позвонил ему… Он оборвал мои объяснения по поводу особенностей товара и сразу сказал, что и так в теме, и назначил встречу через два часа на дальней станции метро. Коллекционер был, как сейчас помню, в очках и в шляпе, с дипломатом. На медаль он кинулся, как коршун, но, как только взял ее двумя пальцами, тут же брезгливо перекинул ее мне обратно на ладонь с возгласом:

— Так она ж не золотая! Алюминий это, что ли? На кой мне такая…

— Алё, мужик, ты ж говорил, что ты в теме! И знаешь всё про школьные медали!

— Но ты ж сказал, что она золотая!

Я быстро шел за ним, пытаясь догнать, и просил денег на две бутылки водки, братва ждала меня на блатхате, мы были уверены, что тем вечером таки выпьем, отдохнем, как белые люди. Я на ходу торопливо сбивал цену, ну хоть на две портвейна-то дай — но он молча убегал от меня.

Медаль уцелела, так и осталась у меня, раз в пару лет она попадается мне на глаза, выныривая из круговорота барахла, и я читаю надпись: «За вiдмiннi успiхи та зразкову поведiнку». Это ничего не стоит, когда нас хвалят и превозносят, поддельное золото я не смог сменять даже на пару бутылок сомнительного пойла. И пораженья от победы ты сам. Как там дальше?

Через много лет своим детям я сказал, что они вольны получать любые оценки, мне до этого нет дела. Что-то же я понял. Вот, пожалуй, единственная выгода от старой награды.

Я принял ту медаль равнодушно, без восторгов — и тем самым совершенно случайно сделал шаг, еще один, по пути самурая.

И дальше — перед отъездом с родины, перед избавлением от своего городка, в котором я больше всего любил вокзал, потому что именно оттуда я поездом сбегал на север, — прошел выпускной как бы бал, а на деле просто пьянка.

Проходило это мероприятие на окраине шахтного поселка, неподалеку от знаменитого дурдома, — в хате одноклассника. Родители его пустили к себе банду по доброте душевной. Домик был бедный, низкий, вросший в землю — такие вам покажут на острове Хортица в Запорожской Сечи, так строили, чтоб экономить на отоплении. Хатка эта саманная стояла на участке в четыре сотки, столько давали там и тогда — не шесть среднерусских, а поменьше, может, оттого, что на Юге больше солнца и там чернозем, так что урожай даже с такого клочка будет гарантированно побогаче северного, и семья с него сможет как-то прокормиться.

Мы скинулись по десятке и еще же, смутно припоминаю, до этого классом ездили в ближайший совхоз и там работали на току, грабарками перекидывали зерно, а деньги — на общак. Активистки, мамаши из родительского комитета, к банкету нарубили салатов, натащили домашних солений и консервов типа соте, такой закрутки из синеньких. Еще была дефицитная вареная колбаса и домашние котлеты с пюре, и даже пяток банок шпрот, привезенных кем-то из Москвы и заначенных для торжественного случая, который вот же и настал.

Перед банкетом мы с ребятами пошли в школу — так прочувствованно, ностальгически, ну и чтоб развлечься напоследок. Там был тир с мелкашками, калибр 5,6 мм, иные из нас тренировались в стрелковом кружке и замечательно стреляли, ну а как иначе, это же был наш frontier, граница русского мира, то бишь скифских диких полей, — и Европы, которая начиналась, казалось, в близком — до него 20 км — Донецке с его проспектами, фонарями на улицах, брусчаткой местами и кварталами сталинских домов с цоколями из фальшивого дикого камня. Какие-то куски Донецка — Артема, что ли (там, где был магазин с книжками на иностранных языках), улица такая крутая, если без тормозов, так унесет в Кальмиус — были ну чисто как Крещатик. Реально есть сходство! Так спуск от шахты Бажанова к шахтному поселку, по улице, где ходили сперва автобусы, а потом уж и вовсе троллейбусы, — дико похож на дорогу от метро «Измайловский парк» к улице Первомайской. И уклон — тот же, и такие же тополя по обочинам, и послевоенные двухэтажные дома, построенные пленными немцами, по сторонам, и провинциальный полумертвый покой. Особенно весной, в синий вечер, когда резкость сбивается, примешь стакан — и сходство усиливается вплоть до потери чувства реальности, будто тебя как-то выхватило из одного мира и закинуло в другой. И клуб на Первомайской — вылитый поселковый ДК с теми же характерными античными колоннами. Он только как бы сдвинут на пару кварталов вбок, но это не против законов природы, вон же редакцию «Труда» перетаскивали с места на место, за каким-то хреном. Разница в том, что У НАС ТАМ клуб был шахтный, а У НАС ТУТ — районный, выше рангом.

Я иногда люблю проехаться на московском троллейбусе по этому вот как бы макеевскому куску пространства… Это легко, быстро и дешево снимает ностальгию, которая иногда заставляет наломать дров, да.

И вот, не зная еще ничего о будущем, мы пришли в тот свой тир, и военрук, отставник — кстати, симпатичный и трепетный, — пустил нас, а куда деваться, раскис, воспитанники же пришли его уважить. И он раздал нам винтовки.

— Идите себе сами мишени ставьте. Постреляйте напоследок, ребятки…

Славка взял туда, на тот конец, портфель, с виду так тяжелый.

— Ты чего его туда тащишь?

— А узнаете.

Подошли мы к расстрельной стенке, где вбиты в землю обрубки арматуры с короткими железными полосками, чтоб крепко держали фанерку с мишенью. Славка нас с нашими мишеньками отодвинул, поставил на пол портфель и достал оттуда учебник. Русской литературы.

— Вот! Вот что я ненавидел больше всего все эти годы…

Я задумался. Так вроде — чего ж плохого в литературе? Но таки вспомнил школьные уроки. «Улица корчится безъязыкая, Ей нечем кричать и разговаривать». Некоторые мои друзья сейчас нахваливают Маяковского, а я до сих пор его терпеть не могу, после школьных-то уроков. Это ж уметь надо — так преподавать! Чтоб предмет опротивел на всю жизнь.

Славка любовно пристроил русскую литературу на линии огня — и после еще заботливо погладил книжечку ладонью: так президент, поставив венок на железную подставку у могилы Неизвестного солдата, демонстративно поправляет ленточку, которая и без него держится как приклеенная. Но тут была не могила, а этакий поминальник с именами классиков, которых нас вынуждали любить — и таки научили ненавидеть… Они все, как Пушкин, встали, были поставлены, под ствол, чтоб ответить за нанесенные оскорбления и за принятые людьми муки.

Я заглянул в распахнутый портфель. Ну, какой учебник сам на меня посмотрит, тот и возьму! Это была физика. Неплохая идея! На первый взгляд. Я вспомнил, как физичка Валентина Петровна поставила мне двойку. Ну и за что же? Дело было так. Она нарисовала на доске четыре кружка, по углам воображаемого квадрата, и говорит мне:

— Представь, что это электроны. Нарисуй-ка вектора! Дело простое, и я мелом нацарапал стрелки.

— И что будет с электронами?

— Да разлетятся в разные стороны: куда вектор указывает, туда электрон и полетит.

— Что ж ты такое говоришь? Вектора же, сам видишь, направлены в разные стороны. Стало быть, что?

— Ну так и что ж с ними случится?

— Они взаимно уничтожатся, вектора! И наши электроны будут стоять на своих местах.

— Валентина свет Петровна, так они ж не привязаны веревками друг к другу! И не прибиты гвоздями к доске! Когда б так, то да, электроны стояли б тупо по углам. И где ж это вы видели стоящие бездвижно электроны?

— Два балла. Садись. Ты ничего не понял из моих уроков. Кто даст правильный ответ?

А уже тянул руку и высовывал язык Менделевич, тоже отличник, как я, но размахом поскромней — про него не говорили, что он шел на медаль.

— Давай, Сережа!

Он выскочил к доске и ловко перечеркнул вектора, так что электроны на классной доске встали намертво.

— Вот кому сегодня я поставлю пятерку! — довольно сказала наша физичка.

Надо же, как я всё помню через столько лет. Берегитесь, учителки! И знайте: пощады вам не будет. Воспоминания не горят.

Физика — это вам не литература, но и тут найдется подходящий материал для воспитания правильного гражданина, который знает, где что сказать, а где и смолчать. А так-то Серега был нормальный парень, прекрасно пел матерные частушки, с чувством, аж заходился — а-а-а! Но всё ж таки физика была роскошной наукой. Я читал про электричество, про расщепление ядра и про планеты — не отрываясь, будто это детективы. Еще я тайком, чтоб не засмеяли, выписывал заумный журнал «Квант» для яйцеголовых старшеклассников и листал мемуары Энрико Ферми.

Физику я со вздохом сунул обратно в портфель, весь поюзаный и распахнутый бесстыдно, будто дамская гениталия из немецкого порно. А что у нас там еще? «Рiдна мова»! Я резво ухватил ее. Полистал… Вспомнил учителку Лидию Ивановну. Она была не кошелка какая, а дама весьма стильная. Прическа была у нее не то что не хала, а как бы анти-хала. Ну, грубо говоря, как у Ирины Хакамады, которая, как известно, стрижется у Сережи в московском заведении на Садовом возле Bookafe, — сколько уж красавиц выспросило у меня этот адресок! Впрочем, прическа — не главное. Лидия ходила на высоченных, сцуко, каблуках и ставила ногу так, будто она если не на стриптизе, то уж, как минимум, на подиуме Milanomoda. Чулки были на ней черные, блестящие. Вообще ее ноги радовали меня, да, наверно, надо сказать — нас.

Впрочем, и ноги в ней — не главное.

Она еще была просто красавица, глаза-нос-рисунок лица-губы. Хотя, впрочем, и это тоже не главное, одной красотой сыт не будешь. У нее еще была страшная, какая-то безграничная уверенность в себе. И — как медленно она поворачивала голову! А какая легкая роскошная мутность была в ее глазах, смотрящих в мои, когда, сверяясь с журналом, она думала, кого б вызвать к доске! Боже мой… Перед ней была как будто судовая роль борделя, набитого молоденькими красавцами, готовыми выскочить из-за усохшей облезлой парты по первому зову. Она типа цитировала — молча, без слов, не нужно ж слов:

— Скажите, кто меж вами купит

Ценою жизни ночь мою?

Я прекрасно помню, как она смотрела, лениво и смело, на нас, ну на меня по крайней мере — не буду отвечать за других. Было ли возможно что-то? Реально? Чего стоили мечты о роскошном разврате? Но, по-любому, вряд ли бы я отважился на такое, даже если б и. Просто б сбежал, дойди оно тогда до дела. Пожалуй, даже каннибализм в те дикие времена казался мне менее чудовищным преступлением, чем. С учителкой. Какой ерундой, какими провинциальными страхами были наполнены наши бедные головы.

Лидия Иванна была совершенно не наша, не местная. Но здешние говорили на мове похуже, чем она. Откуда ж она была? З Галичини? Возможно. Сейчас я могу сказать, что некий был в ней польский, что ли, лоск. Файна кобета. Как ее к нам занесло? По распределению? Или поехала за мужем? В этих своих порнографических чулках? Мы много говорили про это после уроков. Я себе представлял, что с ней вытворяет этот ее муж, что-то такое, отчего она утром в школе такая усталая, ленивая и довольная. Муж у нее был, причем непростой. Не шахтер, не врач, ну кто еще бывает, кого мы видим вокруг себя каждый день? Летчик! Ближайший к нам аэропорт был Донецкий, после там моторолы сражались с киборгами, и книжка есть про это. Я из этого аэропорта, имени, кстати, Сергея Прокофьева — он, что ли, в тех краях родился, так он земеля нам? — последний раз вылетал осенью 2013-го. Аэропорт как раз незадолго до того был перестроен, к футбольному чемпионату, за 800 с чем-то миллионов грина, — чтоб чуть позже превратиться в руины и в пыль. Какая получилась затейливая и дорогая донецкая наша мандала, а?

Короче, мова шла на ура.

И мне она была не чужая.

На ней разговаривали в семье моего деда, того, который вернулся с войны, но школа — это было нечто иное. Уроки литературы…

«Лупайте цю скалу,/ Нехай нi жар, нi холод/ Не спинить вас,/ Лупайте цю скалу!»

Це «Каменяр».

«А ми Розлiзлися межи людьми, Мов мишенята. Я — до школи, носити воду школярам. А сестри, сестри! Горе вам, мои голубки молоди. У наймах коси посивiють…»

Коцюбинський… Марко Вовчок… Кто еще? Впрочем, мова давала мне радость не столько сама по себе и не столько как повод для жалких тех недосвиданий с Лидией Ивановной — сколько как оружие космополита, каким я, небось, всегда и был. Поселковый книжный был набит сокровищами: Ремарк, Фолкнер, Сэлинджер, Фицджеральд. На русском их было не достать, а на мове — читай не хочу! Мова открывала окно на Запад, за что ей мое громкое троекратное мерси и ура.

Со вздохом я поставил учебник украинского обратно в расползшийся по полу, как говно, неаппетитный портфель… И взял единственно верную безошибочную книгу — математику. И засунул ее поперек, между арматуринами, отметив, что вот приблизительно такими мы изредка и дрались.

Учебники наши школьные стояли у расстрельной стенки, и пощады они даже не просили, в точности как Николай Гумилев, надежды у них не было никакой, да и быть не могло.

Мы вернулись к винтовкам, взяли их, набрали патронов, точней, патрончиков, они были как детские жалкие письки против взрослой елды для, к примеру, «калаша». И залегли мы с теми ружьями на жесткие тяжелые маты, притащенные из спортзала.

Через пять минут всё было кончено. После тихого лязга, аккуратных шлепков и слабых толчков мы поднялись с матов и сквозь нежнейший сладкий запах сгоревшего бездымного пороха вернулись к стенке. И там со счастливым чувством выполненного долга рассматривали то, что осталось от школьных учебников — кусочки картона, труха, обрывки бумажек, пыль. Роскошь! Если б у школьных учебников была печень, мы б ее сожрали, урча от щастья.

— Эх, директора б еще сюда! — мечтательно добавил Славка. — И — мечтать так мечтать — и завуча! К стенке бы их, и прицелиться хорошо! Тогда б я знал, что жизнь прожита не зря. — сказал он, принюхиваясь к затвору, затягиваясь пороховой вкусной (когда в мелких дозах) гарью перед тем, как сдать казенную винтовку. Та стрельба мне после часто вспоминалась, когда в Донбассе началось.

Да, так выпускной.

Пили, разумеется, самогонку. Не абы какую — а хорошую, какую гонят для себя, крепкую, не очень вонючую, первач же. Мы налили по первой… Классная наша дама сказала длинный и бессмысленный тост, полный штампов и вранья. Наши матери, стоя в сторонке, все при богатых высоких прическах и в цветастых импортных платьях из дефицитного кримплена, пускали слезу. Эта леденящая кровь картина так и стоит у меня перед глазами, особенно теперь, когда они все давно уже в раю. А нам дорога в ад, так что мы не увидимся…

Мы пили, закусывали. Огурцы и сало, и непременный моченый арбуз, котлеты, селедка, сыр копченый колбасный, колбаса украинская — а какая ж еще могла водиться в тех краях тогда, — как бы домашняя, в трехлитровых керамических бочонках, где она скрывалась, залитая белым матовым смальцем, с виду так совершенно сахарным, как бы сладким. Самогонка была теплая, холодильники же тогда были маленькие и тесные, туда впихивали только то, что могло протухнуть, спирт же благороден, как золото, с ним ничего не случится. И да, это вкус, знакомый с детства, его потом мы, некоторые из нас, опознали в попервах экзотическом виски. Отхлебнешь самогонки, ну, полстакана, и поверх сразу — половину свежего помидора, посыпанного крупной артемовской солью. Это был вкус дома, родины, юности. Он не забывается, он остался с человеком, как песня — и и не выветривается до самого конца. Это накрывает и сейчас, когда кто-то угостит самогонкой, сделанной не на продажу, а для себя и для своих.

И, значит, сидели мы со Славкой. Он начал как-то резво, выпил сразу полный стакан… Если б только 200 грамм и на том остановиться, то еще б и ничего, нормально, вкусно, можно было б считать, что человек неплохо отдохнул. Но кто ж остановится, когда народ собрался на большой банкет, по уникальному поводу, life time event же. И остановиться ему не удалось. Славка выпил еще полстакана — и почти сразу заплакал горько, обильно, мальчиково.

— Да что ж с тобой такое?

— А ты не видишь?

— И шо ж такое я должен видеть?

— Ее нету.

— Кого? — спросил я, но быстро сам себе и ответил. Понятно было, что речь идет про нашу красавицу Зину. Которую Славка считал не нашей, но сугубо своей. Причем в те годы было непонятно, какие должны быть признаки обладания дамой. Мы растекались по всему диапазону — кто как. Низший уровень — положить глаз, вздыхать и пялиться на нее издалека. Дальше — совместные прогулки. И носить ее портфель. Доставать ее умными разговорами. Довольно высоко — аж прям целоваться. Беспредельная наглость — и вовсе залезать ей в дамское белье. А у кого-то случался и full contact, это все равно что мировой рекорд! Всякое бывало, но про что шла речь в том случае, мне было непонятно, информации не хватало, чтоб составить квалифицированное мнение. Тем не менее накал страданий был таков, как будто речь шла про самую полную программу, типа только смерть разлучит их! Этого нельзя было ни исключить, ни наоборот, подтвердить. Хотя, конечно, вряд ли.

— Я убью его!

— Кого?

Ну понятно кого — счастливого соперника, явного или виртуального. Как же без соперника! Он точно имелся в наличии, раз она не пришла на выпускной. Какие ж еще варианты? Никаких. Зина встречала начало взрослой жизни не по-детски, а в полный рост…

Славка размазывался по столу, продолжая свои жалобные рыдания.

Классная подошла ко мне и, сделав озабоченное лицо с тенью мудрости, которую ставят актрисам в роли учителок, в кино, сказала:

— Присмотри за ним. Это же твой товарищ, ему трудно. Видишь, как непросто он начинает взрослую жизнь.

— Дура, — подумал я ласково и совершенно беззлобно. Ну а то! Чего ж вменяемый человек может ожидать от совецкой учителки? Ремесло обязывает. Оно ж в том, чтоб угождать начальству всякому и чтоб ничего не случилось, чтоб было тихо, пусть кончат школу, а там — хоть трава не расти, блять.

Публика пила-закусывала, смеялась над анекдотами, кто-то плясал, некоторые тискали девчат — короче, люди отдыхали. И только я один был как бы пристегнут наручником к Славке. Водил его ссать, причем почему-то он делал это в штаны. Водил я его и блевать, причем не раз. А после — и умываться. И переодевать его в хозяйские треники на голое тело — свое ж всё он обоссал.

— Где топор! Дайте мне топор!

— Зачем топор тебе? Ты его обблюешь весь.

Хотя чего ж спрашивать — зачем топор? Ясно было, что Славка думал про счастливого своего соперника так, что аж руки чесались.

— Я просто-напросто убью его, и всё опять будет прекрасно, как было! — тихо орал он после второго или третьего поблева.

Я не спорил — чего ж тут спорить. Но, к щастью, Славка никуда пойти не мог, сил не было, связывать его не было нужды, и я следил только, чтоб товарищ не грохнулся головой об угол стола.

— Но кто это? Скажи хоть.

— Тебе не надо знать.

Ах-ах, сам всё придумал и еще вздумал скрывать от меня, типа он такой всезнающий, а я один ничего не знаю.

Так прошла ночь. А там настало и утро взрослой жизни, теплое, южное, густое. Славка упал на старые ватники в сарае и там спал, пуская слюни. Через год его убило в шахте. Еще лет через сорок я прилетел на похороны отца. Зинка, та самая, тоже помятая и побитая жизнью, как я, неформально, с чувством всплакнула у гроба. На ней была какая-то богатая пушистая шуба, примерно песец, производящая легкое порнографическое впечатление, — это вот срамное юное оволосение, прикрывающее самое (для нас в детстве) интересное! С чего вдруг ей так пускать слезу? Всего лишь соседка моего старика.

— Молодец, приехала. Издалека. Уважила человека! — сказала мне бабушка из соседнего подъезда. — Все-таки они столько лет жили…

— В смысле — жили в одном подъезде?

— Подъезд тут ни при чем. Что ж ты про подъезд. Пока она в школе училась, так они скрывались. А после стали открыто жить.

— Что ж я не знал?

— Ну, сперва тебе не хотели говорить, а после ты уехал, тебе уж стало не до нас тут всех.

Так, значит, я в ту ночь спас, ну, спасал жизнь не кому-то, незнакомцу, но — своему отцу. Вот оно что! Всё было очень просто. И — справедливо. У всех праздник, а я дежурил по выпускному. На пост меня определила классная. Я выполнил свой долг, не понимая, в чем он состоит. Спасал человеку жизнь, скучая и думая, что попусту теряю время, когда мог бы провести его весело. Так часто бывает в жизни, кстати.

Вот от кого мне передалась бляцкая жилка, значит. Не от проезжего молодца, а от родного отца. А я и не знал. Впрочем, это всё — про мою молодость, после интерес к этому делу несколько упал.

Глава 29. Похороны СССР. Раскаяние

Дед умер, как положено, по справедливости, первым из нас. В 92-м. Ему стукнул 91. Если б он протянул еще девять годков, то прожил бы ровно век. Хотя — есть же версия, что новый век, политический, начался в 91-м, и тогда получается, что он таки охватил всё столетие, весь двадцатый!

Перед смертью он успел осознать, что жили мы не так и занимались не тем, чем надо; к декабрю 92-го столько всего уже было сказано и рассекречено! Старик сказал мне в то свое последнее лето:

— Сколько людей я убил этими руками! Кого партия приказывала, того я убивал. Я же думал, что так надо, что будет щастье!

Он показывал мне свои сухие старческие ладони. Я смотрел на них с глубокой печалью. Бессильно. Не дай Бог мне такое… Но — эти убийства не испортили его, не погубили, не разрушили. Он оставался чистым человеком, убийца в нем не просматривался, не отслеживался! Небось потому, что он убивал чисто за идею, чтоб добыть щастье для всего человечества! Так к некоторым не прилипает грязь от разврата, от бурного блядства даже и за деньги. Бывают такие люди. Достоевский с Толстым пытались что-то такое описать. Ну, и в Магдалину все-таки больше веришь, чем не.

И та же чистая идея заставила деда пойти на большую войну в 41-м. С нее мало было шансов вернуться — но таки пошел же…

Провоевал недолго, был тяжело ранен, вернулся инвалидом — но жил после со спокойной совестью. По крайней мере, до перестройки, а, может, и вовсе аж до августа 91-го.

У него было щастье: прожить всю жизнь с сознанием свой правоты.

От себя скажу, что убивать врагов — это лежит глубоко в человеческой природе, это инстинкт, такой, что, если б наш вид ему не следовал, то все б давно вымерли. Другое дело, что этот инстинкт в ряде случаев удается приглушить, взять под контроль. Но — все равно же люди убивают! Помню, как я в детстве завидовал деду, что вот он убивал врагов, а я — нет, я опоздал родиться, к сожалению (моему тогдашнему), уж шли другие времена. Неплохо я помню и сентябрь 1973-го, когда мне, девятикласснику (впору полком командовать), страстно хотелось поехать в Чили и там мочить хунту. Надо же… Скажу больше, признаюсь в штуке пострашней. В 1996-м я готов был стрелять в коммунистов, лишь бы не дать им взять власть, снова; я был уверен, с них хватит… Не только в бою — я б их и в овраг мог выводить и там расстреливать.

После это желание угасло как-то. Наваждение прошло. И забавно, что в Чили, в 2000-м, полетев переводчиком на Аэрокосмический салон, я познакомился с Мигелем Красновым (!) из тех самых наших Красновых, повешенных на Лубянке, — бригадным генералом и ближайшим соратником Пиночета — и с сочувствием отнесся к его участию в войне против коммунистов, кубинских боевиков в основном, которых закинули в Чили заниматься международным терроризмом, как мы теперь наконец-то начали понимать.

Может, вот это не очень либеральное отношение к убийствам у меня оттого, что какие-то флюиды перешли ко мне от деда, он убивал и передал мне, невербально, да иногда и открытым текстом — свое отношение к этому делу.

Я поехал тогда во Внуково, чтоб вылететь на похороны. Но оказалось, что в Донецк самолеты не летают. Что так? Аэропорт закрыт. Еще не разбомблен, на той промежуточной стадии крушения жизни, а просто — закрыт. По простой причине: там не было керосина, чтоб отправлять самолеты обратно. Ах да, Союз нерушимый республик свободных развалился, кругом разруха… Я взял билет до — сдуру — Днепропетровска (вместо, допустим, большого русского Ростова, военного город у границы с Украиной, а раньше там была морозилка для хранения неопознанных солдат, убитых в Чечне, еще на первой войне). Из Днепра (так его называли местные задолго до переименования города), думал я, быстро домчусь до родных мест — да просто в момент.

В пути я читал письмо от деда, которое он послал мне когда-то и оно валялось в кипе бумаг, и вот я его случайно нашел пару дней назад, попалось на глаза, это был точно знак, намек, предсказание. Письмо такое:

«… Всю работу по хозяйству ведем удвох с бабушкой.

У нас в этом году очень много винограда, но еще не спелый. Много помидор и хорошие, но спеют выборочно.

Если будешь ехать в Макеевку, приезжай прямо к нам, это будет лучше.

У нас всё хорошо, погода хорошая.

Здоровье неважное, без костылей не могу, падаю. И бабушка то же самое. Так что всё хорошо. Никому не нужны. Думали, хоть внуки что-нибудь помогут. Но некому. То далеко, а то некогда. А если что скажешь, то ответ такой: мы тоже старые и больные, так что надеяться не на кого. Правнука, Олегова сына, мы не видели. Так мы живем. Никто нами не нуждается а пока все будьте счастливы здоровы пишите.

Жизнь наша течет по-старому, материально обеспечены, без какой-либо посторонней помощи. В некоторой степени помогает нам наш так называемый „садик“, в котором выращиваем: клубнику, смородину, помидоры и др. культуры. В этом году хороший урожай на все виды продукции, выйду посмотрю и думаю: кому это нужно и сколько нам двоим нужно. Много было абрикос, более 10 ведер, раздали знакомым и незнакомым. И яблок должно много будет и груш, персиков, орехов, винограда. Потомки отказываются от всего т. к. забогатели, а что касается помочь в работе — никто не хочет. Приходится всё делать самим, а это для нас тяжело. Но будем помаленьку трудиться и решать продовольственную программу

В день Шахтёра у нас были почти все наши живущие в Макеевке. Обед был хороший, с шампанским. Всё обошлось нормально и хорошо. Говорят что заняты работой и своим бытием. Всё как-будто хорошо, всё необходимое есть, но до некоторой степени угнетает одиночество. И ничего не сделаешь — закономерный финал. К дню победы мне увеличили пенсию, добавили 20 рублей, теперь 140».

Я это читал и перечитывал, душа скупую мужскую слезу. И утешал себя тем, что перед смертью такой expirience, даже, небось, и хорош. И еще не лишне накануне отвала в никуда — еще и ослепнуть, чтоб уж точно не сокрушаться по поводу разлуки, расставания с этим миром, эх.

На подлете к destination выяснилось, что Днепр не принимает — там какая-то страшная метель. Посадили нас в Кривом Роге. Пассажиры выбрались из самолета… Заходим в темное мрачное здание аэропорта… А там — пусто, мертво! Как будто объявили карантин. Мир живых там представлял один-единственный человек — сонный мент. И больше ни души. В самом деле, что там людям делать, раз самолеты не летают?

— Скажи, служивый, а как до города добраться?

— Никак. Автобусы не ходят. Ни керосина тут у нас, ни бензина… Меня сюда забрасывают, и дежурю вахтовым методом, неделя через неделю.

— А такси вызвать как?

— Никак! Телефоны тут отключены.

— А по рации?

— Что — рация? Тебе ж говорят, нету бензина в городе.

— Так вызови ментовскую машину! Решим вопрос финансово.

Но я зря уговаривал и размахивал деньгами — ментам бензина давали по 5 литров на машину, в сутки. Сюда еще ладно, можно дотянуть, а на обратный путь бы топлива не хватило.

В задумчивости оглядел я зал аэропорта, в котором нам, возможно, предстояло перезимовать… И вдруг увидел странного человека, весь вид которого говорил об одном: он в полном отчаянии, в шоке. Выглядел он до того инопланетно, иностранно, что аж смешно было. Комедия! Подхожу к чудаку… По-русски ни бум-бум, английский где-то на том же уровне. Оказался человек немцем. Что делало его горе еще более безутешным. Он заплакал от щастья, когда я начал с ним шпрехать на его мове. Пунктом назначения бедного немца был как раз этот забытый Богом Кривой Рог! Там его земляки строили дома для русских офицеров, изгнанных из Германии и выброшенных в голую степь родины. Я понял, что немец этот — золотой. Он тоже ко мне проникся: надеяться ему было больше не на кого. И я стал спасать его: по милицейской рации — через УВД — удалось таки вызвать подкрепление с немецкой базы в городе. За немцем быстро прислали машину, на которой и я, и я тоже умчался из проклятого аэропорта, из этого города Zero! С завистью смотрели на нас бывшие соседи по самолету… Они ненавидели нас в тот момент. Как дальше сложилась их жизнь, не знаю…

Так часто бывает — спасаешь кого-то, а заодно, или даже главным образом — себя. А спасти всех — не получается, ну разве только в голливудских фильмах.

И вот наконец я в городе. Какое это было на тот момент щастье — добраться до, кому он нужен, Кривого Рога! Париж так не обрадует, как это захолустье, когда в него попадаешь из мертвой снежной пустыни… Но это еще не всё, пока что спасен был только один человек — залетный немец. А мне из города Zero выбраться было сложнее! Я всё еще оставался в ловушке! Поскольку оказалось, что не только самолеты застряли в этом проклятом месте, — но и поезда с местного вокзала не отправлялись никуда! Как будто вернулась молодость дорогого мне покойника, к которому я мчался, чтоб проводить его в последний путь, вернулась со всей разрухой и мерзостью запустения времен Гражданской войны… (Никто не знал тогда, что это сигнал и знак, и предупреждение — о том, что скоро настанет новая разруха! Разруха 2.0. По крайней мере в тех краях, ну для начала — в тех.) Там, на холодном вокзале, в городке, из которого поди еще выберись во внешний мир, да к тому ж он еще и иностранным стал, я подумал, что Москва — не самая выигрышная точка для наблюдения за трагедией, то есть за развалом великой империи. Из столицы СССР не видны были живописные детали вот этой катастрофы.

Что мне было делать? Я ходил по вокзалу и по площади, смотрел по сторонам, мечтая о том, чтоб мне выпал какой-то шанс. Я как будто оказался внутри какого-то фантастического рассказа не Грэхема, но Александра Грина. И в какой-то счастливый миг я увидел проблеск надежды — в виде старинного битого «жигуля», может, из самых первых, собранных еще из итальянских деталей. Возле этого предмета антиквариата стояли два весьма подозрительных типа, потрепанные жизнью и — с виду — сильно пьющие.

— И что вы тут торчите? Седока ищете?

— А тебе куда ехать?

— У Макеевку.

— Ого!

Старший назвал цену. Я пожал плечами. А потом, не понимая, дорого это или нет, кивнул, соглашаясь. Мужики — оба — довольно улыбнулись.

— Токо у нас бензина в баке литра два, наверно.

— До Макеевки, пожалуй, не хватит. Так заедем на заправку! Зальемся!

— Так они закрыты все, бензина ж нету.

— И что делать?

— А мы заедем к ребятам, тут не очень далеко, и там зальем полный бак. У них бочка в гараже припасена.

Я вздохнул. Скорей всего, это кидняк. Дай этим романтикам с большой дороги денег, отправь их за бензином — и… Поехать с ними в мутные криворожские трущобы — вариант не лучше; там, гляди, и бритвой по горлу… Но всё же просто кинуть или прям зарезать — это две большие разницы. Мне казалось, тогда, что убить человека — это страшная вещь, на которую мало кто отважится.

Я болтал с теми незнакомцами, которые, похоже, убивают путешественников и после продают на базаре чебуреки из человечины… Кого это ужаснет? Вон Голодомор же не задевает пипл. Ну было — и было, мало ли…

И тут к нам подходит симпатичная пара — длинный тощий парень, как потом выяснилось, начинающий кооперативщик, и с ним красавица на каблуках — жена этого юного бизнесмена.

— Можно, мы с вами?

— А вам куда? — спросил я.

— Да все равно, лишь бы оттуда поезда ходили в сторону цивилизации. Туда, где не такая разруха.

— Ты уверен, что хочешь путешествовать в таком составе? С красавицей? — пытался отговорить его я. Но ему надо было скорей к своим ларькам, любой ценой… Я понимал, что шанс добраться до какого-нибудь места, в котором жизнь не угасла окончательно, — был, хоть и небольшой. Я честно/безуспешно отговаривал кооперативщика, но все-таки рад был подкреплению: махновцев двое, и нас двое! Так-то оно лучше.

И вот пара бедных, плохо одетых бандитов повезла нас в трущобы, где мы под бешеный собачий брех — «и лают псы до рвоты» — таки залили полный бак! И, выехав из тех шанхаев — на что я надеялся не 100-процентно, — умчались в ночную заваленную снегом степь. Я дремал, укачанный мягкими жигулевскими подвесками.

Ровно в три часа ночи меня разбудил резкий звук — ну точно выстрел! Навскидку — автомат, одиночным.

— Началось… — подумал я без удивления, но с некоторой досадой. Но это было не то, что я подумал, а — другое: лопнула покрышка левого переднего.

— Ну, щас возня начнется, колесо менять, — подумал я, сладко зевая. Однако выяснилось, что запаску мои бандиты обменяли на пять кило сала еще осенью… Мы выскочили из машины, осмотрелись, слегка заляпали снег желтым, янтарным — и быстро залезли обратно. В салоне грелись впрок, наслаждаясь теплом напоследок — бензина оставалось всего-то литров 30. Поскольку мы знали, что у других его вовсе не было, помощи не ждали. Ниоткуда. А на дворе минус 25. Типа — путешествие в Антарктиду…

Но спасение, хоть его и не ждали, всё ж пришло — в виде фуры с немецкой (!) гуманитарной помощью. Это были просроченные бундесверовские пайки. Фура, вы будете смеяться, остановилась. Не испугалась! В глухой степи, среди которой стояли четверо подозрительных мужиков на фоне убитой машины. А с ними непонятная девица — для привлечения внимания? Типа «Омерзительная восьмерка». Я сторговался тогда с дальнобоем — и уехал из дикой морозной степи, приблизительно в такой замерзал ямщик. Конечно, прихватив с собой семью отмороженных кооперативщиков.

А наши верные бандиты отказались ехать. Они долго нам махали вслед. Ржавый «жигуль» — это всё, что было в их жизни ценного. Как же его бросить? Что с ними было дальше?

Гроб уже спускали на веревках вниз, когда я прибыл на место. Ну не вытаскивать же, для меня одного? Это бы нехорошо смотрелось. Успел я, не успел? Ну это как посмотреть…

Еще из той поездки мне запомнилось, что рублей в украинских магазинах не брали, а обменников не имелось. Выпить было решительно не на что. Я страстно уговаривал соседку продать мне четверть самогона по доллару за пол-литру, что по тем временам было нечеловеческой щедростью. Соседка смотрела на меня с подозрением — типа, кому нужны эти бледные зеленые бумажки? Но таки сдалась — скорей потому, что помнила меня хорошим мальчиком и просто пожалела сироту. Ладно, подумала, не обеднеет она от четверти первача…

Далекие, наивные времена! Как будто 1992-й год был пятьдесят лет назад. А не вот только что.

Глава 30. Дети под фашистами. Возвращение

Надо сказать, что немцы и война достались мне не только от деда, но и — от отца, вот так напрямую, без посредника.

Папаша мой фактически жил в Германии. В смысле провел два года в оккупации. Под немцами. Ему было восемь, когда они пришли и стали хозяевами жизни, выбросив на помойку коммунистический бред — казалось, навсегда.

Я пытался с отцом говорить про войну. И вообще про жизнь в те времена. Он увиливал. Но иногда удавалось его дожать. Для этого надо было с ним выпивать, но дозированно: так, чтоб сознание уже было измененное, но еще блымало, не гасло. Начинал я издалека — расспрашивал про шахту. Он отвечал без эмоций, безучастно, тема казалась ему скучной. Ну шахта, что тут такого? Все там работали…

— Та шо рассказывать? Ничего такого особенного и не было. Горный мастер должен быть в шахте каждый день. Ночные смены… Идти надо, ползти надо, пласт мощностью 0,5, это полметра — а если еще прижмет? Донбасс же жмет… Бывало такое, что и забой обрежет… Ползешь по лаве, и вдруг раз — прижало. Так приходилось снимать каску, со светильником, иначе ж тесно, не пролезть — и пропихивать ее вперед, и на пузе как-то проползать дальше. Помню, я до того был замотанный, что иногда родную мать проклинал: ё. т. м., что ж ты в 1932-м аборт не сделала? От так было… Устал, упасть бы — а идти надо, ползти надо… Я ж должен организовать всё, чтоб выполнить наряд. А все работы — взрывные и прочие — это забота как раз горного мастера.

Так от и шло: наработался — отоспался. Вот уходит в отпуск нормальный человек, так он сразу начинает развлекаться. А когда подземный работник получает отпуск, так он минимум трое суток спит, отсыпается. А то и пять. Я в отпуск обычно дикарем ездил, на юг. Приехал на море — и упал. Сплю. Поспал, потом поднялся, пошел шо-то съел. Опять упал. Проснулся к обеду — пошел опять шо-то съел, а то и выпил, пива или рюмку водки — и снова упал. Спал, чтоб прийти в нормальное состояние. Изнурительна подземная работа!

Так, значит, взрослым я мечтал отоспаться. А в детстве у меня другая была мечта — поесть досыта. Жрать всегда хотел… Я ж 1933-го года рождения, а это Голодомор. Крестьяне бежали из деревень в Донбасс, потому что тут паек выдавали. А в 1933-м — и тут был голод! Даже тут! В Донбассе! Мать была голодная, и я не знал, что такое материнское молоко. Меня жвачкой кормили: хлеба шматок пожует мать, в марлю его, и мне дает. Это вместо молока. Рахит, ножки тоненькие, я до двух лет ходить не мог пешком. Ползал, меня водили-носили. И вот, наконец, я сказал: «Мамо, я пiшов!» Вроде да, пошел — но сразу споткнулся, упал, через пузо перевалился — и мордой об пол. Я был как в новостях про Африку, так показывают детей голодных — только я не черный, а белый. На мою долю выпали те два года голода, с 1933-го по 1935-й. Потом стало легче, начал я отъедаться — но скоро война началась!

И дальше — плавный переход к главной теме:

— Войну помню, как же не помнить. Я пошел в сентябре 1941-го в первый класс, а через месяц, в октябре, город заняли немцы. Какие-то из них зашли к нам в дом. Разрешения не спросили — но как их не пустишь? Осмотрелись — и забрали наш патефон, и пластинки унесли. Зачем им русские песни? Чтоб девок звать наших, танцевать и прочее. И еще стол забрали, большой такой, крепкий. Это они всё поставили в доме напротив, там открылось кабаре, немцы в нем веселились. Через два года вернулись наши, так мать пошла в то кабаре и забрала всё, что немцы у нас отняли в 1941-м. Стол тот еще долго стоял в родительском доме. Ты еще успел за ним посидеть…

Немцы с нами разговаривали пренебрежительно, презрительно, жестко. Идет, бывало, немец в коричневом кителе, с повязкой — она красная, на ней белый круг, а в нем крест, свастика. Мы как увидим такого — сразу разбегались! Это ж были SD. А SS — те в черном, все под два метра ростом, отборные, и такая будка — морда, в смысле. И череп же с костями, кокарда такая, глянешь — и бежишь, страшно! А еще были в лягушечьей зеленой форме, и тут бляха на груди. Это страшное дело! Помню, мы от таких фашистов прятались. И еще были просто солдаты, вермахт, — среди них попадались приличные люди… Бывало, кто и конфетку даст, погладит по голове. Они же рабочие, не фашисты! Нормальные мужики, хорошие… Много у кого эти солдаты по квартирам стояли — вот и у нас тоже. У тех немцев бывали передышки, от боев: зайдут в город — и остаются на два месяца или на три. Ушли обратно на фронт — приходят другие… А иногда, бывало, возвращались те, что у нас стояли раньше. Кто и ранен…

— Ну шо? — спрашивали их бабы.

— Да вот, — говорит немец, — видишь, сапог порезан, нога в гипсе.

— А як Ганс?

— Та убили его.

— А отой, Фриц?

— В плен попал…

Как-то они объяснялись, наши бабы с немцами.

А еще ж были у них союзники — итальянцы. Их тоже помню. Такие убогие, зачуханные, обшмарканные, в обшморганной одежде… Мы видели, что они — люди безобидные, подневольные. И голодные! Немцы — так те обжирались, а итальянцев похуже кормили, они даже ходили по домам побираться. Бывало, в дверь тук-тук, бабка открывает, а там — итальянец, жалкий такой: «Матка!» И руку протягивает. Там наши давали им хлеба! А если немец, постоялец, открывал дверь — так итальянец сразу убегал, бежал, аж спотыкался — а то ж морду набьют.

Значит, немцы два года тут стояли. И было тихо… А в 1943-м, в сентябре, началось. Самолеты налетали, бомбежки, не поймешь, шо к чему. Стреляют из-за углов… Наши, значит, наступают. А немцы отходят — и отстреливаются. Мы прятались.

Такой случай был. Немцы ушли от нас. В город Сталiно, это сейчас Донецк. Пол-Донецка наши взяли, а вторая половина — у фашистов. И вот моя мать сидит с соседками на улице, и мы где-то там крутимся. Вдруг видим — летит фокке-вульф, самолет разведчик такой, рама, два фюзеляжа, — ты такие видел в кино. На низкой высоте шел самолет, изучал обстановку. И какой-то мудак, наш пехотинец, — ба-бах по нему из винтовки! Раз, другой, третий. Немец развернулся — и ушел. И тут наш капитан, он с бабами что-то обсуждал, говорит: «Так, народ, прячьтесь! Сейчас будет не дай Бог что: налет скоро начнется». А еще до прихода немцев нас всех заставили убежища сделать во дворах, яму вырыть и перекрыть ее бревнами. Ну вроде что — бревна? Но они всё ж лучше, чем ничего. Мы все быстро попрятались там, в этих ямах, каждый у себя во дворе.

Кто спрятался, а кто и побежал! Потому что какой-то мудак заорал: «Немцы наступают!» И обозники наши, они там рядом стояли, запаниковали. Бежать! Лошадей погоняют, а те медленно идут, они ж в наступлении жирные (а в отступлении — кожа да кости, я помню, видел в 1941-м).

И вот прошло минут десять — и как налетела штурмовая авиация! Немецкая! Страшное дело… Когда всё кончилось, мы вылезли, смотрим — а вся улица завалена убитыми обозниками и дохлыми конями, и обломками телег. Разгромили немцы весь этот обоз. Потом, когда всё утихло, тех, кто бежал от немцев, — везли на телегах, на тачках. Трупы. Какой и без головы… Лошади убитые — я ж говорю, такие упитанные, жирные… Кой-какие мужики у нас во дворах оставались, так они пошли с топорами, с ножами, накинулись на туши лошадиные — и после тащили домой мешки с кониной. И нам что-то досталось. А у нас оставалась кукуруза. Так мы наварили той кукурузы с кониной, о-о-о! Неделю обжирались! Я тогда впервые ее попробовал, конину, так она ж вкусная, а с кукурузой — и вовсе деликатес! Кукуруза — это был у нас тогда основной продукт питания. Потом, в Сочи, когда на пляже продавали вареную кукурузу, все на нее кидались. А мне она неинтересна, ребята, я ее нажрался с 1941 по 1947 год, в голодовку!

В 1947-м только отменили карточки на хлеб. И стали его без карточек продавать — хоть две, хоть три буханки бери. Так я в первый день, как карточки отменили — простоял в очереди полдня. Взял три буханки, ну кирпичики, под мышки, штаны подтянул — а то ж чуть с меня их не содрали в очереди, такая давка была! И пока шел до дома, а это полкилометра, так сожрал целую буханку. Не дай Бог опять такое…

Преставиться отец успел до начала войны в Донбассе, так что похоронили его по-людски, как положено — даже с поминками в кафе. А не как некоторых после, когда Гиркин пришел и начались артобстрелы… Опять — артобстрелы.

Мой отец на войне. Пацаном. Я часто думал про это в нежном возрасте и после. Вот ребенок голодный. И грязный. Не знает, чем кончится война — и кончится ли вообще когда-нибудь. Где Сталин, Ленин, красные знамена и непобедимая Красная Армия? Всё рухнуло, как и не было ничего. Обман, значит, был кругом! Теперь главные — немцы. А наши при них — какие-то жалкие попрошайки, так? Которых терпят из жалости. Со всей положенной брезгливостью. Отец этого ребенка — на фронте. А там же людей убивают! Если б был жив, то пришел бы и вступился за своих. Да хоть накормил бы. О, сколько я от своих слышал рассказов про возвращение деда! Куда там Одиссею.

Путь в Макеевку был тоже окольный, как на Итаку. После всех своих скитаний дед, наконец, выписался из последнего госпиталя — и поехал. Не домой, хотя немцев из города к тому времени давно уже выбили — а почему-то на Урал. Дед что-то объяснял про документы, вот откуда он призвался, значит, туда вроде и положено вернуться, ну хоть заехать и выправить бумаги… Но после до самой смерти бабка ему при случае, когда они орали и ругались, всё ему припоминала:

— А, тебе тут что-то не нравится? Так никто не держит! Езжай к своей уралочке!

Больше никакой информации про амуры деда до потомства не дошло.

Короче, отправился он из госпиталя на Урал. И там заехал в село Чебаркуль, где — по легенде — вроде жила семья пулеметчика из его взвода. Он пришел к ним в дом… Родня того бойца накинулась с расспросами:

— Ну как там сейчас наш Кирюшка?

Но дед его уж года два не видел, с того своего последнего боя. Сын Кирюшки, подросток, поехал провожать моего деда на станцию. И там, когда они сидели вдвоем на лавке, ждали поезда, мальчишка вдруг зарыдал. Что такое? А ему было очень обидно, что, пока отец сражается на фронте с фашистами, мать спуталась с шофером, который у них на постое. Спит с ним в одной койке! Пацан хотел про это написать отцу, да бабка не велела: жив останется, пусть сам разбирается.

— Разве ж это правильно?

Дед подумал тогда:

— Такое дело находит на баб иногда…

А мальчишке сказал:

— Да, верно, не пиши ему про шофера, это правильно бабка сказала.

— Почему ж не сказать правду? Он на фронте, а она его дурит!

— Не пиши. Это тяжело ему будет. Что ж он может сделать, когда так? Ничего ж не сделает… А напишешь — настроение какое у человека будет? Отвлечется на эти мысли, задумается — и не ровен час попадет под пулю!

Дед посмотрел на эти детские страдания — и в тот самый момент, может, решил вернуться в Донбасс, к семье. Как они там без него? Чего боялись? Кто их обижал? Над чем они, голодные, жалобно плакали?

И вот дед по железке, с костылями и пересадками, долго-долго ехал — и проехал полстраны, и вернулся в родной город. Ну чисто Уллис.

Город стоял почти совсем пустой… По пути домой с вокзала дед остановился в парикмахерской, чтоб умыться и побриться — хотелось ему предстать перед своими в приличном виде.

Он добрался до домишка, вошел… Тощие его дети, бритые наголо, вши же, сверкали голодными глазами, они были полуголые — из вещей почти ничего не осталось: что можно было, всё пошло на менку, на харчи. И в доме было холодно, топить же нечем. Жена не выбежала его встречать — больная, лежала на кровати, в углу. Но потом из последних сил все-таки встала.

Дед приехал домой не с пустыми руками. Привез харчей: две пачки пшенного концентрата! И вот из них сварили похлебку. Было страшно смотреть, с какой жадностью дети кинулись на эту кашу. Которая была моментально съедена. Дед тогда подумал:

— Ребята голодные, как собаки.

Небось, и Урал вспомнил, на котором чуть не остался…

На полевой книжке еще оставались какие-то деньги, так на следующий день он с дочкой Раей, моей будущей теткой, пошел на базар. Буханка хлеба стоила 140 рублей, кило сала — 300. Деду запомнились менты, которые ловили людей: и тех, кто покупает, и тех, кто продает. И вот на фронтовые сбережения купил инвалид еды. Рая несла покупки домой, а дед тащился за ней на костылях… Шли долго. Только к вечеру добрались до дома. Дед выдал детям хлеба по куску, сала по чуть, покрошил цыбули. На этот раз ели уже не так жадно… После ужина стали укладываться; тогда как попало спали, кто под кроватью, кто под столом — «кто где».

Бабка на ночь рассказала ему ужасное: она побывала в гестапо, думала, что — всё, конец. И дети без нее пропадут. Пришли немцы, устроили обыск: искали краденое. Старший его сын (и мой старший дядя), Володька, был самым знаменитым фарцовщиком шахтерского города Макеевка.

Правда, джинсами и Marlboro он не торговал, ему выпала другая масть: в 1942 году он с дружками воровал с немецких складов тушенку, шоколад, сигареты Juno и шнапс и неплохо на этом зарабатывал. Парень содержал семью — мать, двух братьев и сестру — и еще на развлечения оставалось. Из добычи особенно хорош был шоколад; далеко не все в те годы знали, что это за фрукт такой. Иные его попробовали только благодаря патриотической инициативе моего дяди.

Жизнь, короче, вполне удавалась. Но как-то при облаве на базаре немцы взяли одного хлопца из Володькиной команды с поличным, во время осуществления незаконной бартерной сделки: он менял казенное имущество вермахта на хлеб! Куча статей. Пойманного связали и повезли на машине по городу, он должен был показать, где живут сообщники — ну, и показал, хотя, теоретически, мог бы пожертвовать собой заради братвы.

Группа захвата приехала в наш старый фамильный дом на «Капитальной», ну в поселке возле шахты «Капитальная» — но Володьку немцы не застали дома. Его кто-то предупредил, он сбежал и спрятался у соседей — через две улицы, — так что вместо него забрали его мать, бабку Марью. Дело шилось серьезное: ее муж, который после пришелся мне дедом, был партийный и в то время геройски воевал и пух от голода под Питером. А пацаны усугубили свою вину тем, что по дурости вышли за рамки обычного ларькового ассортимента — и унесли со склада винтовку. А это, сами понимаете, уже совсем другая статья. Хрен с ним, с шоколадом, но оружие задержанная не могла сдать правоохранительным органам, она ж не знала, что пацаны замотали ствол в тряпки и спрятали в подвале школы, в углу, под кучей золы.

— Плохи твои дела, старая ведьма, — сказал переводчик. — Чувствую, шлепнут тебя. Ну так сама виновата.

Бабка всё поняла и сделала последнюю попытку: после всех рыданий и вырывания с головы волос, и причитаний она хлопнула себя по лбу, вспомнила самое главное — и воскликнула:

— Та вiн же не мiй син! Це ж не мiй син!

— Що ти брешеш!

— Тю, коли це я брехала? Нехай он люди скажуть.

Привели людей, то бишь соседей, те стали сотрудничать с фашистами и охотно дали показания: Марьин Иван точно воюет, в Красной Армии, но он зато не жид, не москаль и не комиссар, а рядовой, даром что партийный. А Володька — сын Ивана от первой жены, давно покойной, да не сам ли он ее, кстати, и грохнул? Парень горячий, с посттравматическим синдромом, после Гражданской-то и после службы в губчека ему под руку лучше не попадаться…

Короче, получился красивый такой happy end: кровавые немецко-фашистские захватчики выпустили многодетную мать под подписку. Володька сбежал в Мелитополь, а когда немцев из Макеевки выгнали, вернулся из бегов целый и невредимый. А его уже обыскались военкоматовские, думали, косит от армии, — но быстро разобрались и вместо концлагеря отправили парня в учебку. И это было щастьем: кого призвали сразу после освобождения города, тех кинули в ополчение, на передовую, и скоро все эти «серые пиджаки», как их называли, поименно были упомянуты в похоронках.

Володька отправлялся в армию в глубокой депрессии. Когда соседи стали ему рассказывать подробности про арест мачехи, он удивился: какой такой мачехи? А ты что, большой мальчик и не знал? Он пошел к Марье, та призналась, винилась, что как-то всё недосуг было рассказать, тем более что история с гибелью родной матери была так не очень ясная…

Володька огорчился до слез. Он попрекал мать — называл ее так по-прежнему, как привык. Как и раньше, он к ней обращался на «вы», так у них было заведено. С фронта он слал ей треугольниками максимально теплые письма, которые только мог сочинить. Но до самой смерти попрекал ее, непонятно в шутку ли, тем, что она от него оказалась:

— Я ж не твiй син, — и дальше продолжал по-русски: — Ты меня предала, так получается…

— А что мне оставалось делать? У меня ж было еще трое детей. А если б меня расстреляли? Что б с ними было? А так, он глянь, я просто спасла Колю (это, кстати, мой отец) и Леню, и Раю.

По-русски она говорила, только когда что-то было не так, ну казенные какие-то беседы, с чужими; а когда свои, то зачем же по-русски с ними? К чему людей обижать? (С переводчиком в гестапо она заговорила под конец по-украински просто от нервов, забывшись и потеряв над собой контроль, как радистка Кэт).

Разговоры с Володькой про то, что она от него отказалась, были как бы продолжением дачи показаний, шла вроде та же тема отношений с правоохранительными органами, которые все — фашистские, коммунистические или белогвардейские — были, что так, что этак, репрессивными. Белых она замечательно помнила, на ее девичьих глазах казаки пороли нагайками так называемых красножопых, аж шкура слезала со спин и с этих самых жоп. А насчет НКВД она иногда подумывала, что вряд ли б ее отпустили так легко за детскую кражу шоколада — не говоря уж про винтовку.

Кстати, история с фарцой немцам пошла на пользу: они сделали выводы, приняли меры, подтянули дисциплинку. Часовые после того случая уж не бросали склады на произвол судьбы — а то ж, бывало, пили чай в караулке по 15 минут кряду. Улучшилось и снабжение бойцов вермахта бахчевыми культурами: то все военные арбузы разворовывались, а как поставили по краям поля виселицы — даром что пустые, — воровство прекратилось. А то немцы поначалу расслабились как-то… Думали, что у нас везде так же, как у них там в Европе. А у нас вам тут не Европа никакая.

Действительную службу Володька отбывал на войне, в артиллерии. Что у них там было и как, Бог весть. Остались какие-то его письма того времени, но чего там тогда можно было написать? Так, только изредка попадались бессмертные строки:

«… Мама ты пишеш Леня спрашивает с какой я пушки стреляю, пушка моя не очень завидная, противотанковое орудие 57 мм. Папа должен знать, что это за орудие, вчерашний день отбивали контратаку пехоты противника. Мама час победы близок, так что, в скором времени, ждите нас победителями домой. Иду на выполнение боевого задания».

Леня — это самый меньший брат, про которого уже была речь.

Или так:

«… я дал клятву что в 1945 г. буду бить фрицев еще крепче. Сейчас пока стоим в обороне открыт счет мести фрицам. 2/1-45 г. я убил одного фрица и сегодня одного, в общем на моем счету уже есть два гада, 1945 год только начался.

Мама сегодня получил письмо из Мелитополя от своей любимой Надички, она пишет, что написала тебе письмо но ответа от вас еще не получила. Мама если получила письмо то прошу дай не плохой ответ вообще имейте с моей дорогушей переписку. Очень хорошая девушка, это учти не та которая есть на фото, то была временная жена которая кормила меня в тяжелое для меня время. А Надежда учится в гор. Мелитополе на курсах инженеров-механиков, и она меня несколько раз выручала из крутого положения в то время.

Привет всем родным и знакомым. Примите привет от моих друзей. Письмо писал в 2 ч ночи. С тем до свиданья. Ваш сын Вовка. Жду ответа».

Это было новогоднее поздравление, 1944/1945.

А вот апрель победного счастливого года:

«Привет из Курляндии.

Здравствуйте дорогие родители. Шлю вам свой горячий боевой привет и крепко жму ваши руки.

… я хочу написать вам немного об жизни латышей которые живут в этой местности.

Живут они очень хорошо, у них свои имения, по несколько штук коров, лошадей, овец десятка по два а то и больше, свиней по десятку, вобщем всего много.

И вот во время когда штурмуем эти имения бывают случаи что даже хозяева этих имений стреляют с пулеметов по нам. Но уж когда овладеваем хуторами тогда у нас всего вдоволь и выпивка и закуска все есть. Правда фрицы жестоко обороняются но все же все их старания удержать наши войска не под силу, хотя на нашем фронте продвижение маленькое, но пленных и трофеев очень много».

Самое замечательное в этом правдивом простодушном письме — это штамп:

«Просмотрено военной цензурой 08981».

Вот уж точно просмотрено, все всех смыслах.

Действительно, что ж бойцам, уже не выпить и не закусить? Тем более, что Володькин командир допускал факты вопиющей дедовщины: забирал у молодых бойцов наркомовские — и все выпивал лично. (Это уже из поздних устных рассказов.)

А там и война кончилась — но молодежь долго еще дослуживала. Письма шли уже не с войны, а из тыловой части, которая жила вполне себе беззаботной жизнью:

«… погода неблагоприятная, целый день идет дождь, вообще уже последние дни августа месяца пошли дожди, ночи стали холодные, раздетый не пойдешь к латышке».

С войны и от латышек Володька пришел сержантом и орденоносцем.

— А за что у тебя Орден Славы 3-й степени? — спрашивали его, ожидая пафосных рассказов про подвиги и героизм.

— Да так… Наш взвод отстал от полка, а тут немцы, ну мы и отстреливаемся, у нас же пушка. Хватились нас, только когда вспомнили, что у нас полковое знамя. Послали за нами роту, та отбила нас. Всем дали по ордену, и мне в том числе. Просто получилось так.

Еще у него был Орден Красного знамени, связь которого с фактами героизма он тоже отрицал. И медаль «За оборону Ленинграда», про которую он после говорил детям:

— В любой ленинградский вуз устрою, я как участник обороны города имею льготы!

В Латвии тоже полно вузов, но их он сыновьям не рекомендовал.

Уйдя на дембель, Володька быстро женился — но не на одной из своих подруг, каким писал из армии, а на серьезной девушке Тане из планового отдела шахты «Капитальная». Она, несмотря на всеобщую нищету, очень тщательно подбирала гардероб и как-то так его дизайнировала, что выглядела не теткой, а просто дамой. К тому ж она медленно поворачивала голову, когда ее окликали, и смолоду требовала, чтоб к ней обращались по имени-отчеству.

Володька — тогда непьющий, и ТВ еще не было — завел себе хобби: голубей. Он их целовал, кидал вверх камнем, гонял с шестом, менял на базаре — короче, любил. Полет, свобода — наверно, дело было в этом, простые символы. Молодая жена, само собой, осуждала это «детство» и мечтала загнать своего геройского мужа в вечерний институт. Он отшучивался — но голуби и правда веселей.

Однажды Володька вернулся с работы, и, как он привык, сразу на голубятню — а там пусто. Ни одной птицы. Что такое? Оказалось, пришел парень, говорит Татьяне: «К вам мой голубь вроде залетел, а нельзя ли посмотреть?» Да чего тут смотреть, забирай их хоть всех. Тот обрадовался! Ну и унес с собой два мешка птиц. Ей было смешно наблюдать, как они нервно ворковали и трепыхались напоследок. Володька был вне себя, в сердцах сказал, что убьет жену!!!

Может, именно с того вечера жизнь их начала разлаживаться, он полюбил выпивать и завел вполне взрослое, не детское уже хобби: девок.

— Что, ты опять недовольна? То одно не нравится, то другое. Да тебе просто не угодишь! — говорил он полу-в-шутку, прикидываясь удивленным.

Но жена таки вынудила его пойти учиться — правда, всего лишь в техникум. Конспекты и курсовые ей пришлось за него писать самой, «тебе надо, ты и занимайся». Диплом, тем не менее, выписали на него…

Без высшего образования он смог дослужиться только до начальника профкома — что, впрочем, тоже неплохо. Вместо того, чтоб слепнуть в мрачных угольных подземельях и забивать легкие нехорошей пылью, он проводил время на свежем воздухе: дружил с подшефным колхозом, отправлял детей в лагеря (пионерские), командовал похоронами убитых на производстве шахтеров — и еще ж распределял квартиры! Одну из которых превратил в базу отдыха, где руководство дружило с девушками, и всё у них получалось здорово — а то ж раньше нелегальная любовь протекала исключительно в лесопосадках только летом, а теперь круглогодично! Жить стало лучше, жить стало веселее.

Что касается серьезной личной жизни, то Володьку на шахте называли «Дважды герой». Потому что одна его постоянная подружка — после развода с Татьяной, которой он не простил голубей, а она ему — блядей, — была дочка Героя Советского Союза, а у второй — у Людки — папаша был Герой Соцтруда. Стало быть, девушки из хороших семей засматривались на него. Старший сын подкалывал старика-отца, беспримерного ходока:

— А мне как, Люду мамой называть?

Мальчик был всего на четыре года младше «мачехи»…

Ирония судьбы: человек любил поорать про ненависть и презрение к спекулянтам, хвалил работяг, но как-то получалось, что жил он весело и красиво, еще с тех времен, когда удавалось поживиться на складах вермахта, и всегда был при делах, там, где делят что-нибудь приятное. А убытки его страшно раздражали. Он не мог забыть про обиду, которую фронтовикам нанесли в оттепель: перестали доплачивать за ордена, а деньги это были серьезные.

— Я наградами, значит, гордился, а теперь это что ж — просто значки? — вопрошал он.

Была, была в нем коммерческая жилка, но он в этом боялся даже себе признаться; ну а что, такое было время, такое воспитание. Но вот эту сметку он своему потомству передал, сам того вроде не желая — но гены ж не спрашивают, как им быть. Младший сын в 90-е внезапно прыгнул из инженеров в бизнес, торговал металлом, в долю попросились бандиты, начались разборки, слово за слово, ну и пуля в голову — широко он пожить не успел, всё нажитое вкладывал в пропащее, как оказалось, дело. Старший сын кончил мореходку, думал — «навезу из загранки колониальных товаров и буду гулять!» Так оно и получалось, долго, но потом «профессия моряка стала не престижной, а даже позорной», но это уже другая история. Это что касается сыновей; а у внука — МВА, он с головой ушел в инвестиционный банк, растет, катается на лыжах, улучшает жилищные условия, всё ж таки наследственность у парня хорошая…

Володька умер в 66 лет, а про то, что скоро помрет, знал заранее, он был в курсе, отчего так высох и как будто стал меньше ростом: рак. По Макеевке всегда ходили разговоры про то, что от терриконов фонит и всё, что вытащено из-под земли, из глубины — то хуже Чернобыля. А дальше — как кому повезет: на одних не действует, у других какие-нибудь внутренности гниют, а у третьих от радиации стоит так, что аж человеку самому страшно. Дядя, кстати, до самых последних недель дружил с девчонками, которые по старой памяти, помня его профсоюзную борьбу за права трудящихся и широкие банкеты в шахтной столовой, давали старику бескорыстно, из уважения. Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть, как говорится.

Дай Бог всякому такое послесловие — да к тому ж ко вполне продолжительной, полезной для страны и, несмотря на это, веселой жизни.

… Дня через три после возвращения деда, инвалида войны, с Урала, еда и деньги кончились, так что настало время ехать на менку. Собрали всё, что оставалось еще из пожитков. Большие надежды возлагались на отрез ситца — начальник ОРСа выдал его фронтовику-инвалиду, помог.

И вот дед с женой и свояченицей Настей поехал в село возле станции Пятихатки. Харчей за привезенное ими барахло дали так мало, что деду пришлось отдать еще и бритву; это было очень досадно. Но и это не спасло ситуацию. Тогда он снял с себя гимнастерку и отдал ее за ведро кукурузы. Остался в бушлате на голое тело.

В том селе, где происходила менка, они задержались. Чтоб подзаработать. Остановились у одной молодой хозяйки. Женщины копали огород, а дед сидел в хате и лущил кукурузу — выдирал зерна из кочанов. В уплату они получили сколько-то этой самой кукурузы, а еще — картошки и пшеницы. С этими харчами, что наменяли и заработали, они на телеге, запряженной хозяйкиными — та сжалилась над инвалидом — коровами, доехали до станции. А там им посчастливилось залезть в товарный вагон — как раз эшелон порожняка отправлялся в Донецк за углем.

И вот они дома! С харчами! В хозяйстве была железная терка, так вот на ней перемалывали пшеницу, два раза, из этой муки пекли хлеб — и несли на базар, а там он был нарасхват.

Потом, когда после немцев жизнь наладилась, всем выдали хлебные карточки. И зажили они!

А если б дед не пришел с войны, что б было с семьей? Немцы чудом не убили его тогда под Питером! Не порвали на куски миной какой-нибудь… Ну что, спасибо надо сказать, наверно, за это, а?

Я когда слушал такое, мне представлялось, что мой старик-отец, который дожил чуть не до 80 лет — это не отец мне, а как бы я сам. Ну вот по той же моей мысленной конструкции, что я — это мой дед. Там всё запутанно, в моих мыслях. Мой отец — это иногда был как бы я сам, а иногда — мой ребенок, малый, голодный, беззащитный. И это выглядит так, что я не могу и не смогу никогда накормить его и защитить. Что такое ад, вот можно понять из тех рассказов и из моих бесполезных, задним числом, мучений. Бесполезных, но сильных и страстных. Там были уместны даже слезы. В начале 90-х, когда моя жизнь в который уже раз дала трещину, я задумался: а если нечем будет кормить детей? Что тогда? Я прислушался к себе и понял: если совсем край, пойду в банду. И там буду даже и убивать людей. Ради денег. Хотя — если уж убивать, превращать красавцев в холодные, как змея, трупы, — то какая разница, чего ради ты идешь на это? Убивать — оно и есть убивать… Всё, что кроме — это уже несущественные детали.

Глава 31. Parteigenosse

Это было чудо — что я мог общаться с ветераном вермахта, с партийцем, это как машина времени, фантастика. Мы много говорили, под водку. Я спрашивал, а он легко отвечал. Старикам приятно, когда кому-то интересна их жизнь. На обочине которой они сидят без дела.

Вкратце жизнь «моего» немца, гражданского тестя, шла вот как.

Райнер родился в 1927 году, в маленьком городке в глубокой провинции. Жила семья крайне бедно. Это мы всё знаем из учебников: немцев загнали в угол после Первой мировой. Мы помним рассказы про тощих бледных детей, которые мечтали поесть досыта, — вот Райнер сам и был таким дитем. Эти послевоенные, после Первой мировой, мальцы, изнуренные голодом и беспросветной нищетой, после подросли — и легко пошли на войну. Ну а че, все равно подыхать, никаких же перспектив. В этом нет никакой интриги, мы все знаем, что было дальше со страной, с немцами, с евреями и прочими.

Мать его была надомницей, шила в их хибаре рубашки, напевая при этом песни и покуривая. Когда не на что было купить сигарет, настроение у нее портилось. Чуть заводилась копейка — сразу гнала пацана за табаком.

Как конкретно они жили? Райнер помнит те цены! Мешок картошки — 3 рейхсмарки. Кило мяса — 3,30. Апельсин — 10 пфеннигов. Квартплата за месяц — 25. При том что каменщик или маляр получал за 48-часовую рабочую неделю 20–25 марок. А пособие безработного, на семью из трех человек — 12–14 марок, в неделю.

Последнее касалось отчима, который большей частью сидел без работы.

Как-то Райнер поехал с ним к его родне на пару дней (так-то многие ездили семьями куда-то на отдых, а он вот прежде — никуда) и там впервые в жизни попробовал роскошное блюдо, которого дома никогда не готовили. И что же это был за деликатес? А томатный суп. Помидоры тогда были дико дороги, он даже не помнит сколько — это была лишняя информация.

Запомнились походы в магазин колониальных товаров. Мыло, табак, керосин, кислая капуста, шоколад, уксус, кофе, изюм и — вот что точно из дальних экзотических стран — перец.

Машин в городке было мало, товары развозили на лошадях. Или на тележке, запряженной парой догов. А то и вовсе на ручных тачках.

Однажды летом самых тощих и бледных детей — список составили врачи — местные власти отправили поездом в Вестафлию. Перед отъездом каждому повязали галстук, а на нем — фамилия и адрес ребенка, на всякий случай — малыши же. По прибытии тамошние муниципальные клерки раздали детей, чтоб немного подкормить, по крестьянским семьям. Доходяги в меру сил помогали и по хозяйству.

— В Германии была тогда депрессия, нищета, разруха. Каждый грош, прежде чем потратить, — мысленно перекладывали туда-сюда, из одной графы в другую. Раза три. Скандалы и драки, даже в семье, вспыхивали то и дело — все ж на нервах.

Местный пастор, старик, запомнился тем, что, идя по улице, давал встреченным детям каждому по леденцу, что было тогда роскошью — дешевые конфеты только по праздникам им доставались.

Как-то мать Райнера купила швейную машинку — «Зингер», да не простую, а с электроприводом! В рассрочку. Платила строго по графику. Настал момент, когда выплачена была уже половину стоимости — 160 рейхсмарок. Так продавец пришел и отобрал машинку, и из заплаченных уже денег не вернул ни пфеннига.

— Вот оно, хваленое капиталистическое рыночное хозяйство — бедных грабить! — так это комментирует сегодня дедушка Райнер, проживший большую часть жизни в сытой, она ж была витриной соцлагеря, ГДР. Таких историй немецкие старики и старухи немало рассказывали, и выходило вроде так, что за трудовой народ вступился тогда фюрер, а больше никто не помог работягам. Коммунисты только глотки драли типа.

Райнер помнит демонстрацию на главной улице их городка. Колонна шла медленно, молча, и только время от времени кто-то орал через рупор:

— Мы голодаем! Дайте нам работу, дайте хлеба!

Еще Райнер вот что помнит:

— 30 января 1933 года к власти пришел Гитлер. Он всем обещал работу, и некоторые ее таки получили. Что будет дальше, к чему приведет политика нацистов — одни не понимали, другим было все равно. Вот так и большинство граждан ГДР в 1989-1990-м хотело поскорей получить западные марки, не задумываясь о том, что будет дальше и чем за это придется платить! — так он это комментирует из сегодняшнего дня.

— На Пасху 1933-го я пошел в первый класс. В школе мальчикам выдали синие фуражки, с козырьком. А девчонкам — бескозырки. И коричневые (!) кожаные ранцы.

В 1934-м, как закончили первый класс, Райнеру в школе подарили поучительную книгу:

— Автором ее, как сейчас помню, был Вилли Фезе (Willi Fehse). Там рассказывалось про некоего коммуниста — его звали Карл Миллер. У того дома висел на стене портрет Ленина, про которого в книжке было сказано, что это — человек, охочий до чужого добра. И вот этого Карла, поскольку он злодей, посадили в концлагерь. А там коммунисты, они ж враги народа, подожгли барак охраны. Люди могли погибнуть! Один добрый вертухай, надо же, чуть не сгорел. Но тут вдруг наш Карл Миллер прозрел, перековался, в нем проснулось доброе начало, он наконец осознал себя настоящим немцем, то есть хорошим парнем — и спас охранника! Это что было такое — адаптированная для детей история с поджогом Рейхстага?

Видите, какой тонкий подход. Ничего, типа, плохого нет в концлагерях, это всего лишь учреждения, где помогают заблудшим, и те могут перековаться, полюбить палача и спасти его, и всем будет хорошо. Где-то мы это уже слышали…

— Тем же летом во дворе школы прошла так называемая Braune Messe, — говорит Райнер.

— Коричневая месса нацистов? Это как черная месса у сатанистов? — переспросил я.

— Да нет же, Messe — это же не только литургия, но и — ярмарка! Туда свезли товары, сделанные на местных предприятиях, — чтоб показать, как при нацистах поднимается экономика. Жить стало лучше, жить стало веселее!

Отчим Райнера, который часто сиживал без работы и перебивался случайной поденщиной, хотел сделать карьеру по партийной линии, в НСДАП. Он вступил в нацистскую группу, которая собирала пожертвования для ветеранов и жертв войны (Первой мировой). За это ему что-то платили. Какая-никакая работа, и к тому же постоянная! Но были и издержки. Приходилось драться, на улице — да хоть с теми же коммунистами, те тоже были боевые ребята и не давали себя в обиду. Как-то в такой вот драке отчиму как пособнику нацистов разбили голову. Но он ничего, оклемался. Потом вопрос с коммунистами решился — кого убили, кого посадили, а кто-то сбежал.

Отчим и пацана приобщал к «правильной» политике — водил в детскую национал-социалистическую группу. Там детишки играли, пели, ходили в походы с яркими вымпелами — легко догадаться какими. Райнер уверяет, что там было реально весело! А еще отчим брал пасынка кататься на авто, на нем его знакомый партиец развозил мороженое по округе. И пацан получал свою бесплатную порцию, а это была редкая роскошь. Иногда отчим брал его с собой, идя в гости к кому-то из друзей-нацистов, и Райнер на всю жизнь запомнил, как два раза ему удалось съесть настоящий обед, какой подают в приличных домах, — а то же в его нищей семье обычно ели просто картошку с хлебом.

Семья, кстати, то и дело переезжала, с одной съемной квартиры на другую — хозяева выселяли их за задержки с квартплатой. Переезжать было легко — вещей-то мало…

И вот что думал Райнер и дети его круга про устройство немецкой жизни? Мысль у них была простая и очень четкая: ребята, да кому вы нужны кроме нацистов? Только фюрер и его партия позаботятся о вас, а больше — никто в целом свете.

— 1 сентября 1939 года вермахт напал на Польшу, — рассказывает мне Райнер.

Мы-то и сами, и без него помним, когда что началось. Но для него это не просто строчки из учебника, а событие из его персональной жизни — он в тот день после каникул пошел в школу! И вермахт ему не чужой, он понимал, что сам будет там служить, когда вырастет, — да так и вышло.

— А 3 сентября Англия и Франция объявили Германии войну.

Ну да, да, объявили. Мы в курсе. Но вот вам личные немецкие впечатления из тех дней:

— Старики вспоминали, что в августе 1914-го военное воодушевление народа было посильней, чем в 1939-м. Ничего удивительного — в 1914-м люди вспоминали про выигранную войну с Францией (ту, что была в 1870-1871-м), которая принесла Германии 5 миллионов золотых марок контрибуций! Это вызвало небывалый рост экономики. А в 1939-м тоже вспоминали предыдущую войну — но это была как раз Первая мировая, проигранная. Голод, инфляция, безработица… Нехорошо.

Но это — старики. Некоторые. А так-то в первые годы Второй мировой большинство немцев патриотично и политически грамотно думало, что фюрер как величайший полководец всех времен и народов — непременно справится с врагом. И непременно обеспечит своему народу победу. Пропаганда исполняла про Первую мировую: эх если б не злые коммунисты и не твари-социалисты-сплошь-евреи, которые ударили в спину, — то немцы б тогда точно победили!

Гитлер был, никуда от этого не деться, любимым вождем немцев. Ну, большинства немцев. Ему были благодарны — люди действительно стали жить лучше. А вот когда Германию начали бомбить — началось отрезвление. Оказалось, что не только немцы причиняли зло русским, но и те могут кидать бомбы на немецкие города!

С началом войны многое изменилось в школе.

Молодых учителей позабирали в армию. На фронт то есть. А вместо них набрали пенсионеров. Новый классный руководитель, старичок, что преподавал немецкий, то и дело принимался рассказывать про Первую мировую, а каждый свой урок начинал со старого лозунга: «Боже, покарай Англию!»

К привычным уже свастикам и портретам вождя добавились плакаты, на которых некий ариец держал указательный палец поперек сжатых губ, но и без этого все знали: кто много болтает или хотя бы слушает «вражьи голоса» — тот поедет в концлагерь. А что там происходит — знали немцы или это стало для них сенсацией весной 1945-го? Получали они какую-то информацию? Конечно! Райнер помнит, как его сосед, многодетный отец по фамилии Штайнеке, был отправлен в Бухенвальд. Поговаривали, что закрыли его за тунеядство (ничего не напоминает?) и страсть к азартным играм. Но вскоре началась война, и зека освободили — с тем чтоб вручить ему повестку и отправить на Восточный фронт, всё польза от человека! И тунеядец, вернувшись с кичи, засобирался в другой казенный дом — в казарму. Пока он дома отдыхал в промежутке между этими двумя юдолями скорби, успел по пьянке рассказать кучу историй. Про то, что творится в концлагерях. Слушатели понимали, что если кто донесет, то рассказчику не поздоровится. Но, с другой стороны, а чего бояться человеку, который навещал семью проездом из концлагеря на Восточный фронт?

Пожалуйста, вот же он, живой свидетель. Своими глазами всё видел и рассказывал всё как есть. Но — нет! Люди не верили этим страшилкам про лагеря, как часто бывало и бывает в таких случаях. «Вы всё врёти!» Не может такого быть, вон же газеты пишут, что в лагерях люди перековываются, признают свои ошибки и становятся полезными членами общества! Видать, не один Райнер читал книжку про злого коммуниста, который в ходе отсидки перековался и спас штурмовика.

— Даже дети понимают, что это вранье — про ужасы Бухенвальд и всё такое!

Потом, как всегда, правда стала известна всем, задним числом, все быстро прозрели, но было уже поздно.

— А еще же в тылу была такая тема — зимняя помощь неимущим, — рассказывает Райнер. — Немцев призывали раз в месяц есть в обед только одно блюдо, Eintopf — то, что готовится в одной кастрюле, такая похлебка, что заменяла и первое, и второе.

(Такой Eintopf часто подавали в студенческих столовых в ГДР, помню, это было вполне сносно. К примеру, гороховый суп, а в нем плавает солидная сарделька. — ИС) А сэкономленную еду партия призывала отдавать голодным, тем, кому совсем худо. Люди опять думали: вот, фюрер заботится о немцах!

В самом начале войны Райнеру повезло — нашлась работа в магазине, он после школы разносил товары. В будние дни, кроме среды и субботы. Платили 50 пфеннигов за полдня, и еще клиенты давали на чай — то пятак, то гривенник, так что за неполную рабочую неделю набегало три-четыре марки. Кроме денег, в магазине его еще иногда премировали натурой: булкой или куском мармелада, или — что тоже было неплохо — парой хлебных карточек. Два раза, Райнер это прекрасно помнит, хозяйка премировала его ношеными ботинками, ну а что, резонно — своя-то обувка стаптывалась при исполнении.

Там еще было важно вот что: доставляя товар в богатую виллу, не положено было заходить с парадного входа, только с черного, отдал — и вали. Но однажды курьера пустили в дом — и, ожидая расчета в холле, он там рассматривал коллекцию самурайского оружия и снаряжения — это всё было развешено на стенах. Как в настоящем музее! И он подумал — как же так, фюрер говорит про единство всего немецкого народа, а тут вон какая пропасть между слоями?

Часть заработанных денег Райнер отдавал семье, а на остальное — развлекался. К примеру, по воскресеньям ходил в театр на утренние представления. Покупал билет сам, гулял на свои кровные — ну а что, мог себе позволить.

По средам и субботам Райнер не работал — а почему? У него в эти дни были дела поважней: занятия в ячейке Jungvolk (Юнгфольк). А это такая штука, от которой лучше не увиливать, — могло плохо кончиться. Напомню, хотя, конечно, и так все знают, что это как бы октябрята — младшая группа гитлерюгенд, от 10 до 14 лет. Вступали туда в хорошо нам известном добровольно-принудительном порядке. Нацисты тоже понимали, что патриотов надо воспитывать смолоду. Они должны расти сильными, жестокими и, чуть не забыл, антисемитами. И, само собой, любить вождя.

Так вот, Райнер два раза в неделю ходил на эти политзанятия, которые разбавлялись физкультурой и строевой.

Ну а дальше, в 1941-м, он плавно перешел из юнгфолька в гитлерюгенд, то есть как бы из октябрят — в комсомол. И понеслось по накатанной! Как стукнуло 17, а это февраль 1944-го — его и других его одногодков, товарищей по гитлерюгенд, построили и объявили:

— Вы приняты кандидатами в члены партии NSDAP!

И вот я спросил Райнера:

— Ну, понятно, дали партбилет, партийный значок, надо взносы платить и на партособрания ходить. А какие еще были обязанности у патриота, у партийца? Это ж не какой-нибудь вольный национал-предатель…

Однако оказалось, что не то что партбилета, даже значка ему не дали. И на собрания он не успел походить. Потому что у него в кармане уже лежала повестка — не в вермахт еще, туда с 18 лет, а в что-то типа трудармии.

Но тем не менее Райнер как честный человек всю жизнь, аж до 1989 года, пока про это не перестали спрашивали, писал в анкетах, отвечая на соответствующий вопрос: «Состоял в NSDAP».

— А это зачем? Ну какой из тебя нацист, раз ты даже взносы не платил?

— Ну не мог ж я врать! Из-за этого у меня в ГДР были неприятности. При том что после войны многие настоящие нацисты, по молодости не успевшие натворить делов, попали под амнистию — и от них отстали. А от меня — нет!

Лагерь тот трудовой располагался в горах. Там каре стояли деревянные бараки, в центре — каменный дом, с кухней и столовой. Новички прибыли на место в марте 1944-го. Расположение части было завалено снегом, и первым делом салагам пришлось расчищать территорию.

Такая деталь: по лагерю нельзя было передвигаться шагом, только бегом! Даже ночью в сортир — на скорости.

Бойцы той их трудармии, по идее, должны были что-то строить или рыть окопы — но до этого не дошло, всё ограничилось муштрой. Похоже на армию, с той разницей, что вместо винтовок новобранцам выдали лопаты. И вот они с этим шанцевым инструментом маршировали, со строевой песней. Ну и, как в армии, молодые бесконечно убирали плац, мыли полы в казарме, чистили сапоги, надраивали пуговицы. А еще у них там то и дело были построения. Нашел фельдфебель в бараке пылинку — значит, заново всё мыть и перемывать. Немцы, Ordnung — ну понятно, да?

И про немецкий характер. Вот как победили крыс, которых полно было там в бараках. Поймали одну, облили бензином, подожгли и выпустили. Она побежала к своим. Те предупреждение поняли — и ушли по-хорошему.

— Жестоко — но вопрос решился, — Райнер так это прокомментировал.

Как-то бойцам на обед выдали тухлые сосиски. Один наивный дурачок пожаловался на это унтер-офицеру, простодушно полагая, что щас справедливость восторжествует. Но вместо замены плохих сосисок («сосиски сраные», как обзывал Брежнев социалистические страны) на хорошие всех построили на плацу и заставили хором скандировать: «Сосиски — свежие!» Орали, пока фельдфебелю не надоело. Красивая история про пропаганду.

Через пару месяцев курсантов перевели под Ганновер и придали зенитной батарее. Не простой, а сдвоенной — восемь орудий вместо четырех. Это называлось — VI. schwere Flakbatterie 461, т. е. 6-я тяжелая зенитная батарея № 461. Тяжелая — потому что орудия серьезные, калибр 88 миллиметров.

Как это ни странно, в батарее были и русские. Но не власовцы, нет, а — добровольцы из военнопленных, Hilfswillige, сокращенно — Hiwi. Придали и сколько-то немцев непризывного возраста — 16-летних школьников и стариков. Война шла к концу, но фюрер не терял надежды!

Батарея вела огонь по бомбардировщикам союзников, в основном это были англичане.

— Они летели бомбить не военные объекты и не оборонные заводы, но жилые кварталы мирных городов! — это версия Райнера.

Иногда этим зенитчикам удавалось сбить вражеский самолет! Но какая именно батарея отличалась, их или соседняя, с уверенностью нельзя было сказать — все ж вокруг стреляли, поди разбери, кому повезло.

Тревогу там объявляли, кстати, школьным звонком, от которого молодежь еще не успела отвыкнуть.

— Сбить самолет в то время было довольно сложно. Тогдашними приборами тяжело было засечь цель на высоте 500 метров! К тому ж из самолетов выбрасывали полоски фольги, чтоб сбить с толку немецкие радары. В бомбардировщик поди еще попади, и мы часто даже не целились, а просто вели заградительный огонь, чтоб отпугнуть англичан. Летчики там, наверху, психовали, зенитная пальба им действовала на нервы — и бомбы сбрасывали куда попало и спешно уходили из-под обстрела.

Однажды союзники отбомбились — то ли прицельно, то ли просто скидывали балласт, чтоб побыстрей удрать налегке, — и одна бомба упала прям на соседнюю батарею, это всего в паре километров от нас. Накрыло их всех, ни один человек не уцелел…

После бомбежек нам удавалось иногда подработать — латали крыши, с которых посрывало черепицу, — вспоминает он. За это что-то платили.

Недолго Райнер пробыл рядовым — всего месяц. В большой праздник, 20 апреля 1944-го (в России полно людей, которые в курсе, что это — день рождения фюрера), ему присвоили звание формана, Vormann (одна лычка, как у нашего ефрейтора). Вечером по случаю праздника Райнера еще с несколькими отличниками боевой и политической подготовки поощрили — свозили в город. Счастливчики побывали… не в пивной и не в публичном доме, но — в театре. Давали, Райнер это запомнил на всю оставшуюся жизнь, Вильяма нашего Шекспира — «Укрощение строптивой». От той поездки у Райнера осталось ощущение, что едва ли в Ганновере остался хоть один не поврежденный бомбежками дом. Ох уж эти англичане…

Vormann — это начальник небольшой, так себе. Но жалованье выросло вдвое: с 25 пфеннигов в день аж до 50. Кроме того, как форман Райнер уже не мог быть простым караульным, но — начальником караула! Караульным давали боевые карабины Mauser со штыками и настоящие каски, всё как у взрослых. А еще была такая привилегия — в служебное время к нему следовало обращаться на «Вы», а не тыкать как рядовому. Вообще же в зенитной артиллерии особо не муштровали, атмосфера была весьма вольная.

Впрочем, традиционного армейского идиотизма хватало. К примеру, на складе было полно носков, но солдатам их не выдавали, по уставу полагались портянки. А зимой часовым ни разу не выдали теплой обуви — соломенных таких как бы валенок, их обували поверх ботинок. Этой жалкой обувки было полно на складе, но вот поди ж ты. Нетронутые соломенные матценности были немецкими каптенармусами сбережены — и в итоге достались англичанам. О чем Райнер, как ни странно, до сих пор вспоминает с болью. Как и тогдашний адский холод. У многих солдат были обморожены пальцы на ногах. И вдобавок ступни разодраны деревянными гвоздями, ими подбивались подошвы армейских ботинок. После Райнер — в плену уже — ознакомился с обувью союзников и с удивлением осознал, что та намного удобней и к тому ж вдвое легче, чем немецкие сапоги. (Прошли годы, а британские ботинки до сих пор не стали хуже немецких.) Ну а че, солдат перетопчется как-нибудь! При тоталитарном кровавом режиме. Дело знакомое… Бойцы тогда переобувались в голландские деревянные клоги, официально запрещенные, но уж к этому не придирались — всё теплее, чем солдатские сапоги.

Некоторым бойцам присылали из дому, полевой почтой, маленькие химические грелки: «просто добавь воды», сунь в карман — вот и немного теплей.

В те дни Райнер сдружился с сослуживцем по имени Герхард. Они много говорили о довоенной жизни.

Чаще — о том, чему учились после школы. Один рассказывал про кредиты, векселя и облигации, а я другой — про муниципальные дела (Райнер после школы пару месяцев послужил в местной администрации). А еще они говорили про устройство Вселенной и — надо же — про Бога.

На батарее Райнер состоял при так называемом Kommandogerat (командный прибор?). Это такая штука, которая крутится на подставке и ведет самолет, пойманный радаром. Ведет — и замеряет скорость и расстояние до него, чтоб ловчей прицелиться.

Обращению с этим прибором начинающих зенитчиков учили профи: унтер-офицер Кунст («искусство») и обер-ефрейтор Херинг («селедка»). Причем Кунст уверял, что до войны был миссионером. Может, и правда? Чего только не бывает. У этого Кунста над койкой висел самодельный плакат: «Человека надо помучить, чтоб ему веселей было помирать!» Что-то такое позже сформулировал Веня Ерофеев — в жизни всё должно делаться медленно и неправильно, чтоб человек не загордился.

Еще ветераны инструктировали караульных: не отзывается человек на «Стой, кто идет?» — никаких предупредительных выстрелов! Сразу открывать огонь на поражение! Война же. Райнер часто про это вспоминает и до сих пор радуется, что никто на него не вышел, когда он стоял в карауле. Конечно, он про это вспоминал, когда немцы судили пограничников — тех, что стреляли в беглецов из Восточного Берлина в Западный, через Стену.

Летом 1944-го Райнера и еще одного его сослуживца послали в Шонгау, что в Баварии — в артиллерийскую школу, на двухмесячные курсы. Повысить квалификацию.

По пути они на пару часов притормозились в Мюнхене, где раньше не бывали, и там даже сходили… куда? Ни за что не угадаете: на выставку монументальной скульптуры. Ну понятно: фигуры мускулистых красавцев, как и у нас, это было модно и у нацистов тоже. Этими шедеврами собирались украсить обочины автобанов. Построенных, как известно, Гитлером. Как странно, что фюрер смог это сделать 80 лет назад! Обогнал своё время и многие страны…

Забавно, что в той артиллерийской школе, где учились защитники Рейха, замполитом — Politoffizier — был не кто иной, как Франц Йозеф Штраусс, коллега нашего Прилепина! Штраусс — то есть «букет» — позже, после войны, как водится, всё осознал, перековался и стал пламенным демократом. У нас с секретарями обкомов КПСС случалось что-то похожее. Они были кем-то вроде Politoffizier, ну как в Рейхе.

В той школе было хорошо то, что из ее окон открывался чудесный вид на снежные вершины Альп. А плохо — то, что курсантов гоняли в марш-броски и заставляли окапываться — причем саперной лопаткой. Стоило ли ради этого переться в Баварию?

На обратном пути в часть Райнер решил сделать крюк, завернул в Тюрингию — и заехал домой! Повидал мать и сестру. Кстати, после этого они потом долго, три года с лишним, не виделись.

По возвращении в часть оба курсанта узнали, что их объявили дезертирами! Опоздали же. Но, поскольку самоволка сильно не затянулась и они таки вернулись в часть добровольно, обошлось пятью сутками ареста — всего-навсего. У них там на губе разрешалось читать — правда, только одну книгу, угадайте какую. Не Библию, но — Mein Kampf! Райнер как любитель чтения и от нечего делать изучил этот модный труд. Оттуда он до сих помнит такое поучение фюрера: выступая перед аудиторией, подстраивайся под ее менталитет, предугадывай ее вопросы и, не дожидаясь, пока их зададут, отвечай на них прямо в речи!

Когда Райнера и его дружка выпустили из-под ареста, они узнали сенсационную новость про покушение на Гитлера. Сразу после этого в армии отменили отдачу чести прикладыванием руки к козырьку. Раньше только в СС зиговали, а после покушения даже зенитчиков обязали вскидывать руку в нацистском приветствии. Впрочем, это, как тонко шутит сегодня Райнер, не помогло…

— А как правильно зиговать? — спросил я его, учили ж человека, муштровали. — Как фюрер, лениво так лапкой взмахивать?

— Нет, что ты! Надо вскидывать прямую правую руку. Почти горизонтально.

— Почти горизонтально? Это как? Сколько градусов?

— Эээ… Про градусы не знаю. Могу только сказать, что пальцы должны быть на уровне глаз.

— А рука как — наискосок?

— Нет, нет! Сразу видно, что ты не служил. Рука прямо, прямо вперед!

Ага! Вот оно что! Будем знать. Так, для общего развития. Для истории.

Райнер вспоминает, какое было тогда настроение у немцев: все уже поняли, что время больших побед — позади. Ну да, зимой 1944-1945-го немцы довольно успешно наступали в Арденнах и даже чего-то там взяли, какие-то территории, но это было уж слишком на местном уровне. Общий настрой — не только в зенитной батарее, шире — был такой: так выйти из войны, чтоб не стать в ней проигравшими. Серьезный замах! Надо же, какие они были мечтатели и оптимисты! А кто же, по их мнению, должен был стать проигравшим — Пушкин? Пропаганда, что ли, так действовала?

Пораженческих настроений в их части не было, как ни странно. Напротив — много было разговора про новое чудесное оружие, Wunderwaffe, типа «рука Всевышнего отечество спасет». Поводы для оптимизма вроде ж имелись: Райнер своими глазами видел реактивный «Мессершмитт»! Который, правда, был limited edition. Знаменитые «Фау-2», «Фау-1» — это всё было, обсуждалось, но немцы знали, что и до Англии это оружие возмездия нечасто долетало, а про Америку и говорить нечего. Но у фанатиков была надежда, что немецкие технические гении напрягутся и успеют довести до ума чудо-ракету! И враг будет разбит!

(Я переводил на одной высокой тусовке — рассказ человека, который встречался с Вернером фон Брауном. Не в войну, конечно, а сильно после, через 20 лет. Фашистский ракетчик, ветеран партии, в отличие от своего коллеги Сергея Палыча, в лагерях не сидел, как это ни странно. Старый нацист тихо, мирно и верно служил Америке, делал ей замечательные ракеты — их клепали как сосиски! Одна из которых, в отличие от брички, что не могла добраться до Петербурга, — долетела аж до Луны. И, кстати, даже вернулась обратно.

Человеком тем нашим был космонавт Леонов! Алексей Архипыч. Он рассказывал про знаменитого фашиста:

— Этот их Вернер фон Браун — ну что он? Я с ним встречался на конгрессе астронавтики, в Афинах, в 65-м. Сидел рядом с ним и его женой, которую, надо же, вы будете смеяться, звали Евой Браун! Он мне говорил: «Я знал, что так будет, что человек полетит в космос, — но не думал, что так скоро…» Почему, кстати, их ракеты «Фау-2» падали? Там тонкий механизм, гидравлика, золотниковое управление, трубочки, туда песчинке достаточно было упасть — и всё летело к черту, а не куда надо. Вот русские пленные, которые у Вернера работали, песочек и подсыпали. То есть ракеты взлетать — взлетали, но вместо того чтоб устремиться к цели, тут же падали. Вернер мне признался, что он тогда искренне возмущался: «Как же они могли мне такие подлянки устраивать? Я же их из лагерей повытаскивал, я думал, люди будут нам благодарны, что мы их спасли от смерти, и питание давали хорошее, простыни чистые…» Нет, им не понять. Что русскому хорошо, то немцу смерть.)

Что касается атомной бомбы, то про нее зенитчики и не слыхали в те времена. А если б услышали, то ничего б не поняли.

Сегодня, задним числом, Райнер легко разглашает мне немецкие военные тайны 1945 года. Из них самая страшная — про оружейный завод Hanomagwerk, вот его-то и надо было с особым усердием охранять от вражеской авиации.

Хотя Ганновер лежал весь в руинах, массированные налеты союзников не прекращались. На город одна за другой шли армады бомбардировщиков, их рев был слышен за много километров. Опытные зенитчики издалека могли угадать, на Ганновер идут «Летающие крепости» — или уже свернули на Берлин.

Райнеру запомнилось, как на Троицу 1944-го союзники бомбили нефтеперерабатывающий завод в Мисбурге, под Ганновером. Атаки шли волнами, одна за другой. Какие-то бомбы таки попали в цель — и завод загорелся, дым стоял столбом. Пепел и копоть от пожара садились на страницы книжки (название ее, увы, забылось), которую Райнер читал в паузах между налетами, — бумага из белой на глазах превращалась в темно-серую.

Про тяготы фронтовой жизни Райнеру особенно и нечего было рассказать. Ну, отпуска отменили и увольнения были редко, так а что вы хотели — война все-таки. В принципе можно было б и давать отпуска, какие там в Рейхе концы, это ж не Сибирь — но железные дороги бомбили, часто поезда шли в объезд, и отпускники могли застрять в тылу надолго.

Какие еще были тяготы? Ну, муштра не прекращалась. За провинности бойцов гоняли по плацу. Особо славился своей вредностью унтер Генике, у него было фирменное уникальное ругательство:

— Я вас всех переклепаю!

Война войной, а обед по расписанию, как говорится. Кормили немецких солдат, вспоминает Райнер, вполне сносно: овощи, картошка — и даже колбаса! А иногда обед был из двух блюд — кроме второго, давали суп из крупы.

Слышал я разговоры, будто в вермахте офицеры и солдаты получали одинаковую пайку, но вот Райнер рассказал мне, что немецкому комсоставу готовили отдельно. Все-таки. Мне приятно это слышать, а то как-то напрягали разговоры, что у нас офицерам давали деликатесы, которых солдаты не видели, а фашисты были якобы демократичней. Так нет!

В апреле 1945-го стало ясно, что le jeu est faite, rien ne va plus, как мы с Райнером выражались на нашем ломаном французском (игра сделана, ставок больше нет — фраза из казино). В какой-то апрельский день, число уж не вспомнить, англичане вышли к Ганноверу. Они взяли мост, который прикрывала «наша» зенитная батарея — ну и на кой теперь она? Чего защищать? Англичане ж не будут бомбить своих. К тому же и снаряды на батарее кончились. И тогда зенитчикам раздали Panzerfaust (фаустпатроны), по одному на двоих, эта штуковина нам известна по военным фильмам — это такая тонкая труба на плече, а из нее торчит некая как бы булава, вот она, собственно, и была противотанковым снарядом. Приказ был — остановить английское наступление. Бойцы спрятались на обочине дороги в каких-то руинах, затаились и стали ждать приближения противника…

Однако англичане зашли не в лоб, а с тыла. И открыли огонь. Над головой Райнера засвистели пули… Конечно, можно было ответить огнем, проявить героизм! Но Райнер и сейчас помнит мысль, которая его пронзила тогда:

— Нет, мне жить еще не надоело! В принципе я был готов умереть на войне — но вот именно что «в принципе». Меня можно назвать трусом, но я не стал тогда стрелять по англичанам и бросил винтовку. Да, человеку свойственно цепляться за жизнь…

Английская пехота численностью в три человека подошла к бывшим зенитчикам и подняла их пинками. Те встали, сразу, как говорится, Hande hoch. Что пленных расстреляют на месте — такого Райнер от англичан не ждал, считая их тоже цивилизованной нацией. Впрочем, репутация британцев в его глазах сильно пострадала, когда их старший, сержант, начал обыскивать пленных в поисках часов. Не найдя таковых, сержант не сильно огорчился — у него и так на руке уже тикало четыре трофейных «котла».

— Не обижайся, пожалуйста, я сейчас одну вещь скажу, — деликатно предупредил меня Райнер и продолжил: — Вот такого я мог ожидать скорее от русских. Англичане-то вроде ж не имели проблем с часами.

Трофейные часы союзников интересовали, но при этом они, что удивительно, даже не обыскали пленных! Хотя в кармане у кого-то из них вполне могла быть спрятана, к примеру, граната.

— А еще англичанин отрезал мне погоны. Как сувенир, что ли. Там были звездочки, по три штуки на каждом, и он, небось, решил, что я офицер! А это просто вместо лычек у нас были звезды.

Когда те англичане брали в плен Райнера с его напарником, они громко ругались, что-то запомнилось — fucking bastards, к примеру. Яркое воспоминание, очень кинематографичное — как потом выяснилось, англосаксы не могут снять кино без этого своего fuck. Еще Райнера поразила мощь союзников — по дорогам катило сколько военной техники, что даже мысль о сопротивлении этой армаде казалась ему абсурдной. Куда уж там! Еще его неприятно удивили предательские белые флаги из простыней, которые свешивались из окон немецких домов. Некрасиво как-то получилось…

Как водится, на колонну пленных вышли пялиться зеваки, которых немало собиралось по обочинам. Причем некоторые смотрели на своих солдат даже и с ненавистью — оттого, что проиграли, или как? — а другие с холодным равнодушием. Еще было обидно видеть, с каким интересом штатские смотрели на победителей. Ну а чего они хотели, солдаты разгромленной армии? Небось, думали, что «крымнаш» — это навсегда! Я тут не столько даже про Судеты и Силезию, где вермахт, типа, защищал немцев, но и буквально про полуостров Крым, тот же какое-то время был под фашистами. И вот Райнер — что совсем не удивительно, да и что еще он мог сказать — чувствовал себя преданным и проданным (verraten und verkauft). Мир, в котором он вырос, рухнул, и это было ужасно — так он это сформулировал. И, конечно, это был удар по психике. Вот еще несколько часов назад ему хотелось жить, он страстно желал спастись — а теперь поведи его на расстрел, он бы только пожал плечами. Райнер еще рассказывал — как и другие воевавшие во Вторую мировую немцы — про болезненное чувство: вот, верили в систему, а оказалось, что их обманули, их использовали. Это чувство у них усилилось, когда пошла информация про концлагеря. Вот теперь не знаешь — верить этому или нет? Слова красивые, да. Но мы-то помним, сколько было внезапно прозревших в 1991-м у нас. Ах, они не знали! Ах, не догадывались! Совсем, что ли, тупые? Или придуривались, чтоб устроиться получше? Слаб человек…

Англичане в какой-то момент всё же додумались обыскать своих пленников — и с любопытством рассматривали найденные артефакты. К примеру, выписку из приказа о пятидневном аресте или повязку со свастикой — это всё было найдено в вещах Райнера. Повязку кто-то из англичан счел своим долгом бросить на землю и потоптать своим ботинком. Что у кого осталось мало-мальски ценного, всё забрали.

Пленных передавали из руки в руки, и на каком-то этапе очередные англичане забрали у них камуфляжные куртки — зачем? Апрель 45-го был довольно холодным, но куда уж тут жаловаться и ныть, после поражения — и тем более после сенсаций про (фашистские) концлагеря. Хорошо у Райнера остался весьма теплый спецовочный комбинезон, в таких артиллеристы чистили стволы орудий.

Когда пленных согнали на ночлег в хлев, они улеглись, прижавшись друг к другу, для тепла, и по очереди рассказывали истории про то, кто как провел свой последний день на войне. Оказалось, что коллеги с соседней батареи решили честно выполнить приказ — и разок пальнули по британскому танку. Так тот в ответ прямым попаданием накрыл противотанковый расчет. Так погибли немецкие патриоты, верные долгу и присяге.

Райнер вспоминает какие-то подробности, вроде и мелкие, но для него таки важные.

Пленных собрали в кучу и повезли, не сказав куда. Сперва на грузовиках. Потом — в товарняке. Гашек писал в книжке про Швейка, что тогда в вагон набивали 40 солдат. А вот Райнер запомнил, что их, немецких пленных, натрамбовывали по 50. Сидячих мест было только 15, так что сидели по очереди. Было тесно, душно, но никто не хотел стоять у окна — с улицы в него залетали камни: это местные хотели хоть как-то поквитаться с фашистами, ну хоть с безоружными, задним числом, пусть даже и не очень героически.

Потом пленных выгрузили — как выяснилось, в Вестфалии, под Мюнстером — и погнали в пункте санобработки, а там посыпали дустом, вши же. Райнер было обидно, что после «обработки» всем ставили штамп за ухом, — ну как скоту на бойне. После выдали одеяла: по два на шестерых. А почему не одно на троих? Очень просто: на одно укладывались, поперек, а вторым укрывались, как раз хватало на шестерых. Пищевое же довольствие — а это важнейший ведь вопрос, что на фронте, что в плену — было такое: шесть (опять шесть!) галет на человека в день.

Дальше — дорога в Бельгию, в лагерь. В грузовики набивали 50 человек, больше просто не удавалось втиснуть. Понятно, ехали стоя.

Да, да, Бельгия, причем франкофонная ее часть! Я напомнил Райнеру, как мы с ним говорили по-французски, в России.

— По-французски? Не помню я такого.

Ну, забыл, и не удивительно, прошло 30 с чем-то лет. Да и говорили мы тогда по пьянке.

По прибытии в Бельгию английский конвой передал пленных местным охранникам, и те злобствовали, пытаясь показать, что они — победители в этой войне! Немцам это было смешно, но кто хихикал, тот быстро получал удар прикладом. Бельгийцы, что забавно, пытались копировать союзников и подавали команды на английском, тщательно стараясь передать произношение. Come on они выкрикивали как kamaan, отметил Райнер.

Особенно бойко охранники пинали и погоняли пленных, когда прохожие останавливались поглазеть на немцев и плюнуть в них, а то кинуть камнем. Менталитет победителя — опасная штука, отметил тогда еще Райнер. Позже ему показалось, что он понял причину этой нелюбви бельгийцев к немцам. Дело не только во Второй мировой, было и еще кое-что. В Бельгийском Конго при короле Леопольде колонизаторы легко могли в наказание за мелкую провинность отрубить туземцу руку, про это много где написано — кажется, даже у Марка Твена. И вот позже немцы повторяли этот фокус в Бельгии с местными. Такая получилась обратка. Короче, бельгийцы были тоже не подарок, те еще ребята — хотя, казалось бы, куда им против немцев! Но Африка и щас помнит колонизаторов, не забыла «безобидных» бельгийцев. Думаю, немцам было приятно, что не только их ненавидят во всем мире — но вот и бельгийцев, хоть чуть-чуть, ну хоть где-то — в Африке…

На новом месте Райнер как бывалый зек ухватил себе при раздаче аж два одеяла. Он тогда занял место не в бараке, а в одной из двух войсковых палаток — это считалось престижным.

Лагерь, он и в Африке лагерь! (Вроде ж там их и изобрели англичане, и мучили пленных буров.) Порядки те известные. Утром — построение, поверка растягивалась на час, а то и дольше — пока всех пересчитают и выкликнут! А после еще и политинформация, о положении на фронтах.

Победители доводили до сведения пленных приятные новости: вот союзники захватили всю Германию, найден труп Гитлера, далее — капитуляция, ура! После — раздел Рейха на оккупационные зоны. Атомная бомбардировка Японии. Конец Второй мировой, который охрана отметила салютом — беспорядочной пальбой в воздух, как положено. Но не только в воздух: один зек был убит шальной пулей в спину. То ли случайность, то ли решили в честь победы прибить еще одного фашиста? На другой день труп увезли, забросив его в кузов грузовика, как будто это была баранья туша, — Райнеру это показалось оскорбительным, ему было странно, что перед немцами никто даже не извинился. Я ж говорю вам, ох не в тех лагерях он сидел.

По окончании войны, с болью вспоминает Райнер, у пленных отобрали документы, какие еще у кого остались, — и деньги, с обещанием вернуть перед освобождением. Некоторые наивные поверили. Роптать же немцам было бы не с руки и просто глупо, они это понимали и сидели на жопе тихо. Неохота даже пытаться представить себя на их месте…

Опять же — как война кончилась, пищевое довольствие стало лучше: к шести положенным в день галетам добавили тушенку — банка в день на двоих. Тушенка, это в 45-м-то! Да у нас под конец XX века, при совке, я помню, это был дефицит! А тут фашистов кормили деликатесом — нормально?

Воды выдали для начала на палатку 10 литров, столько влезало в жестяной контейнер из-под тех самых галет. Освободившуюся тару использовали как парашу.

Поскольку на работы зеков первое время не гоняли, они после поверки подтягивались поближе к воротам, толпились там и ждали подвоза продовольствия, о котором — главные мысли. Немцы заинтересованно считали, сколько выгрузили мешков с белым хлебом, сколько — муки, сколько — мороженых баранов (!) из Австралии (они все шли на прокорм вохры), и гадали — осьмушку хлеба дадут или четвертинку? Какой суп сегодня — кипяток с парой кусочков брюквы? Или что погуще? Может, муки туда подсыплют? К супу давали белый хлеб, похожий на вату, чуть маргарина, кусок колбасы, сделанной в основном из сои, джем и черный чай. Белый хлеб! С джемом! Да, это вам не ГУЛАГ… Никак от это мысли не избавиться.

Паек немцам казался скудным, и к тому же в нем, как отметил Райнер, почти не было балластных веществ. (Эх не в тех зонах он отбывал, вот, нашел, на что пожаловаться.) А без балласта, без клетчатки — пожалте, запор. Самый длинный у Райнера продолжался две недели. Кончилось тем, что он, пардон — но такие детали как раз и дают картинку, — лично выковырял пальцами из одного места окаменевшие куски дерьма. Почти как у Маяковского — «в нашем сегодняшнем окаменевшем»…

Кстати, чем они там ели? Приборов в лагере не выдавали, только миски. И зеки делали себе ножички из обрезков жести, оставшихся от строительства нужника. Затачивали их об стенку этого же сортира — других камней на территории лагеря не было. Ложки же делали из крышек консервных банок и обрезков проволоки. Этот прибор, нож с вилкой, Райнер до сих пор хранит у себя дома… На память, на добрую память.

Иногда зекам выдавали бекон (!) или ветчину (!), банку на несколько человек — там внутри были ломтики, и каждый завернут в целлофан. Давали чайный порошок, смешанный с сахаром и сухим молоком. Кружек ни у кого не было, так что порошок съедали всухую.

Но в целом жратвы не хватало. Зеки радовались дикому щавелю, который там, к щастью, рос. А один чудак был замечен в том, что варил бульон из порошка для ног.

С куревом вообще был швах. Табачное довольствие не было предусмотрено никакое.

Курящие меняли свои обручальные кольца, которые чудом уцелели при обысках, у охраны на курево. По курсу 1 золотое кольцо = 25 граммов табака. А как драгметалл кончился, умельцы стали делать кольца из латунных монеток, с виду — чистое золото! Этот фальшак шлифовали землей, больше нечем было. Когда у вохровцев от этих колец зазеленели пальцы, жуликов сдали военной полиции — и они сгинули навсегда.

Зекам, надо же, разрешали слать письма домой. Писали они, писали. Но первые ответы получили только летом 47-го, на третий год отсидки — перед самым освобождением.

Райнер вспоминал всякие «смешные» случаи из жизни зеков. Один немец украл на складе фунт сахара. В наказание его. не расстреляли, не избили, а — заставили этот сахар жрать. Он ел, давился, пока его не стошнило. Потом несчастного закинули в вырытую под сортир яму глубиной 6 метров, и там он отсидел двое суток.

Еще было такое наказание: выстригали на голове крест, от уха до уха — и от лба до шеи. А после еще ставили на целый день у как бы позорного столба и следили, чтоб наказанный стоял прямо и не дай бог не присел.

Время коротали за картами (скат, национальная такая игра, колода не как у всех, а особая, немецкая), и, конечно, то и дело разгорались ссоры, прям до драки — ну а что вы хотите. Кроме того, загадывали друг другу загадки. Болтали — про еду, выпивку и, само собой, про баб. Один зек, в миру руководитель хора, сколотил и там, на зоне, творческий коллектив. Братва запела — не «Малиновый звон», а «Санта-Лючию» и арии из опер. Иногда перепадали книжки на немецком, и Райнер читал их товарищам вслух. Он запомнил одну про Чингиз Хана, автор — Теофил Готье, и еще что-то про зверей. Кто с образованием, те читали лекции по своим специальностям. Давали уроки — французского и английского, по памяти — что запомнилось со школы. (Что-то такое вроде Солженицын описывал?) Один экономист растолковывал им, как образуется капитал: буржуй потребляет не всю прибыль, но часть ее инвестирует. Райнер рассказывал, что потом вычитал у Маркса, где про накопление первоначального капитала, — оно, грубо говоря, вот так и шло. Он тогда наслушался этих лекций и страшно захотел учиться!

В какой-то момент пленных начали выпускать — сперва в британскую зону, а после в американскую. Причем не подряд, не по алфавиту, а по запросам с мест: то строителей, то слесарей, то фермеров.

Потом часть зеков перевезли с севера на юг — из Фламандии в Валлонию. В другой лагерь. Грузовик сделал крюк и завез их в Брюссель, хотя было не по пути, — и зекам показали знаменитую рыночную площадь, где стоит тот самый писающий мальчик. Немцев показалось, что бельгийцы хотели их этим ссыклом унизить: типа вы, мальчики, зассали — и всё проиграли.

В новом лагере пронесся слух: кто пройдет медкомиссию, тех отправят работать на шахту — а там райская жизнь! Роскошная пайка — в день 800 грамм хлеба, и к тому же литр супа! И спят там не в палатке на полу, то бишь на земле, — а в бараке, роскошь! Райнер, весь худющий и изможденный, медкомиссию сразу не прошел, только со второго захода.

И вот счастливцев привезли в Chetelineau, маленький городок возле Charleroi. Выдали спецовки, каски, лампы, тяжелые рабочие ботинки — и записали это всё на номер з/к. Райнер свой помнит: Diemiesangkatre-wangsies, это немцам так слышалось. А на самом деле это — dix mille cent quatrevingt six, то бишь 10186.

Свежеиспеченных шахтеров поселили в роскошный барак: двуспальные кровати с матрасами, набитыми соломой, а в середине — большая железная печка! Это казалось просто люксом. Кроме жилых корпусов, в лагере были кухня, душевая и сортирный барак. А после построили еще столовую и церковь, то есть церковный барак. Скажите пожалуйста! Церковный барак! Впрочем, это вместо красного уголка и ленинской комнаты, что тут особенного. Духовность — куда, сцуко, без нее?

В шахте рядом с пленными работали вольные, бельгийцы, в основном валлоны. А еще — поляки. И итальянцы, старые, которые тут обосновались еще до войны, — и молодые, которые сбежали от безработицы на родине. Еще были мадьяры, которые воевали на немецкой стороне и домой ехать боялись, — там же соцлагерь, коммунисты отправят в Сибирь!

Бельгийцы, спустившись в шахту и ожидая наряда, вели роскошную жизнь: пили кофе из жестяных фляжек и жевали табак — курить же нельзя в шахте. Зеки только облизывались.

Такие подробности, если кому интересно: работали на глубине 222 метра, пласт был мощностью от полуметра до 1,20 и шел под уклоном градусов 45, — запомнил Райнер. Его напарника поляка звали Йозефом, тот знал немного по-немецки, поскольку до Бельгии добывал уголек в Рурбассе. Был он, похоже, троцкист, судя по его высказываниям.

В обед (в ночную смену рабочий полднем считалась полночь) вольные всё же угощали зеков, которым нечего было принести с собой: отламывали по куску от своих бутербродов — белый хлеб с маргарином. И разрешали сделать глоток из фляги с кофе. Райнер отметил, что под землей была какая-никакая рабочая солидарность, а вот на поверхности — иначе: так бушевала мелкобуржуазная стихия. В ответ на пролетарскую заботу немцы пахали на совесть. Впрочем, это им вообще свойственно.

А вот молодые итальянцы при всякой возможности сачковали. Половина их после первой же смены сбежала на родину. Что вы хотите — у них дома средиземноморская нега, o sole mio, а тут надо лезть в мрачные подземелья!

Работал Райнер в проходке. Бил пневматическим перфоратором скважины, то есть шпуры, глубиной полтора метра и диаметром 4 см. (Студентом я сам не раз брал в руки перфоратор, когда подрабатывал на стройке, о чем вспоминаю, приезжая мимо одного высотного офиса на «Войковской», — да и после в шабашках.) На этом инструменте еще был поддув, который убирал из шпура пыль, и она стояла столбом так, что даже с лампой ничего нельзя было рассмотреть. Нос забивался этой толченой дрянью, и она попадала в легкие. Но это не помешало Райнеру дожить до наших дней и прекрасно себя чувствовать.

Хочешь не хочешь, а приходилось делать перерывы и ждать, пока пыль эта рассеется. Паузы приходились очень кстати: можно было отхаркаться.

В пробуренную скважину забивали пару-тройку динамитных шашек, в последнюю вставляли запал, заклеивали дырку глиной — так, чтоб только проволочка торчала наружу. Глина была сухая, для герметичности полагалось ее размочить и замесить, но воды не было, а кофе жалко, ну и обходились мочой. Дальше взрывник приводил в действие свою адскую машинку, подсоединенную к запалу той самой проволочкой — и взрыв, как положено, крошил породу. Потом проверяли, не осталось ли где несработавших шашек, и ставили крепь, чтоб так называемая кровля не обрушилась. А она могла! Все внимательно прислушивались, не потрескивает что в толще над головой.

После укладывали рельсы, подгоняли по ним вагонетки, грузили породу — и подавали к стволу. Самое неприятное — когда вагонетка забурится, то есть сойдет с рельсов. Тогда ее деревянными брусьями ставили на место, со страшными усилиями. Вот, состоял человек при зенитке, интеллектуальное, казалось бы, занятие, — и на тебе, жизнь загнала его в шахту, и корячься там на голодном пайке: за всю смену — два бутерброда с маргарином.

Йозеф, напарник, на первых порах шпынял Райнера — тот и правда поначалу не соображал, помощник из него был неважнецкий, — орал: «Пшя крев, ну для чего ты вообще родился?» Этот вопрос занимал и самого обруганного, солдата разбитой армии, который отбывал срок на настоящей, без преувеличения, каторге.

Горный мастер, бельгиец, кричал на Райнера по-своему, тот до сих пор помнит те французские проклятия: «Non dit dieu! Milliarde dieux! Merde!» Хотя, скорей всего, первый возглас был «Dieux de Dieux!», то есть, грубо говоря, «Черт возьми!». А дальше по тексту всё правильно. Мастер звал длинного Райнера Grand, а сам бельгиец был коротышка.

В новогоднюю ночь 1946/47 этот мастер в обеденный перерыв, то есть в полночь, пришел не с руганью, но с поздравлением: «Bonne annee, Josef! Bonne annee, Grand!» Впрочем, бельгийцы не очень тогда уважали не то что Новый год, а и вовсе даже Рождество. Им, по крайней мере подземным работникам, был ближе праздник Sainte Barbe, она же Santa Barbara — покровительница и артиллеристов, и шахтеров. Райнеру его шеф советовал остаться в Бельгии, пугал: кто возвращается в совецкую оккупационную зону, тех сразу отправляют на Колыму.

Слушая эти рассказы Райнера, я то и дело вспоминал мемуары своего деда, я сам его заставил их писать, для истории:

«В 1943-м в Донбассе начали восстанавливать шахты. Там задействовали пленных немцев. Они почему-то очень переживали за дело, работали старательно и дисциплину понимали. Если кто ленился (вспоминал дед с мистическим почти ужасом, удивляясь иностранному менталитету, протестантской этике. — ИС), тому старший из немцев сразу давал в морду. Наша переводчица, Лиза, пыталась ему объяснить, что у нас не положено так с рабочими обходиться. Но немец ее не слушал.

А был случай, забурилась вагонетка, и туда послали двоих — нашего и немца, сгрузить породу, чтоб вагонетку обратно поставить. Немец просит нашего: „Помоги, подать надо вбок“. Тот отвечает: „Зараза, сам ставь!“ Тогда немец подходит, да нашему ка-а-к врежет раз. Тот пошел пожаловался начальнику шахты, который, выслушав жалобу, разозлился:

— Что такое? В чем дело?

Вызвали немца. Тот объясняет:

— Он не хочет работать, вот я его и ударил.

И подходит, разворачивается, замахивается, — хотел наглядно показать, как бил.

— Не надо, не надо!

Начальник говорит нашему:

— Тебя, скотину, надо не раз было стукнуть, а десять раз! Животное! Почему не помог? Породу надо убрать скорей, шахту быстрей восстановить!

— Вот такой молодец оказался немец,» — вспоминал дед еще много лет после войны.

Какие бывают странные сближенья, да…

Случилось Райнеру поработать и коногоном. Раньше, как известно, в шахтах использовали лошадей, они там таскали вагонетки. Бедные животные, раз спустившись под землю, больше уж никогда не поднимались на поверхность — и без света на глубине слепли.

Интересно, что многие русские шахтные термины совпадают с немецкими, это ж немцы учили нас когда-то горному делу — штрек, маркшейдер и многое другое. А вот слово «вагонетка» мы у немцев не позаимствовали. Она у них называется иначе — der Hunt (не путать с Hund). В старые времена, когда мы перенимали у них опыт, вагонеток не было — уголь и породу таскали корзинами, прицепленными к поясу рабочего. Отсюда и расхождение в терминах.

Райнер отдавал лошади команды по-валлонски, иными словами, по-французски. Wieh ang pieh! (это в немецкой транскрипции, Райнер показал мне запись в своей тетрадке; как вы понимаете, письменного французского в шахте не было, только устный). Видимо, там говорилось что-то вроде: Viens un peu! «Трогай!» И еще была команда: Hooh! «Стой, проклятая!»

Ну да, на каком языке идет производственный процесс, на таком выучиваешь и рабочие термины. Когда я в студенчестве в ГДР подрабатывал на заводе Ventil, в Лейпциге, то использовал инструмент под названием Luftschraube — он висел над лентой конвейера на пружинах, я им закручивал четыре гайки сразу. Прибор этот работал на сжатом воздухе. Как эта хреновина называется по-русски, я и знать не знал — в России я с таким не работал. Щас гляну в словаре перевод… «Воздушный винт». Понятно, нет?

Когда шахтеры поднимались на гора, то, конечно, шли в баню, то есть в душевую — люди ж были обсыпаны черной пылью. Каждому выдавали по куску казенного мыла, даром что оно было страшным дефицитом, но другого выхода не было. И вот немцы экономили это скудное мыло, копили обмылки, лепили их после в куски побольше — и продавали коллегам-бельгийцам. Немецкая бережливость и практичность!

Однажды шахтеры — из местных, конечно — устроили забастовку. Против снижения расценок. И что вы думаете — через три дня начальство сдалось забастовщикам и выполнило требование пролетариев! Пленные, конечно, по своему статусу бастовать не могли, но, поскольку были заняты на вспомогательных работах, то вынужденно простаивали, помогать же некому — и в итоге как бы тоже бастовали.

Платили зекам особыми лагерными «деньгами». Которые отоваривали в лагерной столовой. К примеру, один трудодень — это бутылка пива. Или 25 граммов ветчины. Впрочем, большинство тратило всё заработанное на курево. (За вечер работы на вышеупомянутом Ventil наряд мне закрывали на что-нибудь в районе 30 восточных марок, чего хватало, например, на полтора литра доброго шнапса или простенького бренди, или на полтора ящика пива. Райнеру такое и не снилось на той его бедной шахте!)

Над зеками тогда взяла шефство CVJM (Christlicher Verein Junger Manner) или, иначе говоря, YMCA (Young men’s Christian association). Она прислала деньги на покупку инструментов для лагерного оркестра… А конголезский Красный Крест, какая красота! — присылал зекам сигареты Simba, что в переводе с суахили означает «лев», так назвали после персонажа модного мультфильма.

Прям райская у них была жизнь!

И вот от нее несколько зеков сдуру ушли в побег — через канализацию. Гуляли, они, впрочем, недолго: за помощь в их поимке объявили солидную награду, так что вопрос быстро решился. Да фашистов, небось, и даром бы выдали.

А вот воспоминание лагерные лирическое:

— В одном бараке жил прорицатель, из пленных — он сказал, что через полгода я встречу главную женщину своей жизни. И точно — я вскоре после освобождения познакомился с Ренатой! Мы прожили с ней долгую жизнь…

Главной темой был тогда все-таки голод. У Райнера на всю жизнь сохранилась привычка жрать суп со страшной скоростью. А потому что можно было успеть встать в очередь на раздаче второй раз и, если повезет, получить добавку!

Еда!

Ничего важней не было. Как-то один зек объявил братве, что у него украли значку — грамм 300 хлеба, а это треть дневной пайки. Тут же кинулись искать украденное — и таки нашли! Хотели сгоряча линчевать вора, но не стали — зато долго и с удовольствием били.

Под конец срока режим смягчился. Зекам — зекам! — разрешили слать домой посылки, с едой, купленной на трудодни. Потом выяснилось, что посылки таки доходили! В последние недели зекам стали побольше платить и привозили вещи на продажу. Райнеру его сбережений хватило, чтоб купить костюм и куртку.

Все-таки ГУЛАГ и Колыма — это какой-то особый русский путь. Смотрите, как трепетно относились в Европе к, грубо говоря, фашистам, а?

Однажды Райнер решился на серьезную трату: в лагерной столовой он купил не что-то, но карандаш. И стал вести дневник. Который дал мне прочесть весной 2014-го. Когда началась наша новая война.

«1 марта 1946. Дико болит зуб. Просто схожу с ума. Сегодня в лагерь должен был приехать зубной, и он таки приехал — но попасть к нему не удалось, он вел прием в стационаре и задержался там, до наших бараков не добрался! Придется терпеть дальше…

3 марта. Вчера все были в прекрасном настроении. По дороге из лагеря на шахту мы пели! И шутили! Хотя зуб мой всё еще болит, и щека страшно распухла.

5 марта. Сегодня пришла почта из русской зоны. Ребята читают письма из дома. Мне — опять ничего. Живы ли мои там? Где они?

Мне таки вырвали зуб. Без наркоза. Врач только сказал: держись за кресло крепче! Зуб раскрошился, пока он его тянул щипцами. Но в итоге удалось вытащить обломки. А боль все равно дикая. Я так стонал, что меня освободили от смены. Ребята поехали в шахту без меня. Воспаление точно перешло на ухо, потому что и оно болит страшно.

Вчера, кстати, местные рассказали, что изобретено средство, которое защищает от атомной бомбы. Это замечательно! (Про что это? — ИС)

В воскресенье вечером в столовой выпил с друзьями пива. На четверых — один стакан. Он стоил 10 франков, а нам в день платят 4,50 — тут не разгуляешься! Потом пошли в 16-й барак, там есть один парень, гипнотизер. Он может внушить что угодно. Человек, например, пьет кофе — но уверен, что это какао. Другой ел хлеб и рассказывал, что это — пирожное, причем очень вкусное. Третий смотрел на стену — а его убедили, что там висит портрет его подружки. Ну и так далее, в таком духе.

Пишу письма домой, а ответа всё нет… Будет он когда-нибудь или?…

И вот, наконец, письмо из дома! Мать и сестра живы, ждут меня! Писем от родных не было долго потому, что дом, где они раньше жили, снимали комнату, разбомбили — к щастью, когда их не было дома, — и они переехали на новое место. А с тех руин они даже что-то спасли — кровать, шкаф (правда, стекла в нем были выбиты) и даже швейную машинку. Это огромная ценность!

Бригадир пообещал прибавить мне жалованье — с 4,5 до 6 франков в день.

7 апреля 1946. Вот уж год, как я в плену… Нам выдали по 60 сигарет и в уплату за них списали с каждого по 18 франков. Правда, в день теперь платят уже даже не 6, а 7 франков! К Пасхе нам пообещали продать дюжину яиц — за 48 франков. По два яйца на человека получится.

Пасху в лагере я отметил точно лучше, чем мать с сестрой дома. Мне выдали полбутылки французского белого, четыре бутылки пива, две — лимонада, банку тушенки, 200 г плавленого сыра, два яйца, а хлеба и маргарина столько, что я даже всё не смог съесть в один присест. Более того — был десерт: два яблока!

На второй день Пасхи мы с ребятами сходили в фотоателье, снялись на память. А потом пошли в варьете! И вечером первого после праздника рабочего дня — опять в варьете!

Нам сказали, что на неделе привезут 75 итальянских пленных и еще сколько-то бельгийских эсэсовцев. А нас, может, отпустят наконец по домам! А то всё только обещают…

6 мая 1946. Маме сегодня 41. Эх, если б я был дома! Весной в плену просто невыносимо… Каштаны цветут… А у нас тут — что мы видим? Люди томятся. Боюсь, что, если это затянется, некоторые станут гомиками.

19 мая смотрели новое представление варьете — в театральном бараке, который недавно построили. Тут сцена повыше, всё прекрасно видно даже с последних рядов. Было великолепно! Ну, по нашим меркам. Артисты, которые играли женские роли, имели большой успех.

Две недели назад в лагере появился кинозал! Мы уже посмотрели две ленты — „Другой я“ и „Райская птица“.

Сегодня большой праздник — Вознесение. У нас по этому поводу выходной. Вечером выпью полбутылки вина. Показали фильм „Двое в большом городе“. Из него ничего не вырезали — никакой цензуры! После фильма в столовой еще послушал музыку. Там было много пьяных! Вот интересно — на какие деньги люди напиваются?

Мастер сказал, что в июне нас отпустят. Не верю! Они уж с января говорят, что освободят нас со дня на день…

10 июня 1946. Второй день Троицы. Выходной! Вчера нам на семерых дали 700 г маргарина, 930 г сахара, 250 г какао-крема, 7 яиц, два кило хлеба. А вечером мы еще получили 2^1Л ящика пива! Я выпил бутылку вина, пять бутылок пива и бутылку яблочного сока. Ложился спать — всё было хорошо. А ночью мне стало плохо, я чуть не умер! Долго и мучительно блевал. Хорошо, что сегодня голова не болит.

13 июня. У нас появились черешня и клубника, но это всё еще очень дорого. Я заказал себе часы за 700 франков. Платить договорился четырьмя траншами. Послал домой открытку.

Прошел слух, что нас отпустят в отпуск домой на 8 дней, а после мы сможем вернуться сюда и работать по найму, за вольную зарплату, и свободно передвигаться по округе! Но дальше 8 км от лагеря отходить будет нельзя.

27 июня. В воскресенье в лагере давали оперетту „Девушка с Рейна“ и показывали фильм „La chanson d'une nuit“.

Думаю о своем отношении к Богу и религии. Пока не могу ничего четко сформулировать. Из-за этого чувствую себя только наполовину человеком.

Говорят, в Северной Франции бастуют тысячи военнопленных…

Мой приятель Ханс получил письмо из дома. Его подружка гуляет с американцем! Он убит горем. Хорошо, что я еще не обабился…

Вчера в лагере продали больше 300 наручных часов — по цене от 375 до 475 франков. Надеюсь, к следующему завозу товара у меня тоже будут деньги на покупку. Иногда удается немного подработать. Вот срисовал с фотки жену Хайнца, мой гонорар — 30 франков…

Вольные пригрозили забастовкой.

Нам всем выдали дополнительно по кило маргарина за июнь. А вот колбасы и не дают… Иногда она бывает в столовой — но по какой цене! Бельгийцы говорят, что с осени отменят карточки на табак и хлеб.

10 августа я наконец купил швейцарские часы! За 375 франков! А еще в счет мясного пайка дали по банке американской тушенки на брата.

Я получил новую спецовку! И — мы переехали в новые барак, а старый, еще английский, снесли.

И вдруг новость: ни с того ни с сего арестовали пять человек в бухгалтерии. Воровали? И — пятерых артистов варьете: может, из-за того, что они гомосексуалисты? Как бы то ни было, мы остались без вечерних представлений, к которым так пристрастились…

Мать пишет, что из еды можно достать только кожу и кости.

К началу зимы я купил себе свитер, перчатки и шаль. А в каптерке мне выдали новый бушлат.

Убило в шахте нашего товарища, он итальянец. Ужас. Мы послали его семье письмо с соболезнованиями и собрали (54 человека) 1000 франков. Письмо через месяц вернулось — семья переехала неизвестно куда. Хорошо, деньги не успели отправить.

Настал 1947 год. Послал домой три пакета с едой от YMCA, каждый стоил, между прочим, 125 франков!

Из дома пишут — жрать нечего. На человека в день приходится по карточкам 250 г хлеба, 30 г маргарина, 30 мармелада, 15 г мяса, 15 сахара, 7 г жира. На месяц — 4 кило картошки. Мать весит 100 фунтов… Может, ей все-таки снова станут платить пенсию. Пишет, что вокруг у них там — сплошные руины. Из 10 церквей осталось две. Из 12 школ — три…»

Кто был из западной зоны, тех отпустили по домам еще в 45-м. А кто из восточной — те отмотали двушку с хвостиком. Их, как и обещали, выпустили в сентябре 1947-го. Лагерное начальство пугало:

— Из восточной зоны вас всех в Сибирь отправят!

Было реально страшно: а вдруг?

И вот, наконец, мы отработали последнюю смену в шахте… С товарищами, которые оставались, мы тепло попрощались. Мастер сделал мне подарок — фунт кофе. В столовой я купил полкило табака и шесть вареных яиц на дорогу — впрочем, в пути выяснилось, что они все тухлые.

Товарняком нас довезли до пересыльного лагеря. Там переночевали и на другой день доехали до границы британской зоны, получили справки об освобождении и по 40 марок на брата. А вот денег, которые у нас отняли еще в первом лагере, обещая после отдать, — никому не вернули, конечно.

Мы перешли пешком через демаркационную линию — и дальше как белые люди поехали уже не товарняке, а пассажирским поездом!

Но это была еще не полная свобода — пришлось вытерпеть двухнедельный карантин. Боялись что мы привезем заразу!

— А не было такой мысли — поехать в Западную Германию?

— Нет, конечно!

— Что, тебя социализм заинтересовал?

— Какой социализм! У меня же на Востоке оставалась мать и сестра 9 лет. Надо было о них заботиться. Мать — вдова солдата, отчим (это тот, кто кормился при нацистской ячейке!) погиб в России, в 1943-м. Конечно, она как вдова получала за него пенсию, но — какую? Копейки…

Райнер вернулся домой, в свой маленький городок, от которого, впрочем, остались только руины. Уж постарались бомбардировщики союзников! Те самые, что пытался, но не смог отогнать наш «герой» и его сослуживцы… Круг замкнулся. Ушел на войну из своего городка — и через три года вернулся на то же место… Мать, сестра, щастье, объятия, надежды на лучшее. Вообще жизнь стала налаживаться! Привезенный из лагеря фунт табака Райнер на родине выменял на костюм second hand, рубашку и галстук. А еще ему как нуждающемуся выдали из фонда солидарности комплект офицерской формы вермахта. Шинель после перешили во вполне модное пальто!

Пытаясь выбраться из нищеты, мать Райнера занялась бизнесом. Схема была несложная. Покупаешь бутылку шнапса, везешь ее в британскую зону, продаешь там бухло за 80 марок, на выручку берешь литр уксусной эссенции, дома разбавляешь ее водой 1:10 — и дальше в деревнях меняешь уксус на картошку, муку и яйца.

Вскоре после возвращения случилось важное событие: Райнер встретил — на вокзале — своего школьного учителя. Тот рассказал, что двое его коллег, оба нацисты, покончили с собой в 45-м. Причем один из них распорядился, чтоб его труп сожгли. Что это было — подражание фюреру?

— Мировоззрение, которое в меня вбили в школе и в юнгфольк, — было опозорено, вместо него — вакуум. Новой госдоктриной — марксизмом-ленинизмом — эта пустота не могла заполниться. Кстати, многих тогда коммунизм отвращал настолько же сильно, как до этого — национал-социализм. А вот верующих — уважали! Я обратил на них внимание, когда после войны кинулся искать, за что ухватиться, я хотел заполнить внутреннюю пустоту. В возрасте 21 года я был незрелым человеком, не было у меня стержня внутри. Я пытался найти что-то, что станет ценным для меня. Привязало бы меня к жизни. И вот мне кто-то сказал, что в нашем городке есть маленькая группа «Свидетелей Иеговы». При Гитлере (и не только при нем! — ИС) пойманных членов секты сажали в лагеря. И старший той группы — отсидел. (Сперва у нацистов, а после его посадила Штази.) Я нашел их и стал к ним ходить. Думал: раз эти «Свидетели Иеговы» даже в лагере не отказались от своих убеждений — значит, в них есть сила! Члены секты принципиально не участвовали в политической деятельности, вот и я решил не вступать ни в какую партию. Мне и той партии, моей первой, хватило на всю жизнь!

Я поверил «Свидетелям». В то, что они рассказывали. О том что люди, которые верят в Иегову и распространяют его идеи, уцелеют после Армагеддона, когда мир будет уничтожен, — и останутся жить на Земле вечно. Это было, конечно, иррационально. Но тогда я в это поверил — и после верил еще долго. Глупый был, молодой… Но позже у меня появились сомнения. Верх взяли другие мысли. Я думал о том, что, если Бог всемогущ и ни один волос с головы человека не упадет без его воли — как же он допустил, что его избранному народу, народу Библии, те есть евреям, выпали такие страдания? Ну и что же тогда есть — Добро?

Но «Свидетели» мне все-таки помогли. Ненадолго, но все равно я им благодарен. Я тогда попал в сообщество, которое хотело добра и делало что-то хорошее для людей.

А потом я стал атеистом, — когда понял, что цели, которые ставит религия — недостижимы. Ну это же невозможно, чтобы человек жил вечно! Католики и протестанты, в отличие от «Свидетелей Иеговы», думают, что люди после смерти попадают кто в рай, кто в ад. Это тоже мне кажется слишком примитивным и наивным… В общем, я понял, что религия служит интересам и целям эксплуатации, обслуживает интересы власти.

Убийственная тема — зверства в концлагерях. Слухи и раньше ходили, про ужасы, которые там творились, — но большинство населения в это не верило: «Как немцы могли вот такое вытворять? Да это же невозможно!» Я сам в это не очень верил, ведь мы, немцы, благородные и добрые люди! Этой правдой о том, что творилось в лагерях, мы были просто раздавлены. Мы стали беспомощными. Ну, кто-то это понял давно, но — не большинство простых людей… Понять мешало и то, что немцы были благодарны фюреру — за то, что он осчастливил нацию. Многие же при нем впервые стали есть досыта.

Я понимаю, что Райнеру трудно было поверить в ужасы немецких концлагерей. Он ведь сам — лагерный зек. Сидел. Так ему в лагере, в Бельгии, выдавали и тушенку, и пиво, и вино, и кэш, там для зеков было и варьете, и кинозал. Так нешто родные, свои, немцы — хуже каких-то бельгийцев? Да не может такого быть!!!

Один коллега, старичок-переводчик, рассказывал мне про вот то самое. Он видел, как солдаты, впервые вошедшие в лагерь в 45-м, смотрели на эти полутрупы зеков — и начинали рыдать. Многие блевали. Кто-то в страхе бежал, когда мумии тянулись к ним, чтоб обнять освободителя или хоть потрогать. Живые скелеты пытались аплодировать, но сил не было, их жалкие ладони просто соприкасались, не издавая никаких звуков. Солдаты протягивали зекам винтовки — ну-ка, застрелите охранников! Какие-то надзиратели еще оставались, те, кто почему-то не успел сбежать… Однако оружие оказывалось слишком тяжелым для живых мертвецов. Коллега Сэлинджер, военный переводчик (где ж это он выучился немецкому? Просто в Нью-Йорке в те годы полно было жителей, которые общались главным образом на идише, сильно смахивающем на берлинский диалект), рассказывал своей дочке Маргарет: «Запах горелой человеческой плоти никогда не выветрится у меня из ноздрей, сколько бы я ни прожил».

Да… Запах сожженных трупов. Да плюс же еще дерьмо, гниль, моча, блевотина…

Кстати, мода на фильмы о живых мертвецах пошла как раз после войны. Нетрудно догадаться, где американские режиссеры черпали вдохновение. Кругом, блять, зомби!

— А потом этих же людей, которые не верили в лагеря, совецкая администрация и союзники тоже — стали в принудительном порядке водить на экскурсии в немецкие концлагеря, — рассказывает Райнер.

— И тебя?

— Нет, людей туда гоняли в 1945-м, а я тогда сидел в лагере в Бельгии. А когда вернулся, фаза насильственного ознакомления с ужасами уже закончилась. Я знаю, что в совецкой зоне граждан насильно водили в Бухенвальд, где еще лежали горы трупов. Всё население Веймара это должно было увидеть — и увидело. Конечно, при Гитлере было комфортней не верить в это и вообще тему не поднимать. Дело не только в тонкостях психологии… В войну было понятно, что, если станешь много болтать, сам поедешь в лагерь. Люди боялись это обсуждать. Так что было мало таких, кто знал и понимал, что происходит в стране. Я посетил Бухенвальд, но — добровольно. По профсоюзной линии. Мы с ребятами, с которыми работали на складе, иногда за счет предприятия ездили на экскурсии. Нам давали грузовик с деревянными лавками в кузове, и — вперед! Оказавшись в Веймаре, завернули в концлагерь. Я там видел абажуры из человеческой кожи, с татуировками. А самое страшное там было вот что: сувениры из засушенных человеческих голов, сделанных по рецепту заморских туземцев. Человеческая голова была не больше кулака. Чтоб такое вытворять, надо было иметь много криминальной энергии.

Потом эти ужасные головы перестали показывать туристам.

Тут надо пояснить. Этот дикий способ изобрели индейцы племени хиваро, живущие в Эквадоре и Перу. Они называют такие амулеты из вражеских голов «тсантса» или же «цанца». Считается, что эти поделки придают их владельцу силу и защищают его от напастей, да даже и от смерти. Эти цанца стали модными сувенирами — белые коллекционеры иногда берут эту расчлененку аж по 30 000 долларов за голову, точней, за головку.

Технологический процесс выглядит приблизительно так. Сперва труп вымачивают в секретном растворе, и только потом отрезают голову. Далее аккуратно отделяют кожу от костей черепа и варят ее с некими травами, сушат — и так много раз, чередуют варку и сушку, и в итоге поделка сжимается в разы. После заготовку быстро набивают раскаленным песком, стараясь вылепить что-то похожее на лицо — это целое искусство! И в итоге получается как бы реальная голова взрослого человека, но размером таки с кулак! Дальше чучелко коптят. Тянется процесс изготовления цанца неделями. Получается такая мини, даже нано, голова, а волосы-то на ней остаются какими были! И потому кажутся густыми и очень длинными. Их укладывают в затейливые прически. Технология долго была секретной (травы, растворы), но ее украли африканцы — и теперь делают сувениры на своем черном континенте. Поставляют в Лондон, а оттуда уже по всей Европе. Несколько лет назад в Африке разгромили подпольную фирму, она производила цанца. Какие были претензии к фирме — моральные? Нет. Контрафактные головы, обработанные с грубыми нарушениями технологии, быстро протухали. Клиенты были в бешенстве, еще бы — тридцатка грина потрачена зря! Ну, небось, обманутые покупатели и организовали наезд.

— В том концлагере, в Бухенвальде, впрочем, некоторые в нашей бригаде были недовольны, говорили, что они ехали отдыхать, развлекаться — а не портить себе настроение этими ужасами, — вспоминает Райнер.

А как-то мы с ним обсудили скандал с Грассом.

— Да эти люди просто не понимают, как тогда это всё было. Я же не добровольно пошел вступать в партию тогда. Просто так получилось. Что же касается СС (в котором я, слава богу, не состоял), то в теории туда брали только добровольцев. А на практике некоторых призывников туда просто зачисляли, и всё. После, когда находили у человека на руке эсэсовскую татуировку, с номером — так сразу кидались осуждать. А как он попал в СС — этим обвинителям все равно… В лагерях к таким людям у администрации было особое отношение. Их селили в отдельных бараках, где был строгий режим. И освобождали эсэсовцев из лагерей позже, чем других. Вот я честно писал в анкетах про партию и на этой почве имел неприятности. У меня в личном деле была отметка — «состоял в NSDAP», в национал-социалистической рабочей партии Германии. Пятно! Мне не давали какую-то работу — наверно, думали, что я буду передавать врагам секретную информацию.

— А знал ты настоящих военных преступников?

— Нет. Они почти все убежали на Запад заблаговременно. Там им было точно лучше, чем в восточной зоне. А у нас они не высовывались. В ГДР были, конечно, бывшие старшие офицеры вермахта — типа, перевоспитанные в лагерях, в так называемых антифашистских школах… Преступниками они не считались.

Райнер то и дело вспоминал старое время — 30-е и 40-е.

— В детстве и юности меня мучила тема социального неравенства. Вот в детстве моя семья все время переезжала, потому что мы не могли вовремя платить квартплату, ее же поднимали постоянно. И мы вынуждены были искать жилье похуже, подешевле. То, что это несправедливо, — я чувствовал еще ребенком. А вот почему именно так всё устроено — я раньше не понимал. Но после понял — в совецкой оккупационной зоне, куда вернулся после плена. Я увидел, что в Восточной Германии в центре политики — человек, а не прибыль. А теперь в новой жизни, в объединенной Германии, я вижу, что в центре — не человек. Не простой человек. А выгода и прибыль!

Я на это деликатно заметил Райнеру:

— Политика тут, может быть, вовсе ни при чем. Просто люди созданы не равными, они разные. Одни — алчные, другие — бессребреники. Такова человеческая натура, люди такие, как есть. Коммунисты не давали этой натуре проявиться, а как настала свобода, так каждый показал, кто он такой и на что способен, все проявили свою сущность. А коммунисты — против свободы, и они пытались переделать людей.

Конечно же, Райнер со мной не согласился:

— Свобода! Да что это вообще такое? Свободен ли сегодня человек? Безработный, к примеру? А как люди становятся миллиардерами и не знают, что им с этой кучей денег делать? Но все равно заняты приумножением капитала? Вот раньше нам запрещали ездить на Запад, ну, мы и ездили только на Восток. Теперь же всё разрешено, а денег-то нету на поездки. Эта свобода — не лучше той жизни, какой мы жили тогда. Такая свобода — не то, чего я хотел! Лучшая разновидность свободы — это получить работу, если есть такое желание, и потом совершенствоваться в выбранной профессии. В ФРГ хорошо принимали людей, сбежавших или переехавших из ГДР. Потому что это были квалифицированные работники, Запад получал их даром, он же не тратился на их обучение. А платили восточным немцам меньше, чем западным, да и своим стали снижать ставки, под воздействием этого демпинга. Что такое угнетение, мы все прекрасно понимаем! Я, старик, на Запад не собирался. Хотя бы потому, что считал: человек должен не только брать, но и давать что-то обществу. И ГДР бы сама не развалилась, она не показала бы худших по сравнению с Западом результатов — если бы Западной Германии не помогли извне. Но, конечно, дело не только во внешнем воздействии. Были, само собой, и внутренние причины. Понятно, что огромный капиталистический мир — экономически намного сильнее немногочисленных стран соцлагеря. У соцстран к тому же не было единства… И потом, не надо забывать, что ГДР отдала по репарации намного больше, чем западные немцы! Так вышло потому, что СССР сильно пострадал от войны и там надо было много чего восстанавливать, — в отличие от Штатов, которые в войну не то что не пострадали, но еще и обогатились!

— А вот война. Я иногда думаю, что причина поражения Германии в том, что ваш фюрер начал убивать евреев. Но зачем он на такое пошел?

— Ну, тоталитарная система нуждается во враге. Это традиция, причем не только немецкая — вспомни про еврейские погромы в России! Евреи в Германии были еще до Гитлера… их притесняли… Им не разрешалось изучать ремесла… Фюрер пришел к власти в то время, когда миллионы немцев были безработными. А он обещал дать людям работу и таки дал! Он строил те же дороги. Так что не удивительно, что люди были ему реально благодарны.

Я с грустью подумал о том, что бесноватый фюрер в 30-е годы прошлого века построил такие дороги, каких нету у нас щас…

— А зачем Гитлер стал наступать по трем направлениям? Раздробил силы. И их не хватило. А надо было идти к нефти!

Райнер на это смог ответить только:

— Так Сталинград — это и было направление к нефти! Но — там Гитлера остановили.

И еще вопрос — важный, из тех, какие меня давно мучили:

— Каково это вообще — быть немцем? Как с этим жить?

— Вопрос непростой… Но вообще человек — существо очень выносливое, его ничем не перешибешь.

— А вот это пресловутое немецкое чувство вины — что с ним? Есть оно?

— Не у всех. Полно людей, которые ни в каких преступлениях не участвовали, — и они успешно это чувство вины преодолели. Подавили его в себе.

— И таки Бог не наказал Англию. Не услышал молитвы немцев.

— Нет, не наказал. Ни в первую войну, ни во вторую.

Райнер… Возможно, это была самая важная встреча в моей жизни! Что это было — дружба, не дружба? Школа жизни? Я был как бы заброшен в немецкое прошлое, в другую жизнь, которой, по идее, не должен был видеть, знать, чувствовать и понимать. И вдруг! Петля времени или его машина, сбой в программе — ну в таком роде. Что это, как не щастье? Для германиста?

Я много думал про «своего» немца. Не каждому такой в жизни попался! Я пытался вникнуть в странную мутную мысль — что вот-де это мой дед оставил мне наследство. С какой формулировкой? Может, он хотел, чтоб я убил своего фашиста? И тем продолжил бы семейное дело? Отец мой по малолетству не воевал, а вот старший дядя — успел на войну и вернулся с нее, с орденами. Моя же медаль казалась мне незаслуженной, как купленный в подземном переходе диплом. Как-то же надо ее отрабатывать. Медаль — она хоть и школьная, но тем не менее.

Или — отрабатывать не надо? Я думал, думал про это, но ни до чего не мог додуматься и никому не рассказывал про свои мысли. Поди тут сам еще разберись. Небось многие про такое думают, но стесняются признаться. Боятся, что над ними будут смеяться. Или отправят в дурдом…

Глава 32. Ветеран СС

Помню, как там же, в Рейхе — ну а где ж еще? — я встретил своего, как мне тогда казалось, первого эсэсовца. Встреча дала мне просто укол щастья, это был такой опыт, какого я не чаял получить. Чудо, оно и есть чудо, что тут скажешь.

Дело было так.

Местные посоветовали в Берлине испанский рыбный кабак удивительной дешевизны (название не скажу, а то сразу все набегут, ну вас), и вот я пошел его искать, забыв название переулка — он ответвляется от Кудамма. Одного за другим я спрашивал разных прохожих, никто не слышал про это заведение, и вот я, напрягшись и сделав западную сахарную улыбку в очередной раз, остановил прохожего старика. Сразу подумав про него то же самое, что думал про всех-всех немцев, годящихся мне в деды: вот, он вешал партизан, жег детей в Хатыни, небось — хотя, конечно, был шанс, что и не вешал, и не жег. Дедуля, как я понимаю, сразу опытным ухом распознал мой славянский акцент — и отвечать стал на весьма приличном русском. Что-то, видно, щелкнуло у него в памяти. А спешить было некуда — ни ему, ни мне. Может, он тогда страдал от одиночества. Меня, как это часто с мной бывает, одолевало и мучило любопытство во всем, что казалось Рейха. И вот получилось так, что вдруг ни с того ни с сего, на улице, стоя на тротуаре — мы потом переместились на лавочку, — он стал мне, чужому человеку, рассказывать историю своей жизни. Она оказалась настолько странной, что я, когда дослушал до конца, жалел, что нет продолжения.

Старик назвал мне свою фамилию — скорей всего, вымышленную, потому что у него, как выяснилось в разговоре, были серьезные причины для конспирации.

Предисловие выкинем, начнем сразу с весны 45-го, когда он пошел записываться добровольцем в вермахт. Волонтера, однако, не взяли, по малолетству: «Подожди три года, парень!» (Вроде же брали чуть не первоклассников? Или это была красная пропаганда?) Сказали так, будто впереди у Рейха вечность и спешить некуда. Но пацан таки не зря волновался, что война закончится раньше, чем через три года, и он не успеет геройски умереть за родину. Мальчик был, что называется, из хорошей семьи, получил соответственное воспитание, «спасибо партии за это» — его отец был полковник, на фронте, на письма давно не отвечал, никаких о нем вестей. И вот пацан, которого не взяли в вермахт, подался в СС, а там ему встретились люди менее гуманные, зато более идейные, так часто бывает. Эсэсовцы похвалили ребенка за патриотизм и взяли к себе, поставили на довольствие, выдали форму и — самое главное — винтовку системы Mauser, такую же, какую мой дядя того же возраста украл на немецком складе в Макеевке. Когда шли бои за его родной город, за Бреслау (он же Вроцлав), эсэсовцев быстро рассеяли — и юного добровольца в числе прочих взяли в плен. Иногда таких вот пацанов красноармейцы просто пинком гнали домой. Куча примеров, сколько я слышал таких рассказов — ну, отметелят дурака, и всё, беги домой к мамке, и чтоб дальше без глупостей.

А с этим вышло иначе. Собеседник мой не вдавался в подробности своей биографии, но, видно, он чего-то натворил тогда в 1945-м — раз его не то что взяли в плен, а даже повезли (это если не врет) в Москву, вместе с другими «героями». И вот он через много лет с чувством рассказывал, как увидел Кремль, «утро красит нежным светом», а потом поворот и — ррраз! — Лубянка. Достопримечательности Москвы он рассматривал через зарешеченное окно автозака, это была его первая и последняя экскурсия по столице. Вот что надо было натворить пацану, чтоб удостоиться такой чести — доставки на Лубянку?

Слово за слово, и попал тинейджер в Воркуту, отбывать срок в шахте. 14-летнего — и в лагерь? Но Сталин разрешил даже и своих расстреливать с 12 лет, пожалуйста — а тут даже и не вышка, а всего лишь лагерь — подумаешь. Для фашиста это просто курорт, вместо пули в лоб!

Важно было вот что. Этот юный эсэсовец мог сбацать что угодно на аккордеоне, в Бреслау он учился в музыкальной школе, по классу фортепьяно. И еще обладал другим ценным умением — легко ремонтировал часы и радиоприемники. Толковый этот парень с невероятной быстротой выучил язык победителей — за пару недель. Хотя в этом удивительного ничего нет, он же из пограничного с Польшей города, польский с детства был у него на слуху… А русский замечательно ложится на польский — ну и наоборот.

В общем, парень не пропал, в основном из-за своих навыков, которые очень способствуют выживанию; в лагере полезно иметь то, чего отнять нельзя. По похожей схеме Василий наш Аксёнов после школы пошел не на филфак, как замышлял, а в медицинский; мать и отчим, отмотавшие срока на Колыме, были убеждены, что скоро опять начнут сажать без разбора ни за что, а у лепилы на зоне всегда будет хорошая пайка, он не пропадет. «А с филфаком кому ты будешь интересен в лагере?»

Однако ж Воркута — не самое лучшее место на Земле. К тому ж шахты — они под землей… Пацан там быстро превратился в доходягу. Как ни странно, начальник лагеря проникся, сжалился над способным пацаном и решил его спасти: отправил с этапом в Красноярский край, на лесоповал. Всё на поверхности, на природе, на свежем воздухе. Санаторий! После северной шахты — тем более.

В итоге отбыл немец 10 лет. Про события во внешнем с мире зекам сообщали дозированно, в сжатом изложении, в телеграфном стиле: война кончилась, Сталин помер.

В какой-то момент один взрослый зек, ему было за 40, в миру — штурмбанфюрер, убедил нашего добровольца пойти в побег. Они начали готовиться. Раздобыли даже пистолет! Который по понятным причинам не сохранился до наших дней. А вот корявый ножик, который юный эсэсовец сделал себе из какой-то железяки, он мне потом показал — я побывал у него на следующий день в гостях.

После смерти Хозяина пленных уже вовсю отпускали домой. Но этих двоих послабления не коснулись — это ж СС. Они были не простые военнопленные, бери выше: военные преступники.

И вот, подготовившись, эти двое выбрали момент — и рванули. Пошли они не на Юг, хотя до Китая там рукой подать — но на Запад! Домой, домой! Первым делом, как только представилась возможность, беглецы украли где-то гражданскую одежду. Это было очень важно.

Шли, конечно, медленно.

Прятались в лесу, ловили каких-то птичек, находили грибы и ягоды — такой у них был рацион. («А в тюрьме сейчас макароны».) Воровали, когда удавалось. А что, люди у нас тогда были доверчивые, двери в деревнях не запирались, воруй не хочу. Когда еды добыть не могли, то жрали глину и сосали мелкие камешки, чтоб заглушить голод — чему только не научишься в лагере… Немец смеялся надо мной, городским и цивилизованным:

— Меня можно забросить куда угодно, и я выживу. А ты — нет! Если всё грохнется, вам, городским неженкам, всем конец!

И это таки похоже на правду.

Странно! Казалось бы — вот как немцы, сбежавшие после войны из лагеря, могли так вольно разгуливать по СССР? Режим же, контроль, менты, патрули, проверки и всё такое прочее. Но нет — беглец уверял, что настолько свободной страны он себе и представить не мог. Сперва они скрытно шли по ночам, а после осмелели и даже днем передвигались! Иногда и вовсе ехали — это невероятно — на попутках! А что, подвозили их. При этом беглецы вели беседы с местными. Юный эсэсовец жил 10 лет в стране, варился в языковой среде и даже матом изъяснялся превосходно. Акцент у него был, но легкий, вполне мог сойти за какой-нибудь прибалтийский. Да сколько народу всякого было тогда сдернуто с мест и моталось по стране, много у кого был акцент — мало, что ли, территорий присоединили к русскому миру?

Эти два беглых эсэсовца твердо знали, чего нельзя делать категорически: а именно — подходить к Москве! Ну и обошли ее с севера и потом за Тверью вернулись на маршрут — и дальше шли строго на запад. Вскользь немец мне рассказал, что таки у них были неприятности на подходе к столице, но в подробности вдаваться и тут не стал. Он никогда не говорил о том, что они тогда кого-то грохнули, да, может, и не одного, — но что-то такое витало в воздухе, не мог я отделаться от этого ощущения… Может, они в побег еще кого-то взяли с собой и по дороге съели? Эта схема называется — «кабанчик», еда сама идет, ее не надо нести.

И вот дошли они до Клайпеды. И что дальше? Сели на какой-то корабль! Как так — на корабль? А так, что ночью они подкрались к причалу, бросили в воду камушек, часовой отвлекся, а они — на борт и спрятались в трюме. На какой-то пристани совсем уж было собрались вылезать, но в последний момент успели услышать русскую речь. Значит, рано! После рассказчик как-то восстановил маршрут движения и по каким-то признакам определил, что то был Штральзунд, то есть — ГДР, совецкая зона, а в зону им очень не хотелось. Вот так в трюме они продолжили свой круиз и сошли на берег уже на Западе — в Киле.

На всё путешествие у них ушло восемь месяцев. Трудно поверить, что такое стало возможным! И — тем не менее…

Как сложилась жизнь штурмбанфюрера, про это разговора не было. Сам же мой собеседник пошел учиться, закончил технический университет, весь дом его был набит компьютерами и прочей электроникой. В красном углу — портрет отца, в форме вермахта. Еще в доме полно музыки, причем русской, кассеты и диски на полках — до потолка.

Господи, какой у эсэсовца был мат-перемат — приятно было слушать! Настоящий шахтный. С русскими в Германии он общался, у него были какие-то друзья из числа наших бандитов. Тема его не оставляла, и это не удивительно, Россия — мощная земля, тянет к себе.

Не хочет ли он туда съездить? Тянет, очень, но, говорит, туда нельзя, его там сразу, ну, того… Хотя, казалось бы, сколько времени прошло с тех пор! Но, видать, на то, что на нем висело, нету срока давности. Как там было у поэта: «Но, сердце, как бы ты хотело,/ Чтоб это вправду было так — / Россия, звезды, ночь расстрела/ И весь в черемухе овраг».

Но у него это не сбылось.

Потом выяснилось, что эсэсовец тот был не первый на моем жизненном пути. Не первый. Но про это позже. Как-нибудь в другой раз.

Глава 33. Любовные письма

Марлис, моя главная и лучшая немка… Это была очень трогательная и очень печальная история. Как потом стали говорить, «я плякаль». Романтика, слезы, клятвы, пьяные — да и трезвые тоже — скандалы. Нестерпимая тяга друг к другу. Письма, когда разлучались. Мы признавались в разном таком, про что люди обычно молчат, а некоторые и вовсе не думают. Было смешно вот еще что: когда у меня было хорошее настроение, я шпрехал по-ейному. Когда плохое — то по-нашему. Она отвечала на том, на каком заговаривал с ней я. Когда плохое настроение было у нее, то она, натурально, шпрехала, ну и я отвечал соответственно. Когда не в духе оба — каждый говорил на своем, не разжевывая, не артикулируя, не подлаживаясь ни под кого, скороговоркой, часто и на сленге. В итоге обоим это шло на пользу, само собой. Не знаю, есть ли метод лучше этого — учить язык, живя с его носительницей, тем более на одной жилплощади. Учеба шла день и ночь. Все темы, какие только бывают, всякие эмоции, ну и ваще. Слова и словечки. Слоги. Междометия. Partikeln. Нет, эффективней этой методики ничего нету. Будь я моложе, завел бы щас китаянку. Просто непременно. Но теперь-то уж чего, поезд ушел. Зачем новые языки, когда уж точно не успеешь их выучить? И нет ни времени, ни желания осваивать еще одну чужую страну?

Как-то сложилась парадоксальная ситуация: я поехал в Рейх, а она оставалась в Союзе. Это было дико странно! Мне казалось, что я попал в какой-то перевернутый мир. В котором всё наоборот.

Потом она уехала, вроде как на год точно, а дальше как получится, и я писал ей письма по две штуки в день, и там столько было розового сиропа, о! — с букетом, точнее, всклень.

Ответы она должна была отправлять на адрес моей матери, а та обещала пересылать мне. Почему так? А жизнь дала трещину и ускользала у меня из рук, я никак не мог за неё зацепиться, разве только ненадолго — а потом опять всё срывалось, и я начинал заново на новом месте, с новыми людьми, и не знал, где и с кем буду через неделю. В такие провалы много кто попадает, но не все выбираются.

Немка была единственной отдушиной. Только мысли о ней и радовали меня в тот год, который легко мог стать последним, если б завернуло покруче, я б не стал цепляться за жисть-жистянку и требовать продолжения банкета.

И вот, значит пишу я ей, пишу — «и нет мне ни слова в ответ». Знаю точно, где мой адресат, но что толку?

Я ничего не получал от нее! Иногда казалось, что я уже начинаю реально сходить с ума, от накала этих страстей. Ну а что, у меня было довольно сильно измененное сознание. Любовь-морковь, страсти-мордасти, отвращение к женщинам — ко всем, кроме нее. Какой грязью казались мне мысли о сексе с посторонними девками! Я через одежду не то что видел, но угадывал, по памяти, половые признаки и детали знакомых или просто встреченных на улице дам. Мне казалось, что я просто сблюю, если раздену какую-то из них, из числа этих чужих, что я весь загрязнюсь, испачкаюсь в ее любовных сучьих жидкостях. Которые представлялись мне в моих кошмарных мыслях — ядовитыми, жгучими, прямо серной (сера, адская сера!) кислотой. Не исключено, что я мог бы тогда убить даму, если б она всего лишь интимно и прямо пристала ко мне. И обнажила б женскую, точнее, блядскую свою сущность. Или — сучность?

Я не получал от своей, навеки моей немки писем, ну и чего еще тут было думать? Без вариантов. Опять, блять, несчастная любовь. Со мной такое бывало не то чтоб каждый раз, но время от времени таки да. Когда паузы между такими романами, между этими яркими вспышками несчастий затягивались, я начинал по этим страстям просто даже скучать. Я догадывался, что круче в жизни ничего и не бывает. Несчастная любовь — такая роскошная специя, которая одна только и дает тебе ощущение, что ты жив, что ты существуешь, дышишь полной грудью и на всякую прочую ерунду не обращаешь внимания. Поскольку поглощен чем-то самым главным, ярким и сильным. Да, что-то в этом было. Определенно было! (После мне рассказывали лудоманы, что выигрыш ничего им не дает, ну разве только деньги, подумаешь! Так они и в Африке деньги. А вот когда эти маньяки проигрывают, то проходят по всему спектру ярких переживаний. Звучит вроде совсем глупо, но я такое слышал не раз от дружков, показания у них совпадали.)

Ну и, как всегда в таких случаях, при ах несчастной любви — запои, веселые девицы (все-таки), пьяные слезы, признания случайным собутыльникам. Обычный джентльменский набор, в который еще вместо презервативов входили гонококки и вендиспансер — он существовал как будто специально для таких романтических коллизий.

Потом случилось ужасное, что отравило мне жизнь на много лет, а может быть, и навсегда — но со временем все ощущения, к щастью, угасают и притупляются. Мать долго болела… И потом — всё. Кажется, именно на ее похоронах мой брат двинулся головой и после, через считанные годы умер — в дурдоме. Я был всё ж старше него и, возможно, поэтому крепче — и несколько циничней. Может, я тоже повредился умом, но в какой-то легкой форме, скрытой не то что от людей, но даже — до какого-то момента — и от меня самого. И да, если человек полностью тронулся, но не подает виду — чем он отличается от «нормального»? Я когда-то вдруг увидел: многие, да почти все странные поступки, убийства, измены, предательства — объясняются не какими-то таинственными причинами, а обычным психическим нездоровьем. Лучше всех это понимал и описывал человек с серьезным диагнозом — Достоевский. И, конечно, на втором месте — Гоголь. Оба они сильно — ну, того. Вот в чем их творческий метод и бешеная заграничная популярность одного из них! Да.

Короче, я вышел из пике, из того штопора, в который тогда вошел, — и неким странным образом выжил. И даже смог делать вид, что ничего не случилось. Я не попал в дурку даже на короткое время.

Мать была совсем молодая, до пенсии ей было еще пахать и пахать — но вот… Когда она лежала в гробу, ее лицо было тоньше и красивей, и счастливей, чем при жизни. Мысль о том, что мы с ней больше не встретимся, сильно обесценивала всю мою оставшуюся жизнь — в моих глазах. Я залез в шкаф с ее вещами, хотел найти и забрать себе какие-то фотки и письма. Конвертов всяких вскрытых я нашел много. Отдельно лежала толстая кипа нетронутых писем — из Германии. Знакомый, чуть не до боли, почерк. Я кинулся читать, забыв обо всем прочем. В письмах моей немки было еще больше розовых слюней, чем в моих. Господи, чего только я там не вычитал! Страсть, откровенность, фотографии, где она голая, — правда, ч/б. Лживые преувеличенные признания, обещания покончить с собой, если я ее брошу, ваще высокая трагическая нота — ну, как же я, негодяй, могу ей не отвечать?! Я выглядел в ее глазах каким-то мудацким Ромео. Получилось так, что мы оба писали свои письма в никуда. Прервалась связь времен. Обрыв на линии. Бедная моя мать не знала немецкого, не могла там ничего понять, ни слова — там же не было ни Hande hoch, ни Halt, ни Feuer, ни abfuhren, ни Ofizzieren — Komissaren — Juden. Но ей и так, без слов, всё было ясно. Да, я столько раз слышал от нее, про немцев:

— Наших убили, а сами живут…

Понятно, какие у нее при этом были у нее глаза и скольких слез это ей стоило. Слез и испорченной жизни. Она росла нищей сиротой, а мать ее из молоденькой офицерской жены превратилась в уборщицу и продавщицу пива в парке. Образования, дипломы, карьеры — ничто не смогло вытравить из матери ее рабоче-крестьянскую натуру. Которую унаследовал и я. Насколько это плохо, сколько в этом лузерства? Откуда мне знать, я ж не вижу этой картинки со стороны. И доволен тем, что у меня есть, и хорош себе, каким бы я ни был. Каково это — быть профессорским сыном из Питера? Не знаю и не смогу этого узнать. (Как и того, что чувствуют женщины.)

Ну вот. Мы были отрезаны друг от друга, я и моя немка, этим вот бронированным пуленепробиваемым стеклом из спрятанных писем. И наши жизни после этого текли по разным руслам. Жалею ли я о чем? Чтоб да, так нет. В молодости я мог еще о чем-то жалеть, но в какой-то момент мне открылось, что прошлого нету, его не существует, сзади — ничто, всего лишь пустота. Которая не стоит ничего, ни даже жалости. Тогда мне было больно, когда я читал письма, вернувшиеся из небытия, из мира мертвых, убитых, замученных жизнью. Больно — однако ж никакой тени упрека в адрес матери я в себе не различил. Она была кругом права, была в своем праве, и винить ее мне было не за что. Я просто принял случившееся к сведению. Наши мертвые схватили меня и не пускали к живым немцам. И немкам.

Всё было кончено. Перед смертью мать успела резко изменить мою жизнь. Немка ушла в свои свояси. Я отделился от нее. Кстати, я после видел много смешанных семей с уже полностью немецкими детьми — и ни одной из них не позавидовал. И не порадовался. Да и в моем случае до такого, скорей всего, и не дошло бы. Мать просто укоротила эту агонию. Агонию бешеной страсти. Прервала эту веселую опереточную русско-немецкую войну с непредсказуемыми последствиями — остановила на той стадии, когда она еще только разгоралась, да.

Ну и потом, как бы я показал свою немецкую красавицу дедушке-фронтовику? Нереально. Отака херня, малята.

Всё пропало.

Она пропала.

И тоже. Я искал ее, но найти не мог.

Глава 34. Любовь до гроба

Нашлась она случайно и внезапно. Как часто бывает.

Оказалось, что она в Африке. Не то чтоб она сбежала туда лечить разбитое мной сердце и начинать новую жизнь со своими любимыми красавцами-неграми (чтоб утешить меня, она рассказывала, что приборы у них конечно, хоть и здоровенные, но зато не работают толком) — но отчасти это было верно, и просто всё совпало.

Я захотел сделать ей сюрприз. Безо всякого скандала, без африканских страстей — какое я имел на нее право, после всего? Когда бросил ее беззастенчиво и грубо? Неважно, что то была не моя вина.

И вот.

Как-то раз, отправившись с братвой на сафари, я сделал крюк — и заскочил к моей Велосипед. Возможно, мне хотелось насладиться местью: вот она какая дура, бросила меня (чему я, честно говоря, даже радовался, особенно в момент расставания, но зачем же это выставлять напоказ) и уехала к своим неграм, а вот я как белый человек богато путешествую по далекому континенту.

Мы встретились в городе, в кафе.

Она позвала меня к себе в гости.

Поехали к ней.

Ну что, неплохой домик в живописной местности, на холме, с видом на океан. Бассейн. Кухарка, еще какие-то слуги — правда, сонные и ленивые. Джо к тому времени куда-то делся, пропал, но в ее распоряжении были, она коротко это обрисовала, лучшие красавцы из местных, роскошные животные. Небось она сильно привирала, чтоб меня уесть. Кстати, белые тоже были в ее меню. Отчего нет, я б тоже, случись мне жить в Африке, пожалуй, завел бы себе разноцветный гарем — ну в те годы. Сама она там, на лоне дикой природы, что-то писала/переводила, встревала куда-то посредницей, что-то выпиливала, выкраивала для себя, да и подарки какие-то ей доставались от мужиков. Мы еще прокатились на ее мотоцикле, поднимая пахучую африканскую пыль, которая наполовину была, небось, пыльцой диких ядовитых цветов.

Я пробыл там пару дней…

(…)

Мы попрощались, и уже в самолете я начал подумывать о новой поездке в Африку, чтоб заодно завернуть к своей (бывшей) Велосипед.

По прибытии домой я написал ей, она быстро ответила, и так далее, пошло-поехало. Марки на конвертах были такие, что мне было больно от их бесполезности — эх мне бы их лет 40 или даже 50 назад. Письма были полупустые, между строк вмещались какие-то смутные мемуары и мутные желания, легкие намеки, несколько преувеличенные раздутые страдания от разлуки — и шутки, без которых в личной жизни сразу начинается тоска.

Дальше переписка прервалась. Месяц, два оттуда не приходило писем. А потом я получил цидулку (это от немецкого Zettel, кстати, которое пришло к нам, скорей всего, через идиш) из ее деревеньки, но почерк на конверте был чужой, не Велосипед. Писала ее подруга, белая, она тоже сбежала от цивилизации. И вот что она мне — прочтя прежде мои письма — сообщила. Велосипед разбилась на своем ржавом, старом — чуть не написал трофейном — мотоцикле, спасти-то спасли, но после аварии она могла двигаться по жизни только на инвалидной коляске, растолстела и с горя стала пить сверх обычного. Она уж более не была африканской королевой, как прежде. А превратилась в скучную жалкую тетку. Что ее никак не радовало. Финал угадать нетрудно: она накопила обезболивающих таблеток, смешала со снотворным, долила в стакан виски — и устроила отходную вечеринку, для себя одной. Типа «корпоратив фрилансера». Ну да, человек рождается в одиночку и умирает чаще всего тоже не на веселом банкете. Хотя — рождается все-таки в компании, присутствует как минимум роженица, а часто и повитуха со вспомогательным персоналом — это так, кстати.

Получилось, что старый смысл жизни Велосипед пропал, а новый было уж поздно искать. Она как чувствовала, что не засидится на этом свете, не задержится, и до этого крушения подсознательно, как знала, изо всех сил спешила насытиться юными красавцами, впрок. Впрочем, если б она осталась в Европе и помучилась там тогда пару-тройку лишних лет, то, не сходя с места, получила б открытую границу — и через нее африканских качков quantum satis, с доставкой на дом причем, спасибо Меркель. А с мотоциклом… Не хочу рекламировать немецкую медицину, но африканская против нее — хуже русской рулетки.

Вообще поймать этот момент — когда надо срываться и ехать куда-то, а когда тихо сидеть на жопе — это самое важное в жизни умение. Бросить всё и рвануть в чужие края? Или сидеть на берегу реки, ожидая, когда мимо проплывет труп твоего врага? Ну или твой собственный. Или оба сразу, дуплетом таким.

Но, как бы то ни было, она прожила свою жизнь так, как хотела. Могла б это всё еще продлить, протянуть, но длина жизни — не самое в ней главное. И destination — тоже вещь второстепенная. Самое важное — курс, направление. Ну и фарш, которым ты наполняешь оболочку жизни. Так что по-хорошему — всё у нее сбылось!

Да… Нельзя сказать, что я уж прям так охотился на немцев или что они гонялись за мной по всему миру, чтоб при удобной возможности кинуться ко мне и озадачить, смутить, поднять или испортить мне настроение. Нет. Просто мое ремесло само бросало меня на немцев — как некая сила выкидывает на берег китов. А зачем, по каким причинам я выбрал себе такой хлеб — это уже другой вопрос.

Глава 35. Стена

Та их знаменитая Стена — штука важная. Она была вроде ж на века! Но в один прекрасный день глядь — и ГДР куда-то пропала. Вот была, только что — и вдруг нету ее. Стены, границы — как-то всё расшаталось, сдвинулось, поплыло. Выяснилось, что всё относительно, старый еврей таки да, не обманул нас.

Столько русских ломанулись на Запад!

Была такая история с одним моим деятелем искусств.

Еще при совецкой власти, в декабре в 1989-го, одна девушка привезла из самого Парижа свежий номер «Пари матч» и показала знакомому — близко — художнику фотку, а на ней взасос целуются два старика. И говорит:

— Вот что тебе надо рисовать!

Врубель — а это был он — задумался… Девка все-таки только что из Парижа приехала! А не из Жмеринки какой-нибудь.

Девушка была известна в московско-питерских кругах. Она тусовалась с культурными людьми, с художниками там, то-се, и с кем-то из них вступала в отношения, ну а как иначе. В свободное время писала рецензии — и какие-то из них, бывало, даже публиковала.

Врубель думал, думал… Вообще он давно уже изготавливал произведения искусства. Так он называл свои картинки, срисованные с газетных фотографий. Этот творческий метод он открыл в 1983 году. И начал эти свои поделки выставлять. Первая такая выставка прошла в августе 1986-го в Раменках, в маленькой квартирке Саши Морозова, купленной частично на мои деньги. Автор тогда продал несколько полотен, за дорого: аж по пять рублей за штуку!

Морозов был этими сделками недоволен, он орал:

— Зачем ты это делаешь? Ты всё портишь! Художник не должен ничего продавать! Прекрати! Рисуй и не отвлекайся ни на что!

Врубель тогда удивлялся: «Чо он кричит-то? Вроде ж давал мне понять, что художником меня не считает…»

Вскоре после этого Морозов увел у художника (первую) жену. Которая, как после выяснилось, ни для кого из них не оказалась последней. Жизнь продолжалась.

— Да, точно надо это рисовать! Поцелуй старцев! — сказал Врубель Пригову, пришедшему в гости.

— А где? — спросил тот.

— Ну как где? Дома! Мастерской-то у меня нету.

— Дурак! Это на Берлинской стене рисовать надо!

Шутка удалась. Врубель долго смеялся, сверкая единственным верхним зубом.

Рисовать — то есть срисовывать — этот поцелуй он начал все-таки у себя дома, в Москве. В январе 1990-го. В натуральную величину — запасся бумажными листами с тем расчетом, чтоб их после склеить и вышло б три метра на пять. Метод известный — по клеточкам.

Рисовал, рисовал — но не дорисовал.

Потому что к нему пришел большой галерист из Берлина и говорит:

— Ну что, собирайся! Поедешь со мной. Я сделаю тебя знаменитым и богатым!

Теперь все старые знакомые Врубеля восклицают: это я, я привел немца! И тем самым сделал Врубеля знаменитым! Он благодаря мне состоялся!

Богатый гость нельзя сказать что свалился как снег на голову. О его приходе Врубеля предупредили заранее. Он волновался: ну а что, Берлин — это настоящая Европа. Большие галереи! Слава, деньги, поклонницы, короче — щастье.

От волнения художник, конечно, напился. Так бы поступил на его месте каждый.

И вот в тот прекрасный февральский день 1990-го Врубель, пьяный, слышит голоса — русские причем. Почему русские? Немца же обещали! А какой же это немец, если он по-русски?

Это и был Саша Бродовский. Москвич, еще при Советах уехавший в Германию. И там прославился тем, что сделал первую в (Восточном) Берлине выставку русского авангарда! Ранее в ГДР не было ничего такого, не разрешали. Там при старом режиме авангард был под запретом.

В те годы в Берлине было абсолютно всё то же самое, что и в Москве, только хуже. В перестройку художники из ГДР заходили на московские выставки и говорили: «За это нас бы посадили сразу, не глядя… Нам разрешают экспрессионизм, но только чтоб не про Ленина, не про Горби и не про Хонекера».

И вот Врубель всё бросил — и по зову Бродовского помчался в Берлин. Как сделал бы на его месте каждый.

Галерист встретил своего нового художника на вокзале и первым делом отвез к той самой знаменитой стене, которая должна была прославить обоих…

Довольно быстро некая важная тетенька закрепила за ними место на стене — между метро Warschauerstr и Ostbahnhof. За это художник на 50 лет передал ей авторские права на всё тут нарисованное.

Но главное и самое знаменательное было то, что тетка даром выдала бедному русскому художнику фасадные краски и кисти, всё это — made in West Germany! И стремянку, тоже фирменную, западногерманскую!

Галерист же, как ему и положено, заботился о своем художнике: привозил на объект судки — суп и второе.

— Я никогда в жизни в таких роскошных условиях не рисовал. Точно! — умилялся автор знаменитого поцелуя.

Это была просто сказка: в январе 1990-го Врубель и Пригов смеялись — ахаха, на стене нарисовать поцелуй! — а в июне того же самого года изображение уже красовалось на Берлинской стене.

И вот, наконец, торжественное открытие раскрашенной стены. Фурор! Пресса слетелась со всей Германии! Слава, щастье, шум!

Это хорошо. А с деньгами что? Посыпались они на счастливчика?

Не сказать…

— В чем проблема русского искусства? — спрашивает меня Врубель. И сам же отвечает: — В том, что никто из наших не втусовался на Западе. Кроме Кабакова, который живет в Америке. И Володи Сычева — фотографа, который из Москвы переселился в Париж, а после в Берлин. Но это исключения! Втусоваться же можно двумя путями. Либо ты выпиваешь и/или спишь с Уорхолом — либо еще каким-то хитрым способом прославляешься.

Миллионерами в нашей профессии стали только затусованные люди. Есть международная тусовка — дилеры, галеристы, разные хедж-фонды, которые за всем этим стоят… Естественно, аукционные дома влияют на процесс. Попал ты в эту тусовку — получаешь шанс разбогатеть… Однако тут вот какая беда: я, в отличие от Энди Уорхола, не коммерсант. А тот в начале придумал не арт-бизнес — но бизнес-арт. Он сделал открытие: искусство должно быть тиражным. И эту концепцию навязал всему миру! Теперь благодаря ему тиражные вещи стоят денег. Уорхол, он же сначала придумывает бизнес, а потом подкладывает под него искусство. Американец! Такой он человек… А у нас не получилось с деньгами — ну да и хер с ними. Хотя некоторые считают меня состоятельным человеком. Как же, две мои картинки на Сотбисе ушли по 100 000 за каждую. Акрил на ДСП. Но, увы, продал их не я. Они у меня были куплены в свое время, в 1992-м, за 6 000, а аукционный дом их вот так перепродал.

А дальше — скандал! Как только Врубель более-менее прославился, сразу нарисовался тот фотограф, француз, который и сделал кадр с поцелуем. У француза как раз открылась в Берлине фотовыставка, недалеко от стены, ее тогда собирались реставрировать, и Врубель приехал, чтоб защитить свой шедевр, — а то мало ли…

И вот этот Режи, фотограф, подходит к работе Врубеля (который стоит рядом) и как лягушка-путешественница восклицает: «Это я, это я! Это мое!» И француза сразу начинают фотографировать репортеры, которых полно кругом. Ну а че, прекрасный кадр! А вдруг еще и подерутся, тогда вообще красота!

Пресса ждала суда: вроде ж должен Режи сражаться за свои права! Но с этим не всё было так просто. Там сложная ситуация. Вот есть такой Жора Пузенков, художник из Мюнхена. Однажды он срисовал фото Хельмута Ньютона (то, на котором голые модели цепью идут на зрителя). Конечно, судиться, дело верное! Ньютон vs Пузенков! Однако суд, как ни странно, состава преступления (плагиата) не нашел, и постановил: это всего лишь безобидное цитирование. Похоже, адвокаты объяснили это всё французу из «Paris match», и он в суд не пошел… Перспектива и правда была вялая, после истории с Ньютоном. У Врубеля действительно была в чистом виде цитата: он же срисовал маленький кусочек большой фотки, на которой было увековечено всё восточногерманское политбюро, вокруг слившихся в поцелуе лидеров братских стран. Многие немцы сейчас уверены, что вот это, на картине — специфический коммунистический поцелуй. Школьников немецких приводят к стене, у них это по программе, история искусства — так им говорят, что это — старинный русский обычай. Врубель спорит: «Вот я — русский, но я так не целуюсь!» Знатоки истории спорят: ведь сохранилось много старых фото, на которых крестьяне целовались в губы. Есть известный плакат — совецкий солдат в каске и крестьянин слились в поцелуе. Это когда Красная Армия вошла в 1939-м в Польшу, то есть как бы на (в) Западную Украину.

— Я, кстати, когда рисовал тогда на стене, ворчал: «На хера мы это делаем? Денег не платят… Стену снесут через месяц. кому это нужно?» Я русских коллег приглашал тогда приехать в Берлин порисовать на Стене. Все отказались: «Зачем? Дурак ты, что ли? Не на стенах малевать, а в галереях выставляться!» Теперь жалеют страшно. Это грустный парадокс: работа моя очень известна, а сам я — нет…

Я решил выступить в роли художественного критика, проникнуть в суть искусства — и сказал Диме:

— Ты вот по клеточкам с фотки переводишь рисунок на полотно. Это мне напоминает творческий метод Остапа Бендера, который обводил тень Кисы Воробьянинова, создавая на пароходе агитационный плакат.

— Да, да, да! Было! И какой успех! Миллионы людей помнят этот сюжет!

— Видишь, я объяснил тебе глубинный смысл и истоки твоего искусства. И сам я что-то понял. Зачем мне покупать твои картины? Я и сам могу срисовать сюжет со смешной фотки…

— Не, не. Ничего не выйдет. Сразу — нельзя. Надо все-таки тебе годика два поучиться рисованию. Без этого никак, — сказал он со вздохом.

— Это как с пианино — руку надо поставить?

— Ну, может, и так…

После я, прохаживаясь по мастерской художника, увидел новую работу: на ней изображен коллега (Врубеля) Павленский, прибивающий свою мошонку к Красной площади.

— А ты его яйца с натуры рисовал?

— Ну, давай я скажу — да.

Глава 36. Gorby

Но Врубель всё же не самый великий из русских, служивших идее величия Германии. Вон есть же Горби, «лучший в мире немец», или как там его обзывали в Рейхе. И он тоже на этом ничего не заработал, как и Врубель. Мы с МС виделись в живую, было дело — по работе, конечно. Он вещал что-то свое, как обычно туманно, уходя от вопросов, как корабль от торпеды, а я это передавал своими словами, как мог. На чужом языке.

Вообще люди часто говорят, что это ужасно, страшно — синхрон. Что нормальный человек на такое никогда не отважится. Нельзя же, в самом деле, до такой степени знать иностранный, чтоб понимать и переводить все-все нюансы? Это ж нереально, ну не верить же нам сказкам про Штирлица, который успешно косил под бундеса. Стало быть, это чушь, безумие, и люди, не состоящие на учете в психдиспансере, в такое ремесло не подадутся? Это что же, всё блеф и фикция? Странно, что синхронистов не разоблачают и не выгоняют со скандалом, типа «вон из профессии» — да? Но на самом деле выгони этих — а новые лучше будут, что ли? Откуда они вдруг возьмутся?

Но на самом деле — ничо в этой работе страшного нету. Ну, во-первых, заранее, перед заседанием или конференцией — или что там у нас — тебе же дают тему и идею. И ты пробегаешься по ним, вспоминая слова — или видя их в первый раз в жизни, так и что, залезь в словарь. Во-вторых, тут нужна простая человеческая наглость, без которой вы в этом ремесле (да и не только в этом, список их довольно длинный) покажете бесспорную профнепригодность. Не понял чего-то, не сообразил — ну, переведи наугад. Вдруг тебе повезет, и ты случайно выберешь правильный вариант, тогда — bingo! А вдруг не угадаешь? Плевать. Вы для развлечения вслушайтесь в выступления политиков, да даже и на своем языке. Что, прям всё вам понятно? Всё четко сформулировано? Нету ошибок, ляпов и разночтений? И вы можете это повторить пусть не слово в слово, но — передать смысл? Которого чаще всего там нету? И можно отыскать лишь слабое его подобие? То-то же.

Ну и потом, если че, вместо непонятной фразы — fill the blanks, можно дать какую-то прописную истину, дурацкую банальность. Или — пустое выражение типа «Больше внимания разным вопросам!» Или «Мы за всё хорошее против всего плохого!», «Мы всегда пытались принимать сбалансированные решения, учитывающие интересы всех сторон». Кто будет это опровергать? И да, непосвященные думают, это потом перевод кто-то проверяет, сличает с оригиналом. И ставит толмачу оценку. Штрафует его или премирует, или выгоняет с работы. Но кому это нужно? Конечно, оценки выставляются в итоге — какое-то подобие оценок. Но учитывают при этом не ошибки — а другое, совсем другое. Легок ли переводчик в общении. Насколько он симпатичен. Что у него с чувством юмора. Как он насчет бухнуть. Если общение более плотное и на выезде, важен и моральный облик толмача. К примеру, попросят его перевести беседу с проститутками, чаще, конечно, с сутенером или с мадам — а он скорчит рожу и еще после стуканет. Ну вот кому нужен такой посредник? Никому. А что там переводчик говорил и как — на это заказчик мало обращает внимания. Как показывают опросы.

Ну а Горби легко переводить. «Это очень хороший вопрос, спасибо, что вы его задали». Ну и далее поток сознания, который персонаж и сам бы не смог повторить.

Конечно, на первых порах я его видел, как все, только по ящику.

Первый раз — это был апрель 1985-го, когда Михал Сергеич из телевизора смотрел, как мы с моим приятелем Толей Иванчиковым, ныне покойным, пьем водку и закусываем ее плавлеными сырками, — временные же были трудности с продовольствием, а бухла хватало. Я тогда нечаянно вслушался в речь партаппаратчика и, хотя не отличался никогда политической прозорливостью и сбывшимися прогнозами, в перерыве между третьей и четвертой рюмками спросил собутыльника:

— А вот понимает ли Горби, что он начинает обрушение коммунизма — или это у него так нечаянно пошло-поехало? И он пока еще сам ничего не понял?

Толя выпил молча. Он был член партии и, небось, переживал по этому поводу больше, чем сам Михаил Сергеич.

Потом Горби сильно меня подставил — вот меня лично. В очень важном вопросе — жизни и смерти, не больше не меньше. Это был исторический день — 1 мая 1986 года. Я — в компании рыбаков-собутыльников — сплавлялся на резиновой, черной, как субмарина, лодке по речке Жиздра и на ходу дергал спиннингом щучек. Места удивительной красоты уже были «зоной бедствия», радиоактивное же заражение, до украинской (на тот момент воображаемой) границы рукой подать, а там четвертый блок, и радиоветер от него. Правда, я еще об этом не знал — в отличие от Генсека. Жарило солнце, в небе ни облачка, я этому радовался после северной бесчеловечной зимы — и загорал topless. По небу весело плыли — инкогнито — радиоактивные облачка. Михаил Сергеич к тому моменту уж четыре дня как знал, что там деется в Чернобыле, со всеми подробностями, но всё еще сомневался — говорить мне про это или нет. И вам, кстати, тоже. А вы как раз шли в первомайских колоннах и, размахивая красными, как бы предупреждающими о несчастье и опасности флажками, забивали ноздри радиоактивной пылью, т. е. подвергались воздействию одного из поражающих факторов ОМП. Когда (если) по вам грохнут серьезной бомбой, это не будет как гром среди ясного, как в тот Первомай, неба — вы уже прошли тренировку, и вам почти не страшно. Не в том смысле, что не опасно, — просто будет легче это переживать. Без особого надрыва. Горби, мне кажется, сидел в те дни в бункере или на дальней даче, как и положено настоящему вождю. Он — в лучших совецких традициях — только через три недели выступил с речью, в которой сказал всё, как бы пародируя рябого кумира своей молодости, который тоже с некоторым опозданием обратился к народу своему, к братьям и сестрам, давая в 1941-м камент на бедствие.

Живьем же я впервые увидел его в его же Горби-Фонде на какой-то годовщине Раисы Максимовны. Но смотрел я больше не на него… А на девчонку удивительной чувственности. Я уж было кинулся к ней знакомиться (не могу сейчас вспомнить, с какой целью, это был подсознательный импульс) — но меня кто-то одернул:

— Ты что, сдурел? Это же внучка Горбачева!!!

Надо сказать, что я почему-то сразу успокоился и вернулся на место. Внучка президента СССР — это типа святое.

А вскоре в модном журнале «Медведь» вышла эротическая съемка этой вот внучки! Развели меня как лоха. Ах, типа, святая.

В кусок времени — от первого показа вождя в ящике до моей встречи с его исторической внучкой — столько всего успело вместиться… В промежуток влезла целая жизнь! От хмурого худосочного Совка, где Горби был одним из унылых бюрократов, скучно вравших насчет коммунизма, — до постсовецкого московского блистательного Вавилона, в котором Михал Сергеич себя довольно уютно начал чувствовать, ворочая миллионами и наслаждаясь любовью Запада. В основном почему-то только Запада — хотя и это тоже немало.

Впрочем, не думаю, что я умней Горби. Не мне его поучать, особенно задним числом. Как некоторые…

Но я часто думал о его жизни. Конечно, когда работаешь с человеком бок о бок, да еще с таким великим, интерес неизбежен, хоть какой-то…

Какие-то детали меня цепляли. Витя родился в крестьянской семье. Ему с детства приходилось в каникулы не на курорты, не в пионерлагеря ездить — но вкалывать в полный рост, по-взрослому. С отцом, на комбайне, помощником.

— А кто такой Витя? — спросите вы. Вот, вы не знали, что будущий президент был же Витей сперва назван. Но дед Андрей, когда решил пацана крестить — ну а его вы ждали от крестьянина-единоличника, оттянувшего срок на лесоповале? — перед началом обряда поменял пацану имя. С Виктора, с победителя — вот на Мишу, который в конце концов потерпел очень зрелищное поражение. («До свиданья, наш ласковый Миша».) Смена имени — это не шутка. Это поворот линии жизни и перемена Судьбы.

Второй дед нашего Горби, с опереточным именем Пантелей Гопкало, как будто он — персонаж какой-нибудь «Свадьбы в Малиновке», был хотя и активистом и зверствовал при проведении коллективизации, но тоже пострадал от совецкой власти, будь она неладна — побывал в ссылке как троцкист. Небось Миша с самого начала хотел сбежать подальше от этого идиотизма деревенской жизни… От которого ему иногда удавалось спрятаться на сеновале, а это всяко получше лесоповала — и там в счастливом уединении по три дня кряду читать «Всадника без головы». Смешно. И всадник не абы какой, а — без головы… Погружение в фэнтези типа теперешнего сериала Westworld! Небось эти сказки отвлекали его от мрачных мыслей: всех кругом сажают ни за что, да и ссылка — тоже не сахар! Может, он думал: нахуя нам вот такая совецкая власть? Почему нами управляют вот эти фашисты, садисты ну или кто они там? Неровен час и самого посадят. Как водится, ни за что. Или он такого не думал? Верил, что лес рубят, щепки летят? Пусть гадов передушат, а он-то — хороший? А че ж не хороший — с отцом в одно прекрасное лето они отличились рекордным намолотом! И были награждены орденами, оба! Ого!

На этой почве школьника Мишу приняли аж в партию — ну, для начала кандидатом. Никто тогда не догадывался, что мальчик вырастет и станет не то что членом, а и вовсе мозгом партии.

А че-то рано как-то пошел он по партийной линии, в школе-то, а? Не рано. Ведь он школу кончил в 19 лет.

Второгодник.

Но это не от тупости, а по уважительной причине: он же был в оккупации, под (впоследствии любимыми) немцами, ну и пропустил учебный год. (Мог, казалось бы, по-немецки выучиться, живя так долго в Германии, то есть на территории Третьего Рейха. Ставропольнаш. А он еле-еле экзамен на четверку сдал. Как это всё странно и смешно.)

Горби после, кстати, рассказывал, что ему очень понравилось кино «Свои»:

— Я сам пережил вступление немцев. В 1942-м году в Ставропольском крае полицаи стали управлять. Мой дед — председатель колхоза, отец — фронтовик, вот меня и прятали. Кто были «свои»? Люди из нашего села Привольное упросили одного немолодого человека стать старостой, чтобы своих спасать. И после прихода наших всё село за него боролось. А ему все равно 10 лет присудили. Но он освободился досрочно — умер в лагере…

Боролись, боролись люди за доброго коллаборациониста, врага народа, изменника родины, приспешника оккупантов. Но на них гаркнули — и пошли они, солнцем палимы. Причем палимы довольно сильно, юг же. Такая страна. Работал на ненавистных тварей немцев? Сдохни, падла. Не дергайся. Справедливости не жди. Помалкивай. Хороший урок дали мальчику. На всю оставшуюся жизнь. Он усвоил.

Короче, с младых ногтей Сергеич понял всё про политику партии и правительства. На простом таком, житейском примере. И поняв, (долго) не прокалывался, не попадался. Вот это «пребывание на оккупированной территории» он хитро и мудро скрывал после в анкетах. Ему это после ставили в вину — как же, обман, подделка документов!

И еще он молчал про репрессированных дедов. Не сам додумался — посоветовали доброжелатели, кто-то из районных аппаратчиков. По-человечески. Не стуканул человек, но — вместо этого — помог. Как это ни странно!

Ну а что, не хотел человек анкету себе портить. Ничо страшного. Но зачем в анкетах был такой пункт? А затем, что оккупация — это был такой затяжной момент истины.

Вот представьте: жили люди в полной уверенности, что страна их — великая, армия — непобедимая, Сталин там, Ленин и прочие — титаны и строй — самый что ни на есть. Ну и партия, соответственно. Если война, то малой кровью и на чужой земле. Как в песне: чужой земли мы не возьмем ни пяди, но и своей врагу не отдадим, все ж в это верили. И вдруг! В один момент жизнь рушится. Армия бежит. Стариков, женщин и детей отдали фашистам на поругание.

И эта вражеская власть длится целый год! Немцы пришли и делают что хотят, плевали они на всё и ложили на строй, на Сталина, на ленинский ЦК; «срать хотел я на вашего Ленина», как пели хиппи на Твербуле, заменив в «Марсельезе» французский текст русским. И ничего фашистам за это (сразу)! Это сломало многих. Спокойствие местных в оккупации — удивительная штука! Власть переменилась, совецкой уж нету, ах ужас-ужас!!! — но оказалось, что и хрен бы с ней. Без нее, как выяснилось, вполне можно жить. Небо не упало на землю. Были коммунисты, стали фашисты — и что теперь? Усраться и не жить? Никаких, заметим, массовых самоубийств, никакого бросания под танки, никаких демонстраций под красными флагами, типа убейте нас за родину, за Сталина… Будет Путин — будет Россия, не будет Путина — не будет России. Хорошая шутка. Абассаца.

Ну, потом Красная Армия вернулась со всеми этими вот казенными делами, с государственным совецким идиотизмом — я про идеологию. А психотравма — что, так сразу вылечилась у Миши? При том что травму эту и не лечил никто. Ломаные люди, битые, они при немцах глянули на жуткую изнанку жизни, увидели правду-матку. И дальше про эту открывшуюся им истину молчали как рыбы. Да, заткнитесь, не открывайте пасть, если хотите жить. Вот потому и была строчка в анкетах насчет пребывания, строго говоря, в Германии, в Рейхе, или, стыдливо и лживо выражаясь, «на временно оккупированных территориях». Это, думаю, не из одной только шпиономании. А просто начальники решили, нельзя сказать что без оснований, на всякий случай лучше этим людям не доверять, не пускать их наверх. Могут подвести! Очень не исключено, что в решающий момент они сломаются. Опять. И — подведут! Просто оцепенеют. Начнут врать и изворачиваться. А?! Или — вместо диктатуры пролетариата задумают повернуть к демократии. Скажите мне, что это не влияет на человека — когда мальчишка лично видит, как рушится весь его мир, политический строй, режим, вся страна. И приходит враг, и выкидывает на помойку красные флаги и портреты вождей. И надо целый год (а в Донбассе так и вовсе два) бояться этого врага каждую минуту! И это — нежнейший возраст, с 10 до 11 лет! Конечно, такие вещи проходят бесследно, да?!

А еще есть такая штука, про которую в 1942 году и не слыхали, — «стокгольмский синдром» она называется. Когда жертва-заложник начинает симпатизировать своим мучителям. Тем же немцам например. И после — помогать им изо всех сил и в ущерб себе и своей стране позволить им сделать то, что никто прежде не позволял, — объединить Германию, допустим… Скажите мне, что нет такого синдрома, что я его придумал! (А если есть, то сколько он длится, пока проходит?) Вот только что придумал, заради красного словца!

Ничего личного, но черную бы метку уместно послать такому парню, волчий билет ему выписать, пусть на комбайне вкалывает, но выше — не давать ему ходу. Казалось бы. По всем понятиям.

Но вышло иначе.

Парень поехал учиться в МГУ. Кроме ордена, у него появилась еще и медаль — серебряная, за школу. Если б не «четверка» по немецкому, была б и вовсе золотая — тонкая шутка судьбы в адрес человека, который после пребывания на оккупированной немцами территории объединит Германию и станет почетным немцем.

В Москве Мишу поселили в общаге на Стромынке (где и я пожил когда-то), оттуда — пять минут на трамвае до Сокольников, далее — на метро до проспекта Маркса, а там — старый корпус на Моховой… На старших курсах МС переехал жить в высотку на Ленгорах. И я, кстати, тоже!

Он так и не выучился говорить по-московски. Как и я. И манерам не выучился городским. Как был, так и остался на всю жизнь, сам не раз в этом признавался, крестьянином. Деревенщиной.

Меня, когда слушал его в кабинке, это цепляло, да.

У него со старых времен осталась привычка ходить в ношеных вещах, а в обновках ему было как-то неуютно. Михал Сергеич, вот трудно в это поверить, легко мог за дружеской беседой принять на грудь 0,5 водки. По-человечески же было всё! В его молодости.

В 1953-м Горби сходил на похороны — Сталина (прям доказательство теории пяти рукопожатий — тоже ведь стал вождем!), который одно время дружил с немецким своим коллегой, они даже на пару раздербанили братскую Польшу. Миша провожал рябого упыря в последний путь не в одиночку — но со своим другом Зденеком (Млынаржем), будущим героем Пражской весны 1968-го. И тогда они, чех и русский, спрашивали друг друга: «Как же мы теперь будем жить, без Иосифа-то Виссарионыча?» Если вдуматься, это (тоже) не что иное, как форма психического заболевания. Которое не перестает быть менее ужасным оттого, что оно массовое, скорей — наоборот. Миллионы граждан сошли с ума. Страна была набита дебилами, идиотами, психбольными. Они были везде: учились в МГУ, служили в армии, водили поезда и самолеты, лечили больных. И много друг другу попортили крови. Бывали и смертельные исходы. Но государство, как ни странно, уцелело! И после еще довольно долго протянуло, прежде чем развалиться, рассыпаться, самоликвидироваться. Ну а чего вы хотели?

«Обитали в коммуналке, где на семь семей — один туалет и (одна) кухня. Отдельную квартиру получили уже после того, как дослужился до первого секретаря крайкома комсомола. Жили бедно, очень бедно, на грани… [Дочку] Иринку в два с половиной года пришлось отдать в детский сад. Возвращаясь вечерами, я, случалось, заставал мое семейство в слезах. Из-за загруженности на работе Раиса порой опаздывала забрать дочку, и та плакала: „Вы меня бросили“», — это из рассказов Самого, я иногда что-то такое переводил, когда он пытался втереться к кому-то из иностранцев в доверие.

Бросили! На произвол судьбы. Ну вот как Красная армия — русских отдала немцам тогда, малых детишек — тоже.

До нас дошли только обрывочные сведения о том, что Раиса Максимовна таки была недовольна, что муж выпивал. К примеру, однажды он с другом Зденеком, который его посетил в 1967-м (тадададам! прям накануне!), вернулся домой выпивши, в полночь, так она — ничего себе! — их не хотела в дом пускать. Но — так и быть, сдалась, после унизительных уговоров. МС это воспринял как должное. Ну, что тут сказать… Когда у тебя по хате, открыв дверь ногой, шастают иностранные солдаты, проходишь хорошую школу унижений и переживаешь их легко, играючи.

Еще про Прагу и 1968-й. Когда всё началось, МС, как и все его коллеги, не только громко осудил «чехословацкую весну», но даже и искал, и находил, и давил ее последователей-диссидентов у себя в крае, страшно далеком от Праги! Понятно, что это была не самодеятельность, просто спустили из ЦК инструкцию. Методичку. К примеру, будущий творец перестройки давил доцента Садыкова — и за что? А тот требовал усовершенствовать совецкий социализм! На фоне Пражской весны это было преступно и непростительно. Ну, гнобил этого Садыкова будущий лучший немец. Мучила его после совесть? Мучила, сам в этом признался после. Так и что? Его от этого не убыло. Надо ж соответствовать моменту, раз ты политик!

Но это еще не всё про ту братскую «весну». Про приквел я рассказал, а был же еще и роскошный сиквел. В 1969-м, на следующий год после, Горби был командирован в Прагу. Наводить тупой совецкий порядок. Трудно поверить, что было именно так — МС собственноручно душил заграничную перестройку. Наверно, посещали его там самые разные мысли, в том числе и крамольные. Если так, то главное было — молчать, чтоб не спалиться раньше времени. Схема тогда была несложная: сначала, значит, танки, а далее — мирные совецкие бонзы-каратели. Эффекта той зачистки чехам хватило на 20 лет. Зря наши старались, лучше б сразу скинули токсичный актив. Можно ж как-то прикинуть, сколько б сэкономили валюты? Долго еще гнали дармовую нефть «братскому» народу.

А где же был в это время Млынарж, после упразднения чехословацкой «весны»? (Как она изысканно рифмуется с так называемой «русской весной», которая проклюнулась позже, в Крыму.) Да никуда друг Зденек не делся, жил себе в Праге. Ну не то чтоб как будто ничего не случилось — все-таки из партии его исключили, без этого никак, — но не расстреляли, не посадили и даже не сослали! А позволили жить и работать в столице. На вполне приличной позиции — смотрителем в музее. Ну и как они упали друг другу на грудь, как обменивались мнениями по животрепещущему вопросу, самому главному тогда — чешские реформы и русские танки? Как вспоминали молодость, проведенную в задушевных разговорах, под водочку-то?

А никак. Не было ничего такого.

Горбачев не посмел повидаться со старым другом. Вот такие были жалкие времена, подлые нравы, трусливые партийные порядки. И только когда МС стал генсеком, то на всё плюнул и, не обязанный ни перед кем отчитываться, вызвал в Москву друга Зденека — из на тот момент уже эмиграции (Вена), и говорил с ним про что хотел, пока не надоело. Всё это МС сделал, да, осмелился — но тайком! Огласке факт встречи предавать не стал. Обошелся без пресс-конференции. А то неверно ж могли понять… Кстати, тот же Млынарж не обиделся, когда в 1968-м друг Миша разорвал с ним отношения. Все всё понимали.

Борьба систем! Битва идей! Ему, небось, и так было тошно, а еще и жена пила у него кровь. В протокольных загранпоездках Раиса спрашивала: «Миша, а отчего ж мы хуже, чем они, живем?» Муж ей не отвечал, он и сам был в шоке. Всё это описано.

Далее, после того как Горби, мягко говоря, потерял работу, потерпев сокрушительное поражение в политике, — он потерял и жену, которая была для него, кажется, важней карьеры, и если б его спросили, то выбор бы он сделал не задумываясь.

Но выбора никто не предложил. И он потерял всё. Просто всё. У нее обнаружился острый лейкоз, им часто болели «чернобыльцы», это был как бы кошмарный привет в жанре черного юмора — из прошлого, из тех двух недель, когда он молчал про взрыв на АЭС и люди жили так, будто ничего не случилось, и, не зная ничего про нашу маленькую совецкую Хиросиму, ловили рентгены — с каждым днем всё больше. Не к ночи будь сказано, это — сюжет для фильма ужасов, сценарий уровня Стивена Кинга.

Новая русская власть не стала выручать семью Горбачевых из этой беды. А спасли их — пытались спасти — немцы, благодарный народ. Это они спецбортом доставили Раису в немецкий госпиталь. (Как позже — Навального!) Немецкий! А не какой-то там. Дальше были два месяца ее мучений и его бдений у постели жены. Он пел ей любимые ими романсы. В свои последние годы она мечтала про домик у моря, эта довольно скромная мечта могла бы запросто сбыться. Надо было только всё бросить и сделать чуть денег, плевое дело. Но Горби не бросил и никакого домика на море не завел. Не успел.

Это была рифма со старым сюжетом. Николай Второй и его жена-немка (опять германская тема!) тоже были чужими широкой публике, и тогда тоже было выбрано оба зла — потеря и семьи, и страны. Всё шло по готовому сценарию, с той разницей, что во второй версии самодержец выжил, и дочка его выжила. (Хотя — слухи про царевну Анастасию одно время были в моде.)

Однажды меня про это всё спросили американцы. Они удивились, что их студенты специально летят в Москву, чтоб посмотреть на своего кумира, а наши перед Горби не очень преклоняются. Я, подумав, ответил так, чтоб им было понятно:

— Вот когда у вас появится президент, при котором развалится американская армия, и промышленность тоже, Штаты уйдут из Европы и Азии, отдав всё нам, — тогда русские студенты будут с удовольствием летать через океан и восхищаться таким вашим лидером. А вы там вряд ли будете от него ссать кипятком.

В 1993-м, я уверен, Горбачева потрясло открытие — оказывается, можно ввести в Москву танки и шарахать из пушек по ветви власти. И за это ничего не будет! Истинно вам говорю — его это накрыло! Горби не мог не примерять это на себя, задним числом, не мог не думать что-то вроде «и я бы мог…», цитируя Пушкина некстати. Почему б и ему, в самом деле, точно так же из тех же самых танковых пушек не бить ровно по тому же самому Белому Дому? В свое время? И всё бы повернулось иначе, как всегда, мы знаем, поворачивается в таких случаях. Победителя же не судят, и он забирает всё.

Но было поздно. Поздно! Это намного страшней, чем никогда.

Но самое главное, что меня задевает, когда я думаю про Горби, это не 1993-й год — а 1943-й. А правда ли Миша в детстве ощипывал немцам гусей? У Горбачевых, считалось, была лучшая в селе печка, все хвалили — нигде не получалось так вкусно запечь птицу! Но прежде надо было ее ощипать, так немецкие солдаты поручали это будущему генсеку. Я про это прочитал в каких-то мемуарах, узнал со слов ставропольских крестьян. Наврали, нет? Поди знай… А какая разница? Такая, что лучше б этого не было. Как-то уж совсем нехорошо получается. Сперва эти гуси, а потом он стал лучшим немцем — наградили ж человека таким погонялом…

Но, как бы то ни было, немцы сломали Горбачева — в оккупации. И — «процесс пошел». И в итоге совецкое государство рухнуло. Какое-то время сил страны еще хватало на спутники-танки-ракеты-балеты, а потом — всё.

Глава 37 Балканы. Ground operation

1999-й был уже без него. Перед наземной операцией на Балканах я поехал в Скопье — там был штаб НАТО. Мы с ребятами, с репортерами, аккредитовались… Немцы там тоже отметились, после долгого перерыва — сколько лет они сидели тихо и никуда не лезли! Но вот вдруг прорвало.

Балканы — это богатая восточная сказка, пересказанная славянами. Она страшно притягательна. Юги, как когда-то называли всех югославов скопом, — мы их при Советах не различали, кто там серб, а кто хорват, — это как бы мы, но только немного другие: раскованные, не перепачканные слякотью, не измученные морозами, не потравленные обильным дешевым алкоголем.

Синие горы в дымке, цветение абрикосов, нега и теплынь, патриотические девушки льнут к юношам призывного возраста, на дискотеках беззаботно пляшут под песни о родине, а там, гляди, и помирать, но это не очень страшно — вот типичная иностранная война на юге. Русская война другая: снега, цинковая дедовщина, мечта о пайке масла, тупая политинформация, разворованные патроны и гнилые сапоги, одинокая холодная погибель. Нет, заграничная война куда симпатичней!

Первые натовцы пришли в Македонию, когда шли переговоры в Рамбуйе — как бы на всякий случай, их по-хорошему пустили македонские власти. Поначалу чужие солдатики жили вольно и весело, ходили в город на дискотеки — до тех пор, пока пару-тройку из них не помяли местные. А в американском посольстве не устроили небольшой погром.

— Мы их там, в посольстве, изжарили, — хвастался таксист-македонец. Правда, оказалось, под словом «изжарили» он понимал небольшой пожар, а не экзотическую кулинарию. После этих инцидентов иностранные бойцы с дискотек пропали и вечерами дрочили в своих палатках. На танцплощадках плясали только местные под патриотические антинатовские песни типа «Сербия, о, Сербия!». И вошел в моду старый хит с обновленным текстом: Hotel Macedonia such a lovely place! На музыку Hotel California. Смысл был в сравнении страны с отелем. То есть приехали, погостили — и валите! Это адресовалось и НАТО, и беженцам-албанцам.

Многие спрошенные мной македонцы обижались:

— Страна оккупирована! Каждая вторая машина на дороге — натовская…

И точно, машины блока северных атлантов — с белой галочкой на двери, которая смотрится русской буквой «Л» (у которой левая ножка короче правой), — беспрерывно сновали туда-сюда.

Обилие камуфляжа сделало Македонию похожей на русский оптовый рынок, кишащий охранниками. Современный военный дизайн, он решен в дачной, рыбацкой стилистике, и потому впечатление почти мирное. Ну разве что некоторые детали цепляли, немного задевали: например, натовская привычка закатывать рукава кителя (это ведь и вам что-то напоминает?) и обыкновение ходить по городу в каске. Ну будет нормальный человек ни с того ни с сего, посреди мирного гражданского населения, в жару — напяливать на голову железную кастрюлю, довольно тяжелую причем?

Очень тонкое переживание: в пасхальное утро разбудили меня не колокола, чего можно было ожидать в праздник в православной стране, — но тарахтение вертушек. Я вышел на балкон и долго рассматривал пару черных натовских вертолетов, облетавших город. Нашли время, а? И такая деталь: в Чечне вертолеты летали низко, чтоб пулеметчик снизу не успел прицелиться, грохот-то слышен, а откуда — не понять сразу. А в Македонии иностранные вертушки — высоко летали, как будто они у себя дома…

Но, с другой стороны, присмотришься к натовским солдатикам поближе — так они вроде нестрашные! Деликатные, чистенькие, сытые, неестественно трезвые. С модельными прическами, с усиками, с бородками, как у д'Артаньяна. Вы таких ребят много видели в Европе, они вам услужливо подносили, допустим, пиво в кафе…

Единственный недостаток этих в целом симпатичных ребят в том, что на них чужая форма. И в эту униформу уже были к тому моменту переодеты армии 19 серьезных стран…

Странное, должно быть чувство — проснуться однажды утром в своей стране, оглянуться — а вокруг чужие солдаты, а сам ты весь такой штатский, безоружный, то есть как будто голый. Наши родители вот так были неприятно удивлены, когда в их города вошли в 1941-м немецкие войска…

… У газетного киоска стоит натовец с французским флажочком на рукаве. Судя по нашивкам, это капитан, и фамилия его — Дюбуа.

— Капитан! — говорю я ему. — В прошлый раз мы с вами были вместе! А теперь — по разные стороны баррикад.

— Какой такой прошлый раз? — удивляется он.

— Дюбуа, я тебе толкую про ту войну! Вторую мировую! А теперь вы, смотрю, к немцам переметнулись! И стали против нас. Вот у вас кто друзья теперь — боши…

— Никакие они мне не друзья, — говорит капитан обиженным голосом. — Я тут ни при чем. Я — маленький человек, — он краснеет, оправдываясь.

Я жестоко напоминаю ему про их маршала Петена, которого французское Сопротивление обзывало «маршал Пютен» (то есть по-французски «проститутка» — тот тоже дружил с немцами.

Капитан ничего не отвечает.

А вот британский сержант Кен. Я с ним завел беседу на улице:

— А если вы начнете наземную операцию и русские вмешаются?

— Русские? Нет. They can't afford the war. (То есть слабо русским.)

Ну-ну… Не потому, что умные или деликатные, а — слабые! Интересно, правда?

Вот еще один британский военный — девица Гейл, капрал.

— А что, — спрашиваю, — может, Лондон побомбить? Наказать за Северную Ирландию? Справедливо было б?

— Ну, это всё слишком сложно, — отвечает она политкорректно. Их там, видно, хорошо охватили парт-политработой.

Вмешивается другой капрал, Фил, тоже британец.

— Северная Ирландия? Был я там. Но никаких беженцев я там не видел. Так что это разные вещи! — торжествует он, типа переспорил меня с моими дурацкими аргументами.

— А вы их слегка побомбите, ирландцев, — и побегут как миленькие! Ваш брат, европеец, такой — кишка-то тонка у него.

— Ты думаешь? — чешет он репу.

А вот старлей Франсуа, тоже, как вы понимаете, француз.

— Тут как в Чечне! — говорит он, намекая на то, что кто ж без греха.

— Но есть одна маленькая деталь, есть одно существенное отличие, а? Понимаешь, какое?

— Ну да, верно… Югославия, в отличие от Чечни — суверенное государство… Но у меня и на это есть ответ: если б Гитлера остановили сразу, в 1938-м, то большой войны бы не было! Вот и тут то же самое…

Но всех этих военных объединяло одно. Все они сказали мне, что к наземной операции готовы. И считают ее неизбежной.

— И не страшно вам будет помирать? — допытывался я цинично.

— Так мы люди военные, прикажут, так и помрем…

Тон их, когда они говорили, был вовсе не парадный, а весьма мрачный — так что, похоже, они всерьез про это думали…

А самое интересное было в лагере Стенковац, что у деревни Непроштено. Детская площадка, качели: это всё немецкие солдаты — лучшие друзья европейских детей, вот, построили! Один из этих друзей мне особо приглянулся: этакий кинематографический персонаж, худой, в очках, а на голове у него форменная кепочка с длинным козырьком, это ретро, знаете, мода лета-осени 1941 года, в свое время покорившая всю Европу. Симпатичный, одним словом, паренек. Подзываю его.

Подходит, улыбается. Я ловлю пробегавшую мимо албанскую девчонку лет четырех, поднимаю ее и вручаю немцу:

— Подержи минутку!

Фотограф делает снимок на память: «Немецкий солдат-освободитель со спасенной албанской девочкой на руках».

Первый дубль, второй, третий… И вдруг девчонка разрыдалась. Клянусь, я ее не подговаривал! Ну ладно, отдали ребенка мамаше, беседуем. Немец же мне вроде как земляк, что ли.

Военнослужащий оказался старшим ефрейтором; по-немецки это будет Hauptgefreiter. Корень тут «frei», то есть свободный. Ну я ж говорю, освободитель.

— Ты понимаешь, что сербы не забыли еще, как вы над ними работали в 1941–1944 годах? — спрашиваю его.

— Я к этому не имею никакого отношения. Если у вас есть вопросы, обратитесь, пожалуйста, к нашему пресс-офицеру.

Солдатик зря волновался — с пресс-офицером штаба группировки НАТО в Македонии я уже беседовал, когда водил к нему репортеров, аккредитоваться. Это был капитан Бундесвера Хоубен. Когда я у него утверждал сюжет снимка («немецкий солдат-освободитель со спасенной…»), ребята попросили — ни один мускул не дрогнул на его лице. Он идею одобрил и сам посоветовал заехать именно в этот лагерь.

Я тогда поболтал с Хоубеном о том о сем:

— Herr капитан! А может, вам, немцам, не соваться бы в Югославию? Гитлер в ней держал сколько-то дивизий и все равно не смог извести партизан… Они тут ваших весной 45-го сильно гоняли. Не боитесь, что югославы могут до сих пор на вас обижаться?

— Да ну! Если французы с итальянцами пойдут воевать в Косово — они тоже будут считаться врагами!

— Вы понимаете, враги бывают разные… Француза они мирно застрелят, и ладно. А с вас шкуру снимут живьем и горло перегрызут. Представляете, чего вы от них напоследок наслушаетесь?

Немцу неловко:

— Но ведь силы-то интернациональные! Что ж, всем идти, а нам — нет?

— Не только вам! Еще и туркам не надо сюда соваться. Они, кстати, и не лезут, в отличие от вас.

Капитан задумывается. До него, наконец, доходит, что турки, братья по оружию, по НАТО — не идут в Югославию. В самом деле! Шо ж такое…

— Да… Поколения должны пройти, чтоб всё успокоилось! — капитан говорит об этом осторожно, ему тут нужен баланс — и авторитет НАТО не уронить, но и печальные немецкие уроки истории не проигнорировать. Он в форме, при исполнении, как же без политкорректности-то.

Хоубен продолжает:

— Непростые это все процессы! Сколько времени понадобилось, чтоб у русских изменилось отношение к немцам!

— А кто вам сказал, что оно изменилось?

Он смотрит удивленно. Я его спрашиваю:

— А знаешь ли ты, как в России добродушно в быту называют немцев?

— Ну и как?

— Фашистами.

— Не может такого быть! — восклицает он ритуально. Но по глазам видно, что он все-таки больше верит, чем не верит…

Полицейский на выходе из лагеря беженцев дергает меня за майку со словом Moscow и преданно смотрит в глаза и говорит слова, к которым я привык за те дни:

— НАТО — но гуд. НАТО — капут! Зашто Русия не помога? Что проблем?

Я решительно останавливаюсь. Пора поговорить с ними начистоту, пришло время наконец объясниться:

— Ты сколько получаешь? 500 марок? И дом у тебя свой? И машина есть? Хорошо. А твои русские коллеги живут в степи, в вагончиках, после того как немцы их выгнали из Европы. И зарплата поменьше твоей и вся задержана. Климат у нас мерзкий, да еще Чечня, президент в больнице живет который год, от коммунистов житья нет. Тошно! А тут еще ты и требуешь от меня начать мировую войну. Молодец, выбрал момент!

Я говорил с ним резко на правах старшего брата, ну, как бы от всея Руси. Он слушал молча, и его дружки — тоже. Помолчав, они достали из сумки полдесятка крашеных яиц, оставшихся от недавней Пасхи, — видимо, в рамках гуманитарной помощи нашим бедным офицерам.

Надо сказать, что яйца эти были самые обыкновенные, совершенно такие же, какими наши патриоты закидали в Москве американское посольство. Только на Балканах они были крутые…

Я тогда еще вспомнил американский фильм, называется «Миротворец». Премьера его в Белграде, рассказывали очевидцы, прошла на «ура». Там был такой момент: сербский террорист привез на Manhattan рюкзачок с атомной бомбой, чтоб взорвать ее и так отомстить Америке за всё, ну просто за всё. Знаете, как на это реагировал зал? Он в едином порыве встал и устроил аплодисменты, переходящие в овацию.

Если вы помните, ядерного взрыва там не получилось. Даже в кино. Я думаю, по одной простой причине: к сочинению того сценария не подпустили сербов.

А братья-сербы, будь их воля, предложили бы несколько иной финал… Гаврила Принцип показался бы детсадовским безобидным мальчиком.

Да и немцам не удалось взорвать серьезную бомбу — не успели с ядерной программой…

Глава 38. Fin de siecle

… Как ни странно, я додумался до мысли, поймал себя на ней — о том, что старик Райнер мне практически родня. Чувство такое было. То, что он — зенитчик, делало его как бы вовсе не «фашистом», но человеком, как бы вовсе не воевавшим на той стороне. И не убивавшим наших. Мне иногда даже казалось, мать не могла б меня Райнером попрекнуть. Это были мысли на грани безумия, я сам себе казался божевшьним — но, конечно, не распространялся на эту тему. Так что ее, этой темы, как бы и не было. Зенитчик — это было для меня в той ситуации, с ветераном войны — с той стороны фронта, — все равно что пафицист, мать Тереза, Ламбаренский отшельник.

Как-то я получил от Райнера письмо. На конверте был его обратный адрес — Берлинская клиника Charite.

— Надо бы навестить старого зенитчика! — сказал я себе. — Слег, старикашка. А чего еще ждать?

В пути, в вагоне электрички, я разорвал конверт и стал читать. Там было — по памяти — вот что:

«— Сынок! Я проклят и отмщен, самым страшным и ужасным способом. Я прожил долгую и вполне даже счастливую жизнь. В молодости я безнаказанно совершал убийства ни в чем не повинных людей. Мне ничего за это не было. Я дожил до глубокой старости. Но моя дочь, моя прекрасная голубка, наказана — вместо меня. Они погибла ужасной смертью. И еще при жизни она отравила жизнь! Я убивал евреев. Для щастья нашего народа, не для того чтоб разбогатеть, ты же видел, как скромно я живу, то есть — жил. Я убивал евреев — а она на моих глазах ублажала аж негров! Какой позор для офицера СС… Да, перед катастрофой я, как и многие наши, сделал себе приличные документы. И действительно отбывал срок в шахте, где и наблатыкался болтать на языке лягушатников. Я поехал на Восток к матери — и это было хорошим прикрытием для моего задания… Прости меня за всё, если сможешь… Твой дядя Райнер».

Это был для меня страшный удар. Уколол в мягкое. Вот, таки жег сёла в Белоруссии! Ааа! И я его почти любил!

Какой позор — это я про дружбу со стариком-эсэсовцем. Этот обман привел меня просто в бешенство! Может, старик был в танковой дивизии СС, всего лишь. То есть как это — «всего лишь»? А вдруг он служил в концлагере? И теперь, выходит, я его пособник? А не врет ли он? Может, просто сошел с ума на старости лет? Вдруг точно — дедушка был зенитчик? Но нет, тут лучше перестраховаться! Лучше перебдеть, чем недобдеть!

Я помчался в Charite, в то, что в Mitte, я там бывал раньше не раз, с пациентами, толмачом. Пешком дошел не спеша от Hauptbahnhof, то бишь бывшего Lehrterbahnhof, это была первая станция на той стороне Стены, после нашей восточной Friedrichstrasse.

Дедушку я нашел довольно быстро. Он лежал, к щастью, в отдельной палате. Все эти трубки и приборы с осциллографами, которых я столько уже видел в жизни, а еще больше — в американских детективах… Вот эта прямая мертвая линия, которая идет по осциллографу, когда ты легким щелчком отключаешь приборы… С заметным волнением сразу, как вошел, пощупал его пульс, мало ли — чтоб не было ошибки. А то в палате было тихо, как на кладбище. Неохота было убивать мертвого — это была бы стыдная комедия, жалкая пародия на справедливость и здравый смысл. Дешевый постмодернизм. Но всё было замечательно, пульс был, дергалась вена на руке старика! Мне повезло! Крупно! Я таки успел привести приговор в исполнение: торопливо вырубил систему. Увидел долгожданную линию жизни, то есть смерти. И уж тогда вздохнул с облегчением. И даже пролил скупые слезы. Слезы какого-то внезапного щастья. Случился такой его укол, вот же подарок судьбы!

А ведь мне было страшно, что я не успею. Примчусь к уже хладному трупу. У меня уже был страшный провал в жизни — когда я опоздал на прощание с моим дедом. Не успел. И смог только увидеть, как по крышке заколоченного уже гроба стучат комья мерзлого донецкого чернозема. Тогда я не успел, а тут — повезло, посчастливилось. И я, небось, этим что-то искупил! Какая-то тяжелая вина, я надеялся и предвкушал, свалится с меня. А эти немцы такие простодушные — у них кто хочешь заходи в больницу, выходи, хоть бы бахилы надеть вынудили меня. Пожалуйте — чистая вседозволенность!

Вот — я всю жизнь страдал оттого, что не успел на ту войну. Но, оказалось, я рано сдался. Война та была моя, и я пошел на нее, и убил реального эсэсовца! Он уж совсем было ушел от меня, заметая следы — да не тут-то было… Шалишь!

Через полчаса я уже рассматривал на телеэкране Спасскую башню. На ней били куранты. Какая пронзительная музыка, в самом деле. Этого уже не вытравить ничем. Я успел до 12-го удара сделать серьезный глоток местного дешевого Weinbrand, к которому пристрастился давно, в ХХ еще веке, а он как раз в эти мгновения кончался, истекал, высыпался песком в часах. Ну и плевать, кончился — туда ему и дорога. Будет новый, не хуже. Но, скорей всего, и не лучше. Вряд ли мы сможем что-то изменить, хотя сделали вроде всё, что могли.

Всё удалось — а потому что я всё сделал правильно, не лiзь поперед батька в пекло!

Глава 39. Убитый немец-1

Осталось рассказать про первого убитого немца.

Во всяком случае, по Галахе он точно был немец.

Я приехал с парой репортеров в Ригу — как обычно, толмачом. В январе 91-го — тогда там было жарко, как раз в перестрелке у здания МВД Латвии убили четверых, в том числе оператора самого Подниекса, того, что когда-то снял нашумевший фильм «Легко ли быть молодым». Кто стрелял, откуда, зачем — каждая из сторон давала свою железную версию. Может, латыши сами своих и застрелили? Поди знай…

Репортеров там собралось тогда немерено. Из всяких стран. Я подрядился переводить одной команде. И вот мои решили, что надо посетить базу рижского ОМОНа, это в Вецмилгрависе. Частники не везут: говорят, там убивают, и всё. Однако поймали мы машину с безбашенным водилой и, оплатив три конца, доехали. На базе заводят нас к командиру… Как сейчас помню, звали его Чеслав Млынник. Там было как в кино про махновцев — или позже в телерепортажах из Ичкерии, а еще позже — из ДНР. Пулеметы стоят, ленты с патронами висят… Ящики с гранатами кругом, люди ходят по комнатам, обвешанные оружием — автомат у каждого, по паре пистолетов, кинжал и у некоторых еще сабля. И флаги развешены совецкие. Сам Чеслав — в тельнике, небритый, типа революционный братишка-матрос в Смольном. Непонятно, правда, зачем офицеру ходить по штабу с пулеметной лентой через плечо, но это было красиво, а тогда еще и в диковинку. Впечатляло! Производило! Доставляло! Радовало фотографов!

Публика там подобралась живописная. Армейской строгости — никакой, подшитых белых подворотничков и бритых щек — такого не было. А была такая казачья вольница типа Запорожской Сечи. То, что потом я видел в Чечне: федералы там ходили в шлепанцах, в трениках, с банданами, в тельниках тех же… Но в Чечне мы такого уже потом насмотрелись, а в то время, да для Латвии — это была экзотика. Вообще же в самом деле в шлепанцах и небритому — служить куда веселей и легче, чем в застегнутой аж под горло гимнастерке и в начищенных сапогах. Ты вроде как не на фронте, а на даче или на рыбалке. На мой простой вкус, так оно сподручней.

Значит, тогда в Риге схлестнулись совецкие менты с латышскими. Кто первый начал — сейчас поздно разбирать. Мы с репортерами не только к омоновцам ездили, но и в МВД Латвии ходили. Там нам рассказывали, на латышском с переводом на английский, ни слова русского, что наши менты — убийцы и твари. А латыши — белые пушистые демократические зайчики. Про тех омоновцев писали, что они — последние солдаты СССР. Кто там был прав, кто виноват, чьи законы главней? Несколько человек из десятков миллионов людей, которые присягали Совецкому Союзу, отнеслись к этому ритуалу со звериной серьезностью. Ну, допустим, они наивные, идеалисты и романтики, застряли на подростковой стадии развития. И вот этих больших детей мы бросили на часах. Они дали честное слово, что будут стоять до конца, — а мы про них забыли, увлекшись взрослыми играми. То были игры на деньги. На большие деньги.

Костяк отряда в Вецмигрависе — бывшие десантники и морпехи, ну и пограничники. Много было «афганцев», да хоть тот же Млынник, он еще и в комсомоле послужил. Бойцы хвастались, что без разговоров били на улицах пушеров и даже простых хулиганов. После, в путч, настал их звездный час: министр Пуго приказал рижскому ОМОНу восстановить у них там «совецкий правопорядок». Люди Млынника тогда заняли МВД, телеграф и разоружили батальон латышских ополченцев. Правительство Латвии спряталось в бомбоубежища. Пуго как честный человек к концу путча застрелился, не оставив рижскому ОМОНу указаний, не отдав последних распоряжений. Рига пообещала простить омоновцев и не вешать на них уголовку, если они уйдут из Латвии без боя. ОМОН согласился — и после путча таки улетел в Тюмень. Кого-то потом таки выдали Латвии. Остальные позже засветились в Приднестровье, Абхазии, Закавказье и даже на Балканах — у сербов. А после и у Белого дома осенью 93-го. Когда там всё кончилось, Млынник и его менты захватила три БТРа и, прорвав кольцо оцепления, «скрылись в неизвестном направлении».

Так вот в ту поездку в Латвию в 1991 году я сказал «своим»:

— Пора выпить водки.

А где взять, по тем временам? Мы купили у таксиста пару бутылок, тут же на капоте его «жигуля» нарезали колбасы, вмазали по чуть… Это была уходящая натура — водку брать у таксистов.

Так вот тогда в Риге я, пользуясь случаем, повидался с Ингой. И она рассказала мне про убийство. Впрочем, не все такое считают убийством. Не каждый согласится признать эмбрион полноправным полноценным человеком и гражданином. Да и не всех тех, кто прошел путь от сперматозоида до налогоплательщика, держат за людей! Эмбрион, эмбрион… Про который Инга мне не рассказала тогда. Скрыла. И вот я про это узнал задним числом. Когда было уже поздно и смыслов не найти.

Эмбрион, сотворенный по моему образу и подобию… Он был убит. В общем и в целом, мной. Если бы я тогда бросился на ней жениться, ну или хотя бы тащить ее за собой по жизни, всё было б иначе. Все были б живы…

Она таки не во всем врала, играя в свои какие-то лирические поэтические игры. Игры были настоящие, взрослые. Это всё была правда. Я понял, заподозрил, почувствовал это через много лет. После того. Как. Одной прекрасной теплой ночью. Я не мог заснуть до утра, метался по квартире, пил водку, голова раскалывалась. Я укладывался обратно на диван, пытаясь хоть подремать. Это было как-то жутко и мучительно. Утром, помню, я прочитал в газете, что в ту ночь как раз гуляли школьные выпускники. Я не придал этому значения сразу. А придал после, позже. Когда прикинул это всё к носу и понял, что мой выросший эмбрион, если б его не выкинули на помойку в том году, что мы с Ингой расстались, — вернее, я ссадил ее хладнокровно, ну а как еще, если ноль эмоций — успел бы вырасти и в том 90-каком-то году как раз бы кончил школу. И гулял бы по летним улицам, пьяный и счастливый. О, как это накрыло меня тогда. Я тогда не понимал, не мог понять, что происходит, но — вот ведь накрыло. Мистика, привет с того света, звонок из ада — что-то в этом роде, в таком духе, да…

Короче, это всё под вопросом. Под вопросами. Убийство человеческого эмбриона, убийство эсэсовца, убийство мудака в уличной драке — это таки настоящие убийства или мы на себя наговариваем? Я не осмелился даже спросить, мальчик это или девочка. Потому что мне было страшно. Узнавать подробности про убитого тобой — ну что ж это за некрофилия. Убил — и сиди тихо, не трави себя, а мертвым без разницы. Пусть они сами хоронят своих мертвых, как говорил Иосифыч.

Да, было страшно, люди от такого обычно прячутся, если не вешаются и не спиваются, — и я быстро перевел разговор с Ингой на другую тему. Хотел было предложить ей денег, но и на это не отважился. Мне казалось, что она засмеется и спросит:

— Это что, на тот аборт, задним числом? Проснулся, мля!

Я был уверен, что всё кончено, что эта моя навязчивая немецкая тема с убийствами — закрыта навсегда, и радовался уколам щастья оттого, что не угодил в дурдом на этой почве.

Итого

Щастливый мой покой тянулся до тех пор, пока ко мне не пришел один старый знакомый, которого я хорошо знал с нехорошей стороны, то есть вообще не думал о нем как о человеке, воспринимал его скорее как явление природы. Пришел он со словами:

— Нам интересен один мини-олигарх. Он — этнический немец. Уехал на историческую родину. Мы решили обратиться именно к тебе, потому что он тебе доверяет. И ты должен нам помочь. Мы дадим тебе парабеллум, — пошутил он глупо. И положил на стол некий сверток. Я взвесил его в руке: вполне себе ствол. Ну это как-то немного слишком. Я сорвал обертку и обнаружил под ней оленя, ну или если угодно импалу с «Волги». Это не могло быть ничем иным, как приветом от той давнишней роскошной Лены. Она-то тут при чем? Небось, при чем. При чем-то. Крутя никелированную фигурку в руках, я тянул время и на автомате стал думать о том, что будет, если я откажусь. Элоэ, Элоэ, лама самахвани…

Раз вы читаете этот мой текст, значит, дело плохо…

FIN

Примечания

1

«Гитлер — говно, но это было прекрасное время!»

2

Да врешь ты всё! (нем.)

Content

Игорь Свинаренко
Тайна исповеди

Глава 1. 1 января 1901

Глава 2. Внучок

Глава 3. Первая любовь

Глава 4. Мова

Глава 5. Война и немцы

Глава 6. Первый бой

Глава 7. К оружию!

Глава 8. Гражданская

Глава 9. Бомбим Берлин

Глава 10. Вторая любовь (она же — первая платоническая)

Глава 11. Лолита

Глава 12. Крымнаш

Глава 13. Вендетта

Глава 14. Второе убийство

Глава 15. Форточка в Европу

Глава 16. Открытие Европы. 1979

Глава 17. Arbeit macht frei

Глава 18. Sex revolution

Глава 19. (Немец перец) колбаса

Глава 20. Как Ломоносов

Глава 21. Золото партии (NSDAP)

Глава 22. Калаш vs Hugo Schmeisser

Глава 23. Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren

Глава 24. Боль

Глава 25. Ужасы любви

Глава 26. Дедъ

Глава 27. Дурдом

Глава 28. Медаль

Глава 29. Похороны СССР. Раскаяние

Глава 30. Дети под фашистами. Возвращение

Глава 31. Parteigenosse

Глава 32. Ветеран СС

Глава 33. Любовные письма

Глава 34. Любовь до гроба

Глава 35. Стена

Глава 36. Gorby

Глава 37 Балканы. Ground operation

Глава 38. Fin de siecle

Глава 39. Убитый немец-1

Итого

Примечания