Чон Ючжон

Хороший сын, или Происхождение видов

Пролог

Палило серебристое солнце. По небу, походившему на майскую реку, плыли полосатые облака. Из кустов спирей, которые окружали внутренний двор костела, раздавалось пение камышовок. Мы со старшим братом, держа в руках свечи, на которых были написаны наши имена при крещении, вошли в арку из роз. Под торжественную песню хора мы шли через двор к алтарю у статуи распятого Иисуса.

Любящий Господь,

Ты делаешь мою жизнь прекрасной.

Твоя любовь

Делает мою жизнь прекрасной.

За нами парами шли мальчики в белой одежде и красных шапочках и девочки в белых платьях с венцом из перьев на голове. У алтаря нас уже ждали настоятель и викарий. Была последняя неделя мая — месяца Пресвятой Девы Марии. В то утро, в день Благословения, во внутреннем дворе костела только-только приступали к обряду Первого Причастия. Главными виновниками торжества были двадцать четыре ребенка, включая моего девятилетнего брата и меня — на год его младше.

Все прихожане, принимавшие участие в таинстве, обернулись и смотрели, как мы заходим во двор. Наш с братом крестный — дедушка по маминой линии — сидел впереди и широко улыбался. Мама и папа, сидевшие на местах для родственников, следили за каждым шагом брата, который возглавлял шествие. Иногда мама смотрела и на меня, не замечая, что я немного дрожу, как огонек свечи при легком дуновении ветерка. Она лишь на мгновение бросала свой безразличный взгляд на меня и снова возвращалась глазами к брату.

Со вчерашнего дня я плохо себя чувствовал. Болела голова, я испытывал странный озноб и всю ночь видел дурные сны. Утром горло совсем опухло, что я и глотка воды сделать не мог. В результате, в машине по дороге в костел у меня начался жар. Я подумал, что снова обострился хронический тонзиллит, но маме ничего не сказал. Наоборот, я изо всех сил притворялся здоровым, ведь если мама узнает, что я болен, не будет ничего хорошего. Она сразу же повернет машину в больницу, в отделение неотложной помощи. Что там будет происходить, я прекрасно знал из своего богатого опыта. Возьмут кровь на анализ, сделают рентген грудной клетки или вколят лекарство. В худшем случае меня оставят на несколько часов под капельницей, чтобы сбить температуру. Первое Причастие пройдет, как и было запланировано, но без меня. Значит, я останусь один и буду ждать еще целый год, в течение которого снова придется ходить в Воскресную школу, переписывать стихи из Библии и посещать ранние службы в церкви. Еще и экзамен надо будет сдавать по новой. Опять придется пережить тяжелые страшные шесть месяцев. Но помимо этого я должен буду отдать другому ребенку свое место рядом с братом, которое я заполучил с огромным трудом. А победа вот она, уже совсем близко, ведь я прошел тяжелые испытания, ни в чем не уступая брату. Я не могу отказаться от всего этого из-за какого-то тонзиллита.

Серьезные признаки болезни проявились, как только мы начали заходить. Я не сделал и пяти шагов, как меня охватил внезапный холод, и, не пройдя и половины двора, я ощутил страшный, колотивший меня озноб. А когда оставалось всего три-четыре шага, мои ноги совсем обессилели. Я пошатнулся, наступил на конец белой робы и чуть не упал. Я бы наверняка шлепнулся лбом об землю, если бы меня тут же не подхватил брат.

— Что с тобой? — беззвучно, одними губами спросил он. Я не ответил, а выпрямился и сделал последние шаги. При этом я быстро глянул на скамью, где сидели члены моей семьи. Широко раскрытые глаза мамы были устремлены прямо на меня и задавали тот же вопрос. Что с тобой?

Я потупился и покачал головой. Я не мог ей сказать: «Мама, если ты мне разрешишь вообще никогда не проходить Первое Причастие, то я с радостью упаду прямо на месте». Но и будь у меня такая возможность, все равно уже было слишком поздно — мы дошли до алтаря. Настоятель протянул руку. Старший брат первым отдал ему свечу.

— Хан Юмин — Михаэль.

Получив свечу от брата, настоятель положил ее у алтаря. Я следом протянул свою.

— Хан Ючжин — Ноэль.

Настоятель взял меня за руку и забрал свечу. Он внимательно всматривался в мои глаза, словно успокаивая маленького испуганного щенка. Не бойся, дитя мое.

Щеки кололо, мне казалось, что мою кожу растягивают. Я отвернулся и встал рядом с братом. Вскоре вторая пара детей передала свои свечи настоятелю. Время тянулось бесконечно долго, пока другие десять пар подходили к алтарю. Да и сама служба шла слишком медленно. У меня было такое ощущение, будто маленький лягушонок под палящим летним солнцем пытается перейти через восьмиполосное шоссе. Идешь, оборачиваешься, и все равно ты почти там же, где был. И так всякий раз. В ушах непрерывно звучало пение камышовок, которое то приближалось, то удалялось.

— Слушай, Израиль… Итак положите сии слова Мои в сердце ваше и в душу вашу, и навяжите их в знак на руку свою, и да будут они повязкою над глазами вашими…

В какой-то момент я открыл глаза и увидел, что мой папа, выступающий от лица родственников детей, читает «первое чтение». Его голос, обычно очень низкий и четкий, дрожал и запинался. Широкие плечи были сильно напряжены, что делало его похожим на робота. Чисто выбритые щеки отливали синевой и походили на разлившуюся по лицу гематому. Я повернул голову в сторону скамеек, где сидели члены семьи. Я сразу почувствовал на себе взгляд мамы, словно она до сих пор только и делала, что следила за мной. По ее лицу было видно, что, скажи я хоть слово, она сразу бросится ко мне. Она уже поняла, что я чуть было не упал не по неосторожности, а потому что со мной что-то не так. Возможно, мои щеки стали одного цвета с моей красной шапочкой. Или она заметила мое дрожащее под белой одеждой тело.

— Вот, я предлагаю вам благословение и проклятие… которые я заповедую вам сегодня… — Голос отца оборвался у меня в ушах. Мысли были бессвязными, а время стало прерывистым. Пение птиц удалялось и, наконец, исчезло далеко за спиной.

— Ты что? Спишь? — Голос брата заставил меня очнуться. Открыв глаза, я увидел, что священники, которые держали хлеб и вино, вышли к алтарю и остановились. Только я подумал, что должен подойти к ним, как уже оказался у алтаря. Рука настоятеля была согнута, как длинная сухая и темная ветка. На ее конце, словно полная луна, висела смоченная в вине круглая облатка.

— Тело Христово.

Аминь. Старший брат высунул язык и принял хлебец. Я тоже поднял голову, но открыть рот не смог. Мое горло страшно горело. Вся моя плоть была охвачена жаром. Перед глазами вихрем взметнулась пыль, все предметы приняли странные очертания. Статуя распятого Христа перевернулась, алтарь поднялся над головой, а ветки спирей стали похожи на костлявые человеческие пальцы. Я ощущал, как мои ноги медленно поднимаются вверх. В конце концов весь мир перевернулся, мое тело рухнуло.

— Ючжин! — в уплывающем сознании донесся резкий крик мамы.

— Открой глаза! Ючжин, открой глаза!

Я еле-еле разомкнул тяжелые веки. Через узкую щель появилось страшно бледное мамино лицо.

— Ючжин, у тебя что-то болит?

Я лежал у алтаря на маминых руках. Расширенные черные зрачки мамы сильно дрожали прямо над моим лицом. Я хотел сказать, что мне холодно, но не смог пошевелить губами.

— Может быть, это солнечный удар? Вызвать 119? — спросила беспокойным голосом огромная, словно скала, черная тень, упавшая мне на лоб. Человек заслонил лучи солнца, поэтому я не мог видеть его лицо. Но я подумал, что это должно быть папа, тем более что мама кричала ему: «Скорее же!» А тонкая тень рядом — это, наверное, брат. За его плечами быстро, будто огонь по сухому полю, клубами разрастались черные тучи. Издалека доносилось пение камышовок. А посреди темнеющего неба горело красное солнце.

Глава I

Зов из темноты

Меня разбудил запах крови. Он был очень сильный и походил на звук, который, проходя через резонатор, усиливался и отдавался громким эхом вокруг. Все мое тело, казалось, всасывает его в себя. Перед глазами всплывали странные картины. Мутный и желтоватый свет уличных фонарей, выстроившихся вереницей в тумане; речная вода, стремительные потоки которой закручивали воронки внизу у обрыва; валявшийся на мокрой проезжей части алый зонт; строительный брезент на стройке, развевающийся на ветру. Откуда-то сверху доносилось пение какого-то мужчины, язык которого явно заплетался:

Женщина под дождем, которую забыть не могу.

Ее забыть не могу…

Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы догадаться, что́ случилось. Не нужно было обладать воображением гения, чтобы предсказать, что произойдет. Это была не реальность и не обрывки сновидения. Это был сигнал, который моя голова посылала телу. Не двигайся, просто лежи! Ведь это расплата. Расплата за то, что ты самовольно перестал принимать лекарство, предотвращающее припадки.

«Прекращение приема лекарства» было для меня сладостным дождем, который орошал мою жизнь-пустыню. И пусть, переживая страшную бурю припадка, я время от времени должен был платить за эту свободу. Все мои чувства, мысли и видения в тот момент предвещали скорый разгул стихии. Беспорядочные галлюцинации — так это можно назвать по-научному.

Нет гавани, где можно было спрятаться от бури. Ничего не оставалось, как ждать ее начала. Буря бросала меня, абсолютно беззащитного, во мрак. Учитывая прошлый опыт, очнувшись, я совершенно не помню, что со мной происходило. До пробуждения сознания я нахожусь в долгом глубоком сне. Это похоже на физический труд, нечто такое же простое и интенсивное, после чего чувствуешь себя сильно уставшим, обессилевшим. Конечно, я сам виноват — ведь я прекрасно понимал, что будет, если я прекращу принимать лекарство. Это сродни зависимости — повторяешь опять и опять, прекрасно осознавая, каковы последствия.

Как правило, зависимые люди принимают наркотики ради эйфории, в моем случае все было наоборот. Я должен был прекратить прием лекарства, и тогда через некоторое время наступало время магии. Побочные эффекты — головная боль и шум в ушах — исчезали, мое восприятие становилось очень острым. Нос улавливал малейшие запахи, точно я обретал обоняние пса. Мозг работал как никогда быстро, и я воспринимал мир больше интуитивно, чем сознательно. Я чувствовал себя хозяином своей жизни. Мне казалось, что все люди находятся в моей власти.

Конечно, были и кое-какие неприятные моменты. Мама и ее сестра были мне неподвластны. Моя жизнь напоминала подушку, на которой уселись две эти женщины. Попросить их убрать свои задницы не было никакой возможности. Я мог с большой долей вероятности предположить, что бы произошло, если бы мама увидела мой припадок.

Как только я бы очнулся, она сразу отвела бы меня к своей сестре, известному и авторитетному психиатру, главному врачу детской клиники и по совместительству моему лечащему врачу. Тетя смотрела бы мне в глаза и дружелюбно пытала бы меня вопросами, пока я ей не отвечу. Почему ты прекратил принимать лекарства? Я смогу тебе помочь, только если ты мне все честно расскажешь. Если уж говорить начистоту, честность не самое главное мое достоинство, я вообще к ней не стремлюсь. Я предпочитаю практичность, поэтому ответил бы так. Совсем вылетело из головы, и на следующий день я так про него и не вспомнил. Тетя, которая видит весь мир насквозь, вынесла бы вердикт — «намеренное прекращение приема лекарственных препаратов». А судебный исполнитель, моя мама, при каждом приеме пищи заставляла бы меня принимать лекарства в ее присутствии. Она внушала бы мне, какую высокую цену мне придется заплатить за «несколько офигенных дней», давая ясно понять, что, пока я буду вести себя так, я не смогу избавиться от ее задницы, сидящей на подушке.

Ючжин!

Вдруг я вспомнил голос мамы, который услышал перед пробуждением. Он был тихим, как ветерок во сне, но отчетливым, будто хватал меня за руку. Однако сейчас, проснувшись, я не чувствую в доме ее присутствия. Вокруг царит тишина, от которой закладывает уши. В комнате очень темно, значит, пока не рассвело. Если еще не половина шестого, то мама, скорее всего, спит. Тогда я могу успеть перенести припадок втайне от нее, как было накануне поздно вечером.

Все произошло около полуночи. Я стоял, переводя дыхание, у пешеходного перехода недалеко от мола, после пробежки до смотровой площадки «Млечный путь», расположенной в морском парке архипелага. Я каждый раз отправляюсь бегать, когда мое тело переполняют силы и мускулы напрягаются, этот симптом называют «моторным возбуждением», а я называю его «собачьей болезнью». Происходит это обычно глубокой ночью, поэтому я бы выразился еще точнее — «безумное моторное возбуждение».

В этот час дорога была пуста, как и мол. Стоявшая возле перехода уличная палатка-пирожковая «У Ёни» была закрыта. Пристань внизу была полностью скрыта во мраке, а шестиполосное шоссе, похожее на взлетно-посадочную полосу, окутывал густой туман. Дул резкий, свирепый ветер, обычный для приморского города. Стояла зима, но шел сильный дождь. Такую погоду иначе, как ненастной, не назовешь, а я ощущал такую легкость во всем своем теле, словно на улице светило солнце. Казалось, я мог долететь до дома по воздуху. Настроение было приподнятым. Просто совершенная ночь, если бы не запах крови, который донес до меня ветер.

Запах был тошнотворный, с привкусом железа. Он бил мне прямо в лицо, как встречный ветер. Запах был не таким интенсивным, как сейчас, но достаточно сильным, чтобы его можно было принять за сигнал о надвигающемся припадке. На небольшом расстоянии от меня прямо в мою сторону шла женщина, которая приехала на последнем автобусе. Держа в руке зонт, она быстро семенила, как пингвин, из-за дувшего ей в спину ветра. Было бы и в самом деле неплохо перелететь домой, потому что я совсем не хотел, чтобы незнакомая женщина видела, как я валяюсь посреди дороги, извиваясь всем телом, словно кальмар на жаровне.

После этого мое сознание отключилось. Видимо, оказавшись у себя в комнате, я сразу, даже не раздевшись, лег в кровать и уснул, мирно похрапывая. Это был третий припадок в моей жизни, но впервые сразу после пробуждения начались симптомы, предвещающие новый. Эти симптомы и интенсивность запаха отличались от тех, что я ощущал раньше. Мне казалось, что я лежу в дыму от разорвавшейся бомбы. Кожу кололо, в носу щипало от запаха, сознание было нечетким. Видимо, новый припадок будет сильнее, чем когда-либо.

Его сила не внушала мне страха: не все ли равно — промокнуть от ливня или от моросящего дождика. Главное, чего я хотел, это чтобы он побыстрее начался и закончился до пробуждения мамы.

Я принял выжидательную позу и закрыл глаза. Я повернул голову вбок, чтобы предотвратить возможные затруднения с дыханием, мне было жаль свое тело, которое скоро начнет скрючиваться и сгибаться в дугу. Я расслабился и глубоко вдохнул. Раз, два… Когда я досчитал до пяти, зазвонил радиотелефон, лежавший на прикроватной тумбочке. Звук был настолько неожиданным и громким, что, казалось, мои ушные раковины выворачиваются наружу. Меня всего передернуло от мысли, что сейчас в гостиной на нижнем этаже также раздается громкий звонок, от которого в испуге проснется мама. Я почувствовал ужасное раздражение. Что же это за дурак в такою темень, на рассвете…

Звонок прервался. Но сразу, словно принимая эстафетную палочку, пробили напольные часы. Пробили всего один раз. Таким ударом они возвещали половину каждого часа. Сейчас точно не час ночи, значит, половина шестого утра. Я всегда просыпался в это время. Эта привычка появилась у меня еще в начальной школе, когда я начал заниматься плаванием. Я всегда просыпался в это время на рассвете, за час до тренировки, независимо от того, во сколько лег спать накануне. Наверняка мама сидит сейчас за письменным столом в своей комнате и, как обычно, произносит молитву Деве Марии, повторяя ее трижды.

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

Благословенна Ты между женами,

И благословен плод чрева Твоего Иисус…

После молитвы мама должна пойти в ванную и принять душ. Я прислушивался, пытаясь понять, что происходит на нижнем этаже. Вдруг я услышу, как она отодвигает стул или включает воду. Но я мог различить лишь громкий телефонный звонок. На этот раз звонил мой сотовый. Видимо, и предыдущий звонок на домашний телефон был адресован мне.

Я протянул руку и пошарил около подушки. Телефон должен был быть там, но я никак не мог его нащупать. Может быть, я оставил его на столе или в ванной… Пока я искал, звонок прекратился. Через некоторое время снова зазвонил домашний телефон. Я резко поднялся и взял трубку. Сказал: «Алло» — и сразу услышал знакомый голос:

— Ты что, до сих пор спишь?

Это был Хэчжин. Меня разом покинули силы. Ну, конечно, кто мог искать меня в это время? Только хозяин комнаты на первом этаже.

— Я уже проснулся, — ответил я.

— А что делает мама? — Этот вопрос был совсем неожиданным, как и время звонка. Вчера он сказал, что должен встретиться с людьми из киностудии. Может быть, он ночевал не дома? Я решил проверить.

— А ты что, не дома?

— Ты, видно, еще не до конца проснулся. Будь я дома, стал бы я звонить? Я сейчас в районе Санамдон.

Оказалось, что накануне вечером Хэчжин встречался с продюсером фильма «Частный урок», на съемках которого он работал прошлым летом. Тот предложил ему новую работу, и они пошли в кабак отметить заключение контракта. Потом Хэчжин поехал на студию одного знакомого смонтировать видеоролик с торжеств по случаю шестидесятилетнего юбилея, который он снимал в тот день. В студии его разморило, и он уснул.

— Я только что проснулся, проверил свой телефон и увидел, что ночью мне звонила мама. Странно, в это время она должна была спать.

Он был уверен, что все дома уже встали, но никто не подошел к телефону, он забеспокоился и позвонил мне.

— Что-то случилось? Все в порядке?

Я резко поднес руку к глазам — она вся была какая-то затвердевшая и на ней что-то налипло. К коже лица вокруг глаз, рта и носа тоже что-то приклеилось. Я это просто почувствовал, не дотрагиваясь. Как сказала бы самая образованная из всей нашей родни тетя, «ощущение инородного тела без воздействия тактильных корпускул».

— Что может случиться? — с деланым безразличием ответил я, трогая свои волосы. В них тоже что-то запуталось и затвердело.

— Да? А почему тогда она не отвечает? Я звонил и на домашний, и на сотовый, — сказал Хэчжин.

— Наверно, она молится. Или в ванной, или занята чем-нибудь на веранде, вот и не слышала звонка.

Я продолжал ощупывать грудь, живот, ноги. Я был в той же одежде, в которой ночью выходил из дома, но она казалась совсем другой. Мой мягкий приятный на ощупь свитер стал жестким, как тряпка, которую сто дней подряд сушили под палящим солнцем. Штаны были твердыми, словно бычья кожа до выделки. Я приподнял свои ноги и потрогал носки, они были такими же жесткими, как и свитер.

— Да, может быть, — сказал Хэчжин, будто сам себе. Мне даже показалось, что я вижу, как он в сомнении слегка наклонил голову.

— Точно? Ничего не случилось? — снова переспросил он. Я раздраженно кивнул. Ну, что могло случиться, кроме того, что я выгляжу так, словно вывалялся в грязи.

— Ну, если ты переживаешь, перезвони маме попозже.

— Да нет. Скоро я буду дома.

— А когда? — спросил я и задумался. Что же случилось со мной ночью, почему я весь в грязи? Пока я «летел домой», разве я где-нибудь падал? Я не мог вспомнить. Даже если и падал, грязи нигде ведь не было. Только если я возвращался домой через стройку, развернувшуюся в нашем районе. Или поскользнулся, перепрыгивая через клумбу возле дома.

— Приму душ и сразу домой. Думаю, до девяти буду, — Хэчжин положил трубку, а я сел на кровати, вернул телефон на тумбочку и взял пульт управления лампой. Когда я включил свет, над головой зажглась люминесцентная лампа, а в ушах взорвался крик мамы снизу.

Ючжин!

Я осмотрел комнату, и у меня перехватило дыхание. Сглотнув, я сильно закашлялся, ударил себя в грудь, и из глаз потекли слезы. Я рухнул на кровать.

Когда я был пловцом, я получил золотую медаль в соревнованиях по плаванию на дистанцию 1500 метров. Тогда один журналист из ежедневной газеты спросил меня про мои сильные стороны. Я, как научила меня мама, скромно ответил, что мое дыхание достаточно синхронизировано с движениями. Тренер, отвечая на тот же вопрос, уже без ложной скромности сказал, что у меня крепкая грудная клетка и объем легких больше, чем у остальных его учеников. В этом мире перекрыть мне дыхание могли только два человека, а вернее, две женщины, которые сидели верхом на мне, как на подушке. Или если бы в моем горле разорвалась торпеда, которая именно сейчас, когда я осматривал комнату, была в меня запущена.

На серебристом мраморном полу виднелись неровные кровавые отпечатки ног и следы крови. Судя по их направлению, человек двигался от двери к кровати, если, конечно, он не пятился задом наперед. Очевидно, что-то произошло за пределами моей комнаты. На кровати тоже было много крови. Простыня, одеяло, подушки — все, чего касалось мое тело, было красным. Я осмотрел себя. На черном свитере, спортивных штанах и носках была запекшаяся кровь. Значит, разбудивший меня запах не был привычным сигналом, предвестником припадка. Это был настоящий запах крови.

Я был в замешательстве. Это мои следы? Что произошло за дверью? Почему я весь в крови? Со мной случился припадок? Он был такой сильный, что я прокусил себе язык? И потому я весь в крови? Если так, то я должен находиться не в своей комнате, а в мире мертвых. Более правдоподобно было бы предположить, что во время припадка кто-то, затаив злую обиду, облил меня ведром свиной крови или пырнул ножом. Однако нигде ничего не болело, значит, и это тоже было неправдой.

Пока это что-то происходило за дверью, где же была мама? Маловероятно, что она столкнулась со мной. Мама была очень педантичной и пунктуальной. Она все делала по расписанию — ела, ходила в туалет, занималась спортом. И сон не исключение. Ровно в девять вечера она принимала снотворное, прописанное тетей, и ложилась спать. Поэтому я всегда должен был быть дома до девяти. Нарушала она этот распорядок лишь в крайнем случае: когда я возвращался домой позже этого времени.

Хэчжин тоже был членом нашей семьи, но на него это правило не распространялось. Мама объясняла эту дискриминацию тем, что Хэчжину поздно вечером на улице припадок не грозит.

Мне было грустно от этого, но причина была более чем уважительной. Как ни крути, лучше раньше вернуться домой, чем на глазах у людей превратиться в поджаренного скрюченного кальмара, или упасть на рельсы, ожидая поезда в метро, или завалиться на проезжую часть и быть раздавленным машинами. Именно поэтому я каждый раз страстно ждал ночи, чтобы, как вор, выйти из дома через железную дверь на крыше и отправиться на пробежку.

Вчера ночью именно так все и произошло. Я вернулся домой в 20:55 после вечеринки, организованной в честь наших преподавателей. Я вынужден был уйти задолго до ее окончания. Там я выпил около четырех стаканов сочжу с пивом, к которым я обычно вообще не притрагиваюсь. Я шел пешком под дождем от автобусной остановки до дома в надежде остудить раскрасневшееся лицо. Жар спал, но я был еще подшофе, настроение было приподнятым. Из-за этого у меня совсем вылетело из головы, что после цифр на кодовом замке нужно нажать решетку, и я почти целых двадцать минут боролся с замком. Сунув руки в карманы брюк, я строго смотрел на замок, который меня не слушался. За это время раз пять раздавался звук принятого сообщения. Можно было и не смотреть, и так было ясно, что это от мамы, как и то, что́ она могла написать.

«Ты уже едешь?»

«Где ты сейчас?»

«Когда ты вернешься?»

«На улице дождь, не иди пешком, я приеду за тобой на остановку».

Как я и ожидал, спустя пять секунд после последнего сообщения дверь приоткрылась и показалась мама. Она выглядела стильно, как всегда, — бейсболка, белый свитер, коричневый кардиган, узкие джинсы и белые кроссовки, которые она обычно надевала в магазин. В руке она держала ключи от автомобиля. Я сжал губы и уставился в пол. Настроение резко упало, хотелось громко крикнуть: «Довольно…»

— Когда ты приехал?

Мама приоткрыла дверь и закрепила ее на стоппере. Это означало, что так просто она меня не впустит. Краем глаза я глянул на наручные часы — 21:15.

— Я вернулся раньше… — Я замолчал и вздрогнул, потому что под ногами стала образовываться круглая яма, а дверь выгнулась вперед, как живот у женщины на сносях. Когда я поднял голову, моя спина ныла, голова стала тяжелой, как бочка рома. Лицо пылало, наверняка оно стало красным, как помидор. Я смотрел прямо, чтобы мама ничего не заметила. Затем стал переводить взгляд на нее. Я действовал очень медленно и осторожно, словно двигал самые опасные предметы в мире. Как только наши глаза встретились, я торопливо добавил:

— Я не мог открыть дверь, поэтому не заходил.

Мама посмотрела на замок, молниеносно нажала семь цифр и решетку. В этот момент замок запищал и открылся. Она снова перевела взгляд на меня: — И в чем проблема?

— А-а-а… — я кивнул, показывая, что никакой проблемы нет. С моей мокрой головы падали капли воды. Одна капля скользнула между глаз и повисла на кончике носа. Я дунул, и капля упала. Когда я посмотрел на маму, ее взгляд был прикован к моему лбу. Точнее говоря, к маленькому шраму размером с ноготь на мизинце, будто именно в нем зарождалась вся моя ложь.

— Ты что, пил? — спросила мама. Вопрос выбил меня из колеи. По словам тети, алкоголь оказывает сильное воздействие и вызывает припадки, поэтому алкоголь в списке маминых правил был табу под номером один.

— Мало. Совсем чуть-чуть.

Я приблизил большой палец к указательному, оставив примерно сантиметр от его кончика. Взгляд матери ничуть не смягчился. По-прежнему я ощущал боль в шраме на лбу, словно по нему долбила клювом птица. В надежде исправить ситуацию я добавил:

— Всего одну кружку пива.

Мама моргнула, всем видом показывая, что не верит мне.

— Я не хотел пить, но профессор налил… — оправдывался я. Вдруг мне стало очень обидно, и я замолчал. Боже мой, мне уже двадцать пять лет, а мама упрекает меня за то, что я выпил несколько рюмок водки. Во всем виновата эта проклятая дверь. По плану я должен был тихо ее открыть и, поднимаясь к себе на второй этаж, громко крикнуть маме, что я вернулся. Если бы все пошло по плану, я бы не нарушил комендантский час, мама не вышла бы меня встречать и не узнала бы, что я выпил. В этот момент левая нога обессилела и согнулась в колене, все тело наклонилось влево.

— Ючжин! — закричала мама и взяла меня под локоть. Я кивнул головой. Все нормально. Я не пьян. Правда, всего лишь одна кружка.

— Давай поговорим внутри.

Я, конечно, хотел войти, но разговаривать мне совсем не хотелось. Я убрал руку матери со своего локтя. На этот раз подкосилась правая нога, и я полетел на маму и обнял ее за плечи. Мама резко вздохнула, ее маленькое худое тело мгновенно напряглось. Кажется, она немного удивилась моему неожиданному поведению. Такого раньше не было. Может быть, она была тронута, или ей было это странно, или что-то еще. Я обнял ее крепче. Давай не будем ни о чем говорить. Зачем напрасно языком трепать. Я же уже выпил, ничего не изменишь.

— Что с тобой?

Мама высвободилась из моих объятий, и я почувствовал, что она пытается справиться с эмоциями. Затем к ней вернулось ее обычное спокойствие. Меня это расстроило. Я опустил руки, зависшие в воздухе, и вошел в прихожую. Пока я снимал обувь, мама спросила из-за спины:

— Что-нибудь случилось?

Я, не оглядываясь, покачал головой. Затем вошел в гостиную, слегка кивнул и сказал:

— Спокойной ночи!

Может быть, она почувствовала что-то странное, поэтому не остановила меня, а просто спросила:

— Тебя проводить наверх?

Я снова покачал головой и стал неторопливо, но и не очень медленно подниматься на второй этаж. Помню, что у себя в комнате я сразу разделся и, не принимая душ, лег в кровать. Я слышал, как внизу мама вошла в свою комнату. Дверь хлопнула, и хмель как рукой сняло. Что я делал после этого? Наверно, просто лежал минут сорок в кровати, глядя в потолок. Потом меня охватила «собачья болезнь», и я выбежал через железную дверь на крыше.

Я только что проснулся, проверил свой телефон и увидел, что ночью мне звонила мама. Странно, в это время она должна была спать.

Неожиданно я вспомнил слова Хэчжина. Когда он это произнес, мне было все равно, а сейчас показалось странным. Почему ему звонила мама? Оттого что ее выбило из колеи мое необычное поведение? Или она узнала, что я убежал через крышу? Почему Хэчжину это показалось странным? А во сколько она звонила? В одиннадцать? В полночь? Если после звонка мама не спала, может быть, она слышала, когда я вернулся?

Нет. Если бы она заметила, что я вернулся, вряд ли бы оставила меня в покое. Стала бы меня расспрашивать, как в детстве, когда хотела, чтобы я в чем-то признался, и не дала бы мне спать, пока я не сказал бы всю правду. Где ты был так поздно? Когда ты ушел? Ты уже много раз убегал?.. Или, может быть, даже наказала бы меня, чего давно не случалось — заставила бы меня всю ночь стоять на коленях перед статуей Богородицы и повторять «Аве, Мария». А если бы увидела меня всего в крови, как сейчас, думаю, наказание не ограничилось бы одной молитвой. То, что я проснулся в своей комнате, подтверждало, что ночью мама меня не видела.

Я встал с кровати. Я должен был выйти из комнаты во что бы то ни стало, только тогда я что-нибудь выясню. Я аккуратно шаг за шагом двигался к двери, стараясь не наступать на кровавые следы. Добравшись до стола, я невольно остановился — за стеклянной дверью, ведущей на террасу, стоял незнакомый мужчина. Вставшие дыбом волосы, похожие на козлиные рога; красное лицо, словно с него сняли кожу; беспокойно блестевшие белки глаз. Я был шокирован увиденным и чуть не потерял сознание. Этот красный зверь — я…?

За стеклянной дверью ничего не было видно. Пришедший с моря туман стоял плотной стеной. За туманной завесой лишь тускло мерцал желтый свет фонаря под навесом, который мама установила, обустраивая садик на крыше. Наверно, я, как обычно, включил его вчера ночью, когда уходил через железную дверь на крыше, но я всегда его потом снова выключал.

Было еще кое-что необычное. Ведущая на террасу стеклянная дверь была приоткрыта. Она захлопывалась автоматически, поэтому каждый раз, выходя на крышу, я оставлял ее приоткрытой. Иначе бы пришлось заходить через другую дверь, выходившую в коридор на втором этаже. Но, когда я возвращался, я всегда ее закрывал. А сейчас все было именно так, как после моего ухода. Я бы ни при каких обстоятельствах не забыл ее закрыть, тем более в декабре. К тому же моя комната находилась на втором этаже дуплекса под самой крышей 25-этажного дома у моря. Оставлять дверь открытой и устраивать в комнате ледник не было никакого резона. Разве что, будь я мамой, которая проветривала комнату по сто раз на дню из-за менопаузы.

Было только одно разумное объяснение. Прошлой ночью я вернулся через прихожую внизу, а не через эту дверь. Об этом говорили и направление следов в комнате, и приоткрытая стеклянная дверь на террасу, и невыключенный фонарь. Почему я вошел в квартиру через входную дверь? Почему я так выгляжу? От чего комната в таком виде? Ответов пока не было.

Я посмотрел на часы на столе. На черном фоне горели три красные цифры: 5:45. Я не слышал шума воды, но можно было догадаться, что мама сейчас в ванной. Наверно, через десять минут она выйдет из своей комнаты и пойдет на кухню. За это время я должен узнать, как обстоят дела за дверью.

Я открыл дверь, вышел в коридор и повернул выключатель. Загорелся свет — кровавые следы тянулись через весь коридор к лестнице. Я бы скорее поверил в то, что в облаках плавают тропические рыбки или что на море колышутся золотые волны. Я прислонился спиной к двери и слушал шепот Оптимиста в моей голове. Это сон! Ты еще не проснулся. Этого не может быть на самом деле.

Я с трудом оторвал спину от двери, словно меня кто-то насильно тянул вперед, и пошел по следам. Когда я ступил на темную лестницу, над головой ярко загорелась сенсорная лампа. В глаза мне бросилась следующая картина: кровавые отпечатки рук на перилах, кровавые следы на ступеньках и пятна крови. Словно лунатик, я смотрел на кровавые капли и подтеки на стене вдоль лестницы, потом увидел лужу крови на лестничной площадке. Если это и правда не сон, значит, «что-то» произошло именно здесь.

Я еще раз посмотрел на свои руки — красные, словно их окунали в кровь, на свитер, штаны и носки, на которых была запекшаяся кровь. Может быть, именно в этом месте меня облили кровью? Но кто это сделал? Чем больше появлялось вопросов, тем сильнее было мое замешательство. В голове все слишком запуталось. Я не мог ни о чем думать. Ничего не слышал и не чувствовал.

Я неуклюже, словно медведь в маске человека, спускался вниз по лестнице. Пройдя лужу крови, я повернул на следующий лестничный пролет и сделал шаг вниз. Я вскрикнул — от увиденного у меня снова перехватило дыхание, как от удара камнем в лоб. Я откинул голову назад и попятился. Невольно я крепко зажмурился. В этот момент в мозгу заговорил Оптимист. Ничего не случилось. Все это не по-настоящему. Возвращайся к себе в комнату, пока не появилась мама. Ложись в кровать и поспи еще. А когда проснешься, тебя встретит самое обычное утро.

Нельзя. В спор вступил Реалист. Нельзя просто закрыть на все глаза. Надо проверить: точно ли это сон. Если нет, ты должен спуститься вниз и разузнать, что случилось и почему ты проснулся в таком виде. Если же это сон, будет не поздно вернуться в комнату и снова заснуть.

Я открыл глаза. На нижнем этаже ярко горел свет. Под перегородкой, отгораживающей кухню от лестницы, была лужа крови. В ней лежали босые ноги. Пятки упирались в пол, а пальцы были направлены к потолку, ноги лежали абсолютно параллельно друг другу. Из-за перегородки выше лодыжек ничего не было видно, будто кто-то специально отрезал ступни и положил их в этом место как произведение искусства.

Это человеческие ноги? Или ноги куклы? Или это галлюцинация? Реалист прав — нельзя ничего понять, просто глядя с лестницы. Надо спуститься и проверить. Во рту пересохло, я с трудом сглотнул и стал спускаться вниз. На нижнем пролете кровь и следы от ног были на каждой ступени. А кровь из лужи, оставленной на лестничной площадке, стекала вниз на пол гостиной. Когда я добрался до последней ступеньки, кровавые босые ноги оказались совсем близко, они были настоящими.

Пальцы с выступающими костяшками, узкий подъем, пятки, наполовину погруженные в лужу крови, на левой лодыжке браслет с подвеской в форме ладони. Кишки у меня в животе свернулись узлом, началась икота. Я хотел вернуться в свою комнату, пока не увидел то, о чем буду жалеть.

Я заставил себя сделать шаг в гостиную и с трудом повернул голову направо, в сторону прихожей. От лестницы до входа на кухню тянулась лужа крови в форме вытянутого четырехугольника. Посередине лежала женщина. Женщина с окровавленными босыми ногами, направленными к лестнице, голова ее была повернута в сторону прихожей. Женщина в белом, похожем на ночную рубашку, свободном платье. Женщина с прямыми как палки ногами, сложенными на груди руками и длинными волосами, закрывающими лицо. Женщина, походившая на галлюцинацию психа.

Еще один шаг — и вот ее икры. Шаг — и бедра, прикрытые платьем. Шаг — и я остановился на уровне ее локтей. Голова немного откинута назад, а горло перерезано от левого до правого уха. Надрез был сделан одним движением чьей-то очень сильной руки, которая острым лезвием рассекла горло полукругом в форме лезвия ятагана. Внутри рана была красной, словно оттопыренные жабры. Мне казалось, что эти жабры пульсируют, хватая воздух. Из-под распущенных волос на меня глядели черные зрачки, которые точно острыми когтями впивались мне в глаза. Они словно приказывали подойти поближе. Мое тело рефлекторно подчинилось приказу. Я согнул твердые и прямые, как строительный кран, ноги, присел на корточки рядом с женщиной и протянул руку к ее лицу. Сильно дрожа, я решительно убрал волосы с ее лица.

Ючжин!

Снова раздался голос мамы — тот же голос, который я слышал во сне. Голос, похожий на стон, затихающий в горле. У меня вновь перехватило дыхание. В голове послышался страшный громкий звук, словно столкнулись два поезда. Все расплывалось волнами в моих глазах. Спина ослабла, ноги поскользнулись в луже крови, и я, пытаясь рукой упереться в пол, потерял равновесие и рухнул.

Широко раскрытые глаза, словно у испуганной кошки, капли крови, как слезы, запекшиеся на ресницах, худые щеки, острая линия подбородка, приоткрытые губы. Это была женщина, которой принадлежал браслет для ног с подвеской в форме ладони. Женщина, которая шестнадцать лет назад на том острове потеряла мужа и старшего сына. Женщина, которая все это время жила только ради меня. Женщина, от которой я унаследовал половину своих генов. Это была моя мама.

В глазах потемнело. Голова закружилась. Я не мог пошевелиться, не мог дышать. Казалось, легкие наполнены горячим песком. Мне оставалось просто сидеть рядом с мамой и ждать, пока в моем помутившемся сознании не зажжется свет, и я смогу что-нибудь предпринять. Но, на самом деле, я хотел, чтобы все это оказалось сном — все, включая и слова Оптимиста, утверждавшего, что это сон. Я надеялся, что в голове раздастся звонок будильника и спасет меня от этого кошмара.

Время текло очень медленно. Дома было тихо, устрашающе тихо. И в этой тишине начали бить часы — пробило шесть. Через полчаса после моего пробуждения — то время, когда мама готовит мне на кухне молочный коктейль из банана, кедровых и грецких орехов, а потом поднимается в мою комнату.

Часы умолкли, но мама по-прежнему лежала у моих ног. Меня охватило темное страшное отчаяние. Это был не сон? Мама на самом деле звала меня? Может, она просила о помощи или о спасении?

Мои ноги дрожали. Внизу живота все как-то потяжелело. Я почувствовал колющую боль под пупком. Мочевой пузырь раздулся, словно пытался прорвать мою плоть. Я ощутил острое и сильное желание пописать. Такое случалось со мной в детстве каждый раз, когда я видел во сне рельсы и говорил себе, что надо встать, но не мог. Я сел на колени, сжал бедра и с силой уперся в них руками. Меня прошиб холодный пот.

* * *

Меня прошиб холодный пот. Мне было ужасно страшно из-за того, что я только что натворил. Одеяло, простыня — все было мокрым. Намокшая пижама прилипла к попе и спине. Шел очень сильный запах мочи. И так три ночи подряд. Когда мама узнает, она ужасно рассердится и спросит: «Ты что, младенец? Что это ты творишь?» Она, скорее всего, посадит нас с братом перед собой и начнет расспрашивать: «Вы оба должны говорить правду. Куда вы ходили позавчера после школы? Что с вами случилось?»

Мы с братом учились в первом классе одной из частных школ недалеко от района Синчхон. В то время мама работала редактором в издательстве, расположенном в том же районе за университетом, поэтому каждое утро подвозила нас до школы. После занятий мы отправлялись в изостудию возле маминой работы. Можно сказать, что эта студия была для нас чем-то вроде группы продленного дня, где мы проводили время до вечера. Она находилась недалеко от школы, но никакой транспорт туда не ходил, поэтому мы с братом всегда добирались пешком. По дороге мы покупали себе что-нибудь перекусить и брели, глазея по сторонам, часто сворачивая с маршрута. Мама всегда очень волновалась и говорила нам:

— Нельзя ходить к железной дороге. Вы должны идти по главной улице.

— Хорошо. Не беспокойся, — отвечали мы, но не слушались. Иногда, а уж если говорить начистоту, очень часто мы шли по железнодорожным путям, ведущим из Сеула в Ыйджу, наши лодыжки щекотала трава, которая росла между рельсами. Конечно, мы не просто спокойно шли, мы на ходу придумывали различные игры и состязания. Иногда мы играли в «Пугало» — поднимали руки вверх, откидывали голову назад и вслепую двигались по рельсам, глядя в небо. Или соревновались в прыжках в длину. Выигрывал тот, кто перепрыгнет большее количество шпал. Но более всего мы любили игру «Выживание». Местом ее проведения служили сами рельсы и близлежащие пустыри. Каждый раз игра заканчивалась ничьей, ведь у нас были абсолютно одинаковые, купленные нам мамой, игрушечные автоматы — совершенно бестолковые и безопасные, но громко стрекотавшие при каждом нажатии на гашетку.

Но три дня назад, когда мы отправились в школу, в наших портфелях лежали уже настоящие защитные очки и ничем не отличимые от настоящих боевых пневматические пистолеты с пульками. Папа привез их нам в подарок из командировки в Америку. Мама была недовольна, считая эти игрушки опасными, а мы безумно радовались очкам и пистолетам, которые могли выстрелить шесть раз подряд. Нам не терпелось поскорее опробовать их в деле, поэтому уроки в школе показались безумно нудными и тягучими. Мы оба думали только о железнодорожной станции Синчхон.

И мы помчались туда опрометью сразу после занятий. С портфелями за спиной мы бегали по самой железной дороге и по окрестным пустырям и стреляли друг в друга. Мы совсем забыли о маме и об изостудии, совершенно потеряв счет времени. Израсходовав все пули, мы стояли друг против друга на окраине пустыря, откуда виднелась станция Синчхон. Мы не были готовы смириться с ничьей, поэтому решили так: выиграет тот, кто первым добежит до финиша, то есть до здания вокзала.

Раз. Два. Три. Я пулей сорвался с места. Сперва я бежал впереди, но в середине дистанции брат нагнал меня, и я отстал. Когда я почти добежал до железнодорожных путей у самой станции, брат уже несся вниз по склону за железной дорогой. Издали показался поезд. Исход нашего поединка был очевиден, но я все равно еще не сдавался. Не раздумывая, я бросился к рельсам и перепрыгнул через них. В этот момент ранец подскочил на спине и сильно ударил меня по локтю, выбив пистолет из моей мокрой от пота руки. Когда я это понял, то уже приземлился на склоне за путями.

Я вскочил на ноги и обернулся. Пистолет лежал на дальнем от меня рельсе. Поезд стремительно приближался, от земли поднимался дрожащий поток теплого воздуха. Еще немного, и от моего пистолета останется мокрое место. У меня не было времени на раздумья, и я одним махом выпрыгнул на рельсы. Грузовой поезд был совсем близко, но я не мог бросить свой пистолет.

— Ючжин! — Брат что-то прокричал, но я его не услышал. Раздался гудок, я не смотрел по сторонам, мой взгляд был прикован к пистолету. Я бросился к нему. В тот момент, когда я его схватил и кубарем скатился по склону, над головой с оглушительным грохотом застучали колеса поезда и меня обдало сильным ветром. За спиной я услышал крик брата:

— Беги!

Я помчался, потому что боялся, что машинист остановит состав и поймает меня или меня увидит сотрудник вокзала и вызовет полицию. Пока я бежал, я был страшно напряжен — боялся, что кто-нибудь схватит меня сзади. Позже мы встретились с братом перед изостудией. Мои школьные штаны были порваны, лицо перепачкано грязью, а волосы топорщились в разные стороны. Учительница нас обоих умыла и зашила мне штаны. Мы, конечно, не стали рассказывать ей правду, придумали такую версию: мол, упали, бегая наперегонки на школьной спортплощадке.

Проблемы начались с той ночи. Как только я засыпал, я оказывался на пустыре рядом с железной дорогой. Все дневные события повторялись во сне. Когда я хватал пистолет, а поезд проносился мимо, я непременно чувствовал сильное давление внизу живота. Каждый раз, когда я просыпался, я лежал весь мокрый, кровать была вся описана. И так три ночи подряд. Что мне было делать?

Я не понимал, как с этим быть, но меня сильно клонило в сон. Я так хотел спать, что проблема отошла на второй план. Я снял пижаму, с которой капала моча, и бросил ее на кровать. Голым, прижимая к себе подушку, я пошел в комнату брата, тихо приподнял одеяло и залез к нему в постель. Он лежал на боку спиной ко мне, от него пахло травой, как на пустыре. В одну секунду запах мочи рассеялся, я закрыл глаза и сразу уснул. Я снова увидел тот сон, но на этот раз не описался. Наверное, оттого, что перед самым прыжком на рельсы брат остановил меня своим криком:

— Поезд! Идет поезд!

Именно с той ночи я начал спать в комнате брата. Весь год до весны следующего года, когда моего брата не стало. Рядом с ним я редко видел тот сон. Но когда он возвращался, меня защищал голос брата. Сейчас, как и тогда, мне очень хотелось лечь на кровать рядом с ним. Мне казалось, что он поможет мне преодолеть этот кошмар.

Твой старший брат давно умер. Проговорил Реалист. Ты сам должен решить эту проблему.

Оконное стекло, выходящее на веранду, примыкавшую к кухне, задребезжало от сильного порыва ветра. Звук вибрировал в ушах, в голове пульсировала кровь. Я еле-еле проглотил слюну, наполнившую мой рот. Да, точно. Брата нет в живых. Я еще раз сжал колени и сел прямо, сдерживая желание пописать. Я поднял руку и протянул ее к маминому лицу, в этот момент диафрагма напряглась, казалось, меня сейчас вырвет. Плечи тоже были так страшно напряжены, что я не мог выпрямить руку. Пальцы сильно дрожали. Все мое тело замерло. Моя рука находилась всего на расстоянии ладони от лица мамы, но это расстояние казалось огромным, его не преодолеть и за миллион лет.

Ты же не собираешься ее съесть. Рассерженно проговорил Реалист. Ты просто хочешь проверить, что она в самом деле не дышит, что ее сердце остановилось, а тело холодное. Так что протяни быстрее руку и потрогай ее.

Я несколько раз выдохнул. Приложив средний палец к носу мамы, я немного подождал. Однако не почувствовал ничего — никакого дыхания. Ее щеки, испачканные темно-бордовой кровью, были очень холодными, сухими и твердыми. Мне казалось, что я трогаю не плоть человека, а затвердевшую глину. Я опустил руку на середину маминой груди, потом потрогал ее слева и справа. Между ребрами не пробивалось сердцебиение, не чувствовалось тепло. Похоже, мама действительно умерла.

Мои плечи опустились. Меня, словно туман, густо окутала растерянность. Чего я вообще хотел? Ожидал, что мама до сих пор жива? Или просто надеялся, что это сон? Теперь все стало ясно: это не сон, а я нахожусь на месте убийства.

Что-то случилось? — голос Хэчжина донесся из глубины памяти. Что-то? Если бы я знал, что случилось нечто подобное, я бы не стал выбираться из кровати до прихода Хэчжина. Конечно, это не превратило бы нечто в ничто, но по крайней мере я бы не сидел сейчас в растерянности перед трупом мамы, не зная, что делать дальше.

Я поднял голову и сразу увидел плотно закрытую дверь в прихожую. От нее тянулся короткий коридор, выходивший в гостиную. Слева от коридора находилась комната Хэчжина c ванной напротив. Гостиную и объединенную с ней кухню разделяла стойка. Около кухни начиналась лестница на второй этаж, отгороженная перегородкой. От лестницы шел небольшой коридор, вдоль которого располагались две комнаты: мамина спальня и кабинет. В углу коридора находился шкафчик с предметами искусства, а рядом стояли небольшие напольные часы. Маятник качался туда-сюда… Привычные предметы и пространство, которые я видел сотни раз, вдруг стали для меня незнакомыми и чужими. В моей голове возникали и повторялись вопросы. Кто это сделал? Когда это произошло? Почему?

В первую очередь я начал думать о «ком-то», проникшем в наш дом. И почти на автомате в голове стали всплывать различные слухи и толки. «В последнее время в новообразованном городе Кундо участились случаи разбоя и воровства». Они имели под собой основание, с одной лишь оговоркой — их только что сочинил я.

Кундо начали заселять совсем недавно. Больше половины домов пустовало. В городе была еще слабо развита инфраструктура — магазины, общественный транспорт, социальные объекты были пока плохо обустроены. Безопасность также оставляла желать лучшего — всего один полицейский участок на первый и второй микрорайоны. Чем не рай для воров? В городе должны были действовать целые банды грабителей, проникающие за жителями в подъезды и взламывающие двери квартир. Главная их цель — пентхаусы на последнем этаже с собственной террасой на крыше. Я предположил, что прошлой ночью именно такой грабитель вломился в нашу квартиру. Воображение живо рисовало мне произошедшее.

Он проник через железную дверь на крыше. Естественно, сперва необходимо было взломать замок, думаю, это не представило для него большого труда. Тем более я несколько часов назад сам вышел через эту же дверь, оставив защелку открытой. Проникнув в квартиру, он наверняка начал обшаривать дом — мою комнату на втором этаже, комнату Хэчжина, гостиную и спальню напротив маминой комнаты. Услышав шум, мама, которая спит очень чутко даже со снотворным, наверняка проснулась. У нее прекрасная интуиция, и она сразу поняла, что это не я и не Хэчжин. Если бы в тот момент она встала с кровати, тогда…

Она открыла бы смело дверь комнаты и выглянула в гостиную? Или громко бы крикнула, входя в гостиную: «Кто там?» Или взяла бы сотовый и сразу позвонила мне? Но я ничем не мог ей помочь, так как оставил сотовый дома. Поэтому мама, возможно, позвонила Хэчжину. Таким образом, можно объяснить, почему прошлой ночью она пыталась с ним связаться.

Именно в тот момент этот «кто-то», обшарив все вокруг, входит в мамину спальню. Как мама могла повести себя? Может, притворилась спящей? Или успела спрятаться в гардеробной или в ванной? Или открыла стеклянную дверь и выскользнула на веранду? Может быть, она звала на помощь? Или побежала на кухню, чтобы взять нож и дать отпор грабителю, но он догнал ее около стойки и завязалась драка? Как бы то ни было, ясно одно — все случилось перед перегородкой, отделявшей лестницу от кухни, и случилось очень быстро — всего за несколько минут. Пусть мама была и не робкого десятка, а этот «кто-то» был слабым, как старый козел, силы были не равными.

Я, вероятно, именно тогда и вернулся домой на грани припадка, в состоянии зомби. И именно в тот момент, когда мама стонала и звала меня, именно в тот момент, когда я думал, что это сон. Услышав мамин голос, я ворвался в дом через парадный вход, а не через железную дверь на крыше. Когда я увидел, что мама лежит на полу, этот «кто-то» наверняка набросился на меня с ножом. На секунду я представил, как дрался с ним. А если он был не один, скорее всего, я проиграл. В противном случае противник не смог бы меня одолеть. Вероятно, он хотел убежать через крышу, а я нагнал его на лестничной площадке. Что могло произойти дальше?

Я никак не мог подтвердить свои предположения, ведь я ничего не помнил. Абсолютно ничего, что случилось после полуночи. Но тем не менее мои догадки нельзя было назвать полной чушью. Я мог успеть обезоружить «его» до того, как у меня начался припадок, потом доползти до постели и отключиться. Если все так и было, то что я должен сделать? Заявить… да, надо заявить в полицию.

Я на коленях дополз до журнального столика в гостиной и резко снял телефонную трубку. Куда мне позвонить? 119 или спасателям? В полицию? Мои пальцы соскальзывали с кнопок, а цифры плясали перед глазами. Я никак не мог сконцентрироваться, на том конце провода включился автоответчик. Здравствуйте, уважаемый клиент. Я издал нечленораздельный звук, похожий на стон.

Я потер руки о бедра и снова стал нажимать на кнопки — медленно и четко. 1. 1. 2. Я прокручивал в голове фразы, которые собирался четко произнести спасателям. В следующий момент я поднял голову, и моя спина онемела, словно меня ударило электрическим разрядом в миллион вольт. За стеклянной дверью, ведущей на веранду, сидел мужчина, которого я уже видел до этого в своей комнате. На красном лице выделялись сверкающие белки глаз. В трубке раздался гудок, я испугался и обернулся к маме. Моему взору предстала картина, которую увидят полицейские, ворвавшись в наш дом. Мертвая женщина, лежащая в луже крови с перерезанным горлом, ее перепачканный кровью сын, сидящий на коленях возле телефона с растерянным лицом.

— Полиция Инчхона. Чем я могу вам помочь…

Я нажал на отбой и снова начал обдумывать, что сказать. Когда я проснулся, мама была уже мертва, мне кажется, ее кто-то убил, но по непонятной причине я сейчас весь в крови и в моей комнате множество следов крови. Однако я — точно не «он». Умолять их, чтобы они мне поверили? А они мне разве поверят? Мне ответил Реалист. Чушь! Лучше скажи, что мама сама перерезала себе горло.

Чтобы подтвердить версию о взломе, необходимы два доказательства: «он» или «его» труп. «Его» следы остались только на лестнице. Если во время драки со мной он получил серьезные ранения, он должен быть еще в квартире. А если, прячась, он скончался от нанесенных мной ранений, дома должен быть его труп. Тогда все можно объяснить. Объяснить, почему я проснулся весь в крови, объяснить наличие лужи крови на лестничной площадке и в гостиной, объяснить, почему мама звонила Хэчжину и почему я не помню ничего, что случилось после полуночи.

Я поставил телефонную трубку на базу. Сердце бешено колотилось. Мои мысли зашевелились, словно получив ускорение от какого-то мотора, и стремительно ринулись вперед. Руки и ноги задвигались, и нейронная система, которая до сих пор была обесточена, ожила и пришла в действие. Я стал прикидывать все места в квартире, где смог бы спрятаться этот «кто-то». Укромное теплое местечко, где можно лечь и которое не так легко обнаружить. Я насчитал около десяти таких мест.

Я поднялся и, задержав дыхание, неслышно прокрался к двери маминой спальни. В случае чего, я был готов к «его» нападению. Я аккуратно повернул ручку двери, резко открыл ее ногой и вбежал в комнату. Оказавшись внутри, я растерянно встал рядом с кроватью.

Все было на своих местах. И ничего из того, что я ожидал там увидеть — ни следов, ни пятен крови, никаких признаков драки. Двойные шторы на окне, выходившем на веранду, были задернуты. На одеяле, которым была застелена стоявшая у окна кровать, не было ни складочки, сверху аккуратно лежала подушка. Ни единого намека на то, что кто-то спал на ней. На прикроватной тумбочке стояли лампа и часы, у изножья кровати была кушетка, на которой лежали большие квадратные подушки. Комната выглядела, как в любое утро после того, как мама вставала и приводила все в порядок.

Из всей этой идеальной картины выбивалось только бюро, стоявшее в углу у стены напротив кровати. На столе лежала ручка, а кожаный стул с высокой спинкой был сильно отодвинут от бюро назад. Под стулом валялся упавший с подлокотника коричневый плед. Он был аккуратно сложен, видимо, мама не стала, как обычно, укрывать им ноги в то утро.

Я перепрыгнул через кровать и раздвинул шторы. Никого! Ни на веранде, ни за занавесками. Я стал открывать дверцы шкафов. В первом были подушки и шторы, во втором — постельное белье и одеяла. Их было так много, что можно было легко приютить у нас дома с десяток групп школьников. В третьем стояли коробки со всякой мелочью. Затем я открыл гардеробную, соединявшуюся с коридором, и включил свет. В ней царил безупречный порядок, как и в комнате. Мраморный, блестящий, как лед, пол, туалетный столик, на котором ровными рядами стояли разные флаконы и маленькие баночки, полки с аккуратно сложенной одеждой, платяной шкаф, в котором вся одежда была распределена по сезонам и укрыта чехлами. Я нигде не мог обнаружить «его» следов. В ванной я тоже ничего не нашел — на полу ни пятнышка, а в сухом воздухе чувствовался слабый запах шампуня.

Следующей я открыл дверь в кабинет и вошел туда. Там хранились мамины книги и вещи папы. Тоже ничего подозрительного. Я вышел из комнаты, миновал лестницу и зашел на кухню. Все было в идеальном порядке. Не было не то что кровавых отпечатков и следов, но даже ни капли крови. Мне показалось крайне странным, что кровавая лужа, в которой лежал труп мамы, растеклась только перед кухней. Если бы убийство произошло именно здесь, то повсюду — на полу в гостиной, на кухне, на стойке, на обеденном столе, в раковине, на шкафах — должны были остаться следы крови, как на лестничной площадке. Именно на ней все произошло, это было сразу понятно.

Я обследовал каждый уголок квартиры — один за другим. Веранду на кухне, ванную, даже комнату Хэчжина. Везде было чисто и аккуратно. Я уже выходил из нее, как вдруг остановился у порога и еще раз обвел ее взглядом. Кровать, огромный телевизор, шкаф, письменный стол и стул, на котором висели спортивные штаны и футболка.

Нет, все-таки здесь что-то не так. Обычно, если только дело не касалось работы или путешествий, Хэчжин всегда ночевал дома — когда встречался с коллегами из кинокомпании, выпивал с товарищами из университета, работал над снятым видео. Да и мама ему этого не запрещала, но он все равно возвращался спать домой. И именно вчера Хэчжин почему-то не ночевал дома. Более того, позвонил мне утром в то время, когда я обычно просыпаюсь, и спросил: «Что-то случилось?», словно знал, что на самом деле что-то произошло, словно хотел, чтобы я непременно спустился вниз.

В моей голове сразу возник один сценарий.

После припадка я уснул, а, пока спал, домой вернулся Хэчжин. По какой-то причине он набросился на маму, она попыталась убежать, но он поймал ее и убил. Потом решил подставить меня — поднялся на второй этаж, оставил в моей комнате кровавые следы и облил меня кровью, затем спокойно ушел из дома.

Я быстро сдал назад, отказавшись от этой мысли. Я закрыл дверь в комнату Хэчжина и сразу забыл про этот сценарий — и не сценарий вовсе, чего уж там, бред сумасшедшего. Я слишком хорошо знаю Хэчжина. Мы прожили бок о бок десять лет, и я вижу его насквозь. Тогда бы уж мама, скорее, убила Хэчжина, чем он ее. И дело тут не в их отношениях, а в самом Хэчжине — он и мухи не обидит. Самым серьезным в его жизни проступком был такой случай: перед самым окончанием средней школы он вдруг решил сходить на фильм 18+. Да и то попросил пойти вместе с ним маму — его опекуншу — и еще и меня в придачу…

Я открыл дверь в прихожую и осмотрел ее. На полу на коврике стояли четыре пары обуви. Тапочки мамы и Хэчжина, белые кроссовки мамы и пара черных мокрых кроссовок, перепачканных грязью. Эти кроссовки принадлежали мне, но я обычно не оставляю их в прихожей. Я прячу их в нише под потолком в своей ванной и достаю, когда выбираюсь из дома через крышу. Если бы вчера я вернулся через крышу, эти кроссовки не стояли бы здесь. Значит, это первое доказательство того, что вчера ночью я вернулся через парадную дверь.

Одно было странно: мамины кроссовки тоже были мокрыми. Их словно окунули в воду. Я попытался вспомнить, во сколько вчера вечером вернулся с вечеринки. В тот момент, когда я боролся со входной дверью, мама вышла именно в этих белых кроссовках. Они тогда были мокрыми? Этого я вспомнить не смог. Учитывая мамин характер, логично было предположить, что она вряд ли вышла из дома в мокрых кроссовках. Тогда она выходила в них из дома еще раз. Причем поехала куда-то не на машине, а побежала под дождем, как и я.

Я закрыл за собой дверь и обернулся. У двери лежали черная водонепроницаемая ветровка и стеганый жилет под куртку. В них я выходил из дома вчера ночью. Как и с кроссовками, было непонятно, почему они валяются здесь. Я попытался ответить на вопрос, как это получилось.

Услышав крик мамы, я вбежал домой через парадную дверь и на полу перед кухней увидел лежащую окровавленную маму. Я снял с себя мокрую ветровку и жилет, кинул их у двери и зашел внутрь… Какой бред! С того момента, как я проснулся, я не мог найти ни одного логичного объяснения происходящему, но это была самая большая чушь.

Я нагнулся и поднял куртку с жилетом. В это мгновение откуда-то послышалась мелодия «Акуна матата» из мультфильма «Король лев» — рингтон на мамином мобильнике, недавно ею установленный. Кажется, звук раздавался где-то рядом с диваном в гостиной.

Я схватил куртку и бросился в гостиную. Искать сотовый не пришлось, я сразу его увидел. Он все это время лежал на краю столика. Мама часто оставляла его там. Я не заметил его, когда звонил в полицию. На экране неожиданно высветилось имя.

Хэвон

Зачем звонит тетя? Причем так рано и в тот день, когда произошло убийство мамы. Звонок раздался несколько раз и прекратился. Но сразу зазвонил домашний телефон. И на этот раз звонила тетя. На экране высвечивалось время 6:54. Хэчжин и тетя — два телефонных звонка с интервалом в полтора часа. Сам собой напрашивался вопрос: мама звонила вчера ночью им обоим?

Я взял сотовый мамы, чтобы получить ответ на этот вопрос. Разблокировать телефон не составило никакого труда: я знал маму так же хорошо, как она — меня. В 1:30 мама звонила Хэчжину, но они не разговаривали, а в 1:31 — тете, их разговор длился три минуты. Значит, мама была жива как минимум до 1:31.

Я вернулся к своему последнему вчерашнему воспоминанию — в полночь. Я ясно помнил, что у перехода неподалеку от мола увидел женщину, которая вышла из последнего автобуса, следующего в Ансан. Оттуда до дома примерно два километра. Это немного, но и не мало — двадцать минут пешком, пятнадцать быстрым шагом и минут десять бегом. Если я бежал домой, значит, примерно в 12:10 я вошел в подъезд. Если добавить время подъема по лестнице до квартиры, то перед входной дверью я был в 12:15. Даже если — хотя мне запомнилось обратное — домой я шел неспешным шагом, я бы стоял перед квартирой в 12:30.

Итак, в 12:30 я вошел в гостиную, а мама погибла в пространстве между гостиной и кухней уже позже — в 1:34.

В голове все перепуталось. Было такое ощущение, что я ввязался в странную игру. Расхождения во времени, целый клубок противоречий — я уткнулся в тупик. Даже «кто-то», за которым я только что гонялся по всей квартире, исчез из поля моего зрения. Возможно, я изначально что-то упустил. Что-то важное, но невидимое. То, что логично все соединит и сделает понятным.

С курткой и телефоном в руках я повернулся к маме. Она спокойно лежала на спине в луже крове. Было похоже, что она спит… Только теперь я заметил то, что до этого упускал из виду. Мама лежала в неестественной для убитого человека позе. Разве возможно, чтобы человек с перерезанным горлом, падая, стряхнул волосы себе на лицо, аккуратно сложил на груди руки, спокойно лег на спину и скончался?

Когда я подошел поближе к ее ногам, в глаза бросились кровавые потеки, которые я раньше не приметил. Было ясно, что кто-то тащил вниз по лестнице нечто тяжелое, а именно тело мамы. На ступеньках были такие же потеки. Рядом с тянущейся кровавой дорожкой отпечатались следы ног. Сперва они вели вниз, а потом стали подниматься вверх. Четкие, как отпечатки пальцев, следы; тело мамы, лежащее головой к прихожей. В мозгу у меня сразу возникла гипотеза.

Кто-то убил маму на лестничной площадке, стащил ее тело вниз и оставил в позе, в которой она лежала сейчас.

Однако эта версия не объясняла самого главного — «почему» и кто «он». Если это не взломщик и не Хэчжин, в таком случае, остается только один человек… Я сразу же испугался ответа, обернулся к маме и невольно покачал головой. И тогда мне вспомнились слова Реалиста. Лучше скажи, что мама сама перерезала себе горло.

Да, это возможно. Возможно, по какой-то причине мама сама перерезала себе горло на лестничной площадке, а я отчего-то не смог этому помешать. Может быть, в это время я был на грани припадка. Или из-за надвигающегося припадка я был в сонном состоянии, как медведь-шатун зимой. Мама упала и покатилась вниз по лестнице, а я спустился следом за ней и уложил ее возле кухни в позе спящего человека. Видимо, это был тот минимум неотложной помощи, на который я был способен в тот момент. Я был не в себе и, видимо, счел, что это решит все проблемы. Не удивлюсь, если я даже пожелал маме спокойной ночи.

В голове забрезжил свет надежды. Если я пойму, почему она перерезала себе горло и почему я не остановил ее, то смогу вызвать полицию, не навлекая подозрение на себя. Я смогу разгадать эту загадку или хотя бы разложить все по полочкам, надо только хорошенько постараться. У меня талант подгонять факты и выстраивать их в правдоподобную логическую цепочку. Правда, мама всегда недооценивала эту мою способность, называя ее «умением приврать».

Я быстро побежал по лестнице вверх, стараясь ни до чего не дотрагиваться и обходить следы. Кровавая лужа на лестничной площадке между пролетами была намного больше, чем на первом этаже. Следы ног повсюду хаотично расходились во все стороны. Оставивший их человек не знал, очевидно, куда ему направиться и что делать.

Ючжин! — тихо звала мама из темноты памяти, стараясь справиться с эмоциями. Вместе с тем голос ее был властным, на который следовало отвечать только односложным «да». Я невольно остановился и повернулся к деревянной стене, целиком залитой темной кровью. Среди кровавых разводов я увидел себя, прислонившегося к этой стене, словно кто-то загнал меня в угол. Я задержал дыхание.

Где ты был?

Когда я уже слышал этот голос? Вчерашней ночью? Или возвращаясь с мола? Слабый свет мерцал в самом низу моего сознания, похожего на грязную лужу. Но как только я моргнул, этот свет погас, мой образ на стене бесследно исчез, а голос мамы растворился в воздухе. Я поднялся на второй этаж и пошел по коридору, следуя параллельно следам, оставшимся на мраморном полу. Я с силой наступал на пятки, но все равно казалось, что мое тело скользит, едва касаясь пола. Я взялся за окровавленную ручку двери, повернул ее и вошел в свою комнату. Только я оказался у изножья кровати, как неожиданно вновь послышался голос мамы.

Стой там!

Я остановился рядом с последним следом, жирной точкой завершавшим их вереницу. Размер ноги совершенно совпадал с моим. Я неуверенно повернул голову и оглядел комнату. Чуть приоткрытая стеклянная дверь, отодвинутые в сторону жалюзи, мерцающий в темноте свет фонаря под навесом, прибранный стол, потом стул, на спинке которого висела домашняя одежда, радиотелефон на тумбочке, окровавленные подушки и одеяла. Мобильник мамы выскользнул из моей руки на пол. Я наконец-то понял, что все зацепки и обстоятельства указывали только на одного человека. И этим человеком был я.

Я присел на краю кровати. Выпрямив спину, я изо всех сил старался опровергнуть тот факт, который я только что осознал. Если этот неизвестный «кто-то» — я, то как ответить на вопрос «почему». Вчера ночью я вернулся домой примерно в 12:30. Мама, видимо, перехватила меня у двери и долго выпытывала, где я был. Она наверняка сразу заметила, что у меня вот-вот начнется припадок. А раз так, несложно было догадаться, что я перестал принимать лекарство. Она, конечно, начала читать мне нотации своим тихим вкрадчивым голосом. Но этого все равно недостаточно, чтобы получить ответ на вопрос «почему». Если бы все дети убивали своих мам только из-за того, что те их ругают, сколько бы мам осталось в живых?

Я весь сник. Все это никак не меняло ситуацию. Никто не поверил бы моим словам, а мне был крайне необходим человек, способный мне поверить — независимо от того, что говорят другие, независимо от доказательств. Мне был нужен человек, который поверит только мне. И я вспомнил такого человека. Мой взгляд упал на ветровку с капюшоном, которую я крепко держал в руке. На спине была синяя надпись «Частный урок». Поверит? Он мне поверит? Он защитит и поможет мне решить эту проблему?

Я вспомнил один августовский день прошлого года. Накануне я сдал тест по праву LEET[1] и с легкой душой сел на поезд, следовавший до города Мокпхо. Я поехал по приглашению Хэчжина.

В то время Хэчжин работал на съемках фильма «Частный урок», которые проходили на острове Имчжадо, где он находился уже третий месяц. Он, наверно, чувствовал себя очень одиноко в этой глуши, поэтому звонил мне чуть ли не каждый день, а если немного выпивал, то почти каждый час. Хэчжин постоянно звал меня к себе.

— Я хочу обязательно кое-что тебе показать.

— Что?

— Приедешь — увидишь, — отвечал он. Каждый раз я соглашался, но совершенно не относился к приглашению всерьез. В то время я мучился страшными головными болями, и мне было не до чего. Кроме того, я усиленно готовился к тесту, поэтому некогда было думать об этом острове. Но самым главным препятствием была мама, мне даже заговаривать с ней об этом не хотелось.

Хотя мне было двадцать пять лет, я до сих пор никуда не ездил один — ни в путешествие бэкпэкером, ни на языковую стажировку за границу, что позволяли себе почти все. Даже когда я хотел сбежать от мамы в армию, она сделала все, чтобы мне в этом воспрепятствовать, и я остался на альтернативной службе в районной администрации. Причина была все та же, по которой мне был предписан и комендантский час, обязывающий возвращаться домой не позднее девяти, — это вероятность припадка, который мог неожиданно начаться в незнакомом месте.

Вечером за ужином, в день теста, я ответил на звонок Хэчжина.

— Завтра у нас последний день съемок, обязательно приезжай. Переночуешь и вместе вернемся домой, — предложил он.

Я не смог сразу ему ответить, потому что боялся мамы. Догадливый Хэчжин попросил передать трубку ей: «Я сам попрошу маму».

Кто-кто, а уж Хэчжин умел ее убеждать. Она молча его выслушала и сказала: «Хорошо». Само собой, не обошлось без ее бесконечных напутствий. Не забывай принимать лекарство. Не пей. Не создавай другим неудобств… А когда она провожала меня до вокзала, добавила еще вот что. Не заплывай далеко. Словно совсем забыла, что ее сын в свое время был подающим большие надежды пловцом.

До самого Мокпхо я ехал в приподнятом настроении. Поездка в автобусе, который следовал до Синана, тоже прошла без сучка и задоринки. Проблемы начались после того, как я сел на паром. Примерно двадцать минут, пока я плыл до острова Имчжадо, у меня были галлюцинации — солнечные лучи жгли глаза, а металлический запах врывался в мои ноздри. Я не совсем понимал — предвестники это припадка или нет. Неприятный запах, напоминающий запах крови, и жжение в глазах вполне могли оказаться симптомами солнечного удара.

Мне не пришлось бы ломать над этим голову, принимай я лекарство. Однако за два дня до теста я перестал его пить. Это был самый первый раз — с тех пор, как в возрасте пятнадцати лет со мной впервые случился припадок, — когда я отказался от лекарства. Изначально я планировал пропустить его прием непосредственно в день теста и снова начать принимать его вечером. Но передумал, когда мне позвонил Хэчжин. Я решил продолжить пить лекарство после возвращения с острова. Я подумал, что продержусь пару дней и со мной ничего не случится. К тому же мне хотелось подольше насладиться свободой.

Когда паром добрался до причала острова Имчжадо, галлюцинации усилились, я даже не мог нормально открыть глаза. А когда я сел в такси, металлический запах пронизывал все вокруг. По спине ручьями лился пот, но мне было жутко холодно. Теперь я знал точно — скоро у меня начнется припадок, однако возвращаться домой было уже поздно. Осталась единственная спасительная соломинка — скорее добраться до пункта назначения, до того места, где остановился Хэчжин. Я попросил таксиста что есть мочи нестись к заливу Хаори. Водитель ответил:

— Ладно, попробуем.

Пока машина летела вперед, я дремал, но временами мне казалось, что я теряю сознание. Услышав, как водитель окликнул меня, я открыл глаза и увидел, что он повернулся ко мне и трясет меня за колено.

— Приехали.

Такси остановилось прямо у залива. Я с трудом выбрался из машины. Благо идти было совсем близко, поскольку съемки проходили прямо на берегу залива. По молу бежали двое мужчин, за ними следовали операторы с камерами, рядом ехала машина, разбрызгивавшая воду на актеров. У аппаратуры сгрудились члены съемочной группы. За ограждениями толпились зеваки, пришедшие поглазеть на то, как снимается кино. Я остановился примерно в десяти метрах от них, соображая, где бы мне укрыться и прилечь. Потому что мое тело уже было словно заточено в раскаленный куб белого света. Я был на грани, мир исчезал из поля моего зрения. Последний звук, который донесся до меня из реальности, был, как мне показалось, голосом Хэчжина.

— Ючжин.

Открыв глаза, я понял, что лежу на спине в неизвестном месте. Все передо мной было размыто, но я сразу узнал смотрящие на меня глаза.

— Очнулся? — спросил Хэчжин. Из сухого горла с трудом вылетело «да», и у меня началась безумная головная боль. Обычно она страшно колола где-то за глазами, но на этот раз ужасная тяжесть сковала всю голову.

— Ты видишь меня?

Я увидел пляжный зонт над Хэчжином, ощутил мягкую подушку под головой и почувствовал, что у меня мокрые штаны. Они были прикрыты черной ветровкой. Наверно, я описался во время припадка, и меня своей курткой прикрыл тот, кто сидел теперь рядом со мной и внимательно оценивал мое состояние.

— Ничего не болит?

Ломило все тело. Я, наверно, скрежетал зубами, поэтому болел даже подбородок. Судя по всему, припадок был страшным. Из-за зонта доносились голоса людей. Я моментально представил себе, как падал у них на глазах. Представил, как ко мне побежал Хэчжин. Он взял откуда-то зонт, чтобы укрыть меня от лишних глаз, подложил под голову подушку и принес свою куртку, чтобы прикрыть мои мокрые штаны. Я очень хотел вернуться домой.

— Ты можешь встать?

Я молча поднялся и сел. Хэчжин остановился в частной гостинице прямо у залива. Пока я мылся и переодевался в ванной, Хэчжин собрал вещи и вызвал такси. Он сказал, что поедет домой вместе со мной. Это был последний день съемок, и дольше присутствовать ему было не обязательно, разве что на вечеринке по случаю окончания съемок.

Я прекрасно знал, что значит для Хэчжина кино. Он мечтал о нем с двенадцати лет, а, возможно, и раньше. Именно эта мечта помогала ему, когда он жил с дедушкой-пьяницей и когда после его смерти остался сиротой. Три месяца, которые он провел на острове Имчжадо, открывали ему дверь в мир, о котором он так мечтал. Скорее всего в тот последний вечер он очень хотел остаться на острове и отметить это.

Я прекрасно осознавал все это, но не стал отговаривать Хэчжина. Мне совсем не хотелось возвращаться домой одному. У меня было ужасное настроение, я боялся даже выйти из комнаты. Из-под ребер вверх поднимался очень странный холод. Меня знобило, будто я простудился. До прибытия такси я сидел, съежившись в углу. От ветровки Хэчжина с надписью «Частный урок», которая была наброшена на меня, исходил запах, по которому я так скучал. Запах травы на пустыре, запах, который я каждую ночь ощущал от своего брата, когда мокрым залезал к нему под одеяло.

Через час мы уже сидели на палубе парома, который следовал в Чонам. Время от времени Хэчжин спрашивал, не голоден ли я, а я в ответ качал головой. Когда же он спрашивал, все ли в порядке, я кивал. Так чудновато мы общались. Над каменными островами, проплывающими по обе стороны от парома, светило вечернее солнце. Закат раскрасил небо оранжевым цветом, а на море, словно языки пламени, плескались волны. Брызги от винта, бурные всплески у кормы и даже ветер были красного цвета. Старенький паром плыл очень быстро, словно моторная лодка, носом рассекая море огня.

— Убийственный закат, правда? — спросил Хэчжин. Я встал лицом к морю, расстегнул молнию на куртке и вдохнул горячий воздух глубоко в легкие. Холод, который замораживал мою грудь, вдруг растаял.

— Я же тебе говорил, что хочу кое-что тебе показать. Помнишь? — Хэчжин встал рядом и смотрел туда же, куда и я. — Именно это.

Я скинул капюшон и посмотрел на него в упор. Его глаза улыбались на фоне заката. Тогда я подумал, что это его мне подарок. Мама бесконечно вливала в мою кровь страх, а Хэчжин был человеком, согревающим мое сердце, как вот этот закат. Он всегда был на моей стороне. Так было и в тот ужасный холодный день. Поэтому мне очень хотелось поверить в то, что и теперь он примет мою сторону. Нет, я уже в это верил.

Я приподнялся и взял с тумбочки телефон, медленно и четко нажал десять цифр. Когда раздался гудок, мне на глаза попалось «что-то», валявшееся между кроватью и тумбочкой. С телефоном у уха я нагнулся и поднял это «что-то». Раскрытая опасная бритва с одним лезвием. На длинной деревянной ручке и на лезвии были засохшие следы крови.

— Алло!

На другом конце провода раздался голос Хэчжина.

* * *

— Мама? — Голос Хэчжина уплывал все дальше и дальше. Я пристально смотрел на бритву, моя душа кричала. Это было так страшно, страшнее, чем если бы топор отсек мне ногу.

— Это Ючжин?

Ногтем большого пальца я соскреб с ручки запекшуюся кровь. На том же месте, где и всегда, я увидел инициалы.

H. M. S.

Инициалы отца. Бритва отца. Бритва, которую я несколько месяцев назад взял из коробки в кабинете и принес к себе в комнату. Без особой на то причины. Но, по правде говоря, для меня это была память об отце.

Я не помню, как он двигался, не помню его манеру говорить и даже лицо его едва помню. У меня почти не осталось воспоминаний о нем. Я только помню, как он каждое утро брил в ванной перед зеркалом свою густую, как у разбойника, растительность. В одно такое утро у меня был сильный запор, и я долго сидел на унитазе, наблюдая, как с пеной исчезают его усы и борода. Особенно я любил звук лезвия, скользящего по лицу. Я спрашивал папу, что он чувствует, когда бреется опасной бритвой. Не помню дословно, что он сказал, но суть ответа заключалась в следующем. Такое приятное ощущение, словно бритва срезает даже корни под кожей, не оставляя темных следов от бороды и усов. Но чтобы правильно ей пользоваться, необходимо хорошенько приноровиться. Пока не научишься, подбородок постоянно будет в порезах. Да и лезвия надо менять очень часто. Зато все это окупается приятным ощущением после бритья, несравнимым с тем, что оставляют другие бритвы. Я точно помню, что ответил ему на это. Я попросил папу оставить мне его бритву в наследство после смерти. Помню, как лицо отца, скрытое под слоем пены, превратилось в улыбающуюся свиную мордочку. Под ноздрями дрожали пузырьки пены, глаза вытянулись узкой дугой, словно брови, а из плотно сжатого рта вырвались булькающие звуки, напомнившие катящуюся гальку. Я подумал тогда, что отец засмеялся, и поэтому потребовал, чтобы он пообещал мне это немедленно. Папа ответил, что точно не знает, когда умрет, но после смерти обязательно оставит бритву мне. Я протянул ему большой палец, и он с удовольствием скрепил наш договор печатью, прижав свой палец к моему. Мама вряд ли узнала об обещании отца. И мне совсем не хотелось ей долго все объяснять и настаивать на том, что бритва принадлежит именно мне, поэтому я просто забрал ее втайне от мамы.

— Алло! Алло! — Голос Хэчжина становился громче. Я с огромным усилием еле-еле произнес:

— Да, это я!

— Придурок, а я уже было подумал… — Он начал говорить тихо, будто успокоился, но потом стал раздражаться: — Почему ты не отвечал? Я так перепугался.

— Я слушаю, говори, — небрежно ответил я.

Хэчжин возмущенно хмыкнул:

— Что значит «говори»? Ты же мне сам позвонил.

Точно, это же я ему позвонил. Я собирался попросить его о помощи. Я поднял руку, в которой была бритва, и поднес лезвие к подбородку. Я никогда ей не брился, она была просто воспоминанием о папе. Да, и усы появились у меня после двадцати одного. В отличие от папы, волосы у меня росли не так густо, и их легко можно было сбрить обычной электрической бритвой. Папину бритву я прятал в ванной в нише под потолком, чтобы ее не нашла мама, и никогда не носил ее с собой, за исключением вчерашней ночи, когда я положил ее в карман куртки с надписью «Частный урок».

— Ючжин?! — позвал меня Хэчжин, а я совершенно лишился дара речи, хотя до того, как обнаружил отцову бритву, чувствовал, что у меня было много чего ему сказать.

— Ты сейчас где? — еле выдавил я из себя.

— Я только спустился в метро. У меня разболелся желудок, поэтому перед выходом я сварил себе рамен.

Вряд ли одну порцию, наверняка сразу две. У Хэчжина была привычка, унаследованная им от дедушки-пьяницы, который каждый божий день был подшофе, — съедать по утрам с похмелья по две порции рамена. Наверно, сейчас я должен был быть благодарен старику — ведь именно из-за этого Хэчжин все еще находился в районе Санамдон.

— Зачем звонишь? Что-то случилось?

Сперва я хотел ответить «нет», но передумал и сказал «да». Я не знал, чем мне это поможет, но решил хотя бы потянуть время.

— У меня к тебе одна просьба.

Хэчжин молчал, ожидая, что я скажу дальше.

— Ты помнишь ресторан на острове Ёнчжондо, где мы ели сашими в мамин день рождения?

— Аааа… «Леон»?

— Да нет, «Леон» — это кафе. Если пройти еще метров пятьдесят от него, то прямо на берегу моря будет этот ресторан, называется «У Косиля».

Хэчжин опять сказал: «Ааа…»

— Вчера после вечера, устроенного в честь преподавателей, мы пошли туда и продолжили праздновать.

Говорят, обычный человек в среднем врет восемнадцать раз в час. Тогда мой результат превышает среднестатистический не только количественно, но и качественно. Честность вообще не моя сильная сторона. Стоит мне захотеть, и я без труда сочиню такую вот правдоподобную историю.

— Я забыл там свой сотовый, но не могу поехать туда прямо сейчас. До обеда я должен отправить материалы заведующему кафедры, еще сегодня вывесят результаты экзамена, нужно проверить, сдал я его или нет.

— Результаты будут известны уже сегодня?

— Да.

Хэчжин, как я и планировал, сразу предложил:

— Я поеду и заберу его. Не переживай.

— Тот ресторан открывается не раньше десяти, тебе нормально?

— Ну, подожду за чашечкой кофе в «Леоне».

Я решил проверить, как он собирается туда добраться:

— Если ты устал, поезжай на такси, я потом отдам тебе деньги.

— На такси? Ты с ума сошел? До острова Ёнчжондо слишком далеко.

Это означало, что он поедет на автобусе. О такси можно было даже не заикаться.

— А мама встала? — спросил Хэчжин, когда я уже собирался положить трубку. Я сразу нажал кнопку «конец связи», словно не услышал его последних слов. Поставив телефон на место, я начал думать о маме, лежащей в гостиной. Кровавые следы по всему дому можно было объяснить по-разному, но окровавленная бритва отметала все эти версии. Она была орудием убийства, которое прошлой ночью лежало в кармане моей куртки, а сегодня утром нашлось под моей кроватью. И бритва принадлежала мне. Я не мог представить себе, как этот факт примет Хэчжин и как на него отреагирует. А как он воспримет смерть мамы? Испугается, расстроится или разозлится? А узнав о моем затруднительном положении, он все равно поверит мне и встанет на мою сторону?

Вдруг я вспомнил последний день зимы одиннадцать лет назад — за два месяца до смерти дедушки Хэчжина. Мне было четырнадцать, а Хэчжину пятнадцать. Мы заканчивали среднюю школу. Я, подчиняясь маминой воле, выбрал гуманитарную школу, где мог параллельно с учебой заниматься и спортом. Хэчжин, который хорошо учился, смог поступить в престижную гимназию, но в итоге выбрал училище культуры и искусства. Классный руководитель настаивал на гимназии, но сломить упрямство Хэчжина ему не удалось. Хэчжину обещали бесплатное трехлетнее обучение и вдобавок ко всему предлагали ежемесячную стипендию — видимо, это и стало решающим фактором при выборе. Еще он верил, что эта школа поможет ему осуществить давнюю мечту. По правде говоря, у него и не было другого выбора.

В то время Хэчжин был главой семьи. Когда ему было три года, его родители погибли в автокатастрофе, а вырастивший его дедушка уже несколько месяцев лежал в больнице с почечной недостаточностью и циррозом печени. Никто не мог сказать, когда его выпишут. Хэчжин был самым занятым учеником во всем мире: он практически жил в больнице, ухаживая за дедушкой, днем еще ходил в школу, а по ночам подрабатывал на соседней заправке за 2900 вон в час.

Хэчжин и дедушка жили в постоянной нужде. Дедушка получал социальное пособие и зарабатывал гроши, собирая и продавая макулатуру. На эти деньги они еле-еле сводили концы с концами. Несмотря на бедность, дедушка был категорически против того, чтобы Хэчжин подрабатывал. Пусть он много пил и сильно нуждался, но совесть не позволяла ему перекладывать на своего маленького внука заботы о пропитании. Дедушка все время повторял: «Ты только учись, за все остальное отвечаю я». Но когда он попал в больницу, Хэчжину пришлось самому зарабатывать на жизнь.

В то время я тоже был постоянно занят — усиленно готовился к чемпионату по плаванию среди юниоров, который должен был пройти в Новой Зеландии. Из-за этого мы с Хэчжином почти не виделись. Я слышал о нем только от мамы, которая ежедневно приходила ко мне в бассейн. Судя по тому, что она знала весь распорядок дня Хэчжина, она, видимо, каждый день носила в больницу продукты.

Последний день две тысячи пятого года тренер освободил нас на полдня, отменив послеобеденную тренировку. Он велел нам поехать домой, вкусно поесть, а наутро в первый день нового года к девяти вернуться в бассейн. Понятия не имею, как мама разузнала про это, но не успел я выйти, как она уже ждала меня во дворе бассейна. У нее было очень хорошее настроение. Прямые волосы до плеч, белое пальто, которое я ни разу раньше не видел, красивое лицо с макияжем. Она немного волновалась. Я сел к ней в машину, пристегнулся и спросил:

— Ты куда-то собираешься?

— В район Тонсундон, — ответила мама, не объясняя зачем.

И мы поехали. Однако, машина остановилась у главного входа в больницу, где лежал дедушка Хэчжина. Я был в полном недоумении. Из здания выбежал Хэчжин. Я отстегнул ремень, собираясь выйти из машины. Я понял эту ситуацию по-своему и решил, что мама оставляет меня с Хэчжином, а сама поедет в Тонсундон.

— Не выходи, — остановила меня мама, а Хэчжин улыбнулся мне и сел к нам на заднее сиденье.

— С Новым годом! — сказала мама Хэчжину.

— И вас, мама!

Хэчжин протянул что-то из-за спины. Это была большая конфета в форме сердца, размером с мамино лицо, в середине которой была надпись: «The apple of my eye»[2].

На мамином лице появилась улыбка, щеки зарделись, в глазах читалось смущение. Помню, именно в тот день Хэчжин впервые назвал ее мамой. Возможно, именно поэтому она застеснялась или ее просто тронула надпись на подарке. А может, по обеим причинам. Но я никогда не видел ее такой.

— А дедушка тебе разрешил? — спросила мама, аккуратно положив конфету на приборную панель. Хэчжин широко улыбнулся.

— Дедушка думает, что я пошел на работу.

Мама смотрела в глаза Хэчжина через переднее зеркало и улыбалась, словно между ними был заговор. Всю дорогу они то и дело так переглядывались, по-прежнему не объясняя мне, куда мы едем и зачем. А я и не спрашивал — раз сказали в Тонсундон, значит в Тонсундон. Время от времени Хэчжин задавал мне какой-нибудь вопрос о моей жизни и тренировках, а я каждый раз односложно отвечал: «хорошо», «да», «нет», «не знаю». Когда разговор прерывался, его подхватывала мама. В основном говорили о состоянии здоровья дедушки или о книгах и фильмах, которые знали только они. Мы долго простояли в ужасной пробке и, наконец, добрались до улицы Тэханно. Маме пришлось дважды объехать парковку, прежде чем она отыскала свободное место и запарковалась.

— Пойдемте.

Мы шли по празднично освещенной улице, заполненной толпами людей. Идти рядом, бок о бок друг с другом, было трудно. Едва мы сделали несколько шагов, как прохожий толкнул маму плечом, и она чуть не упала. Я протянул руки, но маму уже успел поддержать Хэчжин. Еще пара шагов, и маму опять толкнули, тогда Хэчжин обнял ее за плечи и повел сквозь толпу. Мне ничего не оставалось, как брести следом за ними.

Через некоторое время мы вошли в итальянский ресторан, в нем было совсем тихо, и казалось, будто мы очутились в другом мире. Я все еще не знал, зачем мы приехали в этот район, да и знать особо не хотел. Мама взяла в руки стакан с соком и с грустью сказала, что состарилась на целый год, но рада тому, что мы с Хэчжином стали на год взрослее. Тогда я подумал, что мы приехали, чтобы отметить последний день уходящего года. Теперь я уже не помню вкуса еды, которую мы заказали, значит, она была не очень-то вкусной или просто у меня было плохое настроение.

Все казалось мне очень странным. Хэчжин, оставаясь со мной наедине, вел себя так, словно был мне самым близким другом. То же самое и мама — она всем своим видом показывала, что живет только ради меня. Но стоило нам оказаться всем вместе — втроем, и моя персона сразу отходила на второй план. Это получалось само собой и было мне не очень приятно. Но хуже всего я чувствовал себя оттого, что из-за этих мыслей казался себе мелочным.

Примерно через час мы вышли из ресторана. Мама с Хэчжином снова вместе пошли по улице, которая стала еще более людной. По дороге мама купила в киоске два одинаковых клетчатых шарфа — мне зеленый, а Хэчжину желтый — и накинула их нам на шеи, сказав, что это подарок к Новому году. Она говорила, что шарфики очень нам идут, но смотрела только на Хэчжина.

Чувства мамы по отношению к Хэчжину были уже не просто симпатией к другу сына. На самом деле это началось гораздо раньше, когда мы подружились в первом классе. Каждый раз, когда я был виновником торжества — во время празднования моего дня рождения, на соревнованиях, когда Хэчжин, обняв меня, поздравлял с победой, — мама смотрела только на него, ее глаза при этом были бесконечно нежными и теплыми. Так она всегда смотрела на моего умершего брата.

Мама и Хэчжин остановились у кинотеатра «Гипертек Нада». У входа висела афиша «Последнее предложение от Нады». Когда мама отошла купить билеты, я спросил у Хэчжина:

— Зачем мы сюда пришли?

— Ты чего? Ехал и ничего не знал? — Хэчжин захихикал, а мне стало неожиданно душно от шарфа на шее. Воздух вокруг меня становился жарким. Я сдернул с себя шарф и, держа его в руке, сел на стул. Я что вам, гадалка? Вы же ничего не говорите, откуда мне тогда знать?

«Последнее предложение от Нады» — название кинофестиваля, который ежегодно проходит в этом кинотеатре. На нем обычно показывают не самые кассовые, но наиболее значимые фильмы года. В программе было двадцать четыре киноленты, в тот день шла бразильская картина «Город Бога». Сходить на нее предложил Хэчжин. Он хотел посмотреть этот фильм, еще когда он только вышел в прокат, но не смог, потому что это было кино для взрослых. Услышав, что фильм решили показать на фестивале, он подумал о моей маме, надеясь, что если она пойдет вместе с ним, то его на сеанс пустят.

Как он и ожидал, мы спокойно прошли в зал и сели на свои места. Фильм был настолько захватывающим и веселым, что я даже забыл о своем плохом настроении. Действие развивалось в фавелах Рио-де-Жанейро. Бедность, наркотики, высокий уровень преступности, малолетние бандиты, которые вместо учебников держат в руках оружие. Главными героями были два мальчика, пути которых разошлись в детстве. Первый мечтал стать фотографом, второй — королем улиц.

Я начал смеяться с первых кадров, когда на экране появился убегающий петух. А когда Малыш Зе, обманув свою банду, ворвался в отель и открыл там стрельбу, я захохотал во весь голос. Я хохотал и хохотал, но вдруг понял, что во всем кинотеатре смеюсь лишь один я. Мама смотрела на меня — ее глаза блестели в темноте и спрашивали: «Что тут смешного?»

Было видно, что у мамы испортилось настроение. После фильма, пока мы шли на парковку, она все время молчала. Хэчжин тоже шел молча, глядя прямо перед собой. Я и на этот раз плелся за ними. Я не понимал, что случилось, от этого у меня разболелась голова.

— Мне не по себе. — Мама открыла рот, только когда завела машину: — Особенно страшно то, что фильм основан на реальных событиях, жизнь может быть такой печальной…

Наконец я понял, почему мама так странно смотрела на меня в кинотеатре. Фильм, который я воспринял как интересную и захватывающую историю, на деле оказался очень грустным и страшным. А я никак не мог взять в толк, что же там было такого страшного и грустного.

— Счастливые истории в большинстве своем неправда, — ответил маме Хэчжин. Я обернулся и посмотрел на него. — Надежда не уменьшает отчаяния. Жизнь — это не математика, люди очень сложные существа, всего не просчитаешь.

Взгляд Хэчжина был направлен на меня. «Я прав?» — спрашивали его глаза, но я не смог ему ответить — я не совсем понимал, о чем он говорит. Он был старше меня всего на год, но, по мне, так на все десять лет. К тому же был крупнее меня раза в два. Он, скорее, казался ровесником мамы.

— Ты думаешь, что мир несправедлив? — спросила мама.

Хэчжин, чуть помолчав, ответил:

— Да, но я верю, что он может измениться, если мы будем к этому стремиться.

Хэчжин смотрел в окно. Мама молча следила за ним, поглядывая в зеркало, а я смотрел вперед. Мама снова заговорила, лишь когда мы встали на светофоре недалеко от Кванхвамуна.

— Как тебе фильм?

— Я где-то читал на него отзыв. Там было сказано, что если бы Тарантино снял «Крестного отца», то получилось бы нечто подобное. Мне было интересно, правда ли это… Теперь я понял, что они имели в виду.

Так понравился или нет? Мое любопытство удовлетворила мама:

— Ага, значит, тебе понравилось.

— Да, — ответил Хэчжин. Он больше ничего не говорил о фильме, но, может быть, продолжал думать о нем про себя. Загорелся зеленый, и машина уже было тронулась с места, как где-то неподалеку раздался звон колокола. Часы в машине показывали двенадцать. Значит, звонил колокол Посингак, возвещающий начало нового года. Мама поехала дальше. В машине было тихо: каждый из нас думал о чем-то своем, пока мы не добрались до больницы.

— Спасибо за сегодняшний день, — сказал Хэчжин, открывая дверь, мама тоже вышла из машины. Я остался сидеть на своем месте и молча наблюдал за их прощанием. Хэчжин поклонился, мама протянула ему руку, будто перед ней стоял не пятнадцатилетний подросток, не друг сына, а состоявшаяся взрослая личность. Хэчжин поколебался и пожал маме руку. Они секунд пять молча смотрели друг на друга, но мне показалось, что за такое короткое время они в чем-то убедились. В чем-то, что невозможно выразить словами, в чем-то, что я вообще не мог понять.

Мама села обратно в машину, а Хэчжин стоял на месте. Желтый шарф развевался в темноте. Только в тот момент я понял, что мой шарф исчез. Наверно, обронил где-то, после того как его снял и держал в руке. Может быть, когда хихикал во время фильма, и наши с мамой взгляды встретились? Или в тот момент, когда Малыш Зе стрелял под ритм самбы? В ушах, словно кто-то включил радио, послышалась реплика главного героя по кличке «Ракета».

У каждого правила есть исключение, которое потом становится правилом.

У моей мамы был только один сын — я. Это было правилом. Исключением стал Хэчжин, который в марте следующего года стал приемным сыном моей мамы и незаметно занял место моего старшего брата. То есть исключение обернулось новым правилом…

Я опять посмотрел на бритву в руке. Улики, свидетельствующие о том, кто убийца, были повсюду. Имелось также и орудие убийства. И ни одной зацепки, указывающей на обратное. А тот, кто является убийцей, ничего не помнит. Как Хэчжин воспримет эту ситуацию? Что бы он меня ни спрашивал, у меня для него только один ответ — оправдание, к которому уже тысячу лет прибегают преступники: я ничего не помню. Поверит ли этим словам Хэчжин или заявит в полицию? Возможно, он предложит мне явиться к ним с повинной. Я, конечно, не смогу так поступить. Меня арестуют или я сдамся сам, но это будет потом. Сейчас мне требуется время все обдумать. Если это совершил я, мне необходимо найти объяснение. Что случилось? Когда? Почему? И почему я ничего не помню?

Надо было со всем этим покончить.

Опять послышался голос мамы. Он раздавался не в голове, а за моей спиной. Я обернулся к стеклянной двери, ведущей на террасу. По ту сторону стояла мама. Волосы на затылке собраны в хвост, белая ночная рубашка, босые ноги с браслетом. Так она выглядела перед смертью — без следов крови, горло не рассечено.

Ты…

Мама смотрела на меня злыми горящими глазами. Белки отливали синевой, в них взрывались красные прожилки.

Ючжин, ты…

Я испугался и, держа бритву в руке, попятился назад к кровати.

Ты не должен жить.

В моих висках пульсировали вены. Рука с бритвой напряглась, и я невольно спросил вслух:

— Почему? Что я сделал?

Мама не ответила. Налетел похожий на метель туман и скрыл ее образ из виду. Передо мной была лишь стеклянная дверь. Я осмотрел комнату — кровавые потеки на полу, следы ног, окровавленное одеяло. Все это появилось после смерти мамы. А проклятие, которое я только что услышал, мама произнесла, еще будучи живой. Когда, почему она это сказала и за что мне все это? Может быть, она так сказала, оттого что ночью я выходил из дома втайне от нее? Мне даже это запрещено? Я теперь что, не должен из-за этого жить?

Кровь бешено стучала в висках, от чего страшно разболелась голова. В затылке пекло. Перед глазами мелькали черные точки. Казалось, тело не принадлежало мне. Я пошел в ванную, бросил бритву в раковину и открыл холодную воду. Чтобы не потерять мысль из-за отчаяния и гнева, я нагнулся и подставил голову под струю воды.

Завтра, мам. Я расскажу тебе все завтра утром.

На этот раз в моих ушах раздался мой голос. Когда я поднял голову, то увидел в зеркале отражение мужчины, который, возможно, и был убийцей. Что завтра утром? Горячо желая узнать ответ, я всматривался в отражение. Волосы в запекшейся крови, кровавая вода, стекающая по лицу. Раковина стала красной от крови, на дне ее полумесяцем колебалась бритва. В темной голове, словно свет, забрезжила одна мысль.

А вдруг…

Я смотрел на бритву, и все у меня внутри сопротивлялось этой мысли — ненормальной мысли, мысли, которая придет в голову только сумасшедшему. Я моргал, смахивая с век кровавую воду.

Но все равно — вдруг…

Я окунул руку в холодную воду и достал бритву. Согнул пальцы и сжал рукоятку.

Да, вдруг…

Я выбежал с бритвой из ванной. Пока не передумал, быстро распахнул дверь комнаты и вышел в коридор.

Как можно медленнее я спускался по лестнице и считал. Один, два, три. Взгляд был сфокусирован на кончиках пальцев ног. Четыре, пять, шесть. Это был мой эффективный способ успокоиться и отключиться от ненужных мыслей. Однако на этот раз все оказалось безрезультатно. Словно тело было подчинено только симпатической нервной системе. У меня было такое ощущение, будто лоб окутал пчелиный рой, мысли разбегались во все стороны, уши наполняли различные звуки — несущийся мощный речной поток, капли воды от разбивающихся волн, ветер, раскачивающий дверь на крыше, тихий стон мамы.

Ючжин.

Я придумывал сотни причин, чтобы бросить бритву и вернуться к себе в комнату — я устал, у меня болят глаза, голова раскалывается, все мысли перемешались, я боюсь, что эти видения сведут меня с ума… Я подтолкнул себя к лестнице и, не дыша, бегом спустился в гостиную. Там меня встретила мама — все те же широко распахнутые глаза, приоткрытые губы, ввалившиеся щеки, подбородок с кровавым следом, шея в запекшейся крови.

Бритва чуть не выскользнула на пол, и я крепко сжал ее в руке. Я опустился на колени на уровне маминого плеча. Прежде бритва была воспоминанием об отце, а теперь у нее появилось совсем иное предназначение. Она стала ключом, который только и ждал, чтобы его вставили в замочную скважину некой двери. Вставь я его туда, и сработало бы самовзрывающееся устройство. Я с огромным трудом сглотнул, и у меня закололо в горле. Казалось, я сейчас закашляюсь. Реалист издевательски спросил меня. Ты что, дрожишь?

Да. Если страшный холод, который сковал мне горло, можно было назвать страхом, то да, я определенно дрожал. В тот миг я был на грани потери сознания и задыхался от давящего холода. Я чувствовал себя загнанным на край света. Я жаждал отказаться от своей затеи. Мне очень хотелось принять пригоршню таблеток от головной боли и успокоительного и упасть в постель. Хотелось поносить последними словами реальность, ускользающую за пределами сознания. Скажи, сука! Что же мне делать?

Ну, тогда беги. Предложил мне самый простой и практичный выход Оптимист. Никто пока не знает о смерти мамы. Более того, ты знаешь, где лежит ее банковская карта, с которой можно снять большую сумму наличными. Ты и пин-код помнишь — ведь в течение нескольких лет то и дело ты снимал по ее просьбе деньги. До окончания срока действия твоего загранпаспорта еще пара лет. Рвани ты сейчас на край света — никто тебя не остановит. А что случится потом, это уже не будет тебя касаться.

Да нет. Надо было узнать. Не было смысла пытаться объяснить ситуацию логически, опираясь на собранные улики. Я мог услышать правду только от самого себя. Я не смогу жить дальше, если не пойму, есть ли внутри меня кто-то еще, кого я считаю собой, если не узнаю, что же натворил этот кто-то, живущий во мне. Я должен все узнать, пусть даже передо мной распахнутся врата ада и моя жизнь перевернется с ног на голову.

Я на коленях подполз поближе к маминому плечу. Стараясь не глядеть ей в глаза, я осмотрел рану под подбородком. Вся ее поверхность — от левого до правого уха — была покрыта засохшей кровью. Я сковырнул эту корочку пальцем — под ней зияла длинная и глубокая, словно узкое ущелье, рана.

Я резко зажмурился. Пытаясь успокоить прерывистое дыхание, я вызывал из прошлого мальчика — пловца по имени Хан Ючжин, который, стоя на тумбе с наклоном туловища, ждал стартового сигнала. Я был вне поля зрения мамы и тети, был сосредоточен только на том месте, куда должен был прыгнуть, и на том моменте, когда должен буду оттолкнуться ногами от тумбы. И страшный ритм сердцебиения начал спадать. Мурашки на затылке тоже исчезли. Застрявший в горле вдох проскользнул внутрь.

Не нужно больше колебаться. Я открыл глаза, взял маму левой рукой за подбородок и вставил бритву в разрез под левым ухом. Лезвие без сопротивления вошло в рану. Казалось, сама рана шевелилась и всасывала в себя лезвие. Шум в голове моментально исчез и воцарилась тишина, как внутри шкафа.

Рука двигалась автоматически, действуя уверенно, без колебаний. Без малейшей погрешности она проследовала по ране, будто разрезая бумагу с помощью линейки. Каждое ощущение было привычным и знакомым. Охватившая меня дрожь, подобная крику; мягкое сопротивление внутренней плоти, которое я чувствовал рукой; уверенное плавное движение лезвия, разрезающего мышцы и вены. Одним махом бритва прошла под подбородком до правого уха.

На глаза со стороны висков надвигались шоры — поле зрения сузилось до размеров ручного зеркальца. В нем появились осколочные образы и расплывчатые выражения лиц. Вьющиеся длинные волосы, искривившиеся щеки, расширяющиеся и вновь сужающиеся зрачки, губы, которые очень старались что-то сказать. В конце концов реальность полностью закрылась. Страшная тьма, словно пропасть, надвигалась со всех сторон и давила на меня. Под ногами открывались двери памяти, которые до сих пор были намертво закрыты. Из-за них доносился голос мамы.

Ючжин!

* * *

— Ючжин!

Снизу из прихожей звала мама. Голос был низким, не выражающим никаких эмоций. Я тихо стоял перед железной дверью на крыше и молчал. Я был полностью вымотан — не было сил говорить. Усталость, граничащая с истощением, давила на меня всей своей тяжестью. Сознание было мутным, словно я спал стоя.

— Ючжин!

На этот раз голос был на два тона выше. Казалось, он требовал, чтобы я ответил, поскольку мама знала, что я нахожусь там. На двадцать втором этаже лаял Хэлло. Эта собака заливалась громким лаем каждый раз, когда я поднимался или спускался по лестнице.

— Да, — отозвался я, положил ключ от двери на крыше в карман куртки и спустился вниз. Мама стояла не в прихожей, а прямо на лестничной площадке. Спиной она прислонилась к перилам, скрестив руки на груди, и смотрела, как я спускался по лестнице. Входная дверь в квартиру была наполовину открыта и зафиксирована стоппером. Из прихожей лился желтоватый свет, косо освещая профиль мамы. Хэлло с двадцать второго этажа залаял еще громче.

— Где ты был?

Небольшие тонкие губы мамы были синими, будто от холода. Ее тонкие ноги, белое платье и тапочки, казалось, тоже замерзли. Я остановился на четвертой снизу ступеньке.

— Я выходил на пробежку, — сказал я нечетко, как человек, который только что пришел в себя после анестезии.

— Спустись вниз, сними маску и ответь еще раз.

Я молча снял флисовую маску и положил ее в карман ветровки. Сунув руки в карманы, на дрожащих ногах я стал спускаться по лестнице дальше вниз. Глаза мамы внимательно оглядывали меня с головы до ног. Ее взгляд был таким острым, что она запросто могла бы содрать им с меня кожу.

— Я же сказал, что бегал.

Я остановился и посмотрел на маму. Она плотно сжала губы и посмотрела на меня. В ее взгляде смешались сложные чувства. Он был одновременно взволнованным, сердитым, печальным и даже страдальческим. Но мама пыталась скрыть все это под напускным спокойствием. Я четко осознавал, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не взорваться.

— А почему ты решил войти через дверь на крыше?

— Я боялся тебя разбудить. — Это был самый правильный ответ. Хотя я, конечно, и не надеялся, что мама его примет.

— Давай войдем в дом, — сказала она таким тоном, будто не предлагала, а приказывала мне войти. У меня все оборвалось внутри, даже пальцы на ногах зашевелились в мокрых кроссовках. В ушах раздался крик мамы, наполнивший темную улицу — это походило на галлюцинацию. У меня возникло непреодолимое желание убежать отсюда. Если бы я не был до такой степени обессилен, не страдал от страшного озноба, по ощущениям равносильного гипотермии, не испытывал страха, что вот-вот у меня начнется приступ, я бы и в самом деле убежал.

— Почему ты не заходишь? — Голос мамы смягчился, и взгляд стал теплее, будто она прочитала мои мысли. — Хэлло там с ума сходит.

Она была права. Единственный способ заткнуть пасть этой собаке — войти внутрь. Я прошел мимо мамы и переступил через порог. Она последовала за мной, почти вплотную к моей спине, и закрыла дверь. Щелчок замка ударил мне в затылок. Я остановился в коридоре у приоткрытой двери в гостиную и вынул руки из карманов куртки, чтобы снять насквозь промокшие кроссовки, тяжелые, как кандалы. В этот момент что-то упало на пол и покатилось. Кажется, из моего кармана, но проверить было некогда. Мама стояла так близко ко мне, что ее теплое дыхание касалось моего затылка. Я продвинулся вперед, словно она меня толкала.

— Стой там.

Я остановился у комнаты Хэчжина. Ее тон совсем переменился. Он стал не просто холодным, а низким, пугающим. Я обернулся. Мама стояла перед дверью и смотрела на меня. Ее сложное выражение лица исчезло, теперь любой мог понять ее чувства. Мама сердилась. Ужасно сердилась.

— Сними куртку.

Мама протянула руку. Я молча снял ветровку с жилетом и отдал ей. Спрашивать, зачем ей понадобилась моя одежда, необходимости не было, потому что она сразу засунула руку в карман. Она достала оттуда плейер, наушники, маску, ключ от двери на крыше, потом вернула их назад. Положив куртку на пол рядом с дверью, мама с воинственным видом быстро приблизилась ко мне — она походила на козу, которая рогами бросается на обидчика. Ее внезапное движение испугало меня, и я невольно откинул голову назад. В мгновение ока ее ладони прошмыгнули в карманы моих штанов и выскользнули обратно. Все произошло так быстро, что я ничего не мог сделать. Очнувшись от неожиданности, я протянул было руку, но было уже поздно. У мамы в руке оказалась бритва.

— Отдай.

Я хотел выхватить бритву, но мама меня опередила. Она перехватила мою руку и изо всех сил меня толкнула. Я опять не был к этому готов. Яростная агрессия, которую я даже представить себе не мог. Она больше походила на женщину, дерущуюся с насильником, а не с сыном. Я был истощен и не готов к нападению, поэтому не мог контролировать свои движения. Я потерял равновесие, чуть попятился назад и рухнул на лестницу. Голова откинулась назад, и затылком я ударился о край ступеньки. Все потемнело и поплыло перед глазами. От боли я покрылся липким потом и стал задыхаться от бессилия. Я был сильно раздражен из-за того, что мое тело меня не слушалось. После нескольких попыток я сумел опереться рукой о ступеньку и поднять голову. Мама, смотревшая все это время на бритву, перевела взгляд на меня. Наши глаза встретились.

Мама это… Я открыл рот, но не смог произнести ни слова. Голосовые связки были наглухо закрыты, словно банковские сейфы. Напротив я видел глаза мамы — зрачки сильно расширены, налившиеся кровью сосуды, темно-красные опухшие веки. Она вся горела, словно охваченное огнем дерево. Жар был таким невыносимым, что воздух в доме тоже казался сухим.

— Мама, я… — с трудом заговорил я, но мама меня прервала.

— Ты…

Лезвие было направлено прямо на мое лицо. Я ощутил легкую дрожь в животе.

— Ючжин, ты… — Голос мамы сильно дрожал, как и рука, сжимавшая бритву. Она прерывисто дышала.

— Ты не должен жить. — Она бросила мне эти слова, словно метнула в меня бамбуковое копье. Я с трудом поднялся, словно раненный в шею зверь. Не в силах сфокусироваться, я смотрел в сторону мамы, которая бросилась на меня. Я не испытывал никаких эмоций. У меня не было слов, которыми я мог бы ей ответить. В голове наступила кромешная тьма, словно выключили свет.

— Надо было покончить тогда.

Мама уже стояла передо мной, ее лицо было на уровне моей груди. Она смотрела на меня страшным взглядом, похожим на лезвие топора, которое вот-вот меня рассечет. Я попятился назад и поднялся на одну ступеньку.

— Ты должен был умереть тогда. Ты должен был умереть, и я тоже…

Рукой, в которой была бритва, она с силой толкнула меня в живот. Я не ожидал такого нападения, не было даже возможности защититься. Я опять упал спиной на край ступени. Меня пронзила ужасная боль, но времени отвлекаться на нее не было. Я даже дышать не мог. Первым делом я должен убежать от мамы, которая устремилась на меня с бритвой, как Смерть. Я уперся в лестницу обеими руками и подтянулся на четыре ступеньки вверх.

— Мама, завтра. Завтра утром я все расскажу.

— Что расскажешь? — Мама со страшным криком шагнула на первую ступеньку. Я задом прополз еще две наверх.

— Что ты расскажешь?

— Все. Все, что хочешь, — с этими словами я поднялся еще на две ступеньки. До лестничной площадки оставалось столько же.

— Я расскажу тебе все — от начала до конца. Пожалуйста…

В тот момент, когда я встал на ноги, добравшись до лестничной площадки, мама снова сильно толкнула меня в грудь рукой, в которой была зажата бритва. На этот раз я ожидал этого, но далеко убежать опять не смог. Я попятился, упал в угол, ударившись затылком о выступ в стене, и с трудом поднялся.

— Сделай все сам, своими руками.

Мама стояла прямо передо мной. Она схватила меня за запястье и потянула на себя.

— У меня на глазах… сделай все это у меня на глазах.

Рукоятка бритвы оказалась в моей руке. Я рефлекторно отдернул руку — наконец-то я понял, чего от меня хочет мама.

— Что, страшно? — Мама снова схватила меня за запястье и вплотную подошла ко мне: — Или тебе обидно умирать одному?

Втиснувшись в угол, я покачал головой. Я очень старался отвести мамину руку, но это было невозможно: между нами не было зазора, чтобы увернуться, разве что оттолкнуть ее.

— Можешь не обижаться. Ты умрешь, и я сразу за тобой.

Я задыхался. В груди чувствовалась тяжесть, словно легкие до верху наполнились водой. Казалось, я сейчас утону, хотя вокруг не было ни капли воды. Я больше не мог всего этого вынести, с силой убрал мамину руку со своего левого запястья и выкрутил ее ладонь. Мама вскрикнула:

— Пусти!

Неожиданно ее руки оказались в моих, мама начала отбиваться — толкала меня всем телом, била головой по подбородку и вопила.

— Пусти, сукин сын!

Под моим подбородком танцевала черная мамина макушка. Ее крики, похожие на рычанье, ударяли мне в уши.

— Ты как… смеешь как… как ты посмел папину…

Я вынужден был запрокинуть голову, чтобы избежать ударов в подбородок. Но тогда я не мог видеть, что она делает. Мне оставалось только держать маму за руки и, подчиняясь ее движениям, следовать за ней. Мама, которая до этого пыталась всучить мне бритву, теперь делала все возможное, чтобы я не отнял у нее бритву. А через некоторое время она бросилась в атаку, норовя перерезать мне горло. Я что было сил ударил ее руку о стену. Это была моя последняя попытка защититься. Я рассчитывал, что мама выпустит бритву.

Но думать так было слишком наивно. Прежде, чем ее рука коснулась стены, она поднырнула у меня под мышкой. В следующий миг из моего горла раздался страшный крик. Мама изо всех сил вцепилась зубами в мою руку.

— Мама…

В одну секунду боль стрелой пронзила мою плоть, прошла через мышцы и влетела в голову, перерезав натянутую до предела нить. Нить, благодаря которой, изнеможенный, я добрел до дома, нить, которая сдерживала меня, пока мама на меня бросалась, пламенея от гнева, нить, которую я считал прочнее и надежнее железного троса. И я потерял над собой контроль, иными словами, разум меня покинул.

— Ради бога… не делай этого, — мой голос удалялся все дальше и дальше. Уши заложило. Со спины на меня навалилась темнота и закрыла мне боковое зрение. Я отпустил руку мамы, схватил ее за волосы и с силой потянул назад. Мама застонала, но не разжала зубы. Она рычала, как зверь, и все глубже и сильнее впивалась мне в руку. Она ослабила хватку, только когда я сумел совсем отбросить ее голову от себя. В узком пространстве, ограниченном шорами тьмы, я видел лишь тонкую, словно веточка, шею. На ней выступали округлые косточки. Синие вены вздувались и бились, будто разъяренные змеи. Я подтянул к шее мамы ее руку, в которой была зажата бритва.

Во мне тысячи ощущений медленно сменяли друг друга. Холод, замораживающий голову; пламенная жара, которая с яростью распространялась, точно скручивая мое нутро; дрожь от взрыва в каждом нервном окончании; стук размеренно бьющегося сердца. Лезвие, вонзившееся слева в мамину шею, стремительно добралось до правого уха. Горячая кровь брызнула из открытой раны под подбородком, заливая мое лицо, пол на лестничной площадке и стены вокруг. Я закрыл глаза и, отпустив мамины волосы, откинул ее руку. Ее тело с грохотом рухнуло на пол и гулко покатилось вниз по лестнице. Затем наступила тишина.

Кончиками пальцев я отер с глаз кровь и посмотрел вниз. Все было размыто, однако я четко видел валявшееся, словно пустой мешок, тело мамы, видел ее светящиеся, словно голограммы, глаза. Они служили мне ориентирами, пока я спускался по ступеням. Подойдя к маме и стоя в растерянности рядом с ней, я услышал, как пробили часы. Раз, два, три.

Скоро начнется приступ. Прошептал не то Оптимист, не то Реалист. Я взял маму под мышки, оттащил ее ниже и развернул ногами в сторону лестницы, а головой — к прихожей. А чтобы она не видела, как я поднимаюсь в свою комнату, я накинул ей на лицо пряди ее волос. Потом, сложив ее руки у нее на груди, я встал. И вдруг в это мгновение машинально попрощался с ней:

— Спокойной ночи!

* * *

За окном рассвело. Туман был таким густым, что, казалось, в нем можно плавать. Но было очень светло, и дождь, который шел всю ночь, похоже, закончился. По крайней мере, не было слышно шума капель, бьющих по оконному стеклу. Доносился гул проезжающих по дороге машин. Если бы вчера ночью я не выходил через дверь на крыше, то наверняка бежал бы сейчас, как обычно, по этой дороге — мимо людей, вышедших, как и я, на пробежку, велосипедистов и прохожих, идущих на работу, мимо красивой девушки. Куда она идет, с кем будет встречаться и что будет делать?

В этом мире так много разных людей. Каждый живет своей жизнью и совершает порой всякие странные вещи. Кто-то из них убьет человека и станет убийцей. Может быть, убьет в состоянии аффекта или просто поддавшись гневу, или из любопытства. Такая уж жизнь, такие люди. Однако я никогда не думал, что этим кем-то могу оказаться я, а моей жертвой — мама. Я жил лишь одним ожиданием — ожиданием, что когда-нибудь наступит время и я сам смогу распоряжаться своей жизнью. А точнее, я жил ожиданием настоящей жизни, которая начнется после смерти мамы. Однако я никогда не хотел, чтобы мама умерла именно так. И в то же время не могу сказать, что ни разу себе этого не представлял.

Когда я посмотрел на мамино тело, я стал задыхаться. Я перевел взгляд на бритву в руке, и мои кости словно укоротились. Я поднял голову, чей-то голос вбивал мне в лоб одну мысль, точно огромный гвоздь.

Ты. Ты и есть убийца. Тук. Тук. Тук.

Пульс резко подскочил от этих ударов. Отчаянье, которое бурлило в груди, через пищевод поднялось в горло, как желудочный сок. Раздался звук рвотных позывов. Потом он перерос в смех и пулей полетел по дому, наполненному запахом крови. То ли пот, то ли кровь, а может, слезы стекали по щекам к подбородку. Убийца. Убийца, который убил свою родную мать. Боже мой, этим зверем оказался именно я. После всех усилий, волнения и напряжения я открыл для себя эту страшную правду.

Секунду, подожди. Посмотри вниз. Заговорил Реалист. Я посмотрел на мраморный пол, блестящий, как жемчуг. В нем отражался сидевший на коленях возле трупа мамы сумасшедший — его тело раскачивалось взад и вперед, он смеялся, обнажая в львином оскале зубы. Когда я повернул голову, то увидел мертвую маму. Как и десять лет назад, когда я один смеялся в кинотеатре в районе Тонсундон, она спрашивала меня грустными глазами: «Что смешного?»

Смех резко оборвался. Наступила тишина. Разгневанный голос привел меня в себя.

Ты как… смеешь… как… как ты посмел папину…

Я посмотрел на бритву. В глаза бросились инициалы на рукоятке. Я сразу вспомнил расширившиеся черные зрачки мамы. Вспомнил налившиеся кровью глаза и свирепые языки пламени, и жар, которые сжигали маму, словно дерево. Не может быть. Неужели она вела себя так только из-за этого? Из-за того, что я, такой ничтожный, посмел забрать папину бритву?

Ты…

Ючжин, ты…

Ты не должен жить.

В этом и была причина, по которой я не должен жить? Это и есть мое преступление, за которое она приговорила меня к смерти? И чтобы привести приговор в исполнение, она хотела перерезать мне горло? Из-за этого она, в итоге, погибла сама, погибла от моих рук и вопреки своим намерениям, ведь правда? Так она разрушила мою жизнь? Именно из-за этого? Из-за какой-то вещицы умершего папы?

Я покачал головой. Это все равно что, охотясь на мышь, пульнуть по дому крылатой ракетой с максимальной дальностью стрельбы в восемьсот километров. Смог бы я избежать этой сумасшедшей ракетной атаки, если бы вчера ночью успел спрятать бритву до того, как мама вытащила ее из моего кармана, скажем, ухитрился бы просунуть ее к себе в рукав или зажать между пальцами?

Я снова покачал головой. Избежать ужасной трагедии было уже поздно. Невозможно исправить ход событий, которые уже прошли временную спираль, и изменить их направление. Это под силу лишь богу или высшему разуму, но никак не человеку, который сходит теперь с ума перед телом мамы. Единственное, что я мог сделать — это посмотреть на ситуацию под другим углом зрения. Но, как ни крути, можно ли найти оправдание тому, что предмет умершего человека разрушил сразу две жизни?

Я уже в третий раз покачал головой. Можно было даже не пытаться. Сама ситуация казалась сюрреалистичной, такое нарочно не придумаешь. Подобное могло произойти, только если бы мама была одержимой… Во мне все кипело. Я сердито смотрел в ее глаза. Пальцы, державшие бритву, подрагивали. Мне очень хотелось встряхнуть маму за плечи. Хотелось крикнуть ей. Не молчи! Скажи что-нибудь! Объясни, каково это двадцать пять лет контролировать жизнь сына, и потом полностью разрушить ее?

Начали бить часы. Восемь ударов. В голове будто переключили скорость на коробке передач, и передо мной снова проступила реальность. И с ней вернулось страшное отчаяние. Мой взгляд, словно электрон в магнитном поле, двигался по часовой стрелке — кухня, лестница, ведущая на второй этаж, дверь комнаты напротив маминой спальни, шкаф в углу, часы… В моей памяти всплыли удары этих часов. Раз, два, три.

Я задержал дыхание. Вчера ночью я отправился домой в полночь, а в свою комнату поднялся только в три часа ночи.

На то, чтобы подняться в свою комнату с момента столкновения с мамой у двери квартиры, потребовалось бы от силы минут тридцать. В таком случае я должен был вернуться домой в половине третьего. Не может быть, чтобы я два с половиной часа шел домой. Волоски у меня на руках встали дыбом. Пришел ответ на вопрос, почему мама примерно в половине второго звонила Хэчжину и тете, а параллельно возник новый — где я был и что делал с полуночи до половины третьего?

Мама, завтра. Завтра утром все расскажу.

Из воспоминаний о вчерашней ночи всплыл мой голос.

Что расскажешь? — автоматически последовал голос мамы. — Что ты расскажешь?

Действительно. Что я хотел рассказать «завтра утром»? Сейчас, когда это утро уже настало, мне нечего сказать. Одно было ясно — я хотел перенести разговор на утро, потому что был ужасно опустошен и обессилен. Чем я таким занимался, что так сильно вымотался, ведь до полуночи я летал, прямо как ласточка? А может быть, где-то у стройки или на углу улицы со мной случился припадок? Тогда кроссовки мокрые и перепачканы грязью именно из-за этого. Почему мама не спала? Почему, как только я вошел в квартиру, она обшарила карманы моей куртки и штанов? Почему я не сопротивлялся? Она же перешла черту. Вопросы возникали один за другим. В конце концов появился самый главный. Почему мама вела себя как безумная? Неужели и впрямь из-за бритвы?

Вдруг мелькнула одна мысль, которая не приходила раньше в мою перегруженную голову, — память вернулась ко мне не полностью. Я вспомнил ясно все, что случилось прошлой ночью, но причина всего этого была до сих пор скрыта от меня. Чертовы факты, которые мне удалось восстановить, оказались лишь половиной всей правды.

Глаза запульсировали. Мне ужасно хотелось вновь оказаться в кровати. А Оптимист сверлил мне мозг и советовал в мои заложенные уши, что лучше и не пытаться распутать всю эту страшную ситуацию, а сразу пойти в тюрьму. Вдруг я ощутил под ногами колебания двигающегося поезда, а в голове раздалось объявление диктора:

— Внимание! Поезд «Хэчжин», выехавший сегодня рано утром со станции Санам, прибывает в прихожую нашей квартиры в одиннадцать часов утра.

До прибытия «поезда» оставалось три часа. Я не был уверен, что смогу за это время ответить на вопрос «почему». Реалист посоветовал мне заняться делом, а не терять время понапрасну, сомневаясь в своих возможностях. Иными словами — я должен сделать так, чтобы Хэчжин вернулся именно домой, а не на место убийства. Только при этом условии я смогу снова заняться поиском ответа, а, получив его, перейти к типичному для всех убийц мира вопросу: как вести себя дальше — сдаться либо убежать. Я положил бритву на стойку у кухни и вошел в мамину спальню.

Есть вещи, которые никогда не меняются, независимо от времени и места. Именно к таким вещам относилась спальня мамы. Независимо от места проживания, она всегда оставалась одинаковый — и в доме в районе Панбэдон, где мы жили еще с папой и братом, и в здании с торговым центром в городе Инчхон, где в течение пятнадцати лет располагалась наша квартира, и в этом пентхаусе, куда мы переехали год назад. Сама мебель и ее расположение оставались неизменными. Старейшим предметом мебели было бюро, которое принадлежало ей еще до замужества.

Я остановился перед ним и посмотрел на статую Девы Марии, которая стояла глубоко внутри бюро. Богоматерь с воинствующим видом, совсем не вязавшимся с ее образом «Милосердная Божья Матерь», одной ногой попирала голову змея. Рядом были часы с подставкой под ручку, пенал с пишущими принадлежностями и две книги, которые, вполне возможно, мама принесла из кабинета.

Мама, даже после того, как уволилась с работы, очень много времени проводила за ним. Здесь она читала, писала, размышляла, молилась, пила чай или кофе. Для меня это было обыденно и привычно, как прием пищи три раза в день. Вчера ночью мама, наверно, также сидела за этим бюро и что-то писала — на краю стола лежала ручка. Стул стоял неровно, плед валялся на полу, значит, она, скорее всего, поспешно выбежала из комнаты.

Она что, выбежала позвонить? Или поторопилась выйти, услышав, как я вернулся? Во сколько точно она покинула комнату? Хотя неважно… во сколько бы это ни было, главное, что она сюда больше не вернулась. Мама была из тех людей, которые не выносят, если даже подушка на диване лежит небрежно. Вернись она в комнату назад, стул вряд ли бы стоял криво, плед не валялся бы на полу, а ручка не лежала бы брошенная где попало — все в комнате было бы в идеальном порядке.

Я поднял из-под стула коричневый плед и развернул его. Он оказался совсем небольшим. А одеяло на кровати было слишком толстым. Поэтому я открыл шкаф с аккуратно сложенными там постельными принадлежностями и достал темно-синий плед, который показался мне самым тонким из всех. Он был раза в три больше, чем плед для ног, и не толще полотенца. Я подумал, что он все-таки крупнее размером, чем нужно, но мне некогда было выбирать. К тому же не хотелось дольше топтаться у шкафа, оставляя свои кровавые следы. Мне не терпелось поскорее закончить со всем этим, после чего сразу помыться. Казалось, что и моя голова тогда прояснится.

Я в спешке вышел из спальни и расстелил плед около стойки на кухне. Стоило мне повернуться к маме, как мой взгляд сразу встретился с ее взглядом.

Что ты собираешься со мной делать? — спросили ее черные мокрые глаза, походившие на черные камни на дне реки. Я снова растерялся. Опять мне ужасно захотелось убежать или хотя бы избавиться от маминого взгляда, но я не смог отвернуться. Тело меня не слушалось. Мамины глаза загоняли меня в угол.

Ты что, больше ничего не чувствуешь, кроме желания меня закопать? Я же умерла, ты разве совсем ничего не чувствуешь? Ты не понимаешь, что это тебе не кофе пролить?

Знаю, конечно, знаю. Слишком хорошо знаю, вот и схожу теперь с ума! Замолчи! Или скажи что-нибудь дельное, например, объясни, почему ты пыталась меня убить. Или дай какую-нибудь зацепку, чтобы я догадался. На крайний случай, хотя бы намек на зацепку. Я покачал головой, тем самым прогоняя ненужные мысли. Я очень старался сконцентрироваться на перечне дел, которые нужно сделать, к тому же в определенной последовательности, чтобы покончить со всем этим наиболее эффективно и быстро. Для этого я не должен смотреть маме в глаза.

Я еле отвел взгляд от маминого лица и сфокусировался на ее груди. Затем сдвинул рукой запекшуюся на поверхности лужи кровь в сторону, чтобы мои ноги не скользили. Немного расчистив место, я присел рядом с мамой на одно колено на уровне ее плеча. Если бы не ее широко открытые глаза, можно было подумать, что она спит в своей привычной позе. Это тоже был один из моих нерешенных вопросов, которые я никак не мог разгадать. Почему я положил маму сюда и именно в такой позе? Почему пожелал ей тогда «спокойной ночи»?

Помню, это произошло через несколько дней после смерти отца и брата, тогда мы еще жили в районе Панбэдон. По-моему, была суббота, потому что я не был в школе, а мама не пошла в костел. Весь день она занималась уборкой, а с наступлением вечера с бутылкой водки ушла в комнату брата. Она несколько часов оттуда не выходила. Иногда через щель из-под закрытой двери доносились всхлипы, время от времени слышалось бормотание, которое невозможно было разобрать.

В тот день я, закрыв глаза, лежал на кровати на животе и работал руками, мысленно представляя соревнования по плаванию. В своих мечтаниях я опередил одного пловца, надежду всей нашей страны, который занимался с трех лет. В то время я твердо верил, что моя мечта осуществится всего через несколько месяцев, хотя плавать я начал лишь два года назад. В тот момент, когда я раньше этого пловца-соперника коснулся бортика рукой, я услышал, как в комнате брата что-то вдребезги разбилось. Я замер и прислушался: все стихло. Но я встал, догадавшись, что́ это было.

Я правильно понял. Разбилась бутылка водки, которую мама взяла с собой. Остальное я и предположить себе не мог — мама лежала на спине, сжимая окровавленное запястье. На полу валялись семейный альбом, тапочки, заколки. Одеяло на кровати и стол брата были залиты кровью. Я невольно закричал:

— Мама!

Мама открыла глаза, но сразу их закрыла. Я побежал на нижний этаж и позвонил на номер 119.

— Мама лежит на полу.

Когда прибыли спасатели, я только закончил собираться. Надел куртку, в карман штанов положил кубик Рубика, купленный недавно, достал из маминой сумки кошелек и присел на диван в гостиной, чтобы сразу же открыть дверь, как только позвонят. Маму на «скорой» отвезли в близлежащую больницу. В отделении неотложной помощи медсестра задала мне несколько вопросов.

— Когда ты обнаружил маму?

— Папы нет?

— А другие взрослые?

У меня была тетя, но я покачал головой. Я уже тогда не любил этот бесчувственный сухарь.

— Мы живем вдвоем.

Мама очнулась только ближе к рассвету. Мне показалось, что за это время я раз тридцать собрал кубик. Как только она пришла в себя, то попросила ее выписать. И хотя медсестра ее отговаривала, она все равно встала с кровати. Босая, с распущенными волосами, она шатаясь вышла из больницы и поймала такси. Я сел в машину вслед за ней, но она не обращала на меня ни малейшего внимания. Когда мы приехали домой, уже совсем рассвело. Мама, не раздеваясь, сразу упала на кровать — откинутая назад голова, перебинтованная рука, которая свисала вниз. Я хотел выйти из спальни, но вернулся к ней, потому что вспомнил предупреждение медсестры: «Ты должен следить, чтобы ее рука находилась выше уровня груди».

Я положил ее руку на грудь, и мама открыла глаза. Когда я укрыл ее одеялом, кончик маминого носа покраснел. На глазах, уставившихся в потолок, навернулись слезы. Я расстроился, потому что ожидал, что мама скажет «спасибо» за то, что она выжила благодаря мне, и похвалит меня, а она плакала. Я подумал, что, наверно, она просто забыла, поэтому решил ей напомнить.

— Я испугался, думал, что ты умерла. Больше не делай так.

Мама шевельнула губами, будто желая что-то сказать. Я с нетерпением ждал, но она сильно стиснула зубы, так что подбородок выступил вперед, и под ним, словно воробей, забилась синяя вена. У нее был такой вид, словно она изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить меня. Я не знал, в чем я виноват, но понял, что мне лучше уйти. Реалист тоже посоветовал мне ретироваться из комнаты мамы. Пока я пятился, добираясь до двери, я подобрал фразу, которая могла успокоить маму:

— Спокойной ночи!

В тот день я впервые использовал эти слова в качестве стратегии. После этого я регулярно пользовался ими, как пластырем. Когда маму нужно было успокоить, когда я хотел прекратить с ней разговор или хотел что-то скрыть, когда произносил их вместо просьбы «не вмешивайся», ограждая себя от маминого контроля. Возможно, накануне вечером я сказал «спокойной ночи» именно поэтому. Этим пожеланием я давал понять, что она должна меня подождать там, пока я не решу все проблемы и не закончу свое дело.

Я просунул одну руку маме под спину, а другую — под колени. Чтобы не поскользнуться в крови, я напряг ноги и, выпрямляя их, встал. В какой-то момент я пошатнулся, выгибаясь назад. Мама показалась мне очень тяжелой, хотя телосложение у нее всегда было как у школьницы. Более того, я не мог контролировать ситуацию. Мамина голова свисала с моей руки, согнутый локоть ударил меня в живот, и рука скользнула вниз. Корки засохшей крови, покрывавшие все ее тело, отскакивали и падали на пол. Казалось, ее волосы окутали мои бедра. Когда я сделал шаг в сторону пледа, я пяткой наступил на запекшуюся кровь и поскользнулся. Из-за этого мне пришлось сбросить тело мамы на плед.

Я присел и перевел дыхание. Ноги сильно дрожали, поэтому я стоял с трудом. А всего-то какой-то метр пронес тело, которое было вполовину меньше меня. Просто, когда я делаю то, что мне совсем не хочется делать, я оказываюсь хуже муравья или пчелы. Неделю назад мама решила разобрать и вымыть холодильник. Тогда она сказала, желая поддеть меня, что муравей может переносить предметы в пятьдесят раз тяжелее, чем он сам, а пчела — и раз в триста. Услышь это Хэджин, он понял бы намек и без слов. Но в тот день дома был только я, ничего не понимавший. Мама добавила:

— Если соотнести это с мужчиной ростом 184 сантиметра и весом 78 килограмм, то он способен протащить на себе трейлер весом в девять тонн.

Отличный способ заставить меня отодвинуть холодильник. К сожалению, теперь она не могла воспользоваться этим талантом. Она больше ничего не могла, кроме как лежать на старом пледе. Наверно, это и есть смерть.

Я закрыл ей глаза. С силой разогнул ее согнутые в локтях руки. Когда я выпрямил ей шею, послышался звук ломающихся костей. Чтобы закрыть ее рот, я оттянул подбородок, из-за чего чуть не сломал ей челюсть. Отдернув полу ее платья, задравшуюся кверху, я понял, что́ это было за платье.

Не платье, а ночная рубашка, которую прошлой весной я купил маме в подарок на пятидесятилетие. Я отчетливо помню, как она рассердилась и вместо того, чтобы меня поблагодарить, назвала ее «ночнушкой для бабушки». После этого я не видел, чтобы мама ее надевала, поэтому решил, что она эту рубашку выбросила. По правде говоря, я вообще забыл про свой подарок. Но теперь у меня возник еще один вопрос. Почему мама была именно в ней?

Я заметил, что в кармане ночнушки что-то лежит — длинное, похожее на зажигалку. Моя находка была совсем неожиданной — ключ от машины. Все вещи мама обычно клала на место, значит, этот ключ должен был быть в ящике стола. А ночная рубашка была тут совсем «не пришей кобыле хвост». Вряд ли мама поздно вечером собиралась куда-то поехать в одной ночнушке. Мама, конечно, несмотря на свой возраст, носила узкие джинсы и у нее были прямые длинные волосы, но она была не настолько «современна», чтобы отправиться куда-то на машине в ночной рубашке. Тем более, после девяти вечера она обычно вообще не выходила из дома — не то что на улицу, даже в садик на крыше, который она очень любила. Такие уж были мамины правила. Именно благодаря им я мог спокойно выходить на улицу через дверь на крыше.

Я положил ключ на место в ящик стола и завернул тело мамы в плед. Веревка, чтобы завязать плед, была бы как нельзя кстати, но желания и времени искать ее не было. Да и оставлять повсюду кровавые следы совсем не хотелось. Головной боли и без того хватало — следы пестрели повсюду.

Я подсунул руки под завернутое в плед тело и глубоко вздохнул. Затем уперся пятками в пол и разом встал. Кровеносное давление тут же подскочило, на лбу вздулись вены. Мама казалась еще тяжелее, чем когда я поднимал ее из лужи крови, будто тело было завернуто не в плед, а лежало в деревянном гробу.

Стараясь не наступать на пятна крови, я осторожно, словно по заледеневшему озеру, двигался к лестнице. Как только я поднялся на первую ступеньку, весь мир моментально затих, на вторую — заложило уши. К третьей ступеньке я весь вспотел, у меня закружилась голова. Под ногами раздалось хлюпанье — клейкая и скользкая подсохшая кровь просачивалась между пальцами ног. А в голове бесконечно повторялся голос мамы.

Ючжин.

Голос был низкий и дрожащий, словно плач. Четвертая ступенька.

Ючжин!

Теперь это был резкий вскрик, пронзивший мои уши. Пятая ступенька.

Ючжин!!!

Голос будто обладал силой притяжения и давил мне на плечи. С каждой новой ступенькой мне казалось, что мои ноги проваливаются под лестницу. Когда я поднимал ногу вверх, вся лестница поднималась вместе с ней. Добравшись до лестничной площадки, я остановился передохнуть и прислонился к стене. Мое плечо скользнуло чуть вниз по окровавленной стене. Я тихо сдавленно крикнул, и голос мамы исчез. А ее тело сделалось необыкновенно легким.

Когда я пришел в себя, то увидел, что сижу с расставленными коленями на полу в луже крови. У меня между ног лежала мама, плед полностью раскрылся. Я ужасно растерялся. Делалось невыносимо от мысли, что я должен встать на ноги и подняться по лестнице, перед этим снова завернув маму в плед. Четвертый раз за это утро я испытал желание все бросить. Я, наверно, так бы и сделал, если бы в голове не раздался возглас. Приближается поезд «Хэчжин».

Я поднялся. Кое-как обернул маму пледом и взял ее на руки. Помня о приближающемся поезде, я поднялся по лестнице и добрался до двери на крышу. Пальцем я нажал на ручку, толчком ноги открыл саму дверь и вышел на террасу. Прямо в лицо дул колючий декабрьский ветер. В тумане раздавался крик чаек. Садовые качели, стоявшие под навесом, раскачивались от ветра и скрипели. Они переезжали с нами с места на место со времен Панбэдона. Мама часто сидела в них, делая передышки, когда ухаживала за садом на крыше. Иногда она притворялась, что пьет там чай, а на самом деле подглядывала за мной в моей комнате.

Я прошел по выложенной камнями дорожке к навесу и положил тело мамы спиной на сиденье качелей. Под весом мамы они остановились и перестали скрипеть.

Рядом стояли две скамейки без спинок, стол и гриль для барбекю на длинных ножках. Я встал перед столом, изготовленным по маминому дизайну. Он представлял собой ящик из прочного дерева и был рассчитан на восемь человек. Когда сдвигали его верхнюю крышку, под ним открывалось большое пространство, куда мог бы поместиться я. Мама хранила там необходимые для работы в саду вещи — синий брезент, прозрачною пластиковую пленку, мешок с удобрением, мотыгу, садовые ножницы, лопату, пилу, пустые горшки и резиновый шланг для полива…

Я вынул их и положил на пол. Освобожденное место я застелил пластиковой пленкой. Получилось место погребения, куда я и уложил тело мамы. Я почувствовал себя потерянным. Похороны папы и брата были еще в детстве, и я совсем ничего не помнил. Как рассказала мне позже мама, в день похорон я крепко спал. Да и помни я что-нибудь, чем бы мне это помогло? Даже если бы я попытался сделать на ее похоронах что-нибудь особенное, ей бы все равно, скорее всего, это не понравилось, как обычно не нравилось все, что я делал. Еще и сказала бы сердито. Сам убил, а теперь пытаешься мне угодить.

Я накрыл ее брезентом, а сверху положил вещи, которые достал из этого стола-ящика. В ногах разложил пустые горшки и инструменты, на голове пристроил прозрачный пластик и мешки с удобрением. Шлангом замотал край брезента и как следует его закрепил. Когда я поднял пилу, в ушах снова раздался голос мамы:

Надо было покончить тогда.

Весь пот сразу испарился, лицо покраснело, словно раскаленная печь в сауне. Подбородок горел, будто от удара кулаком. В глубине рта появилась кисловатая слюна.

Ты должен был умереть тогда. Ты должен был умереть, и я тоже…

Когда «тогда»? Что же я натворил «тогда»? Что я такого сделал, что я должен был умереть? Я и не подозревал этого — мама, оказывается, до такой степени меня ненавидела, что хотела убить; она только притворялась, что растила меня с любовью. У меня подскочило давление. Казалось, все волосы на голове встали дыбом. Я резко бросил пилу в ящик и сердито закрыл крышку стола. Тут же, не оборачиваясь, я поспешил уйти оттуда, опасаясь, что начну трясти мертвое тело мамы и из-за этого забуду о прибытии «поезда».

Я с силой захлопнул дверь на крыше. Воцарилась тишина, как перед надвигающейся бурей. Голос мамы тоже затих. Спускаясь по лестнице, я выключил в голове всякие мысли о ней. Я думал только о том, что должен был сделать в тот момент. Сперва я решил открыть все окна, но передумал и изменил последовательность — откроешь проветрить, и в дом, как буря, ворвется морской ветер. Запах крови, конечно, быстро развеется, но весь дом будет в беспорядке. Мелкие легкие вещи попадают в лужи крови и начнут кататься по полу. Тогда кровь будет вообще повсюду, и работы у меня только прибавится.

Первым делом я решил удалить следы крови. Сперва я снял окровавленные свитер и штаны. Нагишом я пошел на кухню, отыскал там резиновые перчатки и надел их. В ящике я нашел пакеты для мусора и тряпки, затем с веранды на кухне принес моющие средства и два ведра — маленькое и большое. Из кладовки в гостиной я принес веник с совком, половую тряпку и стимер. Все это я положил у стойки и, как профессиональный уборщик, принялся убирать поле боя, рассчитывая каждое свое движение.

Веником лужу крови, где лежала мама, я собрал в совок, вылил в ведро, а затем смыл в туалете у спальни мамы. Таким же способом я убрал и кровь на лестнице. После этого я принялся мыть пол тряпкой. Мраморные полы в коридоре на втором этаже и в гостиной отмылись без труда. Намного сложнее дело обстояло с коричневой деревянной лестницей. Кровь затекла в щели между досками, и ее трудно было полностью оттуда удалить. Для этого надо было взять длинный шланг, присоединенный к крану на крыше, и, пустив струю воды на лестницу, смыть следы крови. Но времени у меня было в обрез, поэтому я решил этого не делать. Оставалось надеяться, что Хэчжин не заметит въевшуюся кровь, хотя зрение у него было, как у орла.

Помыв пол, я надел тапочки, чтобы нигде не наследить своими перепачканными кровью ногами, и стал вытирать стены и перила. Я налил в ведро воду, добавил моющее средство и мокрой тряпкой начал мыть второй этаж — дверную ручку своей комнаты, кровавые пятна, разбрызганные повсюду на лестничной площадке и перилах, словно кого-то расстреляли из пулемета. Удалил кровавые отпечатки пальцев на дверной ручке в спальне мамы. Завершая уборку, я повсюду прошелся стимером.

10:30. Я прислонил стимер к стене и начал приводить в порядок вещи после уборки. Тряпки, тапочки и резиновые перчатки я выбросил в пакет для мусора. Одежду с носками, веник, совок и щетку я положил в ведро и спрятал в своей комнате. Бритву и ключ от машины отнес к себе и оставил на столе. Мокрые кроссовки убрал в шкаф для обуви. И, наконец, открыл все окна, чтобы создать сквозняк. Свирепый зимний ветер, который словно только этого и ждал, накинулся на гостиную. Из-за входной двери послышался бездушный женский голос.

— Двери открываются.

Кто-то поднялся на наш этаж на лифте. Для меня это было очевиднее, чем наличие X- и Y-хромосом в геноме, — сейчас на двадцать пятом этаже мог выйти только один пассажир — Хэчжин. Соседняя квартира на нашем этаже пока пустовала, а коммивояжеры вряд ли могли зайти в подъезд. Я посмотрел на часы —10:55.

У входной двери раздалось пиканье кнопок кодового замка. Еще секунд пять, и Хэджин откроет дверь, пройдет через прихожую и окажется перед дверью в гостиную. Я быстро окинул взглядом квартиру. Все двери распахнуты, моя комната и мамина спальня еще не убраны, а на крыше наверняка остались следы крови после того, как я переносил маму. Более того, я был голым. Пяти секунд было явно недостаточно, чтобы решить все эти проблемы и встретить Хэчжина с обычным выражением лица.

Я схватил стимер, который оставил у стены, и быстро вбежал в спальню мамы. В момент, когда я беззвучно закрыл за собой дверь, хлопнула входная дверь, послышались шаги, а затем все стихло. Наверно, Хэчжин остановился перед стойкой и удивленно осматривал дом. Я очень ясно представил выражение его лица. Он же съездил на остров Ёнчжондо, чтобы забрать мой сотовый, но уехал оттуда ни с чем. Человек, отправивший его туда, исчез. Все окна открыты, словно в дом вломилась толпа воров. Вся квартира сильно пропахла моющими средствами, запах которых, возможно, еще не до конца перебил запах крови. Я начал сожалеть, что не начал уборку с проветривания. Надо было поставить его под номером один. Из прихожей раздался настороженный голос Хэчжина.

— Ючжин!

Глава II

Кто я?

— Хэчжин, это ты?

Однажды десять лет назад, в феврале, Хэчжин позвонил маме еще на рассвете, когда мы ехали в машине. Как всегда, мама везла меня на тренировку.

— Да, мама, это я, — раздался плачущий и дрожащий голос Хэчжина. Мама включила громкую связь, чтобы я тоже мог слышать их разговор.

По его голосу, отличавшемуся от обычного, я сразу интуитивно понял, что с ним что-то случилось. А мама, похоже, сразу догадалась, в чем дело — она не спросила его «что с тобой случилось», а уточнила «где ты сейчас».

— В реанимации в больнице Ёнхён… Дедушка… только что скончался.

Он сказал, что врач ищет кого-нибудь из взрослых, кто мог бы заняться делами дедушки, и, кроме мамы, Хэчжин больше никого не вспомнил. Мама пару раз порывалась что-то ответить, но, передумав, краем глаза смотрела на сотовый. Не от того, что ей нечего было сказать, она просто не могла подобрать нужные слова. Такой я видел маму впервые. Она всегда, еще до того, как открывала рот, четко знала, что говорить, а что нет. Мне было тяжело на это смотреть. Можно же просто сказать, что мы сейчас приедем.

Давай скорее поедем туда.

Про себя я поторопил маму. Она мельком взглянула на меня, словно спрашивая, могу ли я пропустить тренировку. Когда я кивнул, мама включила поворотник, развернула машину через две сплошные и ответила Хэчжину:

— Будем через пять минут.

Дедушка Хэчжина лежал на каталке, накрытый белой простыней. А Хэчжин сидел перед ним, уставившись в пол. Он был расстроен и растерян. Он не заметил нас, даже когда мы подошли к нему вплотную. Только когда его окликнула мама, он с удивлением посмотрел на нас. Его зрачки сильно дрожали. Я переживал: видит ли он нас вообще в таком состоянии? Поднявшись, Хэчжин вместо приветствия сказал маме:

— Простите!

Мама молча, нежно похлопывая по спине, обняла его. А я стоял в шаге от них и смотрел, как скривился мамин лоб, между бровями пролегли морщинки, а нос и щеки покраснели. Она с огромным трудом сглотнула. Лицо мамы стало сложным, как трехмерное уравнение, сложным и чужим для меня. Она огорчена? Или, глядя на Хэчжина, у нее болит сердце? Или она хочет показать, что прекрасно понимает его состояние? Хочет сказать, чтобы он не переживал, потому она все возьмет на себя? Или все вместе взятое? А, может, вообще ничего такого?

Хэчжин даже не посмотрел на маму, но, кажется, все понял. Из плотно сжатых губ вырвалось не то тяжелое дыхание, не то плач. Поколебавшись, он обнял маму и разревелся. Она была на две ладони ниже его, но он положил ей голову на плечо и безудержно заплакал.

Было очень странно. Хотя я осознавал силу его горя, от чего у меня заложило уши, но сердце оставалось безучастным. Сочувствуя Хэчжину, расплакалась и мама, и медсестра, которая пришла с ней все обсудить. Один я стоял, не испытывая никаких эмоций. Из-за этого я не выразил Хэчжину ни одного соболезнования.

— Что ты об этом думаешь? — спросила меня мама на третий день после похорон, заведя разговор об усыновлении. Она сказала, что у Хэчжина нет ни одного родственника, что он круглый сирота и что он не хочет жить в детском доме, добавив при этом, что мы с Хэчжином близко дружим, а в нашей квартире есть одна пустая комната. Насколько я понимаю, вопрос задавался не ради ответа, а автоматически подразумевал мое согласие. Даже будь я против, я не должен был возражать. На этот раз я действительно был не против. Хэчжин, как и сказала мама, был моим единственным другом, и я любил его больше всех. К тому же у мамы была финансовая возможность содержать двоих детей. Через два дня по дороге на утреннюю тренировку мама сообщила мне:

— Сегодня Хэчжин переезжает к нам.

В то время мы жили в пятиэтажном торговом здании в районе Ёнхондон в Инчхоне. Этим зданием владела мама, а весь пятый этаж занимала наша семья. Рядом с прихожей была комната моего умершего брата Юмина. Перебираясь из предыдущего дома, мама полностью перевезла сюда вещи брата: мебель, книги, даже занавески. Каждый раз, когда я уходил или возвращался домой, я должен был проходить мимо этой комнаты. Для меня ее хозяином по-прежнему был Юмин.

Возможно, поэтому я был сильно шокирован, когда под вечер, вернувшись после тренировки домой, заметил, что все, что было связано с братом, исчезло из его комнаты. Теперь она была наполнена незнакомыми вещами, видимо, Хэчжина. Наполовину закрытые двойные занавески, большой длинный деревянный письменный стол, книжный стеллаж, встроенные шкафы, кровать с белым постельным бельем, телевизор и постер фильма «Город Бога», висевший на стене.

Я с удивлением смотрел на надпись на постере «Самый лучший триллер-боевик!». Конечно, вряд ли я что-то понимал в интерьере, в свои-то пятнадцать лет, но одно мне было ясно: все в комнате было тщательно продумано, будто кто-то долго ее обустраивал и воплощал свою мечту. Конечно, цветовая гамма, мебель и расположение вещей отличались от комнаты брата, но атмосфера была мне знакома. За исключением постера, во всем угадывался вкус мамы. Если бы здесь по-прежнему жил Юмин, мама наверняка устроила бы все точно так же.

Мне стало очень любопытно. С какого момента она начала мечтать о такой комнате? В день, когда она впервые увидела Хэчжина, или тогда, в кинотеатре «Нада»? Или все началось неделю назад в реанимации больницы? Я, конечно, не знал, что до этого творилось в душе у мамы, и скорее всего никогда бы и не узнал, но тем не менее в тот день я был в сильном замешательстве. Я даже представить себе не мог, что мама так быстро произведет замену, что всего за два дня после того, как заговорила об усыновлении, сможет так хорошо все подготовить. Теперь место Юмина, который всегда был любимчиком мамы, занял Хэчжин. Для этого ему даже фамилию не надо было менять. Они были с мамой однофамильцами — Ким, причем Кимы из одного рода. Так он превратился в ее старшего сына. Потом я неожиданно заметил, что у нас в семье только у одного человека другая фамилия, и этот человек — я.

— Ючжин, — из прихожей донесся голос мамы. Только в этот момент я пришел в себя. Я понял, что мама пришла вместе с Хэчжином.

— Ючжин, — послышалось во второй раз. Теперь меня звал Хэджин. Видимо, он стоял рядом с мамой, не проходя в квартиру. Этим он как бы говорил, что сможет войти в дом, только если я отвечу. Я вышел из комнаты и увидел, что он, как я и предполагал, стоял в дверях и даже не снял обувь. Рядом с ним стояли сумка и чемодан.

— Вот и я, — сказал Хэчжин робким голосом. Его щеки покраснели, словно он только что сделал очень личное признание. Впервые видел, как человек смущается от таких простых слов. Мама стояла за спиной Хэчжина и следила за мной. Ее лицо было немного напряжено, она как бы спрашивала меня — зачем ты вошел в чужую комнату? Но я все равно не смог промолчать, поэтому встал перед Хэчжином и сказал:

— Я все равно не буду относиться к тебе, как к старшему брату.

Что бы там мама ни думала, старшим братом для меня мог быть только Юмин. Хэчжин отнесся к этому спокойно, по-прежнему робко кивнул головой и шагнул в гостиную. Так мы стали семьей. Семейную фотографию, висевшую в гостиной, мы сделали в фотостудии именно в тот день — день рождения нашей семьи. Я до сих пор помню слова фотографа:

— Ваши сыновья близнецы? Прям одно лицо.

Все эти десять лет мы действительно были как близнецы. Как и все братья, жили бок о бок, почти не ссорясь друг с другом. Конечно, у нас бывали мелкие разногласия, но в основном мы жили мирно. По крайней мере, до вчерашнего дня.

Сможем ли мы и дальше продолжать так жить? Когда убитая мама лежит на крыше, перепачканный в крови убийца спрятался в комнате мамы, а Хэчжин вошел в дом, полный запаха крови? Я вспомнил трехмерное уравнение, заданное мне мамой десять лет назад, когда я увидел ее обнимающей Хэчжина, ставшего сиротой. Я наконец-то понял, что холодом давило на меня изнутри. Наверно, это было чувство одиночества. Но только теперь у меня не было мамы, которая могла бы сказать: «Я понимаю твое одиночество».

— Хэчжин, — позвал я, когда он уже прошел гостиную и поднимался по лестнице на второй этаж. Та-дам-та-дам. Звук его быстрых шагов бил по ушам, словно очередь выстрелов.

— Я у мамы в комнате.

Шаги Хэчжина продолжали удаляться. Может быть, я сказал слишком тихо.

— Хэчжин! — На этот раз я крикнул так громко, будто случился пожар. Любой, кто находился вокруг, без труда определил бы мое точное местоположение.

— Я у мамы в комнате!

Шаги резко замерли. Затем я услышал его голос, казалось, он говорил сам с собой:

— Что? Где?

Так невпопад обычно отвечает человек, когда его отвлекли от собственных мыслей. Чтобы привлечь его внимание, я сказал еще громче:

— Я у мамы в комнате!

— А мама? Она тоже там?

Я растерялся и почувствовал себя школьником, который перед самой сдачей домашнего задания вспомнил, что оставил его дома. Я совершенно не был готов объяснять, почему мамы нет дома. Я вообще про это не подумал, хотя прекрасно знал, что каждый раз, возвращаясь домой, Хэчжин сразу же идет к маме.

— Я один.

Никакого ответа не последовало. Никакого движения я тоже не уловил. Я забеспокоился. Будь это возможно, я побежал бы к нему, схватил его за шиворот и спустился с ним вниз.

— Спускайся скорее!

Я беспокоился не потому, что он зайдет в мою комнату или выйдет на крышу. Подобного не должно было случиться. Хэчжин никогда не врывался на чужую территорию без разрешения, всегда подстраивался под собеседника — как двигаться, смотреть и говорить. Я не удивился бы, если б он спросил у тонущей девушки разрешения схватить ее за руку. Хотя такое навряд ли бы произошло, учитывая, что Хэчжин ужасно боялся воды и совсем не умел плавать. К тому же он знал, что я нахожусь внизу.

Меня беспокоило то, где стоял Хэчжин. На лестнице не было окон, а дверь на крышу была закрыта, значит, в этом замкнутом плохо продуваемом пространстве должно было ужасно пахнуть хлоркой вперемешку с кровью, что даже маска бы не спасла. Хэчжин никак не уходил оттуда, значит, почувствовал запах и не мог понять, что это такое. Наверняка пытался найти ответ с помощью своих орлиных глаз и воображения творческой личности. Я должен был во что бы то ни стало заставить его спуститься вниз, пока он не нашел разгадку. Я крикнул, чтобы он подумал, что мне требуется помощь.

— Я убираюсь. Скорее спускайся.

Наконец послышались шаги. Один, два, а затем все быстрее и быстрее, перепрыгивавшие через несколько ступенек. Когда шаги добрались до двери маминой комнаты, я вспомнил, что дверь не заперта. Боже… Я молниеносно нажал на кнопку на ручке, почти одновременно с тем, как Хэджин ухватился за нее и повернул. Я опередил его на десятую долю секунды. Раздался щелчок, и дверь закрылась.

— Что ты делаешь? Зачем заперся? — Голос Хэчжина повысился на две-три ноты, а мой — опустился на все пять.

— Я скоро выйду. Займись пока своими делами.

— Ничего себе. Что с тобой…

По голосу я мог ясно представить выражение его лица. Наверняка стоит сейчас в растерянности, хлопая своими большими добрыми глазами.

— Сам позвал, говорил, что срочно нужна помощь, а теперь заставляешь меня ждать за дверью?

— Я разделся, чтобы принять душ. Что тут такого?

Причина была совсем не убедительной, потому что мы сто раз видели друг друга голыми. Я ничего не ответил — когда нечего сказать, лучше промолчать.

— А почему ты принимаешь душ у мамы?

— Мой душ сломался.

Хэчжин протянул «а-а-а»… и задал следующий вопрос:

— А мама где?

— Вместе с прихожанами из своего храма она поехала на ретрит, — сказав это, я подумал, как хорошо, если бы это была правда. Тогда сообщил бы ему об этом спокойно, не обращая внимание на его реакцию.

— А с чего это вдруг? По телефону ты мне ничего об этом не сказал, — пробормотал Хэчжин себе под нос. В этот момент мне неожиданно все порядком надоело. Меня достала ситуация, в которой я должен был напрягаться из-за каждого слова Хэчжина.

— Я сам узнал об этом, только когда спустился вниз. На холодильнике была записка, — быстро добавил я, опережая Хэчжина. — Она написала, что поехала молиться.

Хэчжин снова протянул «а-а-а…», давая понять, что ему все ясно. Но я совершенно не понял, что именно ему было ясно.

— А зачем ты открыл все окна?

— Я сделал генеральную уборку. Мама попросила в записке, чтобы я обязательно убрался в квартире до блеска.

Хэчжин сказал:

— Кошмар какой-то, околеть можно…

С этими словами он громко постучал в дверь.

— Ты хотя бы дверь открой, странно разговаривать через закрытую дверь.

Я вспомнил ящик в угловом шкафу. Ключи от всех дверей в нашей квартире лежали там, Хэчжин тоже прекрасно это знал. Значит, если бы он захотел, то спокойно открыл бы эту дверь. Мне оставалось только надеяться, что он этого не захочет.

— Поговорим, когда я выйду из душа. Подожди немного, — сказал я, невольно раздражаясь. Чтобы быстро загладить это, я добавил: — Но не закрывай окна, пусть выветрится запах хлорки.

— Вот и я о том же. Зачем убираться таким ядреным средством. В чулане же полно всего, обязательно было брать именно его? Ну, вообще… Ты никогда не убираешься, вот ничего и не знаешь.

Я кусал губы. Пожалуйста, заканчивай свою песню на первом куплете.

— Кстати, ты уверен, что забыл свой сотовый в ресторане «У Косири»? Его там не было, — Хэчжин приступил ко второму куплету: — Может быть, ты оставил его в другом месте? Например, заходил по пути в булочную?

Нехотя мне пришлось отреагировать: «а-а-а-а, ты про это».

— Я нашел его в своей комнате.

Ненадолго воцарилась тишина. Мне казалось, что я слышу слова, которые приготовил Хэчжин, но еще не произнес. Все идет к тому, что ты сейчас получишь от своего старшего брата, верно?

— Я совсем недавно заметил, что мой сотовый завалился в щель у изголовья кровати.

Наконец Хэчжин рассердился:

— Что с тобой происходит? Если нашел, то мог хотя бы позвонить.

В этом случае опять было лучше промолчать. Поэтому я не ответил. Мне больше на руку был сердитый Хэчжин, чем извиняющийся я. Когда Хэчжин бывал по-настоящему рассержен, он обычно молчал и не встревал в разборки, пока сам в душе не прощал человека. Как раз сейчас мне и нужен был такой неговорящий Хэчжин. Хотя бы до тех пор, пока я не закончу все свои дела. Что будет дальше, было не так важно, главное — в данный момент я не хотел с ним общаться.

Я прислушивался, ожидая, когда Хэчжин уйдет. Слава богу, долго ждать не пришлось. Через некоторое время шаги стали отдаляться. Затем раздалось хлопанье — Хэчжин закрывал окна и двери на веранду. Похоже, он забыл мою просьбу не закрывать их. Или же таким образом давал мне понять, что сильно на меня рассержен. Через некоторое время я услышал, как хлопнула дверь. Наконец, он ушел в свою комнату. По привычке он клал свою сумку на письменный стол, брал со спинки стула одежду, переодевался и выходил в гостиную. На это уходила всего минута, но этого мне было вполне достаточно, чтобы выбежать из комнаты мамы и подняться на второй этаж. Одна секунда — чтобы добежать от двери до лестницы, десять — чтобы преодолеть шестнадцать лестничных ступенек, еще пять — чтобы пройти через коридор в свою комнату.

Я открыл дверь и сделал шаг наружу. На уборку моей комнаты и душ наверно хватило бы тридцати минут. А спальню мамы можно запереть и помыть позже. Но была одна маленькая проблема, которую я не предусмотрел: вероятность того, что Хэчжин выйдет из своей комнаты, не переодевшись. Когда я почти сделал второй шаг, дверь в комнату Хэчжина резко открылась. Мне пришлось быстро вернуться в комнату мамы.

До меня донесся звук шагов, ведущих на кухню. Оттуда послышался звон посуды. Возможно, Хэчжин готовил себе кофе. Или варил рамен. В любом случае, он не пойдет прямо сейчас в свою комнату. Значит, мне надо поменять последовательность действий.

Я бесшумно запер дверь и достал насадку для стимера. Шаг за шагом, начиная с двери, я смыл следы рук и ног. Пока я убирался, за дверью стояла гробовая тишина, от чего я начал волноваться. Я открыл дверь гардеробной и ванной, но все равно не слышал ни единого звука. Возможно расстояние было достаточно большим, или Хэчжин совсем не двигался.

Я склонялся ко второму варианту. Он, наверно, просто сидит и ждет, когда сварится кофе или закипит вода для рамена. Душем я cмыл кровавый след на полу и сам вошел в ванную. Я потратил полфлакона шампуня, чтоб отмыть волосы, и четыре раза намыливал тело. Ногти, под которыми запеклась кровь, я почистил маминой зубной щеткой. Периодически я выключал душ и прислушивался, но по-прежнему ничего не слышал. Мне даже хотелось оторвать свои уши и приклеить их к двери комнаты.

Выйдя из ванной, я заметил «подарок» мамы. Когда перед зеркалом в комнате я поднял левую руку, я сразу увидел черный синяк, похожий на большую рану. Он тянулся от подмышки до груди, на нем виднелись небольшие черные отметины в форме полукруга — следы зубов. Внезапно я почувствовал боль, которую не ощущал прежде, и сразу вспомнил кошмар прошлой ночи. Я вздрогнул и опустил руку.

Я накинул мокрое полотенце на плечи и подошел к бюро. Часы показывали 11:40. Значит, после возвращения Хэчжина прошло сорок пять минут. Достаточно времени, чтобы он приготовил и съел рамен, а затем положил в оставшийся бульон рис и съел его, помыл посуду и даже выпил чашечку кофе. За дверью по-прежнему было тихо. Я приложил ухо к двери, и наконец что-то услышал — какие-то отдельные слова и прерывистые фразы. Хэчжин, видимо, щелкал пультом, переключая каналы. Похоже, все это время он лежал на диване и ждал меня.

У него было что мне сказать? Или он решил — что-то не в порядке? Или я оставил какой-то след? Вдруг раздался громкий смех толпы. Хэчжин остановился на каком-то канале, а через некоторое время сам начал хихикать. Может, он вовсе и не ждал меня, лежа на диване.

Я вернулся к бюро и взял тряпку, но потом положил ее обратно. Тряпка стала темно-коричневой. Любой бы понял, что это кровь. Я мог запросто столкнуться за дверью с Хэчжином, поэтому мне был нужен пакет — хорошо бы большой бумажный или что-то в этом роде. Я открыл первый ящик и порылся в нем. Там были одни канцтовары. Во втором я сразу заметил красный кошелек мамы. Рядом с ним лежала толстая черная тетрадь.

Она выглядела, как еженедельник для офиса — большой формат, черная обложка, раздвижная пружинка для дополнительных листов. Я не помнил, чтобы видел ее раньше. Затем я вспомнил ручку, которая лежала на углу стола. Тетрадь, ручка — передо мной появился кадр. Мама сидит за бюро и что-то пишет, затем, в спешке убирая тетрадь в ящик, встает. Из чистого любопытства я открыл тетрадь на первой странице. Похоже, она вела какие-то записи. Мне не терпелось проверить свое предположение и, если оно окажется верным, узнать, что она писала.

На первой странице был приклеен стикер со словом «декабрь». На этом листе были три записи.

6 декабря. Вторник.

Комната Ючжина была пуста. Он опять начал выходить через крышу. Такого не случалось уже месяц.

7 декабря. Среда.

Второй день подряд. Я ждала его, но опять упустила.

9 декабря. Пятница.

Куда же он ушел? Я повcюду искала его до двух часов ночи, но его и след простыл. Я же точно его видела. Очень холодно, страшно и ужасно. Теперь.

Фраза заканчивалась на слове «теперь». Затем с новой строки запись продолжалась, но была совсем о другом.

Лает Хэлло. Он вернулся.

Вернувшийся «он», наверно, тот самый «он», которого мама поймала вчера ночью перед входной дверью. Раз мама повсюду искала его до двух часов ночи, значит, тете и Хэчжину она звонила с улицы. Она сильно промокла под дождем. Теперь стало ясно, почему ее кроссовки были мокрыми. Чтобы принять это за факт, нужно было найти ответ еще на один существенный вопрос. Стала бы мама одна поздней ночью бродить под дождем по району?

Моим ответом было «нет». Не стала бы, а тем более пешком. Наш город-спутник Кундо был построен на земле, отвоеванной у Желтого моря, поэтому здесь имелись огромные участки земли под застройку. Место было очень красивое — рядом море и горы, посередине протекала река Тончжиган. Совсем рядом столица и аэропорт «Инчхон». Правительство заявило, что будет развивать его как город-курорт. Все это способствовало огромному спросу на квартиры — люди валом валили сюда. Именно поэтому здесь, как грибы, появлялись мошеннические риелторские конторы и процветали черные риелторы.

Именно в то время мама купила квартиру в доме, который находился в середине второго квартала во втором микрорайоне. Эти дома построила очень известная строительная компания. Основная жилая площадь составляла примерно 120 кв. метров, а дополнительные — около сорока, куда входили моя комната и терраса с деревянным полом на крыше. Это был пентхаус премиум-класса. Чтобы заполучить его, мама даже заплатила сверху двадцать миллионов вон. Она считала, что лучше жилья для студента юридического факультета и будущего адвоката не сыщешь. Со мной она вообще не посоветовалась, но меня это не расстроило. Мне понравилась моя комната, находившаяся на втором этаже в удалении от мамы. Кроме того, квартиры — напротив и внизу — еще пустовали. Да и вид из окна был сказочный.

С крыши можно было увидеть необъятное море, горизонт, бьющиеся о бетонный мол волны, рыболовецкие корабли и морской парк. Парк представлял из себя остров, который тянулся вдоль волнореза и соединялся с материком мостом. Побережье острова было рассечено черными обрывами, у одного из них располагалась смотровая площадка «Млечный путь». На ней всю ночь вращался луч прожектора, свет которого менял цвета и освещал море перед городом. Для горожан он служил огромным уличным фонарем и числился среди местных достопримечательностей — предмет искусства, символ нашего города.

Однако все преимущества на этом заканчивались. В половине города до сих пор шли строительные работы — достраивали объекты общего пользования. До сих пор был плохо налажен общественный транспорт. С интервалом в полчаса ходил только один междугородний автобус, следующий из Инчхона в Сеул. Городских автобусов не было вообще. В городе не было ни одного нормального торгового центра. Даже отдаленно не было похоже, что правительство реализует свои планы относительно нашего города. Прошел год со времени заселения домов, но половина квартир во втором микрорайоне пустовали. Более того, в ходе аудиторских проверок вскрылось, что все дома в нашем городе построены из цемента, приготовленного из промышленных отходов и мусора с Фукусимы. После этого продажи были заморожены. Все начали громко и издевательски называть наши дома канцерогенными. Местами, где мало-мальски бурлила жизнь, были с десяток церквей и заводы в Технодолине, созданной на севере первого микрорайона.

Люди назвали Кундо, окруженный горами, морем и волнорезом, «призрачным островом». С наступлением ночи жители «призрачного острова» не выходили из дома. Дорога вдоль берега реки Тончжинган, по которой проходила граница между микрорайонами, вела в наш микрорайон. Она всегда была пустой, безлюдной и немного зловещей, словно вела на кладбище. Не только женщины, но и мужчины боялись ходить по ней в одиночку. Поэтому люди, которые возвращались поздно вечером с работы домой, сбивались у волнореза в группы, по три-четыре человека, и возвращались в наш микрорайон вместе.

Именно по этой причине я был уверен, что мама не пошла бы одна на улицу в два часа ночи. Конечно, можно было предположить, что она поехала на машине, но ее мокрые кроссовки перечеркивали это предположение. Я еще не понял, зачем она ходила меня искать, почему не могла дождаться моего возвращения.

Вдруг я услышал, как Хэчжин стал насвистывать песню:

Дорогой, смотри лишь на меня.

Занят? Чем же ты так занят?

Звук раздался со стороны кухни. Телевизора больше не было слышно.

Больно в сердце ранишь ты меня,

Почему не понимаешь — я люблю тебя.

Дорогой, от чего ты смотришь на нее…

Насвистывая, Хэчжин вышел из кухни и направился в свою комнату. Вскоре хлопнула дверь. Пришло время выбираться. Я положил мамину тетрадь под мышку, в мокрое полотенце завернул окровавленную тряпку, аккуратно поставил стул и подошел к двери. Перед тем, как открыть дверь, я прислушался, было все так же тихо. Я приоткрыл дверь, высунул голову и осмотрелся. Никого.

Я вышел, держа руку с полотенцем за спиной, и защелкнул дверь. Затем пулей бросился вверх по лестнице, перепрыгивая разом через несколько ступеней. Я мысленно прокрутил в голове, как выглядела мамина комната и ванная. Все ли там в порядке после душа. Не оставил ли я чего-нибудь подозрительного. А то вдруг Хэчжину вздумается войти в мамину комнату.

* * *

Я поднял завалившийся под мою кровать сотовый мамы. Судя по тому, как он лежал, я уронил его, когда уже ничего не соображал. Экран был темным, телефон не включался. Похоже, он разрядился. Мне было немного досадно: надо было проверить СМС-сообщения и мессенджеры. Вдруг там переписка мамы с тетей и с Хэджином, о которой я не знал. Однако заряжать телефон было лень. Да и не следовало включать его дома, где мамы, по моей версии, нет. Наверно, было безопаснее оставить его разряженным. Не стоило сбрасывать со счетов, что кто-то назойливый мог втайне попытаться засечь местонахождение телефона.

Бом, бом, бом… С нижнего этажа донесся бой часов. Выполняя свою работу вне зависимости от обстановки в доме, напольные часы сообщили, что наступил полдень. Я положил мамин сотовый на стол, а рядом разложил вещи, которые принес с собой в комнату: куртку с надписью «Частный урок», стеганый жилет, плейер, наушники, ключ от железной двери на крыше, пластиковую карточку от входа в подъезд, маску, бритву, ключи от машины и мамину тетрадь.

Разглядывая эти вещи, я чувствовал себя следователем, который допрашивал подозреваемого. С той лишь разницей, что следователь и подозреваемый были одним и тем же лицом, к тому же подозреваемый не страдал честностью и только наполовину помнил, что произошло. Пойди следователь на компромисс или сговор, допрос мог бы не принести нужного результата. Если я жестко не загоню подозреваемого в угол, то итог будет ожидаемым. По «непонятной причине» мама хотела меня убить. Значит, убийство должно квалифицироваться «в целях самозащиты» или «совершенное при превышении пределов необходимой обороны».

Я надел брюки и достал из шкафа футболку. В этот момент послышались шаги. Они направлялись на второй этаж — громко и быстро. Кто-то поднимался. Я обернулся в сторону двери и сразу понял, что мы опять повторим противостояние, которое произошло между нами час назад в комнате мамы. На столе лежали вещи убийцы и убитой, у двери стояли средства для уборки и мешок с мусором, а на полу и на постели по-прежнему оставались следы крови. А дверь комнаты — не заперта.

Все во мне закипало. Зачем он ко мне поднимается? Так быстро понял, что я уже в своей комнате. Я, словно бейсмен, бросающийся за мячом, стремительно вытянул руку и полетел к двери. Молниеносно открыл дверь и вышел в коридор. В ту же секунду, как я закрыл за собой дверь, передо мной вырос Хэчжин. Нас разделяло сантиметров двадцать. Я держал в руке футболку, а он — что-то синее и округлое.

— Почему ты не сказал, что поднялся к себе? Надо было дать мне знать, а то я все стучал в дверь мамы… — Хэчжин не договорил, глаза его расширились.

— А это еще что?

Он резко схватил мою левую руку и поднял вверх. Я был не готов к такому внезапному нападению.

— А, это? Во время уборки я ударился о ручку стимера, — я освободил руку. Хэчжин медленно изучал синяк, тянувшийся до груди.

— Мне кажется, это не от удара о ручку. — Хэчжин опять потянулся и схватил мою левую руку: — Дай еще раз взглянуть.

— Ну, хватит уже! — я резко дернулся, освобождаясь. Хэчжин был в шоке от моей реакции. Я почувствовал, что ему стало неловко.

— Я же сказал, что ударился, — холодно сказал я, чтобы пресечь дальнейшие вопросы, и надел футболку.

— Дурак, чего ты так ерепенишься? Твоя подмышка позолоченная, что ли? — проворчал Хэчжин, трогая указательным пальцем зажатую в руке вещь. При этом он издал звук, похожий на урчание довольного кота.

— Зачем ты поднялся? — спросил я, расправляя футболку. Хэчжин сделал такое выражение лица, будто вспомнил, зачем пришел. Его робость и удивление испарились.

— Ты это видел?

Это? Я оставил что-то в гостиной? Или на кухне? Или в прихожей?

— О чем ты?

Я опустил взгляд и внимательно посмотрел на предмет, зажатый в ладони Хэчжина. Судя по цвету и форме, это была беспроводная мышь. Затем я посмотрел на Хэчжина и попытался прочитать выражение на его лице. Я почувствовал, что Хэчжин изо всех сил пытается казаться безразличным, но его большие добрые бычьи глаза не могли скрыть его настроения. Как специалист по дешифровке выражения лица Хэчжина, я мог быть уверен, что его глаза улыбались.

— Ты выскочил из комнаты не потому, что ты это увидел? — спросил Хэджин. Мой мозг продолжал судорожно работать: что это за «это», которое мы могли одновременно увидеть — он на нижнем, а я на верхнем этаже? Я перебрал в голове все предметы, которые только что рассматривал на столе. Ни один из них не мог быть связан с бычьей улыбкой Хэчжина.

— Я не угадал? — Хэчжин слегка наклонил голову. Я скрестил руки на груди и немного расставил ноги. Тем самым давая ему понять: говори, хватит расспросов.

— Тогда почему ты, как ошпаренный, выскочил из комнаты?

Сегодня утром я был похож на медлительного медведя. В поисках простого оправдания я каждый раз опаздывал на один шаг.

— Я проголодался. Подумал, что надо поесть.

— Ты что до сих пор ничего не ел? — По лицу Хэчжина было видно, что он жалеет меня. Это выражение мне опять не понравилось, потому что в нем угадывалось его намерение вызвать меня на разговор.

— А зачем ты поднялся?

— Ааа… — только и произнес он и замолчал. Мои руки так и чесались от желания схватить то, что Хэчжин держал в руке, и узнать, что же это.

— Я еле дождался, минуты считал, — наконец заговорил Хэчжин, — слышал, что объявят ровно в полдень.

Хэчжин поднял руку с мышкой и кликнул ей несколько раз: раз, два, три…

— Поздравляю! — Хэчжин переложил мышь в левую руку и протянул мне для рукопожатия правую. Я тупо хлопал глазами. Что?

— Ты чего? Почему не реагируешь, я же тебя поздравляю?

Мои скрещенные руки разомкнулись и упали вниз. Щеки перекосило, губы плотно сжались. Теперь мне стало ясно — объявили результаты государственного экзамена.

— Хан Ючжин! — Хэчжин поводил перед моим лицом рукой с мышью. Похоже, он решил, что я остолбенел от радости или никак не могу поверить в происходящее, так истолковав мою заторможенную реакцию. Если бы вчера ночью ничего не случилось, если бы моя жизнь была прежней, возможно, он был бы прав. Действительно, вся моя студенческая жизнь была нацелена только на этот экзамен. Я еле-еле выдавил из себя:

— Как ты узнал?

— Ну, а как ты думаешь? Конечно, по твоему экзаменационному номеру.

Я посмотрел на него с подозрением. Откуда ты знаешь мой экзаменационный номер?

— Ты что, забыл? В день, когда ты получил номер, я его сфотографировал.

Точно. Хэчжин очень любил делать снимки на память. В тот день он поставил меня у стены в гостиной и, заставив держать номер под подбородком, снял меня в профиль и в анфас, как на магшоте.

— Молодец! Горжусь тобой.

Хэчжин схватил и потряс мою опущенную руку. С каждым рывком передо мной возникала и исчезала мама. Мама, которая бросалась на меня с бритвой. Мама, которая лежала в луже крови с перерезанным горлом. Мама, которую я обернул пледом и отнес на крышу. Мама, которая лежала на качелях. Мама, которую я положил в стол на крыше.

— Молодец!

Хэчжин отпустил мою руку и обнял меня за плечи. Похлопывая меня по спине, он добавил:

— Я правда очень тобой горжусь.

Я все больше и больше впадал в ступор. Я не мог реагировать, даже рта открыть не мог. Мне казалось, что, открой я рот, наговорю много глупостей. А еще хуже — расплачусь. Так драматически я ощутил, что моя жизнь кончена. У меня было такое ощущение, будто кусок льда размером с кулак проскользнул по горлу вниз и из живота начал подниматься холод.

— Ты что, плачешь? — Хэчжин отошел на шаг назад и наклонил голову, всматриваясь мне в лицо.

— Ты так сильно рад?

Я опустил глаза. Да, я рад. Даже плакать от этого хочется. Плакать, плакать, а потом бы умереть.

— Когда я увидел, что ты прошел, я сразу почувствовал, каково тебе сейчас. Понял, почему ты вдруг сделал генеральную уборку. Мне даже стало тебя жаль — всегда такой хладнокровный, но тоже не выдержал напряжения. Ты даже на соревнованиях по плаванию, каким бы серьезным оно ни было и каким бы сильным ни был противник, никогда так себя не вел. Всегда был спокоен, словно на тренировке. Насколько ты, должно быть, был напряжен, раз начал убираться, чего ты никогда не делал.

Да, это правда. Когда-то я был очень спокойным. Я никогда не испытывал напряжения и не дрожал на соревнованиях. В воде я всегда был сильнейшим. А когда закончил с плаваньем, всегда был образцовым студентом. До сих пор до самого окончания юридического факультета я был в этой категории. Любая мама гордилась бы мной. Я был таким, потому что меня учили, что так правильно. И учила меня этому мама, а не кто иной.

Если ты кого-то толкнешь, то и тебя толкнут. Таков закон жизни. Правильный путь — не толкать, тогда никто не толкнет в ответ.

Я был уверен, что до сих пор жил правильно. И уличной крысы не пнул. Мама же не слепая, она должна была это знать. По крайней мере, я так думал. Однако почему мама вчера так странно себя повела? Почему она пнула меня, как мышь? Я и представить себе не мог, чем это можно объяснить.

— Может, сперва позвонишь маме? — спросил Хэчжин. Я кивнул головой, но не двигался.

— Что ты стоишь? Позвони. Представь, как мама сейчас переживает и молится за тебя.

Хэчжин, похоже, решил, что мою уборку и мамин ретрит объясняет одна причина. Он засунул руки в карманы штанов и спокойно смотрел на меня, всем своим видом говоря о том, что он очень хочет разделить эту радость вместе со мной и мамой. Я, конечно, тоже хотел бы этого — ведь мы семья. Жаль, что я ничего не мог сделать, чтобы осуществить его мечту. Насколько я сожалел, настолько грубо и ответил:

— Иди вниз, а я пока позвоню.

— Ладно, хорошо.

Однако Хэчжин не двигался, было видно, что он меня изучает.

— Ты что, болен? А может быть… ты пропустил прием лекарства?

Судя по его тону, он намекал на припадок. Он задал вопрос очень осторожно, словно слово «лекарство» могло ранить меня, как нож. Он оказался прав. Ко мне вновь вернулся страх перед припадком, о котором я на какое-то время забыл. Уже четвертый день я не принимал лекарство.

Неделю назад я долго мучился от очень сильной головной боли, которую не испытывал прежде. Несколько дней боль раскаленным прутом пронзала мне голову, в ушах звенело, бешено бился пульс. Что бы я ни пробовал, ничего не помогало — лежал на спине, пытаясь глубоко дышать; обхватывал голову руками и валился на кровать; сидел на коленях, уткнув голову в постель; затыкал голову между колен и стонал; согнув пальцы, давил на затылок или просто ждал, когда боль пройдет. Я задыхался от боли, меня мучили галлюцинации — язык будто увеличился, стал размером с яйца быка и заткнул мне горло. В конце концов, мне сорвало крышу. Мне было так себя жалко из-за того, что я должен пить эти ужасные лекарства всю жизнь. Я был страшно рассержен на тетю, которая их прописала. И я злился на маму, которая каждый раз проверяла, пью ли я их. Я потерпел еще три дня и решил, что мне абсолютно все равно, случится ли со мной припадок.

— Ючжин, — голос Хэчжина вернул меня в реальность.

Когда я поднял голову и промычал «м-м-м», он глазами указал мне за спину. Из комнаты донесся телефонный звонок.

— Кажется, тебе звонят.

Я кивнул — звонок раздавался из ящика стола. От кого же?

— Не будешь отвечать? — спросил Хэчжин. Телефон все звонил и звонил, будто настаивая, чтобы я подошел. Я опустил глаза и сказал:

— Можно не отвечать.

— Откуда ты знаешь?

— Очевидно, это либо реклама, либо предложение о кредите.

— А может быть, мама звонит?

Как было бы хорошо, если так. Если бы действительно мне звонила уехавшая на ретрит мама. Или этот звонок сообщал бы мне, что из-за огромного стресса мне приснился страшный кошмар. Телефон замолчал, но тут же зазвонил снова. Хэчжин мельком посмотрел на дверь, а потом вновь на меня.

— Мама же тоже наверняка знает время объявления результатов, — теперь Хэчжин был полностью уверен, что это мама.

— Она, наверно, сильно переживает, звонит. Иди скорее, ответь.

Хэчжин, похоже, с удовольствием ответил бы сам, но сдерживался. Я молча смотрел на него. В чем я точно его превосхожу, так это в терпении.

— Попозже, не буду торопиться.

Мы молча смотрели друг на друга и простояли так секунд десять, которые показались целой вечностью. В глазах Хэчжина я прочитал несколько вопросов. Почему он не заходит в комнату? Почему удерживает меня за дверью? Может быть, в комнате находится то, что я не должен видеть? Может быть, это как-то связано с тем, что он с самого утра избегает меня? Я опустил на лицо заслонку и опустошил голову, чтобы Хэчжин не смог найти в моих глазах никаких зацепок. Телефон замолчал.

— Ну ладно. Позвони маме и спускайся. — Хэчжин, быстро переменился в лице, будто щелкнул пультом, переключив канал. Он улыбался.

— Я приготовлю обед.

Я кивнул. Хэчжин стал спускаться по лестнице. Когда я убедился, что он вошел на кухню, я вернулся к себе. Достал из ящика мобильный, на экране было написано имя звонившего. Старая карга, которая начала названивать с семи часов утра. Чокнутая тетка, назойливая, как собака с двадцать второго этажа.

Мадам старая карга

Я и подумать не успел — перезванивать ей или нет, как снова раздался звонок. Я без колебания взял трубку. Если бы я промедлил или вообще решил не отвечать, трубку бы взял Хэчжин. А если тетя позовет меня, то Хэчжин опять поднимется на второй этаж и будет стучать мне в дверь.

— Алло!

— Ты занят? — спросила тетя.

Вежливый, казалось бы, вопрос подразумевал совсем другое — чем ты там вообще занимаешься, почему подошел только сейчас? Я ответил ей под стать и вместо предполагаемого — если тебе нечем заняться, лучше съешь чего-нибудь — вежливо спросил:

— Ты уже пообедала?

— А где мама?

Я ожидал этот вопрос, поэтому не растерялся. Я максимально безразличным тоном сказал ей то же самое, что уже говорил Хэчжину:

— Она поехала на ретрит.

— Ретрит? Вдруг так неожиданно?

Я не ответил, и тетя задала еще один вопрос:

— А куда именно?

— Я не спрашивал.

— Ты не спрашивал? — пробурчала тетя, будто разговаривая сама с собой. Я вспомнил предложение, которое прочитал в маминой тетради.

До двух часов ночи я повcюду искала его, но…

Если мама позвонила тете, то та наверняка первым делом спросила ее, где она находится. Потому что по звукам вокруг было понятно, что она звонит не из дома. Звонить из помещения это одно, а с улицы совсем другое. Тем более, вчера шел дождь. Мама рассказала ей все как есть — что ночью я убежал из дома через крышу, она побежала следом, но потеряла меня из виду, бродила в поисках по всему району и не нашла — и спросила, что ей делать? Что бы на это ответила тетя? Посоветовала пойти домой или сесть в машину и продолжить меня искать, расширив зону поиска? Здесь у меня появился еще один вопрос: почему мама сперва позвонила Хэчжину, а не сразу тете?

— Когда она вернется? — спросила тетя. Я ответил не сразу, а сперва посмотрел на сотовый мамы, лежащий на столе. Хэчжин, Хэвон… Может быть, мама нажала не на то имя? Этого нельзя исключать. По алфавиту их имена должны были находиться рядом. Тем более, список контактов мамы был небольшим, и они вполне могли идти друг за другом. Кроме того, у мамы уже давно дальнозоркость. Тогда на темной улице скорее ошибешься, чем нажмешь на нужное имя.

Хаотично валявшиеся бусины, похоже, собрались в цепочку. Если мама, как и советовала тетя, пошла домой, переоделась и поехала искать меня по всему району на машине… Если так и было, то тогда кое-что становилось ясным. Мокрые кроссовки мамы, звонок Хэчжина на рассвете и ключ от машины в кармане ночной рубашки.

— Хан Ючжин, почему ты молчишь? — По форме это был вопрос, но по сути — упрек. Не будешь нормально разговаривать по телефону? Я думаю, тетя с утра пораньше названивала к нам домой, потому что хотела узнать: нашла ли меня мама. Думаю, тетя знала о моей привычке убегать из дома через крышу, когда я прекращал принимать лекарство. Ведь сестры обсуждали самые мельчайшие детали, связанные со мной, — даже сколько туалетной бумаги я использую в уборной.

— Я не знаю, когда она вернется, не спрашивал.

— А что, вы сейчас не разговариваете? — Ее вопрос означал: сильно поругались с мамой прошлой ночью? Я прикинул, сколько у меня есть времени, пока тетя не ворвется к нам, если и дальше не сможет связаться с мамой. День или два?

— Когда я встал, ее уже не было.

— Тогда как ты узнал, что она уехала на ретрит?

— Она оставила мне на холодильнике записку.

— Твоя мама? — По ее тону было ясно, что она этому не верит. Я в подтверждение уверенно сказал «да».

— Ты хочешь сказать, что мама, никому ничего не сказав, на рассвете просто тихо уехала?

— Я поздно встал, поэтому не знаю, когда она уехала, на рассвете или позже.

— Ты поздно встал? А во сколько ты вчера лег?

Интересно, что она хочет узнать. Во сколько ушла мама или во сколько я лег спать? Голос в моей голове предупреждал меня, чтобы я в любом случае был осторожен. Эта старая карга пытается поймать меня на полуслове, и на это точно есть причины. Поэтому я ей ответил:

— А почему ты звонишь мне? Лучше позвони маме на сотовый.

— Наверно, тетя звонит тебе, потому что мама не отвечает. Разве не понятно? — ответила тетя от третьего лица. По моему опыту, она использовала такой прием, когда была сильно раздражена. Было в этом и предупреждение: не отвечай вопросом на вопрос. Поэтому вместо вопроса я дал ей совет:

— Ну тогда попробуй перезвонить ей попозже. Может, она не слышала звонка?

— Я так и сделала. Теперь телефон вообще отключен.

Ааа… Так и сделала. В таком случае она звонила как раз в тот момент, когда я проверял: выключен ли мамин телефон.

— А во сколько ты лег спать? — спросила тетя. Мне не обязательно было отвечать на все ее вопросы, тем более, она так и не сказала, зачем звонит. Я решил напомнить ей об этом.

— У тебя к маме что-то срочное?

— Никакой срочности. Но что-то не так… — Тетя не торопилась закончить фразу. Я молча ждал.

— Я в замешательстве, потому что она записалась ко мне на прием, на сегодня на девять утра, а сама уехала на ретрит.

Она говорит правду? Если запись на девять, зачем названивать с семи утра? При этом звонить и на домашний, и на сотовый. Значит, тетя соврала. Я выбрал самый безопасный ответ:

— Тогда мама сама позвонит, подожди.

— Да, наверно, — сказав это, тетя все равно не положила трубку. Она все тянула, словно искала, что мне сказать. Я был ужасно раздражен, хотелось расстрелять телефон из базуки. Тетя прекратила разговор, только когда ее позвал чей-то женский голос.

— Если вдруг свяжешься с мамой, попроси ее мне позвонить.

— Хорошо.

Тогда тетя спросила как бы между делом:

— Ах да. Ты регулярно принимаешь лекарства?

— Конечно, — ответил я, а сам достал из ящика пакетик с лекарством и посчитал, что его оставалось на десять дней.

— Не пора ли тебе приехать за рецептом?

— Нет. Хватит еще на семь дней.

— Ты не пропускал прием? Насколько я помню, должно остаться максимум дня на три.

— Проверьте в своих записях.

— Хорошо, — с этими словами тетя положила трубку. Я бросил на стол телефон, а следом с раздражением — пакетик с лекарством. Мама и тетя полностью контролировали мою жизнь, а это лекарство было змеем, которого они выпустили в траву моей жизни. Каждый раз в важные жизненные моменты этот змей кусал меня за пятки, вгоняя в отчаяние. Нет, вообще это началось тогда, когда я стал настоящим пловцом. То есть с той весны, когда мне было девять лет и я занял первое место в соревновании, проводимом мэрией Сеула, в моей возрастной категории.

С приемом лекарства у меня появлялись страшные побочные эффекты. Несвязная речь, красная сыпь на теле, высокая температура. Бывало, меня увозили на «скорой». Мне много раз меняли лекарства и в конце концов остановились на том, которое я принимаю сейчас. Конечно, тетя не ошиблась с выбором, по крайне мере, после этого меня больше не увозили на «скорой». Проблема заключалась в том, что это лекарство сковывало мою голову железным обручем и надевало на руки и ноги кандалы, из-за чего я катался по полу от головной боли, а в ушах стоял ужасный шум. Иногда стирались некоторые воспоминания. Мои движения стали заторможенными, а тело резко ослабело. В результате, после каждой тренировки я возвращался домой, словно мертвый. Несмотря на это, мама и тетя не дали мне отказаться от лекарства — оно, по крайней мере, не было смертельно опасным. Но я все равно не бросил плавание.

Плавать я начал весной во втором классе. Сначала я выбрал плавание в школе в качестве предмета по выбору во внеурочное время. Я остановился на нем только потому, что туда записался мой старший брат. Однако он, который учился на «отлично», прекрасно писал сочинения и замечательно играл на пианино, в плавании совершенно не преуспел. Оно было ему неинтересно, поэтому он бросил занятия, как только закончился семестр. А я за эти полгода научился всем стилям плавания. На следующий год я стал победителем школьных соревнований. А еще через год представлял на соревнованиях школу и завоевал золотую медаль. Редкий случай, когда я в чем-то превзошел брата.

Мой тренер предложил мне заниматься плаванием профессионально. Мама не очень этого хотела, но, с другой стороны, и не возражала. Позже она призналась мне, что согласилась, потому что подумала, что я вскоре его брошу. Или мне надоест, или я очень устану от тренировок, или пойму, что у меня нет особого таланта.

Мама оказалась неправа. Плавание мне не надоело, и я не уставал. Вскоре я даже заявил о себе на соревнованиях национального масштаба. Если подумать, именно те два года я был самим собой. Тогда я еще не ходил к тете в больницу и не начал принимать лекарства. Больница и лекарства начались с мая двухтысячного года — месяц спустя после смерти отца и брата.

В октябре того года мама переехала из района Панбэдон в Сеуле в город Инчхон. В школе, куда меня перевели, не было команды по плаванию. Мама предложила мне бросить спорт. Но я не мог себе этого представить — больше всего на свете мне нравилось находиться в воде. В прыжке вытягиваешь руки, разрезаешь водную гладь, подгребаешь к себе воду и отталкиваешь ее. Мне очень нравилось со скоростью, как акула, плыть вперед. Нравились моменты борьбы, когда я изо всех сил соревновался с кем-нибудь или с самим собой. Каждую ночь, засыпая, мне очень нравилось представлять, как я стою на верхней ступени пьедестала на олимпийском стадионе. Под водой я чувствовал себя свободнее, чем на земле. В бассейне мне было уютнее, чем дома или в школе. Вода — место, куда не могла войти мама. Это был только мой мир. Там я мог делать все что угодно. То, что хотел именно я.

Я настаивал, и мама согласилась. Только при одном условии: я брошу плавание, если не смогу справляться с побочками от лекарства. И она записала меня в клуб под названием «КИМ». Каждый раз она провожала меня туда и тщательно следила за моим состоянием. Тренеру, наверно, казалось, что мама всем жертвует, чтобы сделать из сына лучшего пловца, а дети из клуба считали меня везунчиком, родившимся с золотой ложкой во рту. Богатая семья, жертвующая всем ради сына мать, врожденный талант и все в таком духе. Но никто и не догадывался, как страшно я страдал.

Я поступил в школу не за выдающиеся спортивные достижения, поэтому мне надо было уделять внимание не только плаванию, но и учебе. При этом я должен был изо всех сил преодолевать побочные эффекты от лекарства. И в средней школе, и в старших классах мое положение не улучшилось. Наоборот, побочки стали сильнее. Я почти было забыл, каким я был, когда только начал заниматься плаванием, когда у меня на все хватало сил. Это продолжалось до начала десятого класса, когда я поехал на национальные соревнования по плаванию на острове Чечжудо.

В первый же день, когда мы прибыли в город Чечжу, я потерял свою сумку в фойе гостиницы. Она исчезла, пока я совсем ненадолго отлучился в туалет, оставив ее на диване. В ней были лекарства, плейер, наушники, игровая приставка, кошелек и другие вещи. Конечно, без всего этого можно было прожить, хоть и неудобно, но вот без лекарства никак. Самым правильным решением было бы позвонить маме, которая поселилась в отеле неподалеку, и попросить ее привезти лекарство, хотя ей пришлось бы слетать за ним в Инчхон.

Человек обычно выбирает не самый правильный путь из-за чувства неловкости. Когда я немного опустил планку своих моральных принципов, мне сразу пришел самый простой способ решения этой проблемы — не принимать лекарство, и все. Я подумал, что ничего не случится, если несколько дней я не буду его пить. Тем более до этого ни разу не случалось то, чего так боялась мама. Тогда можно было избежать несправедливости — ругани мамы, хотя я был ни в чем не виноват. Конечно, я не рассказал о потере сумки и тренеру. Расскажи я ему, что потерял лекарство, он бы стал расспрашивать, что это за лекарство. Тогда мне пришлось бы объяснять и причину его приема. Раз мое лекарство не считалось допингом, то и тренеру знать о нем было ни к чему. К тому же он не знал, что я хожу к психиатру. Потому что мама сказала, что это ему знать не обязательно. Поэтому тренер думал, что я хожу в тетину больницу на консультации к спортивному психологу.

В ту ночь я спал глубоким сном. Утром, проснувшись, я понял, что головная боль полностью исчезла. В теле чувствовалась легкость, настроение было приподнятым. Я был полон уверенности, что сотворю сейчас что-то великое. Впервые за долгое время мой день протекал очень мирно. Благодаря этому в отборочном заплыве на дистанции 1500 метров я установил рекорд соревнования и на семь секунд улучшил собственное лучшее время. До этого момента я все равно не до конца понимал: мое близкое к сумасшествию состояние — следствие прекращения приема лекарства, или это простое совпадение? Я испытывал страх перед возможным припадком и вместе с тем до конца соревнований наслаждался «опасным сумасшествием». В результате, моим результатам сильно удивился даже сам тренер. Я получил золотые медали в заплывах на 800 и 1500 метров в вольном стиле. Обо мне заговорили как о «перспективном пловце», появившемся как комета.

Все мои сомнения развеялись, когда я вернулся домой. Только я снова начал принимать лекарство, как мое состояние стало прежним. А когда в качестве проверки я перестал пить лекарство, уже на второй день мое тело вернулось в состояние сумасшествия. Я опять показал удивительные результаты, как на соревнованиях. Только тогда я вспомнил, что в детстве, то есть когда в моей жизни не было лекарства, я всегда был таким. Еще я убедился, что несколько дней могу не пить его, не опасаясь припадка.

Через месяц мы с мамой поехали в город Ульсан на восточноазиатские соревнования по плаванию. На них проходил отбор спортсменов для участия в Азиатских играх в Дохе. Мое имя уже было известным в кругу любителей плавания, все обращали внимание на мальчика, который стал сенсацией на прошлых соревнованиях и поставил новые рекорды, всем было любопытно: сможет ли он подтвердить свою квалификацию и поехать в свои пятнадцать в Доху.

Я был полностью готов. Я тренировался больше, чем обычно, и физически чувствовал себя лучше, чем когда-либо, потому что я несколько дней назад перестал принимать лекарство. Я не сомневался, что смогу поехать в Доху. И в самом деле, я, как все и ожидали, был первым в отборочном туре в заплыве на 800 метров. Весь стадион был охвачен волнением, не потому что я занял первое место, а потому что на электронном табло не было результата. Вместо цифр на нем было написано DSQ — «дисквалифицирован». Причиной оказался фальстарт, сказали, что я оторвал ноги до стартового сигнала, который прозвучал до объявления дисквалификации, поэтому я до конца дистанции о ней ничего не знал. Я даже не понял, что стартанул раньше всех.

На следующий день перед началом отборочного заплыва на 1500 метров я сидел на полу, меня мутило. Градом лился холодный пот, в желудке шевелился какой-то комок размером с кулак. Во рту выделялись теплые слюни. Вряд ли это было от расстройства желудка, поскольку я ничего не ел. Я предположил, что это от шока из-за дисквалифиции накануне. Изо всех сил, как мог, я старался забыть кошмар о заплыве на 800 метров. Я считал про себя, слушал музыку, стараясь сконцентрироваться на предстоящей дистанции. Все вокруг было наполнено противным тошнотворным запахом — я подумал, что он шел от потных болельщиков на трибунах.

Раздался короткий свисток. Я глубоко вздохнул и снял одежду. После длинного свистка я поднялся на тумбу. По второму длинному свистку я принял стартовое положение, согнув колени и спину. Я держался пальцами за край тумбы и смотрел на точку, куда должен был прыгнуть. В том месте была дыра. Сперва она была похожа на воронку в раковине, но через некоторое время я увидел черный водяной вихрь. Он вмиг стал очень свирепым и завращался быстро, словно волчок. Он засасывал и крутил воду вокруг, увеличиваясь в диаметре. Воронка в раковине выросла до размеров слива в унитазе и уже зияла дырой люка на улице. А потом превратилась в большую глубокую карстовую воронку, способную засосать легковую машину. Разделители на дорожке начали шевелиться, как змеи, расширяя пространство. Из воды резкой струей вырвался запах — не то рыбы, не то крови.

Это не реальность. Уговаривал меня Оптимист. Тебя тошнит, поэтому ты видишь галлюцинации, не бойся. Я невольно обернулся и посмотрел назад. Зрители исчезли, стадион превратился в торнадо, по краю которого черными лентами кружились вихри. Возможно, именно так чувствуешь себя, когда сидишь в машине «Формулы 1» и смотришь в окно. Комок, который стоял в желудке, быстро скрутил все нутро и поднялся в горло. В моей голове раздался крик. Нет. Одновременно пальнул стартовый сигнал.

Бах.

Я бросился прямо в черную пасть вихря. Вынырнув из-под воды, я начал работать руками, но тело не двигалось вперед. Я вращался на краю воронки, которая засасывала меня. А шевелившиеся, словно угри, разделители вдоль дорожки подплыли ко мне и обвили мои руки и ноги. Я сбивчиво дышал и потерял равновесие, мое тело сильно качалось из стороны в сторону, словно я сейчас всплыву животом вверх. Мой взгляд был направлен на дно вихря — бесконечное пустое темное пространство, где ничего не было видно. Я рефлекторно махал руками и искал, за что зацепиться, в этот момент я стал задыхаться.

Наконец я понял, в чем была проблема. Я как-то улавливал это разумом, но на деле никогда не испытывал. Это был симптом перед началом припадка, беда, которую я вызвал сам. Судьба никогда не дремлет. Иногда она закрывает глаза, но такое бывает лишь раз. То, что должно прийти, придет, что должно случиться, обязательно случится. Судьба привела в исполнение наказание, подослав мне симптом-убийцу. Причем отправила его в самый важный момент моей жизни и самым жестоким образом.

Я должен был сделать выбор — бороться до конца, разбившись в пустом мраке огромной дыры, или вылезти и убежать из бассейна.

Я выбрал второе. Мои пальцы как раз коснулись бортика, и я резко затормозил и выпрямился, после чего сразу выскочил из бассейна, снял шапочку и очки и покинул стадион. Тренер кричал, но я не оборачивался. На это у меня не было ни сил, ни времени. Перед моим помутившимся взглядом стояла картина: мои глаза закатываются, во рту пена, а все тело дергается в конвульсиях. До того, как все это началось перед толпой зрителей, я должен был спрятаться. Я не решил, куда мне идти, и не знал, куда я иду. Просто бежал, куда несли ноги. В конце концов, этот момент наступил. Я почувствовал страшный удар, будто внутри меня взорвалась бомба. Перед глазами все полностью заволокло белым туманом, словно я оказался в снежном поле. Мой мозг был полностью обесточен.

Как мне рассказала мама, она нашла меня в углу подземной парковки. Я был весь потный и спал, громко храпя. Как только я пришел в себя, она посадила меня в машину и втайне от всех выехала со стадиона. Через пять часов мы были уже в больнице у тети. Глупое положение, когда я вместо того, чтобы загладить ситуацию и объясниться с тренером, сидел перед тетей, которая мучила меня расспросами, почему я перестал принимать лекарство.

Никто не узнал, что я эпилептик и что у меня во время заплыва случился припадок. Меня дисквалифицировали и в качестве наказания запретили принимать участие в следующем соревновании. Само собой, я не смог поехать в Доху. Тренера были ужасно рассержены. Более того, мое имя стало широко известно за пределами стадиона по причине, совершенно не связанной с плаванием. Запись, которую зафиксировала снимавшая соревнования камера, на всю страну показывала, как я, словно сумасшедший, убегаю со стадиона. Скандал получился громким, потому что этот сумасшедший был перспективным спортсменом, как комета, появившаяся недавно на спортивном небосводе.

Но произошедшее совершенно не означало, что я должен поставить крест на спортивной жизни. Если бы я сказал тренерам правду, они могли бы меня простить. Я очень этого хотел. Меня не слишком пугало, что о моей болезни узнают другие, ведь стыд развеется в один миг, а спорт был всей моей жизнью. Я хотел его сохранить. Хотел снова плавать. Ради этого я был готов полностью открыться кому угодно. Я бы не жаловался, даже если бы мне всю жизнь пришлось ходить с кандалами.

Я верил, что моя мама солидарна со мной. Верил, что она простит меня, ведь это была всего лишь моя первая ошибка. А она всегда так жертвенно помогала мне. Видела, как я преодолеваю колоссальные трудности и тренируюсь. Она лучше всех знала, что значило для меня плавание. Однако я ошибался. Мама, напомнив данное мной обещание, когда я начал заниматься плаванием, сказала, что запрещает мне тренироваться. И добавила, что решила это уже тогда, когда увозила меня со стадиона. Казалось, она все это время только и ждала подходящего момента.

Никакие мои оправдания не смогли изменить ее решения, никакие мольбы не трогали ее сердце. Я плакал и стоял на коленях, обвинял ее в том, что ей просто стыдно из-за того, что ее сын — эпилептик, угрожал в таком случае бросить школу. Я даже объявил голодовку, пока не потерял сознание от истощения. Она все равно была непреклонна. А когда она в одностороннем порядке известила тренера о том, что я больше не буду заниматься, и тот приехал к нам домой, она не пустила его на порог. Она не поддалась и тогда, когда Хэджин, которого она очень любила, пытался ее переубедить. Мама была железной женщиной, которая ни перед чем не колебалась, ни за что не оттаяла бы и не изменила свое решение.

Я сам пошел к тете. Впервые с тех пор, как она начала меня лечить. Я спросил ее, появится ли у меня какая-нибудь смертельная болезнь, помимо эпилепсии, если я продолжу после пятнадцати лет заниматься плаванием? Я сказал ей, что без такой причины мама вряд ли стала бы запрещать мне плавать. Тетя выслушала меня от начала до конца. На ее лице была улыбка, похожая на ледяную стену, от которой все скользит и отражается. «Зачем же ты бросил лекарство?» — спросила она меня.

В мире есть такие женщины, которых вообще невозможно любить. Даже когда они улыбаются, очень хочется растянуть их рот до ушей и порвать его. Я чесал колено указательным пальцем и вытащил свой козырь. Я рассказал ей, почему перестал принимать лекарства, и попросил сохранить это втайне от мамы. Это тоже было впервые, когда я искренне чем-то с ней поделился. Я рассказал ей о своей мечте и причине, по которой должен плавать, о воле, которая помогает мне не сдаваться не смотря на болезнь. Я попросил тетю, чтобы она переубедила маму.

На следующее утро мама позвала меня в гостиную. Я со всей уверенностью могу сказать, что никогда больше не чувствовал такого напряжения, как в тот момент. Я так сильно боялся и дрожал, что, когда сел напротив нее, мне показалось, что мои опущенные веки дергаются. Ладони были мокрыми от пота. Мама, посмотрев на меня, заговорила:

— Если ты будешь продолжать плавать, припадок может начаться именно в воде.

Ее голос был мягким, но очень решительным. Я почувствовал головокружение, очень хотел сказать, что этого не случится, но не смог открыть рот.

— Человек, который однажды перешел границу, сделает это еще раз, потому что он знает, что за ней находится. Ты будешь прекращать прием лекарства снова и снова, потому что без него твое тело летает и ставит новые рекорды.

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза. В них я прочитал две вещи — мама ни за что не передумает, и тетя не сдержала свое обещание.

— Мне очень страшно. До такой степени, что хочется умереть, — в голосе мамы чувствовался плач. — Твой брат и папа погибли, утонув в море. На моих глазах. В тот день на соревнованиях в Ульсане я испугалась, что потеряю и тебя — единственного сына…

Глаза, которые пытались смотреть мне в лицо, были полны слез. Я сильно сжал зубы. Я, конечно, не мог в той же мере, как она, почувствовать ее страх. Но мог понять разумом. Да, возможно. Возможно, ей было очень страшно. Однако почему я должен стать козлом отпущения? А просто наблюдать, как я страдаю от побочных эффектов при приеме лекарства — это нормально? Мама все-таки аннулировала мое членство в клубе. Оставив последнюю надежду, я сложил в большую картонную коробку все, связанное с плаванием. Медали, альбомы с вырезками из газет, фотоальбом, спортивную одежду для тренировок и соревнований и даже полотенца. На глазах у мамы я отнес этот ящик на крышу и сжег. Мне очень хотелось спросить ее: Теперь ты довольна?

Было не так сложно вновь превратиться в обычного школьника. Занимаясь спортом, я не забросил учебу, поэтому нужно было просто взять сумку и пойти в школу. Я не создавал в школе проблем. Я решил, что, не будучи отличником, надо хотя бы стать образцовым хорошистом и жить себе спокойно. В то время я хотел только одного — до конца жизни жить, сидя на шее у мамы. Я считал, что это моя месть ей.

Весной следующего года я изменил свое мнение. Меня сильно взволновал один абзац в книге, которую я случайно нашел в комнате Хэчжина.

В суде решаются два вопроса. Первый: достаточно ли для принятия решения о виновности доказательств, предоставленных прокуратурой. Он совсем не имеет отношение к морали. Принимая решение, виновен или не виновен человек, нельзя подходить к делу, как священник. Второй вопрос возникает, когда подсудимого уже признали виновным и нужно изменить меру наказания. Здесь как раз самое важное — насколько преступление виновного серьезно и соответствует мере наказания. Эти вопросы связаны с моралью. Необходимо узнать, какую жизнь прожил виновный, что он испытал в своей жизни и какие проблемы его окружали.

«Например, авторитетный врач зарубил топором и расчленил жену, с которой душа в душу прожил сорок лет; везучий вор, который дважды грабил банки, но к нему применили более мягкое наказание, чем он заслуживал; красавица скрипачка, убившая своего младшего брата в ванне и покончившая с собой». Эту книгу написал один адвокат, когда-то защищавший этих людей. Я истолковал его слова следующим образом: мораль — это умение сочинить логичную историю, в которую можно поверить.

После этого я начал искать подобные книги и читать их. Чем дальше, тем я больше интересовался «сочинением истории». Возможно, от сильной обиды, что в свое время я не смог защитить себя перед мамой. Или мне просто очень понравился новый взгляд на мораль. Но, как бы то ни было, важно, что я нашел какое-то увлечение, помимо плавания. Каждый раз, когда в стране происходило страшное преступление, вызывающее всеобщий гнев, я представлял себя адвокатом и фантазировал, что нарисовал бы немного другую картину, окрасил бы ее другим цветом, потому что не всегда все надо представлять именно так, как есть.

Конечно, не все умеют рисовать картины. И, чтобы выйти с красками и кистью на арену для борьбы, я должен был сперва стать адвокатом. Для этого надо было поступить в юридическую школу, отучившись до этого на юридическом факультете и сдав экзамен, для подготовки к которому необходимо было усердно заниматься. Я даже и мечтать бы об этом не стал без поддержки Хэчжина. Он помогал мне во всем — когда я провалил школьные выпускные экзамены и не попал в университет, когда попытал счастья на второй год и поступил.

В последующие семь лет, могу заявить об этом с полной уверенностью, моя жизнь была полной. Я изо всех сил старался учиться, как когда-то занимался плаванием, может быть, даже больше. И сегодня, когда наградой за это стал отличный результат на экзамене, моя жизнь опять стояла лицом к лицу с убийцей, посланным Судьбой. Конечно, в этом была моя вина. Я уже испытывал нечто подобное в пятнадцать лет, но допустил повторение этого. Однако от лица своего адвоката я хочу задать вопрос прокурору по имени Судьба. А что, если бы ты целых пятнадцать лет испытывал страшную головную боль, если бы в ушах у тебя шумело, словно через микрофон, а тело всегда было слабым, как у больной курицы? Ты бы не хотел получить в качестве утешительного приза за такую жизнь хотя бы несколько приятных отпускных дней? И кто не сойдет с ума, каждый раз в этот отпуск разрушая чью-то жизнь?

Я взял пакетик с лекарством, который кинул на стол, и выбросил его в мусор. Теперь я должен был найти истинную причину, по которой моя жизнь оказалась совершенно разрушена. Я должен был начать рисовать. Мне нужно было полностью сконцентрироваться, поскольку в данный момент на первом этаже меня ожидал Хэчжин, и я не знал, когда же ворвется тетя. А сделать это невозможно, если от лекарства у тебя раскалывается голова, стоит страшный шум в ушах и тело, как у больной курицы. Именно поэтому телу и разуму был необходим отпуск, пусть и опасный, но отпуск.

Я начал с уборки комнаты. Разложенные на столе вещи я убрал в ящик. Ветровку и жилет повесил в шкаф. Туда же засунул жалобы на свою судьбу. Одежду с носками, в которых я был вчера, и окровавленное постельное белье я бросил в ванну. А матрас с кровавыми следами перевернул. Разберусь с этими вещами потом. При возможности, конечно, лучше их сжечь или закопать. Но, если не получится, надо было хотя бы попытаться постирать.

Тряпкой я вытер кровавые следы на полу в комнате, на двери и на ручках. Веник и ведро я помыл в ванной. Потом отнес их вместе с пакетом для мусора на крышу. Там слева был кран, рядом с которым стояла огромная круглая бочка с крышкой. Мама делала там заготовки для кимчхи или просто наливала туда воду для разных нужд. Я положил в эту бочку пакет для мусора, а все остальное оставил около. Затем надел на кран шланг, включил воду и помыл пол на террасе, стол под навесом, качели, крышку от ящика, который использовали как стол.

Когда я почти что с этим покончил, посреди пасмурного неба появилось белое тусклое зимнее солнце. Воздух был все такой же холодный. Морской ветер пронзал острым лезвием, которым с легкостью можно было перерезать горло. Потирая замерзшие от холодной воды руки, я направился в свою комнату. Я не прошел и пяти шагов, как резкий вопль мамы воткнулся мне в затылок.

Ючжин!

Я замер. Откуда-то из воспоминаний донесся плеск проточной речной воды. Этот звук был таким же неожиданным, как голос мамы. Когда я закрыл глаза, на меня обрушился желтый свет уличного фонаря. Я увидел, как бегу под дождем. Крик мамы эхом раздавался в тумане и исчезал во тьме. В темноте громко шелестел строительный брезент, развевающийся на ветру.

Я открыл глаза, и все эти образы растворились в пасмурном воздухе. Войдя в свою комнату, я оставил стеклянную дверь нараспашку, чтобы полностью выветрить запах крови. На столе раздался звук от полученного сообщения. Хэчжин.

Спускайся обедать.

К горлу подкатил жар и потихоньку спал. Такое случалось каждый раз, когда кто-то мешал мне размышлять. Меня моментально охватывало раздражение и сразу же исчезало. Я посмотрел на время. 13:01. Если я не отвечу, он наверняка снова поднимется ко мне, поэтому сразу отправил ответ.

Сейчас спущусь.

Я осмотрел комнату. Она выглядела вполне обычно, если не считать сильного запаха крови и снятой с кровати простыни. Я вошел в ванную, помыл ноги и встал перед зеркалом над раковиной. Проверил, нет ли в моем виде чего-нибудь странного. Густые волосы и круглый лоб, которые я унаследовал от отца, черные, словно уголь, глаза, немного оттопыренные уши, которые достались мне от мамы… Образ и подобие родителей, вне всякого сомнения. Это был я. Но сейчас я сам себе показался странным и чужим. Я был подобно хомо сапиенсу, который 40 000 лет назад мигрировал из Африки на европейский континент. Как и он, я выглядел растерянным, жестоким и испуганным.

Я повернул кран и принялся умываться. Я тщательно тер лицо, словно смывая незнакомый образ. В местах, которых касались пальцы, чувствовалась боль. Я снова осознал, что моя жизнь полностью сгорела и превратилась в пепел. Я достал из шкафчика полотенце, вытер лицо и бросил его у двери в ванную, затем встал на него и тщательно вытер ноги. Я чувствовал под ногами полотенце, и это реальное ощущение вернуло меня к действительности. Внизу меня ждал Хэчжин.

— Чем ты там занимался? Говорил, что проголодался, а спустился только сейчас? — спросил Хэчжин, не оборачиваясь. Он стоял у плиты и, держа в руке половник, пробовал суп. На столе стояли несколько закусок и яичница, приготовленная в керамическом горшочке. Рядом лежали ложка и палочки. Когда я сел, Хэчжин поставил передо мной рис и суп из морской капусты.

— А ты? — спросил я. Он ответил:

— Я что, по-твоему, свинья? Я совсем недавно съел рамен.

Я посмотрел на тарелку с супом, в котором почти не было бульона, в основном, одна гуща — кусочки говядины и морская капуста. Обычно так суп для меня наливала мама, потому что тетя порекомендовала мне придерживаться низконатриевой диеты.

— Не слышу слов благодарности. Я сам сварил, хотя мясо и капуста были уже готовые.

Хэчжин налил себе кофе и сел передо мной с чашкой. Он был в темно-синем кашемировом свитере, который ему купила мама, в белой рубашке под ним и в джинсах. Очевидно, что он куда-то собрался. Я взял палочки, достал кусочек морской капусты и положил его в рот, казалось, что я жевал песок. Я не почувствовал никакого вкуса, кроме чего-то горячего и скользкого. Зачем он так долго кашеварил, если так безвкусно?

— Ты позвонил маме? — спросил Хэчжин, я покачал головой.

— Ее телефон выключен. Наверно, молится.

— Да? — Хэчжин, сомневаясь, слегка наклонил голову. — А может быть, она не знает, что у нее разрядился телефон?

Я кивнул, как бы соглашаясь с его предположением.

— Тогда как с ней связаться? Может быть, позвонить прямо туда? Она случайно не говорила, куда поехала?

— Я сам разберусь. Поем и подумаю.

Хэчжин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Я положил в рот еще один кусочек капусты и заставил себя его прожевать.

— А почему ты не ешь рис? Трескаешь одну капусту? Ты что, роженица?

— Ты снова куда-то уезжаешь? — спросил я, и Хэчжин посмотрел на свой свитер.

— Да, мне надо встретиться с коллегой.

— А где?

— В Кимпхо. Он после обеда улетает в Токио, а я должен ему кое-что отдать.

— Тогда иди скорее, — осторожно ответил я, чтобы он не заметил, как я обрадовался.

— Да еще есть время.

Ааа… я положил в рот третий кусочек морской капусты.

— Кстати, ты уже слышал?

— О чем?

— Сегодня в нашем районе произошло убийство.

Я удивленно поднял голову. Толстый длинный кусок морской капусты, словно змей, быстро проскользнул в горло. Я еле смог проглотить его, от чего у меня на глаза навернулись слезы. Убийство?

— Где?

— На причале.

— На площадке у волнореза? — На этот вопрос Хэчжин кивнул головой.

— Когда я возвращался домой, люди столпились у волнореза и смотрели вниз, а дорога была заполнена полицейскими машинами. Я удивился и подошел посмотреть. Ты же знаешь меня — никогда не могу сдержать любопытства.

Меня так и подмывало спросить — «И что дальше?», но вместо этого я положил в рот несколько рисинок.

— Причал был огорожен полицейскими лентами. Труп зацепился за один из швартовых, его обнаружил кассир, работающий на причале.

Хэчжин сделал небольшую паузу и добавил:

— Сказали, это молодая женщина.

Странно, но у меня около ребер пробежал холодок, словно ледяная рука потрогала мою грудь. Жуя рис, я ответил безразличным тоном:

— То, что нашли труп, не обязательно означает, что произошло убийство. Может быть, она покончила собой или поскользнулась.

— Если это самоубийство или несчастный случай, вряд ли бы приехало столько полицейских машин. Обстоятельства сами… — Хэчжин замолчал и прислушался — в его комнате зазвонил мобильник.

Занят? Чем же ты так занят?..

Он поставил, почти бросил, чашку с кофе и побежал в свою комнату. Я взял кусок капусты и вмиг остановился. Из щели прикрытой двери донесся голос Хэчжина:

— Да, тетя. Да, да, секунду.

Дверь полностью затворилась. Больше ничего не было слышно. В горло больше совсем ничего не лезло. Тетя? Хэчжин отвечает на ее звонок, закрыв дверь. Бывало ли такое раньше? Я не мог этого припомнить. Наверно, нет. Хэчжин никогда не разговаривал по телефону тайком. Он делал это громко и открыто в присутствии других, словно колонки включал — из приличия. Но теперь он закрыл дверь и говорил тихо — значит, его попросила об этом тетя. Я никак не мог сообразить, о чем таком она могла шептаться с Хэчжином.

Я положил палочки и начал вспоминать недавний телефонный разговор с тетей — есть ли какое-то несоответствие между тем, что я сказал Хэчжину и ей.

* * *

Хэчжин вышел из комнаты спустя десять минут. На плече у него висела сумка с камерой, в одной руке он держал пуховик. Я встал со стула.

— Уходишь?

Хэджин обернулся ко мне, как бы отвечая «да».

— Извини, оставляю тебя обедать одного, — этим он хотел показать, что очень сильно извиняется — будто он всегда сидел со мной, когда я ел. Я сунул руки в карманы и медленно подошел к Хэчжину.

— А что сказала тетя?

— А? Тетя? — переспросил Хэчжин, и уголки его рта неестественно напряглись, а взгляд был направлен куда-то мимо меня.

— Ну, разве ты только что не с тетей из больницы разговаривал?

— Нет, какая еще тетя из больницы… — Хэчжин повернулся и открыл дверь в прихожую. Задняя часть его шеи над воротничком рубашки покраснела. Затем краснота распространилась и на уши. — Я разговаривал с поварихой, она готовила для нашей съемочной группы во время работы над фильмом «Частный урок». Я называю ее тетей, — добавил он, выходя из гостиной в прихожую, будто запоздало вспомнил, с какой тетей говорил по телефону: — Мы разговорились о том о сем. Совсем заболтались, ведь мы почти три месяца жили вместе на острове.

Я что, спрашивал об этом? Я прислонился одним плечом к двери. Хэчжин, стоя ко мне спиной, всунул ногу в ботинок и потянул за задник. Затем следующую. Он хотел было выпрямиться, но остановился. Его взгляд был направлен на порожек между гостиной и прихожей. Когда он выпрямился, в руке у него что-то было.

— Что это? — Хэчжин вполоборота повернулся ко мне и протянул руку. Я невольно взял этот предмет. Маленькая жемчужная сережка.

— Что она здесь делает? — пробормотал Хэчжин, глядя на мою ладонь. Это была именно сережка, не клипса — сзади был гвоздик с замочком.

— Это не мамина?

Нет, не мамина. У мамы не было дырок в ушах. Она никогда не носила даже клипсы. Она вообще не любила украшения. Единственная драгоценность на мамином теле был браслет в форме ладони, который она носила на ноге до вчерашней ночи. Можно, конечно, не уточнять, но сережка была и не моя. Судя по тому, что она лежала ближе ко входу в гостиную, а не у входной двери, значит, она не могла случайно закатиться снаружи. Должно быть, кто-то уронил ее на этом месте. Кто бы это ни был, когда бы это ни произошло, мне не показалось в этом ничего особенного. Все равно что найти перчатку, которую кто-то обронил на дороге. Но меня беспокоило ощущение от прикосновения к поверхности жемчуга, а точнее — дежавю от этого ощущения. Оно вызывало не просто беспокойство, от него быстрее начинал биться пульс. Где и когда я трогал эту поверхность? Я кончиком большого пальца потрогал маленькую бусинку и посмотрел на Хэчжина.

— Я отнесу ее в мамину комнату. Она сама решит, что с ней делать.

Хэчжин утвердительно кивнул и направился к двери. Я, надев тапочки, последовал за ним и спросил:

— Когда вернешься?

— Постараюсь пораньше.

Хэчжин вышел из квартиры и, направляясь к лифту, добавил:

— Надо же хоть безалкогольного шампанского выпить в твою честь. А по-настоящему будем отмечать, когда вернется мама.

Я придерживал чуть приоткрытую дверь плечом. Лифт поехал вниз с двадцать третьего этажа. Пока он спустится и поднимется, пройдет минут пять. Для Хэчжина, который не умел врать, это будут тяжелые пять минут. Наверно, он и сам это понял, потому что вдруг, ничего не сказав, бросился вниз по лестнице. Он поднял руку в знак прощания и держал ее поднятой, пока совсем не исчез из виду. Этот жест мог говорить о многом — скоро вернусь; увидимся позже; иди и не стой там; я сейчас очень занят, поэтому убегаю.

Хэчжин исчез. На двадцать втором этаже залаял Хэлло. Я раскрыл ладонь, в которой была зажата сережка. Сам того не замечая, я сжимал ее так крепко, что кончик гвоздика впился мне в кожу. Я, как ювелир, взял сережку кончиками пальцев и внимательно ее осмотрел. Вряд ли она выпала из чьего-либо уха. Иначе замочек не был бы застегнут. Значит, она лежала в сумке или в кармане одежды и выпала оттуда. Это было возможно в двух случаях: кто-то приходил к нам в квартиру, этот человек носит серьги.

Сперва я подумал о тете. Не помню: проколоты у нее уши или нет, но помню, что она каждый раз была в разных серьгах или клипсах. Серьги с красными драгоценными камнями, которые торчали, словно слезинки, серьги в форме короны, плотно прилегающие к ушам, серьги с синими звездами… Среди такого разнообразия драгоценных камней легко мог быть и жемчуг.

Хэлло затих. Я закрыл входную дверь, вернулся в квартиру и, сняв тапочки, встал на коврик. В этот момент в голове раздался странный звук — словно по полу катилось что-то маленькое, как камешек. И я увидел себя, вынимающего руку из кармана ветровки с надписью «Частный урок». Это было прошлой ночью на этом самом месте, когда я снял кроссовки. Я вспомнил, как посмотрел туда, откуда раздался этот звук. Еще вспомнил, что не смог поднять этот предмет, потому что прямо за мной стояла мама. В тот момент я знал, что это такое.

Я опять разжал руку и посмотрел на сережку. Затылок пронзила колющая боль. Не может быть. Вряд ли это… Часы пробили два часа. Я положил сережку в брючный карман. Это все нервы. Мое буйное воображение.

Из гостиной я вышел на веранду, перед этим снова открыв все окна, которые закрыл Хэчжин. Квартира до сих пор воняла хлоркой. Нечеткие следы крови и отпечатки рук оставались повсюду — на лестнице, на стене в коридоре на втором этаже, вдоль лестничной площадки, на стене гостиной, на двери маминой комнаты, на ножках углового шкафа, на настенных часах и на рамке с семейной фотографией, на которой мама называла нас «мои инь-ян». Я пристально посмотрел на маленькую каплю крови размером с песчинку на часах. Хэчжин ее не заметил? Он и муху разглядит над угловым шкафом, стоя перед своей комнатой.

Я сделал поспешный вывод, что он, скорее всего, ничего не заметил. Иначе наверняка стал бы донимать меня расспросами — Откуда здесь кровь, ты что, дома свинью зарезал? Я достал аптечку, порылся в ней и взял перекись водорода. Полулитровый флакон был заполнен на две трети. Я опустошил спрей с ароматом для дома и перелил в него перекись. Словно опрыскивая химикатами овощи, я начал брызгать на мамину дверь. В каждом месте, где были следы крови, поднимались белые, похожие на плесень, пузырьки. Я вытер их туалетной бумагой и спустил ее в унитаз. Я также обработал угловой шкаф, столик на кухне, лестницу и коридор на втором этаже.

Свой матрас я спустил на первый этаж и поменял его с матрасом мамы. Конечно, это не поможет удалить въевшиеся пятна крови. Но в этом действии для меня был определенный смысл — мамины следы возвращаются в мамину комнату. Я и представить себе не мог в нормальном состоянии спать на маминой крови, пусть даже лишь ночь или две. Слава богу, матрасы совпали по размеру.

Куда же он ушел?

Я застелил кровать и выпрямился, когда неожиданно раздался голос мамы. Голос был очень спокойным, словно она вслух читала книгу. Он… Вдруг я вспомнил про тетрадь с записями, которую утром нашел в бюро. Возможно, этот вопрос был оттуда. Вопрос, который я весь день тоже беспрерывно себе задавал. Куда я ходил вчера ночью? Чем я занимался в течение двух с половиной часов?

Я же точно его видела.

Что там было еще написано? Я толком не мог вспомнить. «Было холодно» или «было страшно», или «было ужасно». Кажется, что-то в этом роде.

Когда я вышел из маминой комнаты, меня зазнобило. В гостиной дул страшный холодный ветер, в доме стало, как на зимнем поле. Я быстро закрыл все окна и двери. Потом последний раз осмотрел гостиную, прикидывая, есть ли еще места, которые я не убрал. Решив, что все чисто, я побежал на второй этаж, сел за стол и открыл первую страницу тетради. Моя память не подвела меня, но и не оказалась точной. В ней были все эти три слова.

Очень холодно, страшно и ужасно.

То, что ей было холодно, было легко понять. Если дождливая зимняя ночь кому и может показаться теплой, так только полярному медведю. А вот два других прилагательных — «страшно» и «ужасно» — были абсолютно не ясны. Не ими описывают зимнюю ночь. Ее сын был для нее, несомненно, не подарком, но вряд ли страшным и ужасным. Тогда, наверно, речь не обо мне.

Произошло убийство.

На этот раз раздался голос Хэчжина.

Сказали, это молодая женщина.

Может быть, она видела, как убили эту женщину. Где же это произошло? Недалеко от причала, где ее нашли, на волнорезе или на дорожке вдоль набережной? Где бы то ни было, труп вполне мог запутаться в швартовых. Река Тончжинган протекала между первым и вторым микрорайонами, плотину открывали примерно между полуночью и часом ночи. Если женщину убили и бросили в реку именно в это время, когда скопившаяся за целый день вода резко вырывалась в море и неистовствовало страшное течение …

За спиной послышался странный звук. То ли царапанье скребущейся о пол деревянной палки, то ли скрип пустых качелей, раскачивающихся на ветру. Или все вместе. Я поднялся, подошел к стеклянной двери на террасу и раздвинул жалюзи. Уже стемнело, и под навесом горел свет. На качелях сидела мама, словно присела немного передохнуть от работы. Пальцы скрещены, руки на животе, голова откинута назад к спинке. Она смотрела на темное небо. Каждый раз, когда морской ветер раскачивал качели, полы ее белого платья развевались, словно порхающие бабочки. Босые ноги скребли по деревянному полу. Рана под подбородком зияла страшным красным цветом и смеялась, как Джокер.

Ты в самом деле не помнишь? — спросил Джокер. Убеждая себя, что это галлюцинация, созданная в моем мозгу, я громко сказал:

— Ты о чем?

Ты же тоже это видел.

— Что? Когда? Где?

Как и всегда, разговор с галлюцинацией закончился молчанием со стороны видения. Зато вместо этого я вспомнил странные образы, которые я нечетко, но видел, открыв глаза ранним утром. Фонари, горящие желтым светом, темная тень реки, которая вихрем неслась внизу под моими ногами, алый перевернутый зонт, застрявший в ветвях дерева на аллее посреди дороги, строительный брезент, развевающийся на ветру.

Я почувствовал колющую боль в затылке, словно меня ужалила пчела. Эти образы не были связаны ни с причалом, ни с волнорезом, ни с переходом. На волнорезе уличные фонари горели белым люминесцентным светом, а дорога посередине не была разделена деревьями. Рядом с волнорезом не было и строительной площадки, закрытой брезентом. За ним раскинулось море, а перед дорожкой вдоль реки стояли уже достроенные многоквартирные дома и магазины. Единственное место, где возможно было увидеть все эти образы, была дорожка вдоль реки, которая стремительно несла свои воды. Где конкретно, я даже примерно представить себе не мог, но это было и не так важно. Скорее всего эти образы я увидел до начала припадка, что со мной уже случалось.

Но я все равно сомневался. Не просто сомневался — у меня было такое ощущение, что я увидел дорогу, ведущую в ад. Зловещая интуиция сжимала меня в кольцо. Реалист тараторил в голове, словно дятел. Ты уверен? Бессмысленные образы, промелькнувшие у тебя в сознании после пробуждения, возникли просто так, сами собой? Может быть, в них и скрывается то, от чего было «холодно, страшно и ужасно», как и сказал призрак мамы. А может быть, ты тоже это видел? Вдруг я вспомнил доносившуюся откуда-то из тьмы песню, которую пел мужчина.

Женщина под дождем, которую забыть не могу.

Я ее забыть не могу …

Мне казалось, что хаос в голове все увеличивался. Я не мог найти ни одного ответа, а вопросы все наваливались и наваливались на меня, как куча металлолома. Я закрыл жалюзи и рухнул на стул. Вдруг что-то острое впилось мне справа, во внутреннюю часть бедра. Я засунул руку в карман и достал вещь, про которую забыл. Жемчужная сережка. И сразу вспомнил звук, который тоже забыл. Звук катящегося по мраморному полу прихожей предмета, выпавшего из кармана куртки. Цзинь…

Я положил сережку на стол и открыл свой сотовый. Вышел в интернет и в поисковой строке напечатал ключевые слова.

В городе Кундо труп молодой женщины

Появилось сразу несколько новостей. Я открыл первую ссылку от агентства «Ёнхап».

В ГОРОДЕ КУНДО НА ПРИЧАЛЕ У ВОЛНОРЕЗА ОБНАРУЖЕНО ТЕЛО ЖЕНЩИНЫ

Сегодня в восемь утра на причале у волнореза в городе Кундо было обнаружено тело женщины. По данным полиции, его нашел кассир, работающий на причале, тело запуталось в швартовых. Личность женщины установлена — некая В. (28 лет), проживавшая в доме А во втором микрорайоне. Полиция предполагает, что скорее всего женщина была убита, поскольку на ее теле обнаружены повреждения, нанесенные острым предметом. Тело отправлено на судмедэкспертизу. Допрашиваются очевидцы…

Остальные статьи особо не отличались по содержанию, словно все они просто переписали пресс-релиз, в них совпадали не только слова, а целые предложения. Из них можно было выделить четыре основных факта: имя убитой, ее адрес, указание на телесные повреждения и место обнаружения трупа. Я сразу вспомнил пирожковую «У Ёни». Может быть, ее хозяин знает больше подробностей — какие-нибудь детали или обстоятельства, при которых обнаружили труп.

Пирожковая — уличная лавочка, располагавшаяся у волнореза возле перехода, через который можно было въехать во второй микрорайон. Подальше, на расстоянии нескольких метров, была спиральная лестница, которая вела вниз на небольшую заправку. На ней был только один магазинчик, но днем там было довольно оживленно. На причале, который находился на уровень ниже заправки, толпились люди, собиравшиеся сесть на паром. Это была большая весельная лодка, которая перевозила туристов и курсировала между волнорезом и морским парком архипелага Кундо. Паром пользовался большой популярностью. По выходным очередь доходила аж до волнореза, поэтому пирожковая «У Ёни» находилась на «золотом месте» города Кундо. Здесь проходили люди, поднимающиеся с причала, велосипедисты, катающиеся по велосипедной дорожке, и жители второго микрорайона. Хозяин пирожковой со всеми здоровался и со многими был знаком, поэтому знал обо всем лучше, чем камера видеонаблюдения, установленная на светофоре. Думаю, именно по этой причине сегодня он пользовался бешеной популярностью. Его расспрашивали не только полицейские, но и все, кому, как и мне, были любопытны подробности.

Я надел спортивные штаны и синюю куртку, которую носил всегда, когда занимался спортом. Завершая спортивный образ, я накинул на шею полотенце, в карманы положил сотовый, карточку-ключ от подъезда, купюру в пять тысяч вон и сережку. Настольные часы показывали 6:07.

Бегом я спустился в гостиную. Если поторопиться, можно успеть до возвращения Хэчжина домой. Прежде чем положить жемчужную сережку маме на стол, как я и пообещал Хэчжину, надо было сперва кое-что проверить. Я должен убедиться, что между звуком катящейся сережки и «чем-то», что видела и о чем писала мама, нет никакой связи. Не было никакой гарантии, что хозяин пирожковой скажет мне именно то, что я хотел услышать, но на данный момент он был самым надежным источником. В любом случае, если мне повезет, лучше самому спуститься к причалу и все осмотреть.

Я достал из обувного шкафа белые кроссовки, в которых я всегда бегал, и сел в лифт. Когда я вышел из подъезда, я перешел на быстрый шаг, почти на бег. Наши многоквартирные дома были окружены забором, выйти с их территории можно было через трое ворот: главные, выходившие к центру микрорайона, где активно велись строительные работы, задние, ближайшие к дому 206, где находилась наша квартира, и боковые, которые располагались между задними воротами и домом 208 и выходили к прогулочной дорожке за начальной школой Кундо. Как и вчера, с этого места я пошел медленнее.

От боковых ворот до перекрестка, где пересекались дорога, идущая вдоль реки, и променад, было примерно пятьсот метров. От этого места до перехода у волнореза было около полутора километров, а до входа в морской парк — около пяти. Прямо у входа начинался мост, соединявший остров с материком и протянувшийся на километр до смотровой площадки «Млечный путь». Четыре параллельные дорожки очень подходили для бега. А на отрезке от волнореза до смотровой площадки была даже велосипедная дорожка. Поэтому ранним утром и вечером здесь всегда было очень много людей, прогуливающихся или ездящих на велосипедах. Я был одним из них.

С тех пор как мы переехали в этот город, я регулярно занимался бегом. Бег был для меня сродни плаванию, когда надо приложить все силы и достигнуть цели. К тому же во время пробежки можно было наслаждаться и рекой, и морем, поэтому было не так скучно. Но больше всего мне нравилось, что в это время мое сердце билось с силой свирепого льва. В обыденной жизни такого со мной не случалось. Я и простых-то эмоций не испытывал — волнения, напряжения, беспокойства и других чувств, бросающих в адреналин.

Каждый раз я бегал в разное время. В какие-то дни на рассвете, иногда поздним утром и после обеда, а порой по ночам. У бега в ночное время было одно преимущество — на дороге не было людей. Можно было бежать без каких-либо препятствий, и быть уверенным, что, если отвлечешься на виды вокруг, ни с кем не столкнешься. Было не стыдно упасть, обо что-нибудь споткнувшись. Сегодня я впервые вышел на пробежку ранним вечером, когда только садилось солнце.

На дорогах, видимо, из-за убийства, часто мелькали полицейские машины. Иногда даже встречались такси, приехавшие из других городов. Со стороны волнореза группами шли люди — пара мужчин и женщина, три женщины и двое мужчин. Все они были не знакомы между собой — просто попутчики. Я это понял по кулькам с пирожками, которые они несли в руках. Для людей, которые должны пройти вдоль реки в ночное время, пирожковая «У Ёни» была важным перевалочным пунктом, потому что это было единственное место, где можно было найти или подождать компанию, чтобы не идти одному по темной дороге. Хозяин пирожковой за оказанное содействие продавал каждому по пирожку.

Около первого моста через реку я увидел третью группу с пирожками — двух женщин и мужчину. Когда я прошел мимо них, за спиной возник яркий свет. Я повернул голову и посмотрел назад — полицейская машина ехала в мою сторону. Судя по тому, что двигалась она очень медленно, как годовалый ребенок, мне хотели задать пару вопросов. Где вы живете? Куда направляетесь? Почему бегаете в темноте?

Чувствуя на себе взгляд из машины, я вытер лицо полотенцем, на котором не было ни капли пота. Дополняя вид профессионального спортсмена, я побежал, как обычно бегают профи. Взгляд долго следил за мной, пока я не добрался до перехода. Полицейская машина со скрежетом повернула налево и удалилась в сторону морского парка Кундо. На светофоре горел красный.

Ожидая зеленого света, я посмотрел на другую сторону улицы и подумал, что спуститься к причалу вряд ли удастся. За волнорезом все было покрыто очень густым морским туманом, гораздо гуще, чем вчера. А у входа к причалу стояли две полицейские машины. Пирожковая еще работала, но в ней не было посетителей. Похоже, все люди, которые должны были пройти вдоль реки, уже нашли себе попутчиков и разбрелись. Хоть на этом спасибо. Как только включился зеленый свет, я сразу перешел через улицу.

— Ой, молодой человек, just a moment, — раздался голос хозяина пирожковой, как только я ступил на тротуар. Я недолго поколебался, делая вид, что собираюсь побежать прямо к смотровой площадке.

— Подойди сюда. Мне надо тебе кое-что сказать, — хозяин махал мне рукой. Я, словно нехотя, пошел к нему.

— Ты вышел на пробежку?

Я кивнул головой и посмотрел на большую сковороду, где обычно жарились пирожки. Рядом лежала груда готовых, а на самой сковороде ничего не было. Видимо, сегодня продажа шла особенно бойко.

— Ты же в последние дни бегал по ночам, верно? — Он щипцами взял один пирожок и передал мне. Я взял его и ответил: «Нет». — Да? Но после обеда я тебя точно не видел. Ведь так?

— Я бегал на рассвете.

— Ааа. Понятно… — Хозяин долго кивал головой и снова спросил: — Значит, и вчера ты бегал утром?

— Нет, вчера я вообще не бегал.

На этот раз он опять сказал «ааа…понятно». Я молча ждал, что он еще скажет.

— Ты сегодня тоже побежишь к смотровой площадке?

Он вытер руку о стеганые лоснящиеся штаны и взял бумажный пакет. Я долго смотрел на его штаны и стеганую черную куртку, которая, как и штаны, блестела от жира. Затем посмотрел на ушанку и перевел взгляд на вешалку, висевшую на одном из столбов, поддерживающих навес пирожковой. На ней был чехол с молнией, в котором было серое полупальто и кепка. А под пальто, наверно, висел костюм с чистой рубашкой и галстуком. Внизу стоял большой чемодан, рядом с которым лежала коробка с ботинками.

Я несколько раз видел, как в половине двенадцатого хозяин пирожковой садился после работы на автобус до города Ансан — всегда в костюме, сером пальто, кепке и в начищенных ботинках, а в руке чемодан. Он выглядел не как торговец пирожками, а как офисный работник средних лет, который после длительной командировки возвращался домой. В девять утра я тоже несколько раз встречал его в таком виде, когда он выходил из автобуса. После того, как он открывал свою лавочку, он переодевался в перепачканный маслом рабочий костюм, открывал чемодан и доставал оттуда пластмассовую миску с тестом и остальные ингредиенты. Так он превращался в торговца пирожками. Он очень старался помогать людям находить попутчиков и очень любил совать нос в чужие дела, чтобы разузнать обо всех поподробнее.

— Сегодня тебе лучше не бегать, — немного подождав моего ответа, он заговорил первым: — Возможно, ты уже видел в новостях, что на рассвете на причале обнаружили труп.

— А как это связано со смотровой площадкой?

— Конечно, связано. По всему району ездит много полицейских машин. Даже рядом с нами стоят две. Патрульные осматривают улицы каждые десять минут. Однако эти тупицы до сих пор не обнаружили ни одной зацепки. А страдают из-за этого одни горожане. Возьмем, к примеру, хотя бы меня. Сегодня невозможно было нормально торговать. То полицейские приходили, то следователи, и все задавали одни и те же вопросы. Во сколько я закончил вчера работать? Не видел ли кого-нибудь подозрительного вокруг? Знаю ли я кого-нибудь, кто часто ходит по ночам по этой дороге?

Я опустил глаза. Очень хотелось спросить, что он ответил, но я сдержался и откусил кусок пирожка.

— А когда я им сказал, что, кроме завсегдатаев, которые поздно вечером покупают пирожки, я никого не видел, они стали уточнять, кто же эти завсегдатаи.

В этот момент сироп из пирожка полился мне в горло. Он был настолько горячим, что казалось, пищевод вот-вот расплавится. На глаза навернулись слезы. Хозяин быстро подал мне стакан с холодной водой.

— Ой, ешь помедленнее, а то обожжешь все нутро. Можно и рак пищевода заработать.

Только когда я залпом опрокинул стакан воды, почувствовал, что могу открыть глаза.

— Забирай за три тысячи вон, — с этими словами хозяин положил оставшиеся девять пирожков в пакет и отдал мне. — Отдаю с огромной скидкой, потому что давно тебя не видел.

Я должен был послушно купить эти пирожки, если мне хотелось услышать, что он расскажет дальше. Я взял пакет и протянул пять тысяч вон.

— Ты же выходил иногда поздно вечером на пробежку, так? — Он расправил купюру, положил ее в сумку для денег на поясе и продолжил: — Когда об этом узнают полицейские, они не оставят тебя в покое. Я им, конечно, ничего не сказал. Откуда мне знать, кто из моих клиентов чем занимается. Все, что мне про тебя известно, так это то, что ты живешь в «Лунном факеле».

Откуда он узнал? «Лунный факел» находился не так близко от волнореза, и, естественно, из этой пирожковой он никак не мог видеть, куда я возвращаюсь после пробежки. А сам я никогда ему об этом не говорил. Я положил оставшийся кусок пирожка в рот и через силу принялся жевать.

— Ты не помнишь девушку, которую я отправил с тобой прошлым летом? Ну, та, которая вечно в темных очках, даже в осеннюю дождливую ночь ходит с распущенными длинными волосами, как кикимора, она еще на том стуле сидела? — хозяин указал на белый пластиковый стул, который стоял сбоку от пирожковой.

— Помнишь?

Я вспомнил. И даже понял, как он узнал, где я живу.

— Вчера она тоже вышла из автобуса одна. Было еще не так поздно — около девяти. Не успела зайти ко мне в лавку, как сразу уселась на стул, положив ногу на ногу, словно это ее персональное место, и спросила: видел ли я сегодня тебя? Я сказал, что не видел. По лицу было видно, что она очень расстроилась. Я даже подумал, может, виды на тебя имеет. Вот я и спросил ее, как она в прошлый раз с тобой добралась. Она и сказала, что ты живешь через улицу от нее. Она — в квартирном комплексе «Е-пхурын», а оттуда через улицу только «Лунный фонарь», не так ли?

Вдруг я вспомнил алый зонт, который катился по проезжей части. Вспомнил женщину, которую вчера ночью увидел у перехода. У нее был алый зонт? Хозяин пирожковой продолжил про вчерашнюю кикимору:

— Из подъезжающих автобусов долго никто не выходил, и она с час просидела здесь. Почти в десять появился один мужчина, попутчик, а она до этого ни пирожка не купила, представляешь? Сказала, что у нее аллергия на глютен. Столько тут просидела, могла бы хоть для приличия купить кулек пирожков. Правда? Даже если она их бросит по дороге бездомным котам.

— А что, убили эту кикимору? — спросил я, проглотив пирожок. Мне очень этого хотелось. Если это была она, значит, я не имею никакого отношения к убийству. Ведь хозяин пирожковой только что сказал, что с ней пошел какой-то мужчина. Хозяин достал две тысячи вон сдачи и, сложив купюру в длину пополам, постукивал ей по руке.

— Эй! Что ты… Глухой, что ли? С чего это ты решил, что я имел в виду ее?

— А что, нет? — Я так расстроился, что голос стал очень тихим. Я положил щипцы на край сковороды.

— Как раз следователи, которые приходили совсем недавно, показали мне фото убитой и очень подробно расспрашивали: видел ли я ее, приходила ли она в мою лавку. Посмотрев на фото, я чуть не описался. Мне же уже пятьдесят. — Хозяин пирожковой замолчал и положил деньги обратно в сумку на поясе. Это означало, что если мне не терпится узнать, от чего же он чуть не описался, то мне придется заплатить за несъеденные вчера кикиморой пирожки. Я подмигнул, дав понять, что согласен.

— Она иногда ко мне заходила. Конечно, завсегдатаем она не была, но я сразу ее узнал, лишь увидел ее лицо. Была у нее одна странность. Ухо было проколото посередине, и она носила только одну сережку. Я спросил ее однажды, почему. Никогда не могу сдержаться, если сгораю от любопытства. Она ответила, что сережка досталась ей от мамы, вторую из пары она потеряла. Поэтому носила ее посередине, чтобы было похоже на пирсинг. Когда я рассказал это следователю, у него глаза сделались с два пирожка. И он попросил описать сережку.

Я невольно положил руку в карман куртки и кончиком пальца коснулся гвоздика на жемчужинке. Я вздрогнул, будто меня кто-то пнул.

— Описывать особо было нечего — самая простая сережка с жемчугом.

В тот момент у меня закружилась голова. Голос хозяина пирожковой отдалился и приблизился вновь.

— Эх, опять появились эти навозные мухи, — пробормотал хозяин, мельком поглядев мне через плечо. Я обернулся. У пирожковой остановился черный легковой автомобиль, дверь открылась, и внутрь зашли двое мужчин. Один был лет тридцати с короткой стрижкой и козлиными глазами. А другой — постарше и в черном пальто. По виду ему можно было дать лет сорок пять или около того. Они оба одновременно посмотрели на меня. Я сразу догадался, что они следователи. Так подсказывала мне интуиция. Кроме того, хозяин пирожковой обозвал их помоечными мухами.

— На сегодня я закончил, — сказал хозяин, а Козлиноглазый показал на наручные часы.

— Еще и восьми нет.

— Тесто закончилось, — хозяин пирожковой постучал по пластиковой миске щипцами и с шумом бросил их внутрь.

— Вы постоянный клиент? — спросил меня Козлиноглазый. Ответил хозяин:

— А, он студент, живет в нашем городе.

Кажется, пора было распрощаться. Я поспешно вышел из лавки до того, как Козлиноглазый стал меня по-настоящему расспрашивать. От пирожковой до перехода было всего пять шагов, но я несколько раз чуть не упал, потому что только что услышанные от хозяина слова все время тянули меня назад.

Самая простая сережка с жемчугом.

Стоя у перехода, я чуть обернулся в сторону лавки. Хозяин пирожковой что-то рассказывал следователям. Рассказывал, судя по выражению лица, очень эмоционально. Я вынул из кармана серьгу. Всего лишь одна жемчужина. Испугавшись, я быстро сжал руку. Не может быть… Как сумасшедший, я тряс головой. Этого не может быть… Оптимист заговорил так громко, будто петух, у которого загорелся хвост. Не бери в голову. Это случайность. Простое совпадение. Жемчужные сережки есть едва ли не у каждой женщины.

Со стороны автобусной остановки сверкнул яркий свет. Я обернулся, на остановке остановился красный автобус. Сейчас не было ни капли дождя, но его дворники очень активно работали. Из автобуса вышли двое: женщина и мужчина. Женщина открыла алый зонт и двинулась в сторону пешеходного перехода. Мужчина последовал за ней на расстоянии двух-трех шагов — руки в карманах пальто, сутулые плечи, шатающаяся походка, похоже, он был пьян.

Из автобуса больше никто не выходил, но он какое-то время не трогался. Я начал переходить через дорогу. За моей спиной послышалась громкая песня.

Женщина под дождем, которую забыть не могу.

Я ее забыть не могу …

Мужчина пел заплетающимся голосом — похоже, он выпил четыре или пять бутылок сочжу. Я продолжал идти вперед, но меня не покидало странное ощущение: песня двигалась за мной, а звука шагов не было слышно. На полпути я обернулся. За мной никого не было. Ни автобуса, ни женщины, ни мужчины. Только песня доносилась сквозь туман.

В желтом дождевике, ее черные глаза

Я ее не могу забыть.

Я обернулся и посмотрел на пирожковую. Козлиноглазый и второй в черном пальто по-прежнему стояли ко мне спиной. Кажется, они не слышали эту песню. Я перебежал на другую сторону дороги. Перед глазами мелькали разные образы. Несколько десятков алых зонтов трепыхались в густом тумане, будто летучие мыши. Песня следовала за мной по пятам, пока я не вернулся домой. Кажется, я потихоньку начал сходить с ума.

* * *

Войдя в прихожую, я получил от Хэчжина СМС.

Я сейчас в поезде КТХ по пути в Мокпхо — меня неожиданно попросили подменить фотографа на съемках свадьбы… Я очень постараюсь вернуться побыстрее, но точно не раньше завтрашнего вечера. Ты связался с мамой? Ее телефон до сих пор отключен. Если свяжешься, сообщи, пожалуйста, мне. Не голодай. Извини, что оставляю тебя одного в такой праздничный день.

Я сразу ему ответил.

Не торопись, удачи!

У меня тоже было много дел.

Я поплелся по лестнице на второй этаж. До сих пор все было неясно, я ничего так и не вспомнил. Но кое-что отличалось от того момента, когда я спускался по этой лестнице — обстоятельства, которые, как мне казалось, совсем не относились к делу и которые я попросту не замечал; зацепки, которые я игнорировал. Все они стали складываться воедино, словно указывая на что-то. Я оказался перед закрытой дверью, от которой мне нужно было найти ключ. Ключ от двери в воспоминания, которые напрочь испарились из памяти. Я совершенно не помнил, что произошло за два с половиной часа между полуночью и половиной третьего.

Я снял куртку, повесил ее на стул и сел за стол, на который положил пакет с пирожками и жемчужную сережку, которую держал в руке. Уже несколько сотен раз я прокручивал в голове слова хозяина пирожковой. Самая простая сережка с жемчугом.

Я вспомнил отрывок из газетной статьи, заставившей меня отправиться в пирожковую «У Ёни».

Полиция предполагает, что скорее всего женщина была убита, поскольку на ее теле обнаружены повреждения, нанесенные острым предметом.

Я открыл ящик стола и достал оттуда бритву. Когда я раскрыл ее, раздался дрожащий голос мамы.

Ты…

Ючжин, ты…

Ты не должен жить.

Мне было тяжело думать. Я не понимал, с чего начать. Мне вообще было ужасно страшно что-либо делать, потому что каждый раз, когда я пытался, мое тело сковывало еще больше. Мне казалось, что тогда я провалюсь в ад, который видел перед тем, как ушел из дома. Может быть, мне было лучше ничего не делать, а просто ждать.

Вдруг я понял, как сильно устал. Усталость накинулась на меня, как стая голубей в парке. Мне очень хотелось упасть прямо сейчас в кровать. Хотелось ни о чем не думать и поспать — хотя бы немного, — пока этот хаос не закончился катастрофой.

Я закрыл глаза и, надавив пальцем в самую середину лба, громко вздохнул, почти застонав. В мире есть такие вещи, от которых бесполезно отворачиваться и которые нельзя изменить — рождение, твои родители и события, которые уже произошли. Так-то оно так, но я не хотел стать реактивным самолетом, который летает, опираясь на навигацию предположения. Я хотел, по крайней мере, вернуть себе последнее право — право на свою жизнь. Независимо от того, как закончится эта ужасная история, я хотел бы решать свою жизнь сам. Для этого я должен был собрать последние силы и сделать все от меня зависящее, чтобы любым способом отыскать два с половиной часа моей жизни, скрытые во тьме.

Я положил бритву рядом с сережкой. Из ящика я достал остальные предметы: плейер, наушники, ключ от двери на крыше, ключ от машины… Внимательно осматривая, я потрогал каждый из них и открыл мамину тетрадь. Похоже, других путей, кроме как начать с этой тетради, у меня не было.

Я пролистал записи с первого до последнего листа. Их было намного больше, чем мне показалось в первый раз. Между некоторыми страницами были вставлены синие разделители, на края которых были приклеены стикеры с годами — с 2016 по 2000‐й. Записи шли в обратной последовательности… 2016, 2015, 2014… Внутри каждый раздел был разбит по месяцам, которые тоже шли в обратном порядке. Декабрь, ноябрь… Хронологически были записаны только подневные заметки. Например, на первой странице заканчивалось шестое декабря, и дальше через два интервала продолжались последующие декабрьские события. Записи были не регулярными. Часть дней в некоторых месяцах была пропущена, кое-где вообще описывалась лишь пара дней, иногда пропущены были и целые месяца. Некоторые дни описывались детально и занимали две-три станицы, а некоторые — лишь парой фраз. Мама использовала для дневника не обычную, а специальную тетрадь с кольцами, куда можно было вставлять листы. Преимущество ее заключалось в том, что записи за определенный месяц или год можно было легко достать, как карточку из библиотечного каталога.

Первая запись была сделана шестнадцать лет назад — 30 апреля 2000 года. Она начиналась со следующих слов:

Ючжин спит, беззаботно, мирно спит.

Я перелистнул назад. Последние записи относились к декабрю 2016 года — всего три дня: 6, 7 и 9 число. Они были также про меня. Если и в середине дневника рассказывается обо мне, то эту тетрадь можно назвать «Записями наблюдений за мной». Мне стало страшно, хотя я ее даже не прочитал. Почему ей понадобились эти записи? Чтобы подробно, ничего не опуская, передавать мои слова и поведение своей сестре? Или по какой-то причине было так необходимо сохранить все это в письменном виде?

Я вернулся к записям декабря 2016 года.

6 декабря. Вторник.

Комната Ючжина была пуста. Он опять начал выходить через крышу. Такого не случалось уже месяц.

7 декабря. Среда.

Второй день подряд. Я ждала его, но опять упустила.

9 декабря. Пятница.

Куда же он ушел? До двух часов ночи я повcюду искала его, но его как след простыл. Я же точно его видела. Очень холодно, страшно и ужасно. Теперь.

Лает Хэлло. Он вернулся.

Три вещи были мне очевидны. Мама следила за мной. Мы с мамой где-то пересеклись. Что-то холодное, страшное и ужасное произошло между 12:30 и 2:00. Но между предложениями были непонятные пробелы — невероятно глубокие и зловещие, словно тьма. Я не мог разгадать их своим притупившимся зрением. По крайней мере сейчас.

Я перелистнул на ноябрь.

14 ноября. Понедельник.

Он вышел через крышу. Этого не случалось уже около двух месяцев, поэтому было для меня неожиданностью. Если бы я вышла сразу, когда залаял Хэлло, то я, возможно, поймала бы его.

Меня не отпускало беспокойство, поэтому я открыла ящик стола в его комнате и достала оттуда пакетик с лекарством. Его осталось ровно на одиннадцать дней. Но означает ли это, что он принимает его, как прописано?

Я взял со стола календарь, перелистнул его и проверил дату. Дни с 11 по 15 ноября я пометил маленькими точками, когда я перед устным экзаменом перестал принимать лекарство — второй раз с августа. После каждого приема пищи я не клал таблетку в рот, а спускал ее в унитаз. Так было удобнее всего ничего не напутать и не быть пойманным мамой. Но она засомневалась, более того, такое подозрение возникло у нее из-за того, что я начал убегать через крышу. Значит, мама прекрасно понимала связь между этими двумя действиями. А, может быть, такое уже случалось раньше, из чего она и сделала такой вывод.

Я попытался вспомнить подобный случай, но безуспешно. Поэтому я продолжил читать.

15 ноября. Вторник.

Такое ощущение, что я играла с ветром в прятки. Я выбежала сразу, как только начал лаять Хэлло, но не увидела его. Охранник на посту у задних ворот сказал, что в течение тридцати минут мимо никто не проходил. С главными воротами дело обстояло так же. Выйдя через боковые ворота напротив начальной школы Кундо, я встретилась не с Ючжином, а с Хэчжином, который возвращался домой с работы.

Мама следила за мной постоянно. Это стало, можно сказать, ее привычкой. Мне это было совсем непонятно. Я не считал это нормальным, даже учитывая, что она полностью управляла моей жизнью. Обычные матери не преследуют сыновей, когда те поздно ночью выходят куда-то из дома. Или моя мама была сумасшедшей, или на это была веская причина. Возможно, охранник с поста у задних ворот тоже заметил ее странное поведение. А может, и все жильцы нашего дома. Возможно, они судачили, что вдова из 2005‐й из корпуса 206 по ночам бродит по всему району в поисках сына. Но в тот день у боковых ворот она встретилась с Хэджином, поэтому наверняка не ходила, как накануне, по всему району, разыскивая меня.

Я точно не помнил, совпадали ли даты, но я тоже видел Хэчжина на улице примерно в то время. Это было на пешеходной дороге вдоль реки, недалеко от первого моста. Тогда я бежал в сторону волнореза и услышал, как откуда-то из тумана напротив меня зазвонил телефон. Затем раздался чей-то голос.

— Да. Я иду домой.

Этого было достаточно, чтобы сразу узнать этот голос, который я узнал бы среди сотни других — голос Хэчжина. Я немного поколебался. Дать ему знать, что заметил его? Тогда он меня обязательно спросит, куда я иду в такое позднее время. Если я отвечу, что вышел на пробежку, то он расскажет маме. Для нее это будет новым поводом сердиться на меня за то, что я убежал через крышу.

— Нет, все нормально, — слова донеслись метрах в десяти от меня, и из тумана выскочила темная тень. Я больше не колебался и быстро спрятался за фонарь. Между фонарным столбом и ограждением вдоль реки было пространство, где мог поместиться взрослый человек. Подходящее место для того, чтобы спрятаться — фонарь нависал над дорогой, поэтому за столбом было темно, к тому же стоял туман, поднимающийся от реки.

— Да, завтра к двум я приеду в район Санамдон.

Стоя лицом к реке, я услышал у себя за спиной голос Хэчжина. Вдруг мне захотелось писать. Если собаку поднять лапу заставляют столбы, то мужчину расстегнуть ширинку — протекающая рядом река. Пока я смотрел на журчащее течение, которое стремительно неслось к плотине, я, естественно, захотел писать, что я и сделал. Хэчжин остановился. Вряд ли он мог меня увидеть — вокруг было темно, я стоял к нему спиной с капюшоном на голове, моя голова была опущена. Меня беспокоило только одно — слова «Частный урок» на спине.

Человек отличается от животного тем, что может посмотреть на себя со стороны. Все мои нервы были сконцентрированы на точке за спиной, и одновременно я видел себя. Я совсем себе не понравился — стою в темноте у столба с напряженно опущенной головой, писаю в реку и боюсь, что меня узнает Хэчжин. Я не преступник, за мной никто не гонится, я не сбежал посреди ночи с чужими деньгами. Почему я так жалко себя веду? Я выдавил несколько капель мочи, по-прежнему ощущая полный мочевой пузырь. Я был так сильно раздражен, что мне даже захотелось громко крикнуть и прогнать Хэчжина. Проваливай поскорее…

И он ушел. Когда звук его шагов совсем удалился, я тоже пошел. Что было бы, если б в тот день я окликнул Хэчжина? Перестала бы мама следить за мной? Я опять вернулся к исходной точке. Чего именно боялась мама? Нет, будет точнее спросить «почему она боялась?».

На следующей странице был уже не октябрь, а записи от августа. Значит, она пропустила два месяца.

30 августа. Вторник.

Хэчжин и Ючжин вернулись с острова Имчжадо. Вернулись почти к полуночи. И на день раньше запланированного. Ючжин был в куртке из гортэкса, хотя после затяжных дождей стояла страшная жара. В этой куртке можно было задохнуться. Он ужасно вспотел. На руке были царапины, а на лбу под потными волосами виднелся синяк.

Не может быть. Он опять перестал принимать лекарство? Не может быть… Надеюсь, у него не было припадка.

Это «не может быть» она осторожно использовала на случай, если оказалась бы не права. В тот день, когда мы вошли в квартиру, мама сразу уставилась на мой лоб, и я понял, что мама все поняла. Спросив «почему у тебя на лбу синяк», она просто хотела во всем убедиться. Но я не хотел ничего подтверждать.

— Когда я садился в лодку, ударился о косяк.

Мама без всякого выражения посмотрела на меня и задала второй вопрос:

— Почему ты в такую жару в куртке?

Я посмотрел на ветровку и сам задал себе этот же вопрос. Мне ответил Реалист. Чтобы прикрыть синяки и царапины на локтях, которые ты заработал во время припадка.

— Это подарок Хэчжина. Ты же сама учила, что, получив подарок, из приличия надо сразу его надеть.

Хэчжин, сидя на диване, снимал носки и всем своим видом говорил — Сейчас я очень занят, поэтому мне не до ваших разговоров. Наверно, ему было совсем неудобно от моего вранья. Тем более, из-за моей лжи его вещь в память о первой работе над фильмом превратилась в подарок мне. Наверно, ему было не по себе от ледяной атмосферы в доме, хотя мама пыталась скрыть ее, задавая обычные вопросы.

Больше мама ничего не спрашивала. Наверно, когда я пошел в свою комнату, она расспросила обо всем Хэджина. Ючжин сказал правду? Хэджин, скорее всего, ответил «да». Сколько ни задаю себе этот вопрос, я твердо верю, что было именно так. Хотя выражение его лица наверняка говорило об обратном, а в голове мамы, как ряска на воде, бесконечно плавало «не может быть». Десять лет назад он однажды прекратил принимать лекарство, из-за чего его жизнь полностью перевернулась, вряд ли он снова на это пошел. Не может быть…

Может, вчера мама загнала меня в угол из-за этого «не может быть». Или она была больше не в силах прощать мне побеги через крышу? Если и это неверно, тогда должна быть третья причина, связанная и с лекарством и с крышей одновременно. Тогда можно будет понять, почему мама вчера взорвалась. Но от чего она все это время терпела и сорвалась именно вчера? Это не в ее характере — она бы остановила меня с самого начала, а не стала бы четыре месяца все это сносить и ограничиваться слежкой.

31 августа. Среда.

Было около десяти часов вечера. Я легла в кровать, когда над головой раздался странный глухой хлопок. Странным он был не от того, что я не знала, что это за звук. А, наоборот, от того, что знала. Так хлопает тяжелая железная дверь, закрывшаяся от ветра. В моем доме есть только одна дверь, которая закрывается с таким хлопком.

Меня беспокоят две вещи. Почему он вышел через крышу? Откуда он взял ключ, который я ему никогда не давала?

Верно, мама наверняка услышала глухой хлопок, потому что дверь закрылась, а не открылась. Железная дверь на крыше плотно прилегала к проему, и ее невозможно было с легкостью полностью закрыть. А чтобы при этом не издать еще ни звука, надо было аккуратно надавить на нее обеими руками. В тот день мне было не до этого, дверь хлопнула, и не один раз. Я ткнул указательным пальцем в запись между словами «с таким хлопком» и «меня беспокоят». Между абзацами была пропущена строка. Я воспользовался излюбленным выражением Хэчжин — если бы я… — и заполнил пустую строку. Если бы я был мамой… услышав глухой хлопок, сразу побежал бы на крышу.

Эта железная дверь создавала проблемы с самого первого дня нашего переезда. Ее установили тяп-ляп, и она была плохо подогнана к косяку. Из-за этого дверь периодически не закрывалась или открывалась сама по себе. Мама много раз обращалась к строительной компании с требованием отремонтировать дверь, но компания обанкротилась. Дело закончилось тем, что пришел кто-то из домоуправления и просто повесил на дверь крючок — все равно что пациенту со сломанной ногой помазать место перелома йодом. В прошлом году во время тайфуна дверь по сто раз на дню с грохотом открывалась, и крючок сорвало. Поэтому маме пришлось чинить косяк и поменять дверь за свой счет. Она установила там замок и задвижку. Мастер заверил, что дверь ни за что не распахнется сама — разве что с дома слетит крыша.

Вот мама и захотела проверить: не наврал ли ей мастер. Она наверняка сразу заметила, что под навесом горит лампа. А когда подошла к двери, увидела, что замок закрыт, а задвижка открыта. Возможно, именно в этот момент с двадцать второго этажа как сумасшедший залаял Хэлло, который брехал каждый раз, когда я спускался по лестнице.

Открыв дверь, мама выглянула наружу? Она услышала мои шаги, спускавшиеся вниз по лестнице? Хотя Хэлло лаял так громко, что и слышать было необязательно. Может быть, мама заходила в мою комнату? Через приоткрытую стеклянную дверь убедилась, что меня там нет, а зашла, чтобы полностью убедиться в этом? В тот день мама тоже посчитала количество лекарства или нет? Лекарства было, сколько надо? Несмотря на это, мама пошла меня искать? Мама и в тот день подходила к охраннику, чтобы спросить: проходил ли я мимо? Может быть, она снова встретила у боковых ворот Хэчжина? Почему мама напрямую не спросила меня про этот день? Вопросы были несложными.

Почему ты вышел из дома через крышу?

Где ты достал ключ?

Больше всего меня беспокоило, почему мама промолчала и лишь переживала про себя. Почему ты так поступила? Это же не такой страшный проступок?

Ключ от железной двери на крыше был мне нужен, поэтому я сделал дубликат. Но нужен был не для того, чтобы мама бродила по холодной темной улице в поисках меня. Помню, я впервые воспользовался им и убежал из дома через крышу 31 августа — на следующий день после того, как я вернулся с Хэчжином с острова Имчжадо, где на глазах у всех пережил страшный припадок. Так я отплатил за то, что снял сковывавшие меня десять лет кандалы и перестал пить лекарство. Я и в тот день его не принял — хотел еще чуть-чуть побыть в мире магии. Я это заслужил.

Я целые сутки провел в комнате, валяясь в кровати. На мне была кофта с длинными рукавами и длинные штаны, чтобы скрыть царапины и синяки на коленках и локтях, которыми наградил меня припадок. Кондиционер работал на полную мощность, превратив мою комнату в ледяной дворец. Хэчжин с утра уехал в район Санамдон, и разговаривать мне было не с кем. Вернее, не было никого, с кем хотелось бы поговорить. В конце концов, дома была мама, и рот имелся у нее в наличии.

В тот день мама с утра поднялась на крышу и постоянно маячила у меня перед глазами. Ничем особо важным она там не занималась. Сидела на корточках у клумбы, выдергивала сорняки, которые уже выдергивала, осматривала растущий перец и из-за плеча подглядывала за мной в моей комнате. Когда я задернул жалюзи, не прошло и пяти минут, как она постучалась в стеклянную дверь. Каждый раз она находила все новую причину заглянуть ко мне. Тебе не душно? Если долго находиться под кондиционером, можно простудиться. Солнечные лучи прекрасны, не хочешь выйти попить на террасе чаю?

Не хотел я никакого чая. Чай пьют, когда болеют. Но и спрашивать, от чего она мне докучает, не было никакого желания. Я видел ее насквозь, как и она меня. «Не хочешь попить чаю?» означало «Лучше честно расскажи, что случилось на острове Имчжадо». Фраза «Солнечные лучи прекрасны» призывала вместе обсудить мою слабость — врать.

К заходу солнца мне стало так скучно, что я уже готов был лезть на стенку, но вдруг понял одну истину, о которой даже не подозревал, так как она была слишком явной. Любому — неважно, ребенку или взрослому — нужно место, куда можно пойти, и дело, которым можно заниматься. У меня не было ни того, ни другого. Когда у меня не было тренировки или учебы, я не знал, чем себя занять. У меня не было человека, с которым хотелось бы встретиться, не было фильма, который хотелось бы посмотреть, и занятия, которому хотелось бы посвятить время. Мне нельзя было пить, я должен был возвращаться домой до девяти, поэтому пойти развлечься вечером тоже было невозможно. И меня сильно задевало, когда мама спрашивала меня: «Тебе что, не с кем встретиться?» Когда у тебя ничего нет, ты не можешь ничего приобрести. Но маме, которая обычно знала все на свете, эта очевидная истина почему-то была неизвестна.

В десять вечера я встал с кровати. Я не мог больше лежать — из-за «собачьей болезни» мускулы завелись, как мотор. Я вместо спортивной куртки надел ветровку с надписью «Частный урок», из ниши в ванной достал кроссовки, которые специально спрятал для этого дня, и выбежал через железную дверь. Дубликат от нее я тоже подготовил для этого дня. Значит, уже тогда, когда я регулярно принимал лекарство, я мечтал когда-нибудь убежать через дверь на крыше. Эту грустную мечту, которую я так страстно желал осуществить, можно было назвать «собачьей мечтой о свободе». Мне казалось, что если я останусь в комнате, то сойду с ума. Я хотел поскорее выбраться на улицу, поэтому громко хлопнул дверью, выпустившей меня в ночной мир. Если бы я повел себя чуть спокойнее, я бы, наверно, не разбудил у мамы инстинкт охотничьей собаки.

Я вышел через железную дверь и, ни разу не обернувшись, побежал вниз по лестнице. Мне казалось, что мама вот-вот окликнет меня, от чего у меня чесался затылок и подрагивали лодыжки. Это ужасное чувство исчезло только тогда, когда я вышел через боковые ворота и перешел через переход у волнореза. Только тогда я смог остановиться и перевести дыхание. Я прислонился к перилам у волнореза и посмотрел на ночное море. Ничего не было видно — волн, чаек, морского парка Кундо, морского горизонта, смотровой площадки «Млечный путь», через которую я обычно возвращаюсь, когда бегаю… Все было скрыто в ночном тумане. Только свет от прожектора на смотровой площадке шарил вокруг лучом, как колесо обозрения, заманивающее в парк развлечений. Эй, иди сюда, повеселимся.

Пирожковая «У Ёни!» была уже закрыта, хотя еще не было и одиннадцати. Мне это показалось странным.

Такое случалось, только когда у хозяина были проблемы личного характера, к которым он относил плохое самочувствие, отвратительное настроение или неудачное тесто для пирожков. У меня появилось такое ощущение, что и у меня сегодня будет неудачный день. Когда я остро чувствую одиночество, дует ветер. Когда мне хочется плакать, идет дождь. Когда мне все осточертели, на небе светит полная луна. Когда я чувствую тяжесть в теле и на душе, то и погода давящая.

Тот день я отнес к последнему случаю. День был очень жарким, на тело давил влажный туман, а темное небо заволокло тучами, словно вот-вот пойдет дождь. Но погода не влияла на меня, охваченного «собачьей болезнью». Я с легкостью ветра долетел до смотровой площадки, прилетел обратно к пирожковой и перепорхнул через пешеходный переход, легко добравшись до дороги вдоль реки. В тот момент впереди сквозь туман раздался чей-то смех.

— Нет, я не это имею в виду.

Голос был довольно низким — ниже ноты «фа», — но это точно была женщина. Похоже, она была одна и разговаривала по телефону. Меня это немного раздражало. Чтобы женщина, которая шла в одиночестве по ночной дороге, не поняла меня превратно, я должен был выбрать одно из двух: либо побежать вперед и обогнать ее, либо перейти через дорогу и пойти по дороге вдоль парка.

— У тебя что, в ушах бананы?

«В ушах бананы»… Я вспомнил одну женщину, которую утром в середине прошлого мая встретил по дороге домой, возвращаясь после пробежки. Точно не помню, но кажется, было восемь утра. Я переходил дорогу перед школой Кундо, но резко остановился, потому что у меня вновь началась страшная головная боль, мучившая меня всю ночь. Она пришла неожиданно, словно припадок. Перед глазами вмиг все стало размыто, будто меня ударили по глазам железным молотком. Я не смог сделать и шага, звуковой сигнал светофора заканчивался. Справа раздался гудок машины. Спасибо хоть за то, что я только схватился обеими руками за голову, а не стал кататься по земле. Вздрогнув, я сделал шаг назад, и в этот момент белый легковой автомобиль быстро проехал мимо. Из полуопущенного окна раздался грубый женский металлический голос:

— Сукин сын, у тебя что, бананы в ушах?

Это произошло на участке дороги у школы, где у пешеходов полное преимущество. Хотя место не имело принципиального значения — любой автомобилист подождал бы, увидев на пешеходном переходе шатающегося и держащегося за голову человека, а не стал бы обзывать его «сукиным сыном» и орать про «бананы». Надо было запомнить номер машины или ее марку, но мне было не до этого. Утренний туман уже добрался до поясницы, поле зрения было размыто из-за головной боли, да и сам автомобиль успел свернуть в сторону реки.

Я ненадолго забыл про боль. У меня все кипело внутри, и я почти перелетел несколько оставшихся метров. Но оказавшись на другой стороне, огляделся, не зная, что делать дальше. Автомобиль Мадам Банан исчез из поля моего зрения, а у дороги около начальной школы видеокамеру еще не установили. Машина приехала оттуда, где находились четыре крупных жилых комплекса, включая наш. Номера и марки машины я не запомнил. Значит, наказать нарушительницу, не было никакой возможности. Закипевшая голова стала понемногу остывать. Когда я сердился, я ничего не видел перед собой — это был мой самый большой недостаток, но сильной моей стороной было то, что я сразу обо всем забывал, как только понимал, что сердиться без толку. И я сразу оставил идею наказать Мадам Банан.

У меня появилась уверенность, что женщина в тумане и оставшаяся безнаказанной Мадам Банан одно и то же лицо. Конечно, многие женщины едят бананы, но мало кто из них затыкает ими уши. Да и голоса у них были похожи — словно в горле застрял банан.

Я сразу же спрятался за фонарем у дороги со стороны реки и большими шагами стал приближаться к Мадам Банан. Через мгновение появилась темная тень, медленно двигавшаяся в тумане. Я подошел поближе и увидел длинные волосы, развевающиеся на ветру. Тогда я замедлил шаг и, сохраняя дистанцию, последовал за ней. Могу поклясться, я не желал ей ничего плохого. Просто хотел узнать, где она живет. Болтовня Мадам Банан продолжалась почти пять минут.

— Недалеко от книжного магазина «Кёбо» в районе Кванхвамун у меня заглох мотор.

— Что за вопрос? Конечно, я вызвала эвакуатор и доехала до мастерской.

— Да нет, я села на автобус. Как можно оттуда ехать сюда на такси?

— А чего бояться? Что страшного? Полночь — это еще ранний вечер, да и луна светит ярко.

Мадам Банан перешла через первый мост и вдруг остановилась и замолчала. Она, кажется, с опозданием поняла, что полночь в Сеуле и полночь в нашем городе это две большие разницы. Улицы были темными и тихими: ни людей, ни машин. Сквозь морской туман раздавались крики чаек. Слегка вздрогнув, Мадам Банан быстро повернулась и посмотрела в мою сторону. Все-таки страшнее всего ей было из-за того, что у нее за спиной.

Я стоял за фонарным столбом и смотрел прямо на Мадам Банан, стоявшую в желтом свете фонаря. Мой взгляд остановился не на ее лице, а на пальцах, державших телефон, а точнее — на золотом кольце у нее на мизинце размером с голову ребенка. Не знаю: то ли из-за лунного света, то ли из-за фонаря кольцо по-волшебному сверкало в тумане, словно звезда, прилетевшая из другой галактики. Вдруг голос в моей голове загадал мне загадку. Какой самый простой способ снять золотое кольцо с пальца Мадам Банан?

Я ответил сразу без особого колебания. Отрезать палец.

— Да нет, ничего. Мне просто показалось, что за спиной раздался какой-то звук.

Мадам Банан опять повернулась и пошла. Цок-цок. Я пошел в ногу с ней. Цок-цок. Мы прошли метров десять, и Мадам Банан снова остановилась и обернулась. Наконец-то она произнесла то, что должна была произнести:

— Ты знаешь, давай я перезвоню тебе, когда приду домой?

Я остановился и улыбнулся. Раньше надо было.

Мадам Банан крепко сжала телефон и пошла быстрее. В шагах чувствовалось беспокойство. Наверно, ее все время пугало то, что находилось за спиной. Уверен, что «женское шестое чувство», приобретенное за века человечеством, шептало ей всю дорогу. Тебе не кажется, что за тобой кто-то идет? Или она услышала шепот в моей голове. Ты чувствуешь меня?

Я тоже пошел быстрее. Я не бежал, но у меня отчего-то появилась одышка, а в ногах чувствовалось напряжение. Десны чесались, словно резались зубы. По щекам бежали мурашки, как от дуновения ветерка. Мои странные ощущения было сложно передать словами и их нельзя было списать на волнение или напряжение. Такая реакция была похожа на нечто, о чем когда-то рассказал мне Хэчжин.

Четыре года назад поздней весной или в начале лета Хэчжин как-то не пришел домой ночевать. В тот день он пошел на свидание со старшекурсницей из университета, в которую был очень долго безответно влюблен. Это был первый раз, когда Хэчжин без предупреждения не вернулся домой, и один из тех редких случаев, когда мама отчитала его.

Пока мама его ругала, я стоял у стола и внимательно наблюдал за выражением лица Хэчжина. Он все извинялся и извинялся, но было видно, что мыслями он где-то далеко. В его глазах мерцали звезды, и мне показалось, что его душа бродит где-то в космосе. Мне стало ужасно любопытно. Что это за девушка, которая прошлой ночью отправила его в космос? Как только мама ушла, я спросил:

— Тебе было так хорошо?

Шея Хэчжина покраснела, как арбуз. Он стал оправдываться, будто перед мамой.

— Я плохо помню. Мы оба были слишком пьяны.

Было ясно, что он хотел сохранить все в секрете. Но я, конечно, не захотел уважать его личное пространство, потому что для меня это тоже был важный вопрос.

— Но ты хотя бы свое настроение помнишь?

— Это…

Он долго колебался, а затем начал рассказывать, используя очень много художественных определений. Всего я не запомнил, но сказал он примерно следующее.

Когда мне будет 98 лет и настанет мой черед умереть, Смерть придет за мной и спросит, какой момент своей жизни ты бы хотел пережить еще раз, и я отвечу ей, что хотел бы снова прожить прошлую ночь, когда весь мир вокруг незаметно исчез.

Что это за чувство такое, когда исчезает мир? У меня не было серьезных отношений с противоположным полом, я только переспал с двумя женщинами. Ощущения от этих двух раз были, как космос, далеки от испытанного Хэчжином. Эти женщины были проститутками, не нужно было даже стараться стянуть портки. У первой были небольшие упругие груди — в моем вкусе. Но я особо ничего не почувствовал. Даже пульс стал биться медленнее и тяжелее, чем обычно. А когда я кончил, не испытал никакого электрического разряда. В надежде на что-то другое, я попробовал во второй раз с другой женщиной, но и он ничем не отличался от первого. Мне было скучно даже целоваться, поэтому я просто трогал ее зубы кончиком языка.

Меня не привлекали и мужчины. Никакого чувства к Хэлло с двадцать второго этажа я тоже не испытывал. Глаза Хэчжина, улетевшие в далекий космос, оказались для меня полной загадкой. Я чувствовал отчаяние, потому что понял, что до конца жизни не смогу расшифровать сигнал, породивший в Хэджине такие ощущения. В ночь, когда я пошел следом за Мадам Банан, я наконец-то нашел зацепку для расшифровки. Более того, я четко понял, что меня привлекало. Меня привлекал испуг.

Луна зашла за тучи. Туман очень быстро становился все гуще и гуще и распылялся вокруг, как снег, разбрасываемый в горах снеговой пушкой. Когда Мадам Банан оборачивалась, я останавливался, когда она двигалась, я шел поблизости от нее, чтобы она в полной мере чувствовала мое присутствие. Чем ближе становилось расстояние, тем больше звуков, издаваемых Мадам Банан, проникали мне в уши и зажигали пять чувств. Звон монет и ключей в ее рюкзаке. Стук каблуков, который становился все быстрее и сбивчивее. Трение голых бедер во время ходьбы. Шорох развевающихся от сильного ветра волос. Прерывистое и влажное дыхание. Мне стало даже казаться, что я слышу, как кровь пульсирует у нее в артерии под подбородком.

Я слышал эти звуки, и в моей голове рождались разные сценарии, как забрать у нее золотое кольцо. Одной рукой резко схватить за волосы, струившиеся по плечам, а другой — заткнуть ей рот и потащить через улицу в сторону реки. А перед тем, как бросить ее в воду, сорвать золотое кольцо клыками, полученными в наследство от наших предков, которые сидели в пещере и рвали ими сырое мясо.

Когда показался перекресток, Мадам Банан перешла на бег. Ее дыхание стало очень шумным, будто в горле установили мотор от мотоцикла. Оглядываясь, она бежала на высоких каблуках, ее ноги несколько раз подворачивались, и она пошатывалась. Грубая была, но пугливая. Хотя и в такой ситуации она сохранила остатки самообладания. У пешеходного перехода на перекрестке она резко обернулась и металлическим голосом закричала, походя на шипящую кошку:

— Ты кто?

Я не ответил. Мне не понравилась ее манера разговаривать. Что я тебе такого сделал, что ты так шипишь? Я же не говорил с тобой, не приставал, не показывался тебе на глаза и не пугал, я просто шел своей дорогой.

Как некстати в это время у нее в руке зазвонил сотовый. Она закричала и дернула рукой, как от удара. Телефон улетел на середину перехода, а женщина с ужасным криком побежала через дорогу. В этот момент из-за угла школы появился автомобиль и резко затормозил. В тумане смешалось много звуков — скрежет колес, которые скользили и царапали поверхность дороги, эхом разносившийся крик Мадам Банан, звонок телефона на дороге.

Наконец наступила тишина. И автомобиль, и Мадам Банан — все ушли своей дорогой. Я приблизился к переходу. Опустив руки, я недолго простоял у светофора. Приподнятое состояние моментально испарилось, и меня охватил голод, будто мой желудок был совсем пуст. Все силы покинули меня, голова опустела. Что я до сих пор делал? Чего мне не хватает, отчего я чувствую голод?

Я поднял телефон, валявшийся на проезжей части. На экране высветилось имя звонившего.

Мими

Я выбросил сотовый в реку. После этого я больше не видел Мадам Банан. Возможно, она перестала ходить ночью одна, а у меня, наоборот, появилась привычка выходить именно по ночам. В первую ночь просто решил проверить реальность своих ощущений с Мадам Банан. В следующий раз — перепроверить, в чем убедился накануне. А на следующий день чтобы еще раз проверить то, что я уже проверил накануне. На третью ночь все мои мышцы были напряжены, как у возбужденного жеребца.

В результате этих проверок я понял, что женщины мне нравятся больше, чем мужчины. Их шестое чувство, которым они ощущали присутствие за спиной, было в два раза сильнее, чем у мужчин. И пугливее они были в два раза больше. Лучшей игры не найти — она давала адреналин, который на языке противоположной в игре стороны, конечно, означал «страх».

На обратном пути со смотровой площадки я подходил к переходу у волнореза. Вероятность, что кто-то выйдет из последнего автобуса, составляла 50 процентов. С такой же вероятностью это могла оказаться женщина. Моя игра начиналась после того, как я переходил дорогу у волнореза, дальше все подчинялось моим правилам. Дорога вдоль реки была игровой площадкой. Только критерий правил постоянно менялся — чтобы испытать адреналин, мне требовалось все больше и больше. Каждый раз, когда я убегал из дома, мне были нужны новые игрушки, которые могли обновить атмосферу и усилить мое воображение. Например, металлическая музыка, рычащая, словно чудовище, маска или перчатки из латекса.

Конечно, я убегал не каждый день, а только тогда, когда прекращал принимать лекарство и когда у меня возникала «собачья болезнь». Если мне везло и я в тот же день встречал женщину, то на следующий день мог сразу начать снова пить лекарство. И у меня долго не возникало желания убегать из дома. Я называл эти периоды передышками, в течение которых я давал себе обещание больше не уходить по ночам. Но как только начиналась «собачья болезнь», я с легкостью менял свое обещание.

Если же мне не везло и я не встречал женщину, то период «собачьей болезни» затягивался до тех пор, пока я ее не встречал. С августа, как и было известно маме, эта болезнь охватывала меня шесть раз. Трижды мне попадались женщины. Первой была Мадам Банан, которую я случайно увидел 31 августа. Вторую я встретил 15 ноября, а от третьей убежал сам. Женщина, которая накануне ночью вышла одна из автобуса и подошла к переходу… Вдруг из подсознания всплыл один вопрос. Правда она вышла из автобуса одна?

Опять возникло видение, которое я видел на рассвете, как только открыл глаза. Алый зонт, валявшийся на дороге. А затем еще одно, которое я увидел недавно по пути домой из пирожковой. Женщина, раскрывшая зонт, как только вышла из автобуса. Мужчина, который, шатаясь, шел за ней следом. Песня, раздававшаяся на улице.

Женщина под дождем, которую забыть не могу.

Я ее забыть не могу …

Затем возник второй вопрос. Я на самом деле стоял вчера у перехода?

У меня было ощущение, что из-под ног поднимается холод. Нет. Я находился не у перехода, а за пирожковой «У Ёни». И я не стоял, а сидел на перилах у волнореза. Глядя на море, я ждал последний автобус. Это больше соответствовало времени и условиям. Хозяин пирожковой закрывает лавку в 23:20 и в половине двенадцатого садится в автобус. А я, добежав до смотровой площадки, возвращаюсь к пирожковой в 23:50. Последний автобус прибывает плюс-минус в полночь. Так было всегда, когда я убегал через крышу, и вчера наверняка все было именно так.

Третий вопрос — правда ли, я сам убежал от женщины?

Наверно, вопрос надо поставить по-другому. На самом ли деле у меня были симптомы припадка? Припадок случался со мной не каждый раз, когда я прекращал прием лекарства, а вернее — лишь дважды. Первый раз, когда мне было пятнадцать, а второй раз — на острове Имчжадо. Может быть, я поверил в это, потому что так мне было удобно? Потому что объяснить забытье легче всего припадком? В таком случае галлюцинация, которую я видел сегодня утром, это не симптом перед началом припадка, а ключ к потерянной памяти.

Четвертый вопрос возник сам собой. Почему я забыл вчерашнюю ночь?

Внезапно перед глазами встала яркая белая пелена. Из-за световой завесы, которая полностью закрыла мое зрение, донесся скрежет. Это был звук скользящей по мокрой дороге машины, которая резко затормозила. Дверь машины открылась и сразу раздался крик мамы, будто мне в ухо воткнули шило:

Ючжин!

Песня, которую пел мужчина, давно умолкла. Вокруг было очень тихо. Лишь сильный ветер бушевал в темноте.

Я же точно его видела. Очень холодно, страшно и ужасно.

Раздался голос мамы из дневника.

Я очень хотел закричать — ради бога, пожалуйста. Передо мной появлялось столько голосов и видений, а я не мог соединить их в хронологическом порядке. Я положил щеку на тетрадь. Предметы, разложенные на столе, медленно один за другим прошли у меня перед глазами, словно ехали на конвейере. Бритва, жемчужная сережка, ключ от двери на крыше… Я поднял голову и отчужденно посмотрел на плейер и наушники, словно видел их впервые в жизни. Пытаться восстановить цепь событий необходимо было с самого начала, то есть с того момента, как я вышел вчера ночью из комнаты.

Я взял плейер и включил его. Плейлист был остановлен на композиции Вангелиса «Завоевание рая». Она начиналась ровно через час пятьдесят две минуты, если слушать с самого начала. Все верно. Я вышел из дома в 22:10, добрался до смотровой площадки, а затем около полуночи дошел до перехода у волнореза и, значит, в это время выключил музыку.

Я включил плейлист с самого начала и надел наушники. Потом закрыл глаза и перевел часы в голове на вчерашнюю ночь. Именно на тот момент, когда напольные часы в гостиной пробили десять раз. Я прислонился к спинке стула и включил музыку. Громко заиграла первая композиция «Месса». Та-дам-та-дам. Дам-дам.

* * *

Напольные часы в гостиной пробили десять раз. Ровно 10 часов.

Прошло полчаса с тех пор, как мама ушла в свою комнату. Хэчжин еще не вернулся, а я уже полчаса мучаюсь и валяюсь на кровати, схватившись за голову — не из-за головной боли, а из-за нахлынувшей на меня «собачьей болезни». Я уже четвертые сутки не пью лекарство и последние три дня бегаю по району, как дикий пес. Прошел всего один день, как я решил больше не убегать из дома через крышу. Оптимист уговаривал меня поразвлечься хотя бы сегодня. Алкоголь, который еще оставался в моем организме, был на его стороне.

Не надо отказываться. Ты же никому не наносишь прямого вреда, ты просто развлекаешься сам с собой. Чем это отличается от мастурбации? Тем более два дня ты вообще выходил безрезультатно. Ладно, ты б не начинал, но остановиться на середине — на тебя, Хан Ючжин, совсем не похоже.

Я перевернулся и лег на спину. Сцепил пальцы в замок, положил их под голову и начал считать. Значит, перед тестом в прошлом августе и спустя два месяца перед устным экзаменом в ноябре. И сейчас не прошло и месяца, как я опять перестал принимать лекарство, значит, и побочки испытываю не так долго. Если так пойдет и дальше, может быть, я смогу вообще от него отказаться. Тогда либо со мной случится припадок, либо мама первая заметит, что я перестал его пить.

Остается единственная возможность — выйти сегодня. В противном случае, я и завтра скорее всего не приму лекарство, а, значит, опасность возрастет. Не зря говорят: «Если хвост длинный, тебя легко поймать». Пусть сегодняшний день станет последним, а завтра или послезавтра, когда я решу наиболее подходящим, я стану самым оптимальным человеком, которого хочет увидеть во мне моя мама.

Когда я принял такое решение, сразу же встал с кровати, достал из шкафа подходящую одежду и быстро переоделся. Черная водолазка, спортивные штаны, носки, стеганый жилет, ветровка с надписью «Частный урок» и пара латексных перчаток. В левый карман куртки я положил ключ от железной двери на крыше и ключ-карту от подъезда, а в правый — плейер. Потом я натянул на лицо маску и надел на голову капюшон от куртки, затянув под подбородком шнурки. Из-под потолка в ванной я достал кроссовки и бритву, которую до этого ни разу не брал с собой. Она была последним реквизитом, который я приберег для игры. Я не сомневался, что сегодняшняя ночь будет последней, поэтому положил бритву в карман куртки. Мое сердце начало сильно биться.

Я запер изнутри свою комнату и прислушался. В доме стояла тишина. Несомненно, мама уже уснула. Лишь бы и дальше она крепко спала. Я посмотрел на часы на столе. 10:10. Я надел кроссовки и вышел через стеклянную дверь, оставив ее приоткрытой на пол-ладони. Затем сунул в одно ухо наушник — заиграла «Месса». Та-дам-та-дам. Дам-дам.

Шел ужасный ливень. Вокруг было так темно, что не было видно очертаний предметов. Туман был очень густым, в два раза гуще, чем обычно. Мне приходилось двигаться, как слепому, осторожно нащупывая дорогу. Так я дополз до навеса и включил фонарь. Как только вокруг стало немного видно, я приступил к следующему этапу. Подошел к железной двери, повернул ключ в замке, отодвинул задвижку и выскользнул на лестницу, заперев за собой дверь.

Слушая одним ухом музыку, а другим — лай Хэлло, я побежал вниз. Несмотря на собачью сирену, я решил спуститься по лестнице, потому что четвероногий охранник был менее опасен, чем камера видеонаблюдения в лифте. В таком случае, даже если мама узнает, у меня будет возможность до конца настаивать, что я никуда не уходил. Хэлло заткнулся только тогда, когда я добрался до первого этажа. Я надел второй наушник, обернулся и посмотрел на лифт. В такую позднюю ночь он спускался вниз: 13, 12… Не знаю, кто и с какого этажа, но мне в любом случае не хотелось встречаться с этим человеком. Я низко опустил голову, чтобы видеокамера у входа в подъезд могла снять только мой затылок, и быстро выбежал на улицу. Как только я оказался за дверью, я побежал изо всех сил.

Когда я добрался до пирожковой, заиграла четвертая песня «Желать то, чего нельзя получить». В темноте за волнорезом с огромным шумом бились волны. Дорога была очень тихой, даже зловещей. Никакого движения, кроме фар редких автомобилей. Пирожковая была уже закрыта. Причина была мне очевидна — «дождливая ночь, что хочется плакать».

Я присел на корточки перед пирожковой, туго завязал шнурки на кроссовках и понесся, как Усэйн Болт. Но, когда я добрался до смотровой площадки, у меня случился перегрев мотора. Голова горела, было так тяжело дышать, что болели ребра. В боку закололо, икры на ногах стали твердыми, будто мост, соединявший остров и материк.

Я еле-еле двигался, спустился со смотровой площадки вниз и присел на ограду около обрыва — это место я очень любил. Была бы ночь ясной, наверняка прямо передо мной виднелись огоньки второго микрорайона, и среди их множества я, возможно, нашел бы пирожковую «У Ёни» и наш дом. Волнорез находился совсем близко отсюда — по прямой в три раза ближе, чем по дороге. Но сейчас я ничего не видел, кроме света прожектора.

У меня было такое ощущение, что дождь полил еще сильнее, а ветер со всех сторон наносил джебы. Несмотря на это, я сидел на месте и дослушал до конца шестиминутную песню, потому что неожиданно появилась полицейская машина, которая изредка патрулировала город. Поскольку не было бы ничего хорошего, если бы она меня заметила, я пригнулся и подождал, пока она не уехала. Но сразу за ней появился свет фар от другой машины. С включенным дальним светом она объезжала весь парк, осматривая все вокруг, словно в поисках сбежавшей из дома жены. Как только машина уехала из парка, я достал плейер и посмотрел на время. 23:21.

Как только свет фар исчез за мостом, я сразу поднялся, затянул капюшон и побежал обратно. Обратно мне бежалось легко, словно я просто шел большими шагами. Когда я добрался до волнореза, заиграла пятнадцатая композиция — «Завоевание рая». Было уже две минуты за полночь, но я подумал, что последний автобус еще не приезжал, потому что по дороге мне не попался ни один человек.

Я прошел за пирожковую «У Ёни», состоявшую из деревянного каркаса и пластиковой крыши. Между ней и ограждением у волнореза было очень тесное пространство, где мог поместиться только один человек. Чем-то оно походило на место за фонарным столбом у реки — темное и скрытое в морском тумане, — которое очень подходило для моих игр, а это место за пирожковой было идеальным для ожидания человека, с которым можно было поиграть.

Я присел на ограждение спиной к морю, и резкий морской ветер сразу изо всех сил ударил меня по спине. Косой дождь бил по ушам. Снизу из темноты доносился плеск — на волнах качались корабли. В густом тумане танцевал луч от прожектора на смотровой площадке. Музыка достигла своего пика, я стучал ногой ей в такт. Я был взволнован намного больше, чем обычно. Не знаю почему, но, может быть, из-за дофамина, выработанного мозгом во время бега. Или из-за музыки, создававшей первобытные ощущения, и ритм которой будто ковал железо. Или из-за ожидания последнего человека для моей последней игры.

Как раз, когда заканчивалось «Завоевание рая», появился последний автобус. Он опоздал почти на пять минут. Я выключил плейер, снял наушники и положил их в карман ветровки. Как только автобус остановился на остановке, кровь сильно запульсировала в ушах. Кто-то должен был выйти. Иначе автобус вряд ли бы остановился. По шее у меня пробежал холодок, когда я увидел в ярко освещенном автобусе стоящего у двери человека. Я обрадовался и одновременно напрягся. Женщина или мужчина?

И женщина, и мужчина. Видимость была не очень хорошей, но я сразу разглядел. Все внутри оборвалось. Дождь, густой туман, пустая дорога. У меня было еще полно сил, хоть я и пробежал четырнадцать километров, мне всего-то был нужен попутчик, с которым можно было поиграть оставшиеся до дома два километра, и тогда ночь была бы совершенной. А из последнего автобуса вышла парочка, это был облом.

Автобус тронулся и исчез в темноте. Вскоре в поле моего зрения появилась женщина с алым зонтом. Длинные прямые волосы, темно-красное пальто, короткая юбка, сапоги на высоком каблуке. Женщина все время краем глаза оглядывалась на мужчину и очень спешила. Мне показалось, что они не знакомы. К тому же по ее лицу было видно, что и этому случайному попутчику она не рада, а, наоборот, боялась его.

От меня до того мужчины было довольно далеко, но даже на таком расстоянии он выглядел не совсем нормальным. Его живот был похож на огромную бочку размером с танкер, доверху наполненную водкой. Он был в тонком дождевике, с каждым шагом его тело качалось, словно поплавок, а колени подкашивались. Он не мог идти прямо — его бросало то вправо, то влево. Рукой размером с сиденье от унитаза он пытался раскрыть малюсенький, как крышка от пиалки, зонт. Зонт наполовину открывался и тут же складывался, после нескольких попыток он, казалось, наконец-то поддался, но из-за сильного порыва морского ветра вывернулся наизнанку. За это время дождь успел нанести бомбовый удар по голой голове Брюхана, некогда наверняка густо покрытой растительностью. Брюхан обозвал свой зонт «гондоном», не обделив вниманием и дождь, который он наградил похожим эпитетом — Твою мать, ебучий дождь.

Брюхан ладонью вытер лысину и надел на голову капюшон от дождевика. Как только он дал отпор дождю, у него сразу улучшилось настроение — как мало надо для счастья, — и он очень громко запел.

Женщина под дождем, которую забыть не могу.

Я ее забыть не могу …

В это время женщина успела перейти через переход. За ее плечами прямо торчал алый зонт, явно предупреждая — не приставай ко мне. Само собой, Брюхан вряд ли видел это предупреждение. Пытаясь вывернуть зонт, он шел за женщиной. На середине перехода оба куда-то исчезли, словно растаяли в тумане. Издалека лишь доносились слова песни Брюхана.

Глядя на капли воды,

Молча, молча я брел…

Я вышел из-за пирожковой. На светофоре горел красный свет, но я не обращал на это внимания — времени не было. Я перешел через дорогу. Я совсем расстроился и сник, разом обессилев. В животе все кипело, ведь Брюхан отнял то, что принадлежало мне. Если я и завтра не стану принимать лекарство, из-за чего у меня начнется «собачья болезнь», и я опять выбегу на улицу, это будет уже не моя вина, а Брюхана.

Перед началом дороги, идущей вдоль реки, я еще раз перешел на другую сторону. Как только я двинулся вдоль реки, с противоположной стороны, примыкающей к парку, послышалась песня Брюхана, который шел по тротуару. Голос был в два раза сильнее, чем до этого. Брюхан то ненадолго появлялся, то снова исчезал в тумане. А женщина шла по проезжей части. Каждый раз, когда появлялась машина, она поднималась на тротуар. Наверно, ей было страшно идти рядом с Брюханом, но еще страшнее было совсем оторваться от него.

Я перестал обращать на них внимание. Достав из кармана бритву, я то закрывал, то открывал ее и обдумывал ситуацию — попробовать выйти еще раз завтра или сейчас же вернуться домой и решительно проглотить лекарство. Я ненадолго остановился в том месте, откуда показался первый мост, потому что женщина, которая шла по проезжей части, вдруг закричала. Затем она резко повернулась и выбежала на проезжую часть с моей стороны. С другой стороны прямо посередине дороги стоял Брюхан — он спустил штаны, достал свой член и писал, двигая им, как пожарным шлангом. При этом продолжал петь.

В желтом дождевике, ее черные глаза

Я ее не могу забыть.

Женщина с алым зонтом поднялась на тротуар и оказалась в пяти метрах от меня. Я уже успел спрятаться за фонарным столбом и молча наблюдал за женщиной, которая, запыхавшись, остановилась. Судя по выражению ее лица, уровень страха перешагнул уже далеко за красную предельную отметку. Упади на нее листочек с дерева, она от испуга бросилась бы бежать.

Ну, это был уже совсем другой разговор… К подбородку резко прилила кровь. С противоположной от нас стороны на проезжей части раздался гудок автомобиля. Легковая машина с включенным дальним светом повернула налево со стороны волнореза и направилась в нашу сторону. Брюхан натянул штаны и медленно исчез в тумане. Однако исчез он ненадолго. Как только машина проехала, он вернулся на прежнее место. На этот раз вместо пожарного шланга он махал вывернутым зонтом и зигзагами двигался посередине проезжей части. Его песня становилась все громче и громче и больше походила на крики слона.

Женщина тронулась вперед, продолжая взглядом следить за Брюханом. Ее дыхание было прерывистым. Каблуки цокали резко и нервно. Из кармана я достал перчатки из латекса и надел их. Я шагал в ногу с ней, я был ее тенью. Когда она бежала, я тоже бежал, когда останавливалась, останавливался и я. А Брюхан добрался до разделительной линии на дороге и в том месте, откуда виднелся первый мост, приблизился к тротуару на нашей стороне. Мне показалось, что у него не было никаких плохих намерений. Он просто посторонился, уступая дорогу машине, которая появилась недалеко от парка.

Машина сразу выехала на крайнюю полосу и притормозила на обочине, словно в поисках парковки, и с ярко включенными фарами медленно двигалась вперед. Марки автомобиля и номерного знака я не разглядел. Смутно можно было понять, что машина была белого цвета. Брюхан, перебравшийся на нашу сторону, кажется, совсем сбился с направления. В поисках «женщины под дождем» он медленно приближался к девушке. Она остановилась и резко рванула к фонарному столбу. Брюхан быстро поднялся на тротуар, откуда до первого моста оставалось чуть более десяти метров.

Я почувствовал, как к щекам прилила горячая кровь. Женщина стояла прямо передо мной. Протяни руку, и я смог бы до нее дотронуться. Я слышал звук ее прерывистого дыхания. Казалось, что я даже улавливал движение ее ребер. От шеи исходил отчетливый запах адреналина — кислый, словно пот, и четкий, как духи. Впервые с тех пор, как у меня началась «собачья болезнь», я почувствовал его так близко.

Грудь заболела от напряжения, а желудок затвердел, как мяч. В голове щелкали кадры, которые я много раз прокручивал в своем воображении. Я иду за ней, она меня замечает, я подхожу поближе, она бежит от меня. Я бегу за ней, она прячется, я нахожу ее, и мы оказываемся лицом к лицу… Бритва была у меня в правой руке, ее лезвие открыто.

На противоположной стороне дороги машина удалялась в сторону перекрестка, Брюхан, добравшись до первого моста, резко остановился. Он оборачивался вокруг, словно искал женщину, но неожиданно пошел на мост. Он переходил через реку, а его песня следовала за ним. Если Брюхан направлялся домой, значит, он жил не во втором микрорайоне, а в первом, находящемся за рекой. Значит, вначале он пошел вдоль реки, именно следуя за женщиной. Значит, он маньяк.

Только когда Брюхан прошел половину моста, женщина вздохнула с облегчением. Или она безмозглая, или из-за страха перед Брюханом совсем отупела и не замечала маньяка за спиной. Не замечала до тех пор, пока не надела на плечо сумочку, которую до сих пор держала в руках, и не сделала шаг от фонаря к тротуару.

Как только она оказалась в свете фонаря, она остолбенела. Я не дотронулся до нее, но сразу увидел, что она остолбенела. Зонтик немного наклонился набок, лицо неуверенно поворачивалось в мою сторону. И вот ее глаза встретились с моими. Я посмотрел на жемчужную сережку у нее в ухе. Все звуки исчезли один за другим. Песня Брюхана, шум дождя, свист ветра и даже плеск речной воды, которую вихрем несло течение. Воцарилась тишина, от которой немели руки. Молчание, от которого в жилах бешено билась кровь.

Девушка резко отвернулась. Собранные в хвост волосы взлетели и ударили меня по лицу. Она поспешно сделала шаг в сторону дороги. Раздался короткий крик — звук, похожий на рвущуюся плотную ткань. Звук, который дал приказ симпатической нервной системе действовать.

Я вышел на дорогу и протянул руку в сторону, откуда раздался крик. Мне приказывал не разум, рука сама схватила ее за волосы, с огромной силой перекрутила их и оттянула вниз, приподнимая вверх подбородок, а затем потащила девушку в тень к фонарному столбу. Одновременно бритва коснулась ее шеи под подбородком. Крик прекратился. Стеклянной стеной нас окружила тишина.

Глаза девушки были широко открыты, но они ничего не видели. Они уже никак не реагировали, никак не синхронизировались с мозгом. Я держал ее за волосы и смотрел прямо внутрь головы, наблюдая, как красным сигнализирует ее рептильный мозг — самый старый датчик опасности в человеческом мозгу, наблюдая за неотвратимым напряжением жизни, от которого чувствовалась даже боль.

По нервам через все тело пробежало волнение, похожее на языки пламени. Я начал задыхаться, от надвигающейся неотвратимости у меня закружилась голова. Было ощущение, что это не я держу бритву, а она держит мою руку и затаскивает внутрь женщины. Это была огромная сила, сопротивляться которой было невозможно. Все закачалось перед глазами. Рука, в которой была бритва, онемела. Тело тряслось, будто двигалось со сверхзвуковой скоростью. Где-то в голове раздался глухой сильный звук — проход, связывавший меня с реальностью, полностью закрылся. Я понял, что добрался до границ совсем другого мира, и осознал, что обратной дороги нет, что я потерял всякую волю.

Я много раз представлял себе этот момент. Я всегда был уверен, что смогу себя контролировать. Однако когда этот миг на самом деле настал, я понял, что это невозможно. И тело, и голова полностью реагировали только на приказы симпатической нервной системы. Таким образом, я слишком быстро и просто перешагнул границу своего воображения.

Весь мир исчез. Языки пламени, которые разгорелись в моем желудке, перешли в низ живота, словно сексуальное желание. Это был момент воспламенения, магический момент, когда коридор ощущений бесконечно расширялся. Я был всезнающим богом, который читал, видел и слышал о ней все. Это был всемогущий момент, когда все было возможно.

Тело женщины упало мне на грудь. В ушах раздался скрежет машины, которая резко заскользила от торможения. Затем меня ослепил белый свет. Я бросил женщину в реку, услышав плеск поглотившей ее воды. Увидел, как упал алый зонт и покатился по черной мокрой проезжей части. Осознал, что песня «Женщина под дождем», которая очень тихо доносилась с первого моста, стихла. В этот момент резкий крик мамы разрезал тишину ночной улицы:

— Ючжин.

Страшно бившееся до этого сердце резко вернулось к нормальному регулярному ритму. Я стоял за фонарным столбом и смотрел на маму, которая держалась за открытую дверь машины. Ее маленькое тело страшно тряслось под сильным дождем. Выражение ее лица говорило, что она пока не уверена в том, что убийца, который находился в темноте в нескольких метрах от нее, ее сын.

— Ючжин.

Ее голос был мучительным и тихим, словно стон. Я мельком глянул вниз и в свете фонаря увидел, как кровавая вода стекает в канализацию. Я не сожалел, мне не было страшно. Я просто пытался найти способ, чтобы избежать этой ситуации. Поэтому, сняв перчатки и выбросив их в реку, я повернулся и побежал. Я бежал изо всех сил по дороге за фонарными столбами. Я быстро прошел мимо моста и побежал в глубь города, где было много строительных объектов, чтобы мама не смогла последовать за мной на машине.

Я остановился у строящегося многоквартирного дома, у которого был установлен только металлический каркас. У входа висела тусклая лампа, стройку окружал строительный брезент, который громко трепыхался на ветру. Я простоял там очень долго. В холодной тихой и безлюдной темноте я делал самое важное — вспоминал тот миг, когда я видел, слышал и чувствовал женщину насквозь. Я снова смотрел на невидимую реку и представлял, как тело женщины уносится через открытую плотину в море.

Каждый раз, когда я все это прокручивал и представлял, в моем теле возникал приятный озноб. Поскольку я был слишком сконцентрирован на пережитом, я даже не заметил, как мое тело замерзло и организм сильно ослаб. Не заметил, что я все время тер маленький выпуклый круглый предмет, который держал в руке. Когда я пришел в себя, я был совершенно истощен. Руки и ноги заледенели, как сосульки. Мой разум полностью отключился, только инстинкт непрерывно шептал.

Очнись, время идти домой.

Не помню, как я добрался до боковых ворот. Только одно я знал наверняка — я не столкнулся ни с машиной мамы, ни с полицейским патрулем. Чуть позже я вспомнил про Брюхана, но особо не думал о нем. Он наверняка почти ничего не видел. Может быть, только услышал крик мамы, а вероятность того, что он мог услышать мое имя, я решил проигнорировать — вряд ли я единственный в Корее Ючжин. Если собрать всех моих тесок, получится целая рота.

Мне очень хотелось поверить, что и мама была не уверена, что видела меня. Нас разделял тротуар, шириной метра в три. Мама находилась в свете фонаря, а я был в темноте. Когда она позвала меня, я не отозвался. Мы даже не стояли друг к другу лицом. Не знаю, откуда она узнала, что это был я, но теперь мне совершенно не хотелось об этом думать. Я был полностью истощен — и морально, и физически.

Опустив голову, я вошел в подъезд. Под лай Хэлло я побежал вверх по лестнице и остановился перед железной дверью на крыше. Именно в этот момент я осознал, что крепко сжимаю в ладони какой-то предмет. Я разжал руку, в ней было что-то белое и маленькое. Я понял почти сразу. Это была жемчужная сережка, которую я сорвал с уха перед тем, как сбросить тело в реку. Зачем я это сделал, я не знал, да и понять никак не мог. Видимо, рука совершила это сама, не повинуясь воле разума.

Я положил сережку в карман куртки и достал ключи от двери. В этот момент этажом ниже открылась входная дверь, словно кто-то только и ждал моего возвращения. Вскоре раздался голос мамы:

— Ючжин.

* * *

Забвение — это предельная ложь, совершенная ложь, которой можно себя обмануть. Последний козырь, который могла предложить мне моя голова. Вчера ночью я совершил преступление, которое в здравом уме был бы не в силах перенести, поэтому для решения этой проблемы я выбрал забвение. Таким образом, целые сутки я обманывался и вел себя очень глупо.

Только теперь, узнав обо всем, я мог предположить, что уже тогда я предчувствовал, что совершу убийство. И, наверно, поэтому уговаривал себя прекратить опасную игру на набережной дороге. Несмотря на это предостережение, я продолжил играть, будучи уверенным, что не переступлю границу воображения. Я нерушимо верил, что был социально приспособленным человеком, не думал, что я настолько глуп, чтобы променять свою жизнь на краткий миг наслаждения. Значит, чрезмерная самоуверенность и тщетная уверенность в том, что я смогу себя контролировать, прошлой ночью отдали мою жизнь в руки Судьбы.

Возможно, все это мама уже давно знала. Может быть, поэтому она так часто следила за мной. А как она хотела разрешить эту проблему?

Ючжин.

Я несколько раз прокручивал в голове мамин голос, который услышал вчера на лестничной клетке в подъезде. Чем этот голос отличался от обычного? Особо ничем. Как всегда отстраненный — так не мама зовет своего сына, а учитель ученика — так мама скрывала свои эмоции. Если бы в голосе почувствовалось тепло, я бы начал подозревать, что она что-то задумала. Конечно, я устал и был на пределе, но не стал же я из-за этого глупцом. Если бы, наоборот, ее голос был бы полон гнева, я бы сразу убежал от нее. Ничто бы меня не удержало от этого — ни истощенный организм, ни страшный холод, ни то, что мне некуда было идти и у меня не было денег. Ведь в мире не было никого опаснее разгневанной матери. По крайней мере для меня всегда было так. Этот факт, как минимум, подтверждало вчерашнее убийство мамы.

Ючжин.

Когда мама окликнула меня во второй раз, я прочитал в ее голосе следующее сообщение. Я ничего не видела. Даже если и видела, сделаю вид, что это не так. Помню, когда я спускался к входной двери, я вспомнил события десятилетней давности. Вспомнил тот день, когда у меня во время соревнований случился припадок, вспомнил маму, которая нашла меня без сознания на подземной парковке и тайно вывезла со стадиона на своей машине. Я предполагал, что и на этот раз она решила поступить так же, как тогда. Наверно, я просто надеялся на умение мамы скрывать правду — ведь все это время она никому не говорила, что я эпилептик.

Теперь мне стало любопытно. Почему мама не сдала меня полиции? Почему она ждала меня дома? Чтобы я явился с повинной? Но она даже и словом на это не намекнула.

Можешь не обижаться. Ты умрешь, и я сразу за тобой.

Слова, которые она произнесла, загнав меня в угол стены и вложив мне в руку бритву. Ты умрешь, и я сразу за тобой. Это была не угроза, это было ее решение. Она планировала все скрыть нашей смертью. Но сперва она хотела найти неопровержимые доказательства и получить от меня чистосердечное признание. Именно поэтому, как только я зашел в квартиру, она резко изменилась, заставив меня снять ветровку и обшарив мои карманы. Однако события развивались по незапланированному сценарию — от гнева у нее снесло крышу. Она и представить себе не могла, что в кармане найдет вещь мужа. Может быть, она восприняла это как оскорбление его памяти.

В таком случае оставался вопрос — как мама хотела меня убить? Вряд ли она рассчитывала, что одолеет меня силой. Я же не пятилетний ребенок. Я крепкий, здоровый мужчина двадцати пяти лет, к тому же бывший спортсмен. Напади она на меня даже с Хэчжином вдвоем, все равно было бы трудно меня одолеть. А если я откажусь уйти из жизни добровольно, у мамы не останется никакой возможности меня убить. Разве что подсунуть в еду яд. Ой, вдруг она и правда хотела так поступить. Ведь даже свирепый зверь не может прожить без пищи.

Мои размышления прервал домашний телефон, звеневший, как сердитая пчела. Кто бы это мог быть? Хэчжин? Тетя? Я подошел к столику и поднял трубку. На экране высветился незнакомый номер, начинающийся с кода 032. У меня совсем не было настроения разговаривать с незнакомцами, поэтому я положил трубку на место и вернулся к столу. Телефон продолжал навязчиво звонить, но я, не обращая на него внимания, посмотрел на мамины вещи, которые я разложил перед собой. Тетрадь, ключ от машины, который так меня удивил, когда я обнаружил его в кармане ночнушки мамы…

Мама, которую я видел прошлой ночью на набережной, была не в ночной рубашке. Во что она была одета, я точно не помнил, но был уверен, что она была не в юбке. Вероятно, она переоделась в белую ночнушку, когда вернулась домой. Так как она всегда клала вещи на свое место, ключ, видимо, лежал в кармане ночной рубашки, потому что она только собиралась им воспользоваться, но не успела. Наверно, она хотела посадить меня в машину и куда-то увезти. Например, к морю или к реке, где мы могли бы точно умереть. Для этого она должна была заблокировать двери и окна в машине. Иначе я мог спастись, и тогда умерла бы она одна. Такая вероятность была велика.

Наконец-то я нашел правдоподобное объяснение. Ведь в таком случае маме было совсем не обязательно быть сильнее меня, а я не смог бы сопротивляться, и тогда все проблемы были бы разом решены. Если бы мы умерли в автокатастрофе, меня бы не поймали за убийство, а маму не назвали бы матерью убийцы. То, что вчера увидела мама, осталось бы секретом мертвых, а дело об убийстве — нераскрытым для живых. Или бы арестовали Брюхана, которого наверняка зафиксировала камера видеонаблюдения у волнореза. Конечно, он бы настаивал, что у реки был кто-то еще, но никто бы ему не поверил. Ведь у реки никакого видеонаблюдения нет, и свидетелей тоже не было. Ему было бы нечем подтвердить свои слова. Я, конечно, пошел за женщиной, но ничего ей не сделал.

Подытоживая все это, получается, что я на глазах у мамы убил человека, а она вместо того, чтобы сдать меня полиции, решила меня убить и покончить с собой, но при виде бритвы сильно рассердилась, и, в результате, погибла только она. Вот что произошло прошлой ночью.

Но все равно я пока не получил ответы на все вопросы. Во-первых, загадкой оставалась ночнушка мамы. Почему, отправляясь с сыном на смерть, она надела именно это белое платье, которое я ей подарил. Может быть, именно потому, что это был мой подарок. Драматично, но вполне логично. Ведь носила же она целых шестнадцать лет на ноге браслет, подаренный папой.

Еще один непроясненный вопрос — почему она оставила тетрадь. Если собиралась умереть со мной, должна была ее уничтожить. Может быть, она оставила ее для Хэчжина, чтобы объяснить ему причину нашего самоубийства. Хотя для этого записи в тетради были не слишком информативные. Как Хэчжин мог узнать что-либо из записей, в которых были зафиксированы одни факты без контекста? Я не мог читать эти записи между строк, от чего бы это смог Хэчжин, разве что он знал больше, чем я.

Хэчжин знал то, что знала мама.

Они были до такой степени близки? Вдруг я вспомнил весну 2003 года, когда мама впервые встретилась с ним.

В тот день после экзамена в школе у меня был назначен осмотр у тети в больнице, который я проходил дважды в месяц. Сразу после школы я побежал к воротам, откуда меня должна была забрать мама. Мы договорились встретиться с ней в час, но мама приехала только в два, когда мы уже должны были быть в больнице.

Она не объяснила мне, почему опоздала. Вместо этого она так гнала машину, что не заметила, как из-за припаркованного на обочине автобуса неожиданно выскочил старик, который вез тележку, заполненную макулатурой. Когда мама нажала на тормоза, было уже поздно. Раздался скрежет и глухой звук — старик упал на землю. Тележка перевернулась и отлетела на другую сторону улицы. Макулатура и картонные коробки разлетелись вокруг, словно стая птиц. Подъезжавшие к остановке автобусы остановились один за другим. Прохожие и возвращающиеся домой школьники столпились вокруг старика. Мама, крепко сжав руль, смотрела в лобовое окно.

— Мама.

Только после того, как я окликнул ее во второй раз, она вышла из оцепенения.

— Скорее выходи.

Мама расстегнула ремень безопасности и вышла из автомобиля. Я последовал за ней. Под капотом лежал худой долговязый старик. Нога в широкой штанине была неестественно согнута. Мне показалось, что он не дышит и не двигается. Я подумал, что старик погиб, присел рядом с ним и потряс его за плечо.

— Дедушка, откройте глаза.

Старик, словно пробудившись ото сна, разомкнул веки. В следующую секунду из его рта раздался страшный крик:

— Хэчжин!

Старик не мог шевелиться. Он только кричал, пока не подъехала «скорая» и не увезла его в ближайшую больницу.

— Хэчжин, о, Хэчжин, я умираю.

К счастью, его травма оказалась не смертельной. Каждый раз, когда медсестра спрашивала его о чем-то, он вместо ответа выкрикивал — Хэчжин. От него несло водкой. Врачи сказали, что у него сломана нога, но при этом оказалась разорвана и мышца, поэтому его надо госпитализировать и сделать операцию. К счастью, череп и позвоночник не пострадали. Сотрясения тоже не было. Каждый раз, когда врачи или полицейские задавали ему вопросы, он сразу четко и ясно на них отвечал.

— Я же говорю, во всем виновата эта женщина.

Мама, заикаясь, пыталась объяснить. Он неожиданно выскочил из-за автобуса… После чего ей полчаса пришлось выслушивать ругань старика. Тебе саранча, что ли, глаза слопала? Делать тебе больше нечего, как повсюду разъезжать на машине и ломать ноги людям, которым нелегко живется. Я единственный кормилец в семье, как теперь быть? Если курица будет шляться повсюду, то и семья разорится, и вся страна. В какой-то момент он вдруг протянул руку в сторону двери и громко закричал:

— Ой, Хэчжин, сюда. Я тут.

Подросток в форме нашей школы вбежал с криком «Дедушка!». Хэчжин, имя которого я до сих пор пропускал мимо ушей, оказался тем самым Хэчжином, а старик — тем самым стариком? Не может быть.

— С тобой все в порядке? — спросил Хэчжин, глядя на растяжку, на которой висела нога старика. Старик пальцем, похожим на сучок, указал на меня и на маму.

— А это ты у них спроси. Спроси эту тетку, что она со мной сделала.

Хэчжин повернулся к маме. Мама резко перестала убирать с глаз челку, ее губы сперва было открылись, а потом плотно сжались, словно она передумала говорить. Я с большим интересом наблюдал за ее поведением, пытаясь угадать, что она только что хотела сказать.

Глаза мамы, в которых обычно было не прочитать никаких эмоций, дрожали перед взглядом Хэчжина. Нет, «дрожали» это слишком мягко сказано. Ее глаза дергались, как кардиограмма, которая измеряла сердечный ритм старика. Казалось, она напрочь забыла про старика, про меня, про прохожих и что мы находимся в реанимации больницы. И мне было полностью ясно почему. Я отреагировал так же, когда впервые увидел Хэчжина на церемонии зачисления в среднюю школу.

В тот день Хэчжин стал звездой всей школы. Именно в тот момент, когда началась церемония, весь актовый зал потряс громкий голос. Хэчжин, эй, Хэчжин. Твой дедушка пришел.

В актовом зале сразу воцарилась тишина. Все глаза были устремлены на этих двоих — на старика и на мальчика. На старика, который привстал со своего места в ряду, где сидели родители, махал рукой и кричал, и на мальчика, лицо у которого стало красным, как почтовый ящик, и который повернулся к старику.

Здесь, я здесь, крикнул старик и полностью встал. Он был в костюме, который последний раз он, видимо, надевал у себя на свадьбе пятьдесят лет назад. Он был настолько худым, что его рука, выглядывающая из рукава, казалась сухой палкой. Мальчик с лицом, как почтовый ящик, махал рукой, двигая ей не из стороны в сторону, а сверху вниз — я понял, садись.

Я сидел за ним и не мог оторвать глаз от его лица. Я чуть не воскликнул «Брат?!». Он был не просто похож на моего брата, он был его копией. Добродушные карие глаза, вьющиеся волосы, поведение отличника — совсем как мой брат. Я невольно посмотрел на его бейджик.

КИМ ХЭЧЖИН

Даже последний слог его имени был одинаковым с моим. Если бы еще и фамилия совпала, любой бы подумал, что мы с ним братья. Тогда я подумал, что неожиданно встретился с еще одним братом, которого мама все это время прятала от меня. Маме, как и мне, наверно, показалось, что перед ней ее сын, о существовании которого она и не подозревала. И вполне возможно, слово, которое застряло у нее в горле при виде Хэчжина, было «Юмин».

— Ты Хэчжин? — мама еле открыла рот. Ее голос дрожал, как и глаза. Хэчжин ответил «да» и перевел взгляд на меня, стоявшего рядом с мамой. Мы без особого выражения долго смотрели друг на друга.

— Вы знакомы? — нарушила молчание мама. — У вас одинаковая школьная форма.

Я ничего не ответил, глядя на Хэчжина, который ничего не успел сказать, потому что его позвал старик и его внимание сразу переключилось на дедушку.

— Что ты там стоишь? Позови медсестру. Твой дедушка умирает.

В тот день я так и не поехал в больницу к тете. Дедушку перевели в палату в восемь вечера. Мама добровольно взяла на себя все хлопоты со страховкой. Она попросила найти для него лучшую палату, старалась, чтобы операцию назначили на ближайшее время, сама помогала возить его на каталке на рентген и на анализы, а потом назад в палату. Я видел ее насквозь — она не хотела расставаться с Хэчжином, хотела показать ему, какая она на самом деле. Я сломала твоему дедушке ногу, но я не такой уж плохой человек.

— Ючжин, ты с ним знаком? — спросила меня мама по дороге домой. Я подтвердил. Было видно, что мама хочет еще что-то от меня услышать, но я не поддержал разговор. Мне не хотелось давать ей то, чего она от меня ожидала.

— Вы учитесь в одном классе?

— Да.

— А вы дружите?

— Да.

— Он высокий, наверно, тоже сидит на заднем ряду?

— Да.

— И вы тем не менее не общаетесь?

— Да.

А что такого — если сидим рядом, обязательно должны дружить? Этого что, требует конституция?

— Он с тобой не разговаривает?

— Нет.

— Ты тоже?

— Да.

Мама кивнула головой и умолкла. Мыслями она была где-то далеко. Даже когда мы вернулись домой и я пожелал ей спокойной ночи, она все еще пребывала в задумчивости.

Оглядываясь на прошедшие десять лет, очевидно, что Хэчжин был для мамы не Хэчжином, а Юмином. Поэтому было бы вполне естественно, если бы она поведала ему свои тайны. Вопрос заключался в другом: мог ли их хранить Хэчжин? Его было видно насквозь, как на рентгене. Он не умел скрывать то, что творилось у него внутри. Если бы она ему рассказала, то это сразу стало бы явным. Я читал Хэчжина, как раскрытую книгу, и из прочитанного мной сегодня я сделал вывод.

Он ничего не знает.

Тетрадь была оставлена не для Хэчжина. Вряд ли мама не уничтожила ее из-за нехватки времени или не решив, как это сделать. Она могла бы сжечь ее в жаровне на крыше. Там бы эта тетрадь за несколько минут превратилась в пепел. Тут я вспомнил человека, которому мама звонила вчера ночью после Хэчжина. Может быть, именно тетя знала обо мне все…

Я начал подробно вспоминать утренний телефонный разговор с ней. Мне не показалось, что она знает что-то особенное. Своими вопросами она сама пыталась что-то у меня разузнать. Почему она так себя вела? Вчера ночью мама разговаривала с ней в 1:31. В это время мама вернулась домой после того, как ездила на машине в поисках меня. О чем они разговаривали в течение трех минут? Рассказала ли она тете о том, чему стала свидетелем, советовалась ли с ней, что делать? Я сразу сделал вывод, что нет. Иначе тетя вряд ли до сих пор сидела бы молча. Она бы сразу заявила в полицию, и вместе с полицейскими ворвалась бы в наш дом.

Голова раскалывалась. Мысли путались, я не мог даже вспомнить, что хотел вспомнить. Меня мучило запоздалое сожаление. Почему я вернулся домой? Если бы я не вернулся, мама была бы жива. Вернись я хоть чуточку позже, может быть, все было бы по-другому.

Я убрал руку от тетради и, раскрыв ладонь, смотрел на нее, словно видел в первый раз. Двадцать семь костей, двадцать семь суставов, сто двадцать три связки, тридцать четыре мышцы, пять отпечатков пальцев, которыми чувствуешь прикосновение. Рука, которой я ел, мылся, ощущал струи воды и трогал то, что мне дорого. Рука, в одну ночь превратившаяся в орудие убийства.

Я пытался думать. О моей жизни, которая на двадцать шестом году пережила кораблекрушение, о декабре, который стоял за окном, о том, что я мог и не мог больше сделать. Ни одна молитва не могла меня спасти. Надежда, словно скользкое мыло, выпала из руки. Меня душил страх — тяжелый, как морское давление, холодный, как западный ветер, — отчаянный страх из-за невозможности повернуть время вспять и все изменить.

Несколько часов назад я твердо верил, что должен все узнать. Не гадать, а услышать из первых уст — лично от меня. Я верил, что должен смотреть на себя прямо. Хэлло мог преспокойно существовать дальше, не зная, кто он такой, а я, как-никак, человек, поэтому не мог продолжать жить, не поняв, кто я и что я натворил. Только теперь я осознал, что все это было ни к чему. Что бы я ни узнал, что бы ни сделал, жить дальше было невозможно. Мне стало обидно от того, что мама поставила меня в такое положение.

Надо было тебе потерпеть, пусть даже ты была очень сердита. Надо было подавить в себе гнев и осуществить свой план. Надо было посадить меня в машину и сразу броситься в море. Тогда все бы осталось как есть, и я бы ничего не узнал, тогда я не смотрел бы на себя с такой болью и отчаяньем, не встретился бы лицом к лицу с врагом внутри меня, который разрушил мою жизнь.

Я прислонился щекой к столу и полностью расслабился, словно нокаутированный боксер. Закрыв глаза, я услышал скрип пустых качелей, доносившийся с крыши. Скрип, скрип… Я резко открыл глаза. Этот звук раздавался не из-за спины. Это был не скрип качелей. Звонил домофон. Я взглянул на часы на столе. 9:00.

Кто бы это мог быть так поздно? Вряд ли Хэчжин, тогда это тетя? Или охранник? Или хозяйка Хэлло с двадцать второго этажа? Вернулась домой и обнаружила, что забыла дома ключ от двери, вот и звонит нам. Такое бывало не редко. Даже со мной пару раз случалось.

Звонок был очень настойчивым. Я убрал в ящик разложенные на столе вещи, спустился вниз и подошел к домофону, который продолжал звонить. Как я и предполагал, звонили не из коридора у квартиры, а снизу подъезда. Но это оказалась не мамочка Хэлло. Когда я включил на домофоне экран, на нем появилось незнакомое лицо — мужчина в черной кепке и черной куртке.

— Кто там? — спросил я, нажав кнопку ответа. Мужчина отошел на шаг назад и выпрямился.

— Поступило заявление. Откройте, пожалуйста, дверь.

Рядом с ним я увидел еще одного мужчина в такой же форме. Это были полицейские. По щекам побежали мурашки. Перед глазами быстро проплыло лицо Брюхана. Над головой раздался голос мамы. Что будешь делать теперь?

Я убрал руку от домофона и сделал шаг назад. Действительно. Что мне теперь делать? Убежать? Сдаться? Или покончить с собой?

Глава III

Хищник

— Мы из полицейского участка Кундо. Разрешите войти.

Подтолкнув меня, полицейский вошел в прихожую. Он выглядел молодо — максимум тридцать с небольшим. Другой полицейский был примерно его ровесником. Они, конечно, не достали наручники, но вели себя так, будто прибыли на место преступления, чтобы поймать преступника с поличным. Выражение их лиц и наглое поведение говорили именно об этом.

— Вы живете в этой квартире? — спросил первый полицейский. Немного странный вопрос. Конечно, я здесь живу, поэтому и открыл дверь.

— Да.

— Сейчас вы один?

На этот раз я также сказал «да». На третий вопрос — «Кем я прихожусь хозяйке квартиры?» — я ответил, что я ее сын. Он спросил имя хозяйки. Я замялся. Я понял, что речь идет о чем-то другом, а не о том, что я думал. Если бы они пришли за мной, они бы первым делом спрашивали про меня. А они все время говорили о хозяйке квартиры.

— Ким Чивон.

Когда я назвал имя мамы, полицейские посмотрели друг на друга. «Ничего себе!» — говорили их взгляды. Оба одновременно сканировали меня глазами. Футболка, спортивные штаны, босые ноги. Я тоже их просканировал. Если Брюхан все-таки видел, что произошло той ночью, и с опозданием сообщил в полицию, если у них появились какие-то зацепки, которые вывели их на меня, вряд ли бы ко мне пришли только два полицейских. Должна была явиться целая толпа следователей.

— Значит, вы сын Ким Чивон? Так? — спросил первый полицейский. Я кивнул и спросил:

— А в чем дело?

— Предъявите ваши документы. Мы хотели бы убедиться.

После этого запоздалого требования я сразу успокоился. Теперь я был уверен, что они пришли не за мной и не потому, что на меня заявил Брюхан. Они пришли к Ким Чивон. Соответственно, их приход не связан с убийством прошлой ночью. Но мне было пока непонятно, кто заявитель и как это связано с мамой. Я встал перед дверью в гостиную и сказал:

— Сперва я хотел бы узнать, в чем дело.

Первый полицейский бросил взгляд в сторону раскрытой за моей спиной двери и ответил:

— Нам позвонила сама Ким Чивон. Сказала, что не может зайти домой, потому что в квартиру проник грабитель, и попросила нас приехать.

— Мама? — сделать удивленное выражение лица и соответствующий голос не составило мне особого труда. Что за чушь?

— Мама поехала в ретрит молиться.

— Молиться? А когда?

— Сегодня утром. Может быть, это был ложный звонок.

— Нет, мы сперва удостоверились, что это она, а потом выехали на вызов.

Наверно, так и есть. Просто так бы не пришли. По крайней мере, они удостоверились, кто звонит, а потом приехали.

— Назовите мне телефон человека, сделавшего заявление. А я скажу — мамин это телефон или нет.

— Ну, звонили из автомата. И все-таки покажите ваши документы.

Мне не очень хотелось подниматься на второй этаж и оставлять полицейских одних в прихожей. Вдруг пока я буду ходить за документами, они начнут шастать по дому и разнюхивать.

— Документы на втором этаже. Если я скажу номер паспорта, вы же…

— Идите и принесите.

Первый полицейский скрестил руки на груди и посмотрел на меня — Что так много болтаешь?

— Подождите здесь.

Я снял тапочки и вошел в гостиную. Поставив ногу на первую ступеньку лестницы, я краем глаза посмотрел на них. Как я и ожидал, второй полицейский сунул голову в гостиную и оглядывал комнату. Я стремглав побежал наверх. Перед глазами появились мама на качелях, тетя, которая должна была быть в больнице, и лицо Хэчжина, доехавшего до вокзала Мокпхо. Сама мама позвонить не могла, а Хэчжин вроде не женщина. И уж тем более вряд ли бы смог скопировать голос мамы. Я поставил галочку под подбородком тети. Она же знает номер маминого паспорта, возраст у них почти одинаковый, она легко могла притвориться мамой. Но зачем? Позже это надо было тщательно обдумать.

Даже и минуты не прошло, как я вернулся в прихожую. Я отдал паспорт первому полицейскому. Он поочередно посмотрел то на документ, то на меня и передал паспорт второму стражу порядка. Тот с паспортом вышел из квартиры в коридор. Через щель послышался его голос, говоривший по рации. Похоже, он решил пробить меня в базе данных. Мы с первым полицейским молча смотрели друг на друга.

— Подтвердилось, — второй вернулся к нам и передал документ первому. Получив мой паспорт, он еще раз посмотрел на него с обеих сторон и вернул мне обратно.

— Тогда сколько в вашей семье…

— Нас трое: я, мой старший брат и мама.

— Других жильцов нет?

Я подтвердил. Словно неожиданно вспомнив, первый полицейский спросил:

— Да, а с какого времени вы находитесь дома?

— Со вчерашнего дня.

— Тогда почему вы не ответили на телефонный звонок?

— Телефонный звонок? — переспросил я и вспомнил, что недавно звонил телефон.

Похоже, тот звонок с незнакомого номера, который я проигнорировал, был из полиции. Наверно, они позвонили перед выездом. Та ненастоящая Ким Чивон, заявившая по телефону в полицию, видимо, дала им наш домашний номер. В этот момент галочка под подбородком у тети выросла до размера богомола.

— Я не слышал звонка. Может быть, я был в туалете.

Первый полицейский кивнул и протянул мне свою визитку. Я взял ее. Он работал в полицейском участке Кундо.

— Когда ваша мама вернется, попросите ее сразу связаться с нами. Если окажется, что она сама сделала ложное заявление, возможно, ей придется приехать к нам.

Стоя у входа в гостиную, я смотрел, как они закрыли за собой дверь и ушли. Как только зашумел лифт, я побежал на веранду, открыл окно и посмотрел вниз. Там в тумане мигал сигнал полицейской машины, больше никаких машин не было. Через некоторое время она исчезла у задних ворот.

Я еще раз вспомнил тетю. И дня не прошло с тех пор, как мы разговаривали по телефону. Она слишком поторопилась. Вряд ли она не знала, что за ложное заявление ей грозит административная ответственность, но несмотря на это, она все равно отправила к нам домой полицейских, значит, на то у нее была веская причина. Таких причин могло быть несколько:

Она что-то знает или у нее есть основания что-то подозревать.

Она хочет проверить: на самом ли деле случилось то, что она знает. Однако самой ей приехать страшно.

Отправив полицейских, она хотела узнать, что происходит дома.

Из всех способов отправить к нам полицейских тетя, видимо, выбрала самый быстрый — заявление о взломе. Реши она сообщить о пропаже человека, ей бы пришлось назвать свое имя. Кроме того, заявление бы не приняли, потому что с момента исчезновения мамы не прошло и суток.

Я снова прокрутил в голове момент перед уходом Хэчжина. Человеком на другом конце провода, с которым он разговаривал за закрытой дверью, точно была тетя. О чем же она разговаривала с Хэчжином? О маме? Обо мне?

Не спросив самого Хэчжина, узнать это было невозможно. Однако я догадывался, что волновало тетю. Раз она отправила к нам полицейских, значит, она беспокоилась о местонахождении мамы. А ее звонок Хэчжину был связан с чем-то еще, с чем-то, имеющим отношение ко мне. Если я выясню, что это, то узнаю, почему тетя так странно себя ведет.

Я вернулся в свою комнату и сел за стол. Достал тетрадь, перелистал страницы и нашел 2015 год. За этот год было всего две записи. То же самое за 2014, 2013, 2012-й и далее — две-три записи, не больше.

Он сказал, что хочет поступить в юридическую школу. Он восстановился в школе. Он стал проходить альтернативную службу. Он взял академический отпуск. Он, как и намеревался, поступил на юридический факультет. Он… он… он…

Он — это я. Про Хэчжина, которого она так любила, не было ни строчки. О старшем брате Юмине, по которому она так скучала, тоже ничего. Не говоря уже об отце. Очевидно, что главным героем, по неизвестной мне причине, был только я. Но ничего особенного в этих записях не было. В основном, они были однострочными. Изредка встречались длинные записи, но я и сам прекрасно помнил события, которые в них описывались. Только дойдя до последних чисел апреля 2006 года, мне впервые встретилось что-то неизвестное, о чем я не помнил или не знал.

20 апреля. Четверг.

Целыми днями глаза ребенка умоляют меня: отправь меня в бассейн. Сколько в этом мире найдется мам, которым под силу игнорировать такой взгляд своего ребенка? Поэтому я только что позвонила Хэвон и спросила: нельзя ли ему заниматься плаванием и дальше. Но получила ответ, который знала наперед.

«Нельзя, иначе тот случай снова повторится».

Знаю, я тоже это знаю. Как я могу не знать своего сына? Я просто спросила: нельзя ли ему прекратить прием лекарства? Хэвон предупредила меня не забывать следующее: самое важное в жизни Ючжина — не стать чемпионом по плаванию, а жить, не нанося вред другим.

Я должна была это принять. Ведь именно в этом состоял смысл моей жизни, именно это была цель лечения Хэвон. Сделать так, чтобы он жил как обычные люди — безобидно и безопасно.

Я был в шоке. Казалось, будто меня сильно ударили по лицу. Указательным пальцем я водил по строчкам и внимательно перечитал все сначала, думая, что понял что-то не так.

В конце апреля 2006 года я перестал заниматься плаванием. Именно в это время я сам пошел к тете, чтобы та уговорила маму разрешить мне плавать. Как она тогда себя повела? На ее губах играла доброжелательная улыбка, но глазами она всячески пыталась разгадать мои намерения. Хоть я и понимал это, я открылся перед ней, потому что мне очень нужна была ее помощь. Когда она не пошла мне навстречу, мой мир рухнул. Несмотря на это, я не обиделся на тетю. Я тогда просто решил больше ей не верить.

Я и представить себе не мог, что вся ситуация с мамой и тетей была ровно обратной. Даже сейчас, когда я все узнал, мне все же не верилось. Мама хотела разрешить мне не пить лекарство и продолжать плавать, а тетя, достав желтую карточку, запретила маме это делать. Самое важное решение в моей жизни приняла не мама, а тетя, которая меня не родила и не растила, которая меня вообще не любила.

Я вспомнил тот день, когда мое членство в клубе было аннулировано. Вспомнил, как был раздавлен, когда смотрел на свои вещи, горевшие в огне. Все живо встало перед глазами: гнев, охвативший пламенем мое сердце, плач, комом застрявший в горле. Я вспомнил Хэчжина, который стоял у двери на крышу и сильно переживал, словно во всем был виноват именно он. А мама даже не поднялась наверх. Когда я вернулся в гостиную, она только безразлично спросила: «Потушил огонь?» Но оказалось, что это тетя заставила меня отказаться от плавания.

Я с трудом подавил ярость, разгоравшуюся во мне. Я изо всех сил старался сохранить обычное рациональное поведение. Пытался найти истину в запутанных словах. «Жить безобидно и безопасно» означало «жить без припадков»? Именно это она имела в виду?

Нет. Как ни крути, не это. Конечно, и в том, и в другом случае необходимо было принимать лекарство, но больше никакой причинно-следственной связи я не нашел. Вряд ли предотвращение припадка гарантирует, что человек станет безвредным и обычным. Если бы это было так, тогда многие в этом мире должны были быть безвредными, однако же мир не таков.

Эти слова надо было понимать по-другому. Чтобы он никому не мог навредить, ему надо принимать лекарство. Можно перефразировать и по-иному. С помощью лекарства он перестанет быть опасным.

Спрашивать, возможно ли это с медицинской точки зрения, — не было смысла. Нужно было обдумать: почему мне давали такое лекарство? Однако первым делом необходимо было проверить, от чего мне его прописали. От припадка, как я считал до сих пор? Или ради смысла жизни мамы? Или для эффективности лечения тети?

Я открыл мобильный и зашел в интернет. В поисковой строке напечатал «Ремотрол». Появилась информация, которую я уже и так знал — средство для лечения эпилепсии, маниакальной депрессии, поведенческих расстройств. Я никогда не слышал, чтобы у меня была маниакальная депрессия или поведенческие расстройства. А что касается эпилепсии, то да, у меня были ее симптомы — всего-то пару раз случился припадок. Но было кое-что, способное развеять это несоответствие — в инструкции под словами «с осторожностью».

Бывают случаи, когда после продолжительного применения лекарства в случае резкого прекращения его приема, наблюдаются припадки, запускаемые в височной доле мозга.

Какой же припадок был у меня? Тот, который подавляло лекарство и который возвращался после прекращения его приема? Или тот, который случался в качестве побочного эффекта из-за того, что я не принимал лекарство? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен был читать записи дальше. Нельзя пропустить ни одного предложения. Упоминание о лекарстве я нашел в записях 2002 года.

11 апреля. Четверг.

На прошлой неделе он был почти на грани смерти. Мне кажется, побочные эффекты от лекарства достигли максимума. Головная боль, шум в ушах, слабость. С этими тремя беспощадными симптомами он вчера участвовал в соревнованиях. В результате не вошел в число призеров, от медали его отделяло 0,45 секунды. Мне до сих пор живо вспоминается его лицо, когда он коснулся бортика на финише и посмотрел на табло — глаза разъяренного зверя, резко приподнятый подбородок, словно он готов напасть. Все тело посинело, прямо не человек, а ледяной столб.

Он всю ночь не мог заснуть. Заперев дверь, он стонал, словно у него вырвали здоровые зубы. Он был так разгневан, что успокоить его было невозможно, да он и не дал мне этого сделать. Наверно, злился на то, что должен принимать лекарство, злился на меня, ведь принимать его заставляла я.

Я ходила перед закрытой дверью, не зная, что делать. Моя уверенность постепенно улетучивается: смогу ли я пережить последствия своего решения.

Мама неправильно все понимала. Самым тяжелым для меня в то время были не побочные эффекты от лекарства и не поражение в соревновании. Самым ужасным был запрет ходить в бассейн, так мама наказывала меня за нарушение, установленных ею правил. Два дня — за одно непослушание, четыре — за два нарушения, если провинностей было больше или случался серьезный проступок, мама накладывала бессрочный запрет, пока не передумает.

Я изо всех сил старался соблюдать ее правила. Однако я часто не понимал, какое именно поведение попадает под категорию правил, например, я не видел разницу между воровством и тем, что я просто забыл вернуть вещь, которую брал втайне. Или разницу между враньем и непризнанием истины, между насилием и местью за что-то.

Осенью, за месяц до переезда в Инчхон, когда я учился в четвертом классе, я впервые получил бессрочный запрет. Вернувшись домой после тренировки, из гостиной донесся резкий голос мамы:

— Хан Ючжин. Иди сюда, сядь.

Мама сидела на диване, а на столе лежала коробка. Она была мне знакома. Я даже знал полный список предметов, которые в ней лежали. Заколка в форме бабочки, обруч с блестками, фигурка супергероя, брелок, кошелек, зеркало, прокладки, ластик, пенал, черный купальник, шапочка для плавания с нарисованным пингвином… Я положил портфель и сел рядом с мамой.

— Что это?

Мама указала на коробку. Я краем глаза посмотрел на ее угол, где было написано «Хан Юмин».

— Не ври и не расстраивай меня. Это я нашла в твоей комнате за книжным шкафом.

Я и не собирался врать. Коробка принадлежала Юмину. Когда-то ее дала ему мама, чтобы он мог хранить там всякие мелочи — детали от конструктора, шарниры для фигурок, рогатку, пистолеты. Имя брата мама написала сама, значит, она прекрасно знала, что это за коробка. Единственная моя провинность заключалась в том, что я складывал в нее чужие вещи, которые втайне одалживал у других.

«У кого?» — в основном у девочек, которые мне нравились или не нравились, у знакомых или вовсе незнакомых девочек, которые небрежно бросали где-нибудь свою сумку для бассейна. Я начал этим заниматься от нечего делать, ради забавы, а потом втянулся, как в азартную игру. Чем труднее было достать вещь, тем больше меня это возбуждало и бросало мне вызов. Взять, к примеру, прокладки.

— Мне это оставил брат, — сказал я, глядя маме прямо в глаза.

— Когда?

— Когда учился в третьем классе.

Мы долго молча смотрели друг на друга.

— Значит, говоришь, ты начал заниматься этим с прошлого года?

— Нет, это не мое. Однако я действительно виноват, что раньше тебе не сказал. С тех пор, как брат погиб, я полностью про нее забыл, — признал я свою ошибку.

Больше мама не допрашивала меня. Даже не стала талдычить про библейскую заповедь — не укради. Вместо этого она запретила мне ходить в бассейн. Соответственно я был вынужден пропускать тренировки. Запрет был бессрочным сразу за три серьезных нарушения — воровство, вранье и оскорбление памяти брата. Из-за этого я до переезда в Инчхон даже близко к бассейну подходить не мог. Немного утешало только то, что я каждый вечер лежал на кровати на животе и делал плавательные движения руками и ногами.

Мама точно знала, как эффективно меня наказать. Прекрасно знала, что нужно было у меня отнять, чтобы поставить на колени. Наверно, в тетради она изливала боль, которую испытывала, наказывая меня именно таким образом. Наверно, так притуплялось ее чувство вины. Благодаря этому я узнал, что творилось за моей спиной, раскрыл секрет, о котором бы никогда и не узнал, если бы не смерть мамы.

Я перелистал страницы.

4 февраля. Понедельник.

Благодаря ему я узнала, как страстное желание придает человеку сверхъестественную силу. Он больше не жалуется на побочки, не отказывается принимать лекарство и даже не выплевывает его втайне от меня. Каждый раз в 5:30 утра он сам встает и готовится ехать в бассейн. После утренней тренировки он завтракает в машине по дороге в школу. Я надеялась, что он устанет заниматься плаванием параллельно с учебой и бросит спорт, однако он даже вида не показывает, что устает. Он ведет себя так примерно с декабря прошлого года, когда спросил меня про эпилепсию: «Это болезнь, когда во рту выступает пена и ты корчишься в припадке?»

Я сразу догадалась, к чему он это спросил, догадалась, что он все не так понял. Было ясно, что он узнал, от чего это лекарство. Неважно, как он узнал. Может быть, спросил в аптеке или посмотрел в интернете. Самое главное — он боится. Боится, что в бассейне у него может случиться припадок или что из-за этого не сможет больше плавать.

Я не стала исправлять его «неправильное понимание». Я решила, что так будет лучше. Поэтому выбрала самый лучший способ — молчание. Хотя знала, какой он ожидал от меня ответ. Но я не могла по-другому. Я еще где-то надеялась, что он сам бросит плавание. Но вопреки моим ожиданиям он смирился с лекарством и даже с его побочными эффектами. Кажется, он поверил, что может продолжать плавать, если будет принимать лекарство.

Каждый раз, когда я вижу его таким истощенным, я страдаю от чувства вины. Хэвон сказала, что, раз он неправильно понимает ситуацию, лучше активно это использовать, как руль, который поможет им управлять. Она добавила, что это может быть мощным средством контроля, если он вдруг перестанет принимать лекарство. Когда я спросила, правильно ли это, Хэвон ответила, что уже поздно об этом думать.

Я оторвал глаза от записи, потому что больше не мог сфокусироваться на написанном. В моем сознании бился черный вихрь, все расплывалось. В голове раздавался громкий шум, будто умершая мама била меня по ней лопатой. Я даже засомневался: правильно ли я понял содержание записи. Поэтому перечитал ее несколько раз.

Нет, я все правильно понял. Это тогда я неправильно понимал ситуацию. Мама именно так и написала — не стала исправлять его «неправильное понимание». Значит, препятствие, которое в важные моменты моей жизни перекрывало мне кислород, с самого начала было мифом. Значит, мама с тетей были в сговоре и испортили мне жизнь.

Хаос, как вулканический пепел, полностью покрыл мою голову. Наверно, я был бы менее шокирован, узнав, что Хэлло с двадцать второго этажа мой отец. В этом случае я мог бы по крайней мере считать себя сукиным сыном и принял бы этот факт. Если это была шутка, то жестокая и низкая. Значит, эта шутка превратила мои двадцать пять лет жизни в кукольный спектакль, а меня — в полного идиота.

Бурным потоком пронеслись у меня перед глазами все те дни, когда я был ведом мамой и тетей. Все, от чего я должен был отказаться, все, с чем должен был смириться, страшные ночи, когда я дрожал от отчаяния. И все это из-за якобы «припадка». Гнев раскаленным углем растекался по венам во все уголки тела, все больше распаляя его. Казалось, что я дышу огнем. Мне очень хотелось выбежать на крышу, встать лицом к лицу с мамой и закричать: «Зачем, зачем ты это сделала?»

Не сходи с ума.

Из-за спины донесся мамин голос. Снова заскрипели качели. Я встал со стула и раздвинул жалюзи на стеклянной двери. Мама до сих пор сидела на качелях и смотрела на небо. Длинные черные волосы развевались на ветру. Белой маленькой ножкой она скребла пол под навесом и шептала:

— Должна же быть причина, не так ли?

Наверно, наверно причина была. Причина, из-за которой моя жизнь была полностью разрушена. Наверно, мама спрятала ее где-то в тетради. Я смиренно кивнул головой. Хорошо, мама, я подавлю гнев и буду искать причину. Но она должна быть веской. Она должна меня убедить — не меньше и не больше. Мама, но ты же знаешь, что мне требуется время, чтобы врубиться. Ты же знаешь, что я злопамятный, буду помнить и тысячу, и десять тысяч лет. Ты должна меня очень хорошо убедить.

На столе зазвонил телефон. Я обернулся и взял трубку. На экране высветилось чудесное имя.

Старая карга

* * *

5:30 утра. Закончились самые длинные день и ночь в моей жизни. Наконец-то наступал новый день, который, как мне казалось, не наступит никогда. Последние несколько часов я боролся с окровавленными вещами — с одеялом, простыней и одеждой, которые я бросил в ванну. Я ломал голову, как от них избавиться — не сжечь, не выбросить, не спрятать, не съесть, в конце концов. Значит, оставался только один способ — попробовать их постирать.

Я начал с самого простого. Налил в таз холодную воду, добавил порошка и положил туда эти вещи. Я топтал их ногами в тазу до тех пор, пока вода не окрашивалась в красный цвет, и тогда менял воду. Когда ноги замерзали, я выходил из ванной и согревал их теплой водой. И так несколько часов. Но результат не стоил моих усилий. Кардинальной перемены не произошло — пятна из красных превратились в желто-коричневые. Но я хотя бы чем-то занял себя и смог успокоиться. Бушевавшие эмоции улеглись, пылавшая голова остыла. Наконец-то я стал хладнокровным и снова обрел волю пройти сквозь этот хаос.

Однако возвращаться к записям совсем не хотелось. Говоря по правде, мне было страшно. Вдруг убитая мама переключит мою коробку передач на четвертую скорость, и моя возбужденная вегетативная нервная система даст химический приказ «иди и накажи». Тем более, объект наказания испытывал мое терпение бесконечными звонками. Она звонила около полуночи, затем еще раз через десять минут. Я не подошел, поскольку был раскален докрасна, как печка, и только кочерги мне не хватало.

Только пять минут назад я вспомнил о существовании Google. Наверно, из-за неожиданного пожара мой мозг совершенно перестал работать. Я открыл сотовый, на экране которого светилось «Старая карга», и, открыв Google, ввел в поисковой строке «удаление пятен крови». Выскочила куча советов и способов.

Намазать зубной пастой и поскрести. Слегка потереть мыльной пеной. Нанести на поверхность мелко натертую редьку. Смочить полотенце перекисью водорода и промокнуть кровавое пятно…

Замечательные советы, но ни слова про полностью уделанные в крови одеяла и простыни. Я решил оставаться верным старому проверенному средству — хлорке. Я положил в таз одеяло, простыню и одежду, а из шкафа достал куртку с надписью «Частный урок» и бросил ее туда же. Раз уж стирать связанные с позапрошлой ночи вещи, то лучше все разом.

Я пошел на веранду в задней части дома, положил все вещи в стиральную машину и выбрал обычную стирку, но в тихом режиме, потому что Хэлло с двадцать второго этажа был слишком нервным и реагировал на любые звуки.

Когда я вышел с веранды, в гостиной зазвонил телефон. Снова тетя. 5:56. Но на этот раз никак нельзя было не ответить — она точно знала, что я уже встал. Я подошел к телефону.

— Ты вчера рано лег?

Ее тон был раздраженным из-за того, что я не подходил. Мне очень хотелось разъяснить ей, чем занимаются в полночь обычные люди — в это время они спят, а не разговаривают по телефону. Поэтому и ты ложись спать пораньше, а еще лучше с мужчиной, или с женщиной, или с животным. Тут уж на твое усмотрение.

— Ючжин? — позвала меня тетя, так как я молчал. Я ответил ей, что рано заснул.

— А, ясно. Я сама уже ложилась спать, но решила позвонить тебе. Стало так любопытно. Не пора ли тебе объявить результаты экзамена?

А как мне стало любопытно. От чего это она так заинтересовалась моими успехами в полночь?

— Я сдал.

— Правда?

Она, наверно, уже узнала об этом от Хэчжина. Но, пытаясь скрыть это, прореагировала слишком удивленно, будто не верила, что я сдал. Мне было неприятно. Хотя меня всегда расстраивали любые ее слова.

— Твоя мама еще не знает? Верно?

Наконец она перешла к тому, что хотела сказать. В ее тоне почувствовалась безоговорочная уверенность — ты же знаешь, где твоя мама.

— Ее телефон все время выключен, поэтому я отправил ей сообщение.

— До сих пор от нее нет никаких вестей? Уже второй день. Не начать ли ее искать?

Она думает, что я не знаю, что это она направила к нам домой полицейских? Или, наоборот, зная, что я знаю, прощупывает мою реакцию на это?

— Ты так сильно переживаешь, что я тоже начинаю нервничать.

— И что ты будешь делать? Есть идеи?

— Я собираюсь обсудить это с Хэчжином.

— Он еще не вернулся? — удивленно спросила тетя.

— Он поехал в Мокпхо.

— Зачем? — На этот раз она притворилась, что ей любопытно.

— Поехал по работе.

— А-а, по работе? А чем ты сейчас собираешься заняться?

Я невольно глубоко вздохнул. Когда же она положит трубку? В конце следующего года?

— Я как раз собирался пойти позаниматься спортом.

— Еще даже не рассвело. Ты всегда занимаешься в это время?

— Да.

— И вчера тоже?

Я был ужасно раздражен. Мне очень хотелось попросить всех жителей Кореи отнять у нее телефон. Не сдержавшись, я выкрикнул:

— Я уже говорил, что вчера встал поздно.

— Что ты так кричишь? Я даже испугалась. Оглушил. Ну, забыла. Будешь в моем возрасте, узнаешь. Бывает, не успеешь отвернуться, а уже забыла, о чем говорила.

В этот момент я почувствовал силу генов. Обе сестры были очень похожи. Сперва доведут до раздражения, а потом издеваются. Я положил трубку, подошел к столу и открыл тетрадь. Мне понадобилось целых два часа, чтобы перейти с 2002 до 2000 года.

21 июля. Пятница.

Вчера Ючжин с клубом по плаванию отправился в летний лагерь в горы Чирисан. С момента его отъезда я все время переживаю. Больше всего меня беспокоит его физическое состояние. Он попал в больницу из-за побочек от лекарства и был вынужден прекратить его прием. До момента назначения нового лекарства у него должна восстановиться печень. Из-за этого Хэвон была против летнего лагеря, но я не смогла ему отказать.

Я не устояла перед его умоляющими глазами. Подумала, что там будут тренер и другие дети. Что может случиться? Я отправила его в надежде, что на этот раз пронесет. Я весь день страшно переживала и смотрела только на телефон. Если что-то случится, тренер сразу позвонит мне.

Телефонный звонок раздался на рассвете. До того, как я открыла глаза, я сразу поняла — звонит тренер. Он сказал, что Ючжин исчез. Он заметил это во время обхода. Никто не видел, как он выходил, камеры тоже его не зафиксировали, поэтому время его исчезновения неизвестно. Сейчас полиция и спасатели прочесывают местность, но пока безрезультатно.

Я не знаю, как я доехала туда. Помню только, что, когда я въезжала на платную дорогу, мне снова позвонил тренер и сказал, что его нашли. Сказал, что Ючжин находится в частной гостинице в восьми километрах от лагеря. Он постучался туда на рассвете. Мои руки, сжимавшие руль, были ватными.

Когда я приехала в лагерь, он спал. Выглядел он как обычно, если не считать мелких царапин на теле. Я рухнула рядом с ним на кровать. Полицейский, принимавший участие в поисках, засыпал меня вопросами. Случалось ли такое раньше? Есть ли у него привычка ходить по ночам? У вашего сына есть хронические заболевания, например, лунатизм, нарколепсия или эпилепсия? Я повторяла один и тот же ответ: нет, нет, нет.

Подробности произошедшего я узнала только после того, как он проснулся.

Накануне ночью он бежал из-за привидения. Вышел в туалет и услышал странный звук, пошел посмотреть и увидел, как что-то белое танцевало и потом убежало. Он побежал следом, желая узнать, что это. Когда он опомнился, оказался в незнакомом месте. Понял, что зашел слишком далеко, но было уже поздно — он заблудился. Слава богу, стояла полная луна, поэтому было довольно светло, и он смог разглядеть желтые ленточки на ветках деревьев. Он сказал, что сразу вспомнил, как ходил в горы с отцом, и папа рассказал ему, что люди специально завязывают такие ленточки вдоль дороги, по которой идут. Поэтому он пошел, ориентируясь по ним, и добрался до гостиницы. Такая вот история.

Он все это рассказывал, будто бормотал во сне. Горы Чирисан — это же не гора за домом. Не только я так подумала, но и тренер, и полицейские. Несмотря на это, его лицо было спокойным, он выглядел даже оживленным, словно просто бегал за щенком и вернулся. Только когда его исключили из лагеря, он немного расстроился. В машине по дороге домой он все время спал. Я еле сдержалась, чтобы не разбудить его и не расспросить обо всем. Что случилось? Скажи правду.

«Правду» я прекрасно помню. Это случилось очень давно, и обстоятельства я припоминал уже смутно, но то, что произошло, помню, как сейчас.

В тот день после обеда я возвращался после купания в горной реке. Недалеко от лагеря на картофельном поле я обнаружил между бороздами воткнутые в землю колышки, на которых висели странные железные кольца. Я спросил у тренера, что это такое. Он ответил, что это капканы для зайцев, которые установил хозяин поля, чтобы те не уничтожали урожай. Тренер предупредил, чтобы я ни в коем случае не подходил близко. Но самый простой способ отправить куда-то десятилетнего ребенка — это запретить ему туда ходить. Ночью, когда все дети крепко спали, я взял фонарь и покинул лагерь. Я не мог уснуть, потому что мне было очень любопытно: попадется в капкан заяц или нет.

Заяц еще не появился, и я сидел на корточках под акацией, откуда хорошо виднелись эти палки. Я выключил фонарик и ждал. Мне не было страшно. И не было темно. На небе светила полная луна размером с канализационный люк. Лес отливал золотистым цветом. Синие звезды висели на небе очень низко, почти над самой моей головой. Не помню, сколько я прождал, но в какой-то момент я начал клевать носом. Сквозь полудрему до меня доносились звуки ночи: уханье совы, кваканье лягушек, стрекотание кузнечиков, журчание воды в ущелье…

Неожиданно донесся какой-то странный звук, и я резко открыл глаза. В лунном свете я увидел темную прыгающую тень. Я поднялся и побежал туда. Это был заяц. Серый заяц, задняя лапа которого попала в кольцо, от чего он бился из стороны в сторону. Когда я подошел поближе, в нос резко ударил запах крови. Зажатая кольцом лапа была вся в крови. Его испуганные глаза влажно сверкали, отражая лунный свет. Мое сердце забилось быстрее.

— Тихо. Я тебя освобожу.

Я начал освобождать железное кольцо от палок. Проволока несколько раз обмоталась вокруг, и, чтобы распутать ее, потребовалось время. Заяц не собирался ждать и сидеть тихо. От страха он бился и подпрыгивал. Как только я его освободил, он сразу же убежал. Я бросился за ним. Ловить его у меня и в мыслях не было, мне просто было любопытно, что произойдет дальше. Куда он побежит? Сколько сможет пробежать с тонкой проволокой на лапе? Выживет ли, потеряв столько крови?

Заяц миновал пролесок, перебрался через реку и, поднявшись на холм, поскакал между деревьев. Я не упускал его из виду и бежал за ним. Я бежал, полагаясь не на глаза, а по запаху крови — сильному, как жареное мясо, и отчетливому, как лунный свет. Более того, движения зайца становились все медленнее. Сперва я бежал, потом перешел на шаг, а еще через некоторое время совсем остановился на поросшем травой склоне. Заяц спрятался под колючим кустарником. Он не пытался убежать, когда я подошел, и не двигался, когда я его схватил. А когда поднял за уши, он совсем обмяк.

Я подумал, что заяц умер. И неожиданно потеряв к нему всякий интерес, выбросил его в заросли. То, что происходило потом, я помню не совсем четко, но это не так уж и важно. Важно то, что сейчас у меня появился вопрос. Все это было случайным совпадением или неизбежностью?

Заяц и женщина. Позавчерашняя ночь и та ночь шестнадцать лет назад. Оба события были идентичны. Почувствовав запах крови, исходящий от жертвы, я поздно ночью преследовал испуганный объект и, в конце концов, в моих руках оставался труп. Оба случая произошли во время перерыва в приеме лекарства. В ту ночь шестнадцать лет назад было посеяно семечко, которое позавчера ночью распустилось цветком. Единственное отличие — девушка с жемчужной сережкой не была ранена, как заяц.

Я задумался. Как можно источать запах крови, не будучи раненым? Может быть, у нее была менструация? Но это предположение показалось мне странным. Почувствовать специфический и ясный запах крови во время месячных в закрытом помещении — в аудитории или классе — это одно, там даже точно вычислишь эту женщину, но на улице — это совсем другая история. Разве такое возможно, не будучи охотничьей собакой?

Оглядываясь назад, я вспоминаю, что каждый раз, когда прекращал прием лекарства, на меня набрасывались запахи, в основном, неприятные. Запах крови и рыбы, вонь из канализации, запах отсыревшей земли и застоявшейся воды, резкий запах деревьев и растений, даже аромат духов и душистых трав, которые так любят обычные люди. Все они становились для меня противными. До сих пор я думал, что это симптомы надвигающегося припадка или галлюцинаций, что это предупреждение о приступе. Сейчас, когда я понял, что все это не так, я не знаю, как объяснить это ощущение, такое странное и чрезмерное.

По опыту я знаю, что снова становился собой, когда прекращал принимать лекарство. Но тогда я отличался от других, было во мне что-то особенное, что заставляло меня воспринимать по-особенному мир и влияло на мою жизнь особенным образом, ведя его особым направлением… Тогда, наверно, это могло быть проблемой. Может быть, именно поэтому тетя прописала мне лекарство?

28 июля. Пятница.

Хэвон рассердилась. Она сказала, что девятилетний ребенок, насмехаясь, ведет с ней свою игру. После возвращения из лагеря и с началом приема нового лекарства он совершенно не слушается и закрывается от нее на сеансах по психоанализу. Когда Хэвон проводила с ним беседу, он хитро и умело противостоял ей, чем совершенно выматывал ее, а во время сеанса в группе с другими детьми он всех провоцировал и накалял атмосферу. А когда она пыталась проводить лечение гипнозом, он притворялся, что вошел в гипноз, и врал. Вчера он вообще сделал вид, что гипноз был слишком глубоким, и он не может прийти в себя. Хэвон чуть со страху не умерла.

Я бессильно пала на колени перед статуей Богоматери и молила: «Мать, премудрая мать, что мне делать?»

Помню, я очень долго боролся с тетей. Примерно около двух месяцев после того, как мама запретила мне ходить в бассейн из-за случая с коробкой брата. После переезда в Инчхон я стоял перед выбором снова заниматься плаванием или бросить, тогда мама предложила мне сделку. Она разрешит мне ходить в бассейн, если я буду добровольно и старательно проходить лечение. Я принял ее условие, и можно сказать, что тетя в конце концов победила.

Я спустился вниз. Стирка уже давно закончилась, я переключил на сушку, достал из холодильника бутылку воды и вернулся в комнату. Следующая запись была за июнь.

3 июня. Суббота.

Прошло сорок девять дней после смерти Юмина и мужа. После ранней утренней службы я посадила Ючжина в машину. Хэвон и отец настаивали поехать вместе с нами, но я отказалась. Я хотела остаться с ним наедине. Я должна побороть в себе все, что кипит внутри, если я хочу и дальше с ним жить. Я надеялась, что эта короткая поездка станет определенной вехой.

Заехав на цветочный рынок в районе Сочходон, я без остановки поехала в сторону города Мокпхо. Он тенью сидел рядом. Ему, конечно, было тяжело, но он не двигался и все время молчал. Даже не говорил, когда был голоден или хотел в туалет. Вжавшись в сиденье, он смотрел в окно или собирал кубик Рубика.

Вдруг я вспомнила, что ни разу не сажала Ючжина рядом с собой. Когда я была за рулем, на соседнем сиденье сидел либо муж, либо Юмин. Мне больше нравилось, когда рядом был Юмин. Он всегда отвлекал меня всякой болтовней, и я не чувствовала усталости, даже когда мы ехали далеко. Я никогда не обращала внимание на Ючжина, который сидел на заднем сиденье. Только сейчас, когда Юмина не стало, я остро ощутила, какой же Ючжин тихий ребенок. Я вспомнила слова Хэвон: «Ючжину нужно что-то особенное, чтобы его сердце забилось быстрее. Мне страшно, потому что я не знаю, что же это».

Дорога до порта Мокпхо заняла больше пяти часов. Мы еле-еле успели сесть на паром, ходивший только раз в день. На острове уже наступило лето. Со стороны мутного моря, которое поглотило моего мужа и Юмина, дул жаркий и влажный ветер. На горизонте надвигались грозовые тучи, и нежно-зеленый лес становился все темнее и темнее. На сибирских яблонях, которые скученно росли тут и там, уже облетели цветы и завязались зеленые плоды. Все было таким безмятежным, что я чуть не расплакалась.

Я остановила машину во дворе пансиона, навстречу нам выбежал администратор. Он проводил нас в домик, где мы останавливались раньше. Две чистые аккуратные спальни, маленькая длинная гостиная, фотография заката на стене, терраса, откуда виднелась колокольня. Все было как в прошлый раз, только намного тише. Даже не было слышно колокола, издававшего звон от ветра.

Я распаковала вещи и аккуратно разложила их. Затем мы вышли из здания — он с букетом хризантем, а я с коробкой в руках. Мы шли по дороге вдоль леса, которая раньше казалось мне такой длинной, будто ее никогда не пройти до конца, но сегодня мы быстро, как до соседней деревни, добрались до места назначения. Мы шли медленно, почти прогулочным шагом, но дошли до обрыва всего за двадцать минут. Вечернее солнце уже садилось за серый каменный остров.

Я открыла ящик и вынула оттуда одежду Юмина и мужа. Несколько дней назад, когда я разбирала их вещи, я отложила красную куртку, которую больше всего любил Юмин, и темно-синий пиджак, который муж носил чаще всего. Я чиркнула зажигалкой, пламя сильно вспыхнуло, раздуваемое западным ветром. Сидя возле огня, я вспомнила один летний день десять лет назад.

В тот день я узнала, что у меня есть дар делать детей. Три месяца спустя после того, как я родила Юмина, я забеременела Ючжином. Юмина я зачала в самую первую ночь, которую провела с моим мужем, еще до свадьбы, а Ючжина — после первой близости после родов. Я думала тогда, что не забеременею, поскольку еще кормила малыша грудью, но залетела.

У меня было плохое настроение. Не просто плохое, а отвратительное. Муж, который был единственным сыном в семье, был очень рад, но я была другая. В то время муж только начал бизнес по импорту мебели, а я работала редактором в издательстве и набиралась опыта. Родив второго ребенка, мне, возможно, пришлось бы полностью оставить работу. Мне было ужасно грустно, казалось, что я состарюсь, пока буду заниматься детьми. Несколько дней я мучилась, размышляя, сохранить ребенка или нет.

Но утром, отправляясь в клинику на аборт, я повстречала их. В момент, когда я покормила Юмина, и он уснул, за окном раздалось кошачье мяуканье. Я вышла на террасу и выглянула на улицу. У ограды, мяукая, сидела белая кошка. У нее не было хвоста и уха. Словно кто-то отрезал их огромными ножницами.

Я пошла на кухню и открыла банку с тунцом. Положила в миску оставшийся рис, смешала его с рыбой и вышла на улицу. Когда я появилась, Беляночка попятилась на два шага назад. Она и боялась, и ожидала чего-то. Я поставила миску у ограды и, отойдя на несколько шагов, прошептала: «Иди поешь».

Кошка боязливо подошла к миске. Она была среднего размера: не котенок, но еще и не кошка. Живот почти вжимался в спину. Я подумала, что от недоедания она толком не могла расти. Лапы совсем тонкие, как сухие палочки, шрам на лбу и перекошенная мордочка. Длинный разрез воспаленных от болезни глаз. Она, наверно, толком и не видела ничего и могла легко погибнуть, переходя через улицу. Я вся распереживалась. Какой урод сотворил с ней такое? Меня душила жалость к кошке и злость к тому жестокому человеку.

Беляночка переводила взгляд с миски на меня. Когда я отошла на шаг, она подошла к еде. Ткнув в миску носом, она понюхала ее содержимое, тут же подняла мордочку и замяукала еще громче. Я переживала, что она разбудит Юмина. Думала, что мое угощение пришлось ей не по вкусу или она не голодна, хотя живот вжался в спину.

Мяуканье становилось все громче и громче, как у мартовского кота. Только когда из-за угла ограды появилась полосатая кошка, я поняла, что Беляночка кого-то звала. Она отошла назад и наблюдала, как Полосатая полностью съела все, что было в миске. Пока она ела, Беляночка поглядывала на меня. Только в этот момент я заметила у нее под животом соски. Полосатая была котенком Беляночки. Казалось, она впервые ела что-то, кроме материнского молока, если, конечно, в худосочном теле Беляночки, не отличающемся от котенка, оно вообще было. Можно было подумать, что котенок родил котенка.

Через некоторое время Полосатая отошла от миски, и только тогда к ней приблизилась Беляночка. Она вылизала языком миску, где не осталось ни рисинки и, подняв голову, посмотрела на меня. Голодные синие глаза говорили: «А для меня еще риса не найдется?».

Ни риса, ни консервов не осталось. Не было даже супа с морской капустой. Я несколько дней не ходила в магазин, и холодильник был пустым. Я покачала головой. Больше ничего нет, извини.

Мне показалось, что Беляночка поняла меня и пошла восвояси с радостной и сытой Полосатой. Глядя им вслед, я испытала очень сложное чувство. Удивление от того, что после такого жестокого насилия кошка выжила и при этом родила котенка. Грусть от того, что она ходит и клянчит еду для своего котенка-переростка. Восхищение ее терпением, когда она, подавив в себе чувство голода, ждала, пока поест ее детеныш.

С того дня я начала кормить бездомных котов. Я не пошла в больницу, решив родить и вырастить этого ребенка. Вторая беременность отличалась от первой, как и характер детей. Юмин был очень активным. Он без конца пинал меня в живот, от чего я каждый раз ужасалась. С ним у меня был сильный токсикоз, и до самых родов я почти ничего не могла есть. Похоже, ему очень нравилось в животе — я родила его после стимуляции, переходив на пятнадцать дней больше от предполагаемой даты родов.

С Ючжином все было наоборот. Не будь живота, я бы вообще забыла, что беременна. Таким он был тихим. Он будто знал, что в самом начале его жизнь висела на волоске, и рос тихо и осторожно. Он родился, не досидев в животе положенных девяти месяцев. Случилась отслойка плаценты, и меня срочно прокесарили. У меня было сильное кровотечение, я потеряла сознание. Борясь за мою жизнь, врачам пришлось удалить мне матку. Ребенок родился, чуть не убив меня, словно мстил за то, что я хотела сделать девять месяцев назад.

Два ребенка, жизнь которых началась так по-разному, с возрастом становились все больше непохожи друг на друга, разве что только внешне были одинаковыми. Характер, поведение. Юмин был веселым, добродушным и милым ребенком. Все его любили. Ючжин — полная его противоположность, казалось, основная функция молекул его ДНК — молчание. Он был настолько молчалив, что я и не помню, когда он вообще начал говорить. Он всегда бесшумно двигался и не оставлял следов, однако внимание людей привлекал именно он. Он приходил и уходил, но все равно незримо чувствовалось его присутствие. Прохожие часто смотрели на него. Он обладает странным магнетизмом, который нельзя объяснить его заметностью или притягательностью. Он может не общаться с другими, не реагировать на них, но эта сила заставляет нервничать и обращать на себя пристальное внимание.

По словам Хэвон, самая большая разница между мальчиками заключалась в их способах восприятия. Юмин принимал себя через отношения с людьми, а Ючжин был полностью настроен только на себя, поэтому его критерий оценки людей работал только через призму того, что выгодно или вредно лично ему.

Тогда я обиделась, но сейчас мне даже любопытно. Я для Ючжина — выгода или вред?

В тетради осталось всего несколько листов. Но я встал, спустился на первый этаж и, открыв дверь стиральной машины, достал оттуда белье. Оно было полностью сухим. Я загрузил в стиральную машину одеяло и простыню, насыпал стиральный порошок, налил хлорку и включил стирку на высокой температуре. Я понес сухое белье на кухню и вдруг почувствовал голод. Я вспомнил, что со вчерашнего вечера съел только один пирожок. В кастрюле на газовой плите остался суп с морской капустой, который сварил Хэчжин. Я включил огонь и подогрел суп. Положил на стол палочки, достал из холодильника закуски. В голове, как стрекотание цикады, постоянно трещали слова тети, сказанные шестнадцать лет назад.

Ючжину нужно что-то особенное, чтобы его сердце забилось быстрее. Мне страшно, потому что я не знаю, что же это.

* * *

Ючжину нужно что-то особенное, чтобы его сердце забилось быстрее. Мне страшно, потому что я не знаю, что же это.

Слова тети не шли у меня из головы, когда я вошел в душ с зубной щеткой во рту. Что-то особенное… Как она могла знать то, о чем я и не подозревал все эти годы? Она заставляла меня пить лекарства, чтобы подавить мою натуру, требующую чего-то особенного? Если так, значит, мама узнала об этом раньше тети, ведь именно она привела меня к ней. Само собой, для этого был повод. Но какой? В прочитанных мною записях я пока не нашел никаких зацепок.

Я вышел из ванной и голым сел за стол. Мне не хотелось одеваться, к тому же было жарко. Словно на женщину во время климакса, на меня волнами накатывал жар. Я открыл сотовый, который оставил на столе, и вошел в интернет, думая, что, возможно, появились какие-то новости.

Появились. Новости, в которых, ссылаясь на известного профайлера, говорилось, что преступником, предположительно, был молодой человек крупного телосложения и с опрятной наружностью. Мне стало любопытно, по какому критерию определяют опрятную наружность. Может быть, под этим имелась в виду «невинная» внешность, из-за которой женщины, не боясь, могут идти за этим человеком? Или же это «красота»? И еще — что значит «молодой»? Сорокалетний моложе пятидесятилетнего, тридцатилетний — сорокалетнего, двадцатилетний — тридцатилетнего, а тинейджеры так и того моложе. Наверно, он имел в виду человека, которому чуть за двадцать. «Крупного телосложения» было мне понятно. Чтобы подавить сопротивление жертвы и сразу же убить, для этого нужна сила.

В поисковую строку я ввел словосочетание «население района Кундо в Инчхоне». В первом и втором микрорайоне проживало всего 24 343 человека. А сколько же среди них крупных двадцатилетних мужчин с опрятной внешностью? Неважно, сто или тысяча. Маловероятно, что я в их списке буду где-то в конце. Поэтому, может быть, уже завтра утром ко мне придут полицейские, ведь в нашей квартире проживают сразу два человека, подходящих под описание профайлера. Я не могу запретить им прийти. А что я могу сделать? Просто ждать, делая то, что я должен делать. Я перелистал тетрадь.

12 мая. Пятница.

Я пошла с Ючжином в детскую клинику. Она была больше, чем я ожидала — шесть отделений и шесть крупных специалистов. Среди них главный врач Ким Хэвон, которая пользовалась огромной популярностью и уважением. Когда я хотела записаться к ней на прием, мне сказали, что ждать придется очень долго. Я проигнорировала медсестру, которая предлагала мне другого врача, и пошла в зал ожидания.

Мне до смерти не хотелось встречаться с Хэвон, хотя я сама к ней пришла. У меня было тяжело на душе. Не из гордости, а из-за страха. Я очень боялась, что предупреждение, данное ею три года назад, может оказаться правдой.

Это было летом, когда Ючжину исполнилось шесть лет. Я все еще работала в издательстве, а Хэвон — в больнице при университете, специализируясь на поведенческих расстройствах у подростков и набираясь опыта. В тот день в пятницу мы договорились встретиться вечером. По закону подлости, когда я должна была уходить с работы, появились срочные дела, и я задержалась. К тому же из-за сильного дождя на улице были пробки. А сестра закончила в тот день на редкость вовремя. Поэтому Хэвон сама поехала в изостудию, забрала Ючжина и Юмина и ждала в назначенном месте.

Я в спешке вбежала в ресторан. Хэвон сидела за столом одна и внимательно во что-то всматривалась. Дети играли в детском уголке. Юмин прыгал с незнакомыми детьми в сухом бассейне с шариками, а Ючжин сидел, прислонясь к стене, и играл с кубиком Рубика. Я села за стол. Хэвон, словно ожидала меня, протянула мне то, что она до сих пор разглядывала.

Это был выдранный из блокнота неразлинованный лист бумаги. Он был весь мятый. Когда я разгладила его, то увидела какие-то каракули, нарисованные красным масляным мелком — раскрытый зонт, на острие которого воткнута голова девочки. Лицо закрашено темно-серым цветом, вместо рта крестик. Глаза нарисованы двумя кружками. На зонтике торчали черные длинные волосы, похожие на морскую капусту. В волосах диадема, по ручке зонта стекают капли, а за зонтом поднимаются черные тучи.

Хэвон пояснила, что это рисунок Ючжина. И спросила, видела ли я раньше такого рода картинки. Я не видела ничего подобного. На самом деле я никогда внимательно не просматривала альбомы и детские дневники с рисунками Ючжина. Тем более, такие небрежные каракули, оставленные в блокноте. Поэтому я не могла ничего ей рассказать о картинках своего шестилетнего сына. Возможно, это прозвучит как оправдание, но я была слишком занята, а Ючжин обычно и не настаивал на внимании. С тех пор, как он все научился делать сам, он и делал все сам. Классный руководитель всегда выделял его, как очень самостоятельного ребенка, будто он был таким с самого рождения.

Я спросила Хэвон, в чем проблема, хотя и сама понимала, что мой голос был очень раздраженным. Так я говорила ей: Ты что, хочешь проводить психоанализ по каракулям шестилетнего мальчика? Или ты хочешь критиковать его нравственность? Перестань. Кто знает, вдруг эта мазня окажется первой картиной гениального художника, который удивит весь мир. Жан-Мишель Баския тоже был ребенком, рисовавшим непонятные граффити на улице.

Хэвон пустилась в объяснения. Когда она приехала в изостудию, как раз закончились уроки. Юмин первым выбежал из студии навстречу тете. Затем появился Ючжин. Он шел под зонтом вместе с девочкой в белом платье. Девочка была очень красивой, это было видно даже издалека. Зонтик склонился над ней, они оба глядели друг на друга и смеялись. Видимо, Ючжин с ней дружил.

На дороге были пробки, и мы очень долго добирались до ресторана. Все это время Ючжин, сидевший сзади, что-то рисовал мелками. Он не обращал внимание на болтающего Юмина, который сидел на переднем сиденье. Ючжин перестал рисовать, только когда Хэвон припарковала машину. Он положил блокнот на колени, собрал цветные мелки и положил их в сумку. В этот момент Юмин быстро протянул руку к блокноту, Ючжин схватил его, и в одно мгновение Юмин вырвал из него лист. Ючжин сердито смотрел на брата.

Хэвон отняла у Юмина картинку. Она просто хотела вернуть ее хозяину, но случайно увидела рисунок. На картинке была та самая девочка. Длинные волосы с аккуратной челкой и ободок, похожий на диадему. Когда Хэвон уточнила, та ли это девочка, мальчики промолчали. Ючжин попросил вернуть рисунок. Хэвон не отдала, а Юмин тихо и грустно сидел на переднем сиденье. Он все пытался угадать настроение Ючжина. Наверно, он чувствовал себя виноватым.

Хэвон отдельно поговорила с Юмином. Тот сказал, что Ючжин нарисовал такую картинку не в первый раз. Когда появляется девочка, которая ему понравилась, он рисует подобный рисунок и на следующий день втайне кладет в ящик ее стола или в сумку. Девочки, поневоле получавшие подобные подарки, ужасно плакали, но учителя до сих пор не нашли виновника.

Хэвон предложила мне провести тесты. Сказала, что у Ючжина, возможно, есть серьезная проблема. Я почувствовала, как горело мое лицо, будто ни с того ни с сего меня ударил по нему незнакомый прохожий. Я не могла сдержать раздражения. Спросила ли она и самого Ючжина, а не только Юмина? Дала ли ему объясниться?

Хэвон кивнула головой. Когда она спросила Ючжина, почему он нарисовал такую картинку, он ответил одним словом. Интересно. Он не объяснил, что ему было интересно. Рисовать картинку. Или наблюдать, как испугавшиеся девочки плачут.

Я не могла согласиться на предложение Хэвон. Более того, мне было ужасно неприятно. А что такого? Дети же часто воображают то, что может шокировать взрослых, или могут это нарисовать, или просто поиграть с этим. Я сказала про это Хэвон. Может, она забыла, что Ючжину всего шесть, а не шестнадцать.

Хэвон ответила, что в шестнадцать уже и не нужно было бы проводить тесты, потому что он бы уже сидел в детской тюрьме.

Она сказала, что обычные дети творят такие дела, не задумываясь о последствиях, а Ючжин прекрасно знает, что он делает. То, что я никогда не видела его картинки, как раз тому свидетельство. Если человек что-то прячет, значит, он знает, что это надо прятать. Раз такое уже повторялось несколько раз и его не поймали, говорит о том, что он очень дотошный.

У меня закружилась голова, щеки пылали, я была в ярости. Мне казалось, что она считает Ючжина потенциальным преступником.

Но даже увидев мое разгневанное лицо, Хэвон не отступала. Она указала на голову девочки на картинке и сказала: «Это вообще-то не та девочка, это ты. Для мальчиков в возрасте Ючжина все женщины являются воплощением мамы. Ребенок отрезал голову мамы и воткнул ее на кончик зонта, значит, у него серьезные проблемы, и я предлагаю узнать, в чем они заключаются. Почему ты сердишься?»

Я забрала детей и вышла из ресторана. Останься я еще ненадолго, я бы, чего доброго, оттаскала бы Хэвон за волосы. Если уж говорить начистоту, мы с Хэвон всегда были скорее соперницами, чем сестрами. Поскольку мы были погодками, у нас была общая одежда, общие книги. Хэвон всегда была первая в учебе, но терпеть не могла, когда на конкурсе сочинений я получала хотя бы грамоту. Ей все без конца делали комплименты, говоря, что она умная, но, когда изредка хвалили меня, она становилась чернее тучи. Назло мне она крупно подписала своим именем книгу из серии мировой литературы, которую я особенно любила. А на грамоте исправила один слог в имени и превратила ее в свою. Иногда она крала мои эссе по художественной литературе и сдавала их как свои. Когда мы стали взрослыми и каждая стала жить своей жизнью, между нами всегда чувствовалась какая-то напряженность. Это нельзя назвать безразличием, это было противостояние. Иногда мой муж жаловался на то, что Хэвон относилась к нему, как к малолетке. Вот и этот случай из той же серии.

С того дня я перестала общаться с Хэвон. Даже услышав, что она открыла свою собственную клинику, я не поздравила ее. Во время праздников или в день рождения отца я старалась с ней не сталкиваться. Хэвон тоже не связывалась со мной. Мы впервые встретились месяц назад на похоронах Юмина и моего мужа.

Уходя с похорон, Хэвон сказала мне прийти к ней, если понадобится помощь. Я прекрасно знаю свою сестру — это было сказано не из простой вежливости. Она предлагала «как-нибудь пообедать вместе», только когда и правда собиралась это сделать. Значит, предложение прийти к ней означало, что она хочет мне помочь, несмотря на то, что было. Возможно, я выглядела так жалко, что ее обида полностью испарилась. Или она уже предвидела, что вскоре я приду к ней вместе с Ючжином. Так это или нет, но сейчас мне действительно была очень нужна ее помощь. По правде говоря, она была моей единственной надеждой.

Примерно через час мы с Хэвон сидели напротив друг друга. Увидев меня, она особо не удивилась. Не спросила, зачем я пришла или как я поживаю. Мне бы хотелось, чтобы она что-то сказала мне, облегчив тем самым ситуацию. Но она просто молча смотрела на меня. Мне пришлось начать. Перед тем как рассказать о причине моего визита, я напомнила ей о врачебной тайне. Секреты пациента, которые она узнает во время лечения, должны остаться между нами.

Хэвон ответила не сразу. В ее глазах, которые смотрели прямо на меня, читались противоречивые эмоции. Но читались они четко, как рекламный щит на улице. Замешательство от того, что она должна поклясться сохранить тайну; неприязнь к человеку, который просит о помощи и при этом сам выдвигает условия; любопытство узнать причину моего визита; чувство ответственности перед сестрой, нуждающейся в помощи. Я подождала, пока она вернет контроль над собой. Я должна была получить обещание сохранить тайну, иначе я не могла ей ничего сказать.

Я попила воды, которую принесла медсестра. Хэвон заговорила только тогда, когда я уже почти выпила всю воду. В конце концов она пообещала. В этот момент я потеряла дар речи. Все слова, которые я готовила несколько дней, сразу смешались в голове. С чего же мне начать? Да, надо начать «с ночи того дня».

Я начала рассказывать. Я очень старалась говорить ясно и, по возможности, равнодушно, но максимально логично. Пока я не закончила рассказ, Хэвон хранила молчание. Выражение ее лица также не менялось. Мне показалось, что она даже ни разу не моргнула. Выслушав меня, она спокойно спросила, что я хочу от нее.

Я хотела протестировать его. Сделать ему тест, который она предлагала три года назад. Мне казалось, что, если между «серьезной проблемой, о которой мы тогда говорили» и «событием того дня» не было связи или причинно-следственных отношений, если «событие того дня» было случайным, я могла бы простить Ючжина, и даже смогла бы избавиться от ненависти к нему и не бояться его. Смогла бы жить с ним и дальше.

Хэвон вместо того, чтобы просто согласиться сделать тест, задала мне вопрос, которого я больше всего боялась. Если результат будет таким, каким она ожидала, что я буду делать? Смогу ли я повести себя в этой ситуации здраво? Я с силой сжала пальцы. Словно стон, из меня вырвались слова. Хэвон, пожалуйста… На глаза наворачивались слезы. Я опустила голову, и по щекам рекой полились слезы, как каждый раз в детстве, когда мы ссорилась с Хэвон. Только когда я чуть не умерла, она глубоко вздохнула и с сердитым лицом приняла мою просьбу.

Она объяснила мне, что анализ будет проходить несколько дней. Сперва в своей клинике Хэвон проведет основные исследования и психологические тесты, а после этого попросит своих коллег из центра по исследованию мозга при больнице университета, где она работала до этого, провести детальный анализ. Я немного переживала из-за слов «попросит своих коллег», но решила довериться ей. Она просто так не обещает, а уж если пообещает, то держит слово.

В глазах кололо. Я ненадолго оторвался от тетради и прислонился головой к спинке стула. Ладонью я нажимал на глаза и думал о голове девочки. Но сколько ни пытался, никак не мог вспомнить эту картинку. Однако мне было ясно, что дело не только в ней, мама отвела меня на лечение к тете из-за чего-то еще. Ведь мама стала бояться меня только через три года после того, как я в своем воображении художника убил маму. Значит, все из-за событий «того дня».

Чтобы узнать, что это за события и когда они произошли, я снова вернулся к тетради.

Следующая запись была неделю спустя.

19 мая. Пятница.

Прошла неделя, показавшаяся целой вечностью. Это были очень тяжелые дни, мне казалось, что я умираю. Сегодня утром перед тем, как выйти из дома, я посмотрела на свое отражение в зеркале, висевшем в прихожей, оттуда на меня смотрел живой труп. Желтая кожа, впалые глаза, под ними черные круги, будто меня ударили кулаком. Растрепанные волосы и одежда, как у сумасшедшей. Я было подумала, не подкраситься ли немного, но потом, как и была, спустилась в гараж. Сил, да и настроения, для этого не было.

Хэвон краем глаза посмотрела на меня, покачала головой и отвела взгляд к анамнезу. Посадив меня перед собой, она тянула время, просматривая результаты тестов. Я наблюдала за ней, и мне казалось, что у меня вот-вот разорвется сердце. Я будто ждала исполнения смертной казни. Точно не зная, чего я хочу, я просто обратила все свои мольбы к Деве Марии. Любящая Богоматерь…

Сестра сказала, что результаты оказались не такими, как она ожидала. Не потому, что она ошиблась, а потому что все оказалось намного серьезнее. Я сильно сжала руки в кулаки, потом быстро разжала их и положила на колени. Спина покрылась потом. Хэвон добавила, что она в замешательстве. Не только она, но и коллеги из университета столкнулись с подобным случаем впервые. Наверно, поэтому результаты пришли с опозданием. Сестра сказала, что они несколько раз основательно все обсудили: вдруг они что-то упустили или неверно оценили.

У Ючжина, по крайней мере, не было выявлено отклонения в физическом развитии. Его умственные способности были очень высокими, и он обладал бÓльшим самообладанием, чем дети его возраста. Его сложно было чем-либо взволновать. Странность заключалась в том, что ритм дыхания и пульс сильно падали именно тогда, когда ему надо было на чем-то сконцентрироваться. Все это не потому, что он такой послушный, тихий или терпеливый. Чтобы у Ючжина быстрее забилось сердце, ему нужно что-то особенное.

Хэвон сказала, что ей страшно, потому что она не знает, что это. Сначала они провели тесты и анализы, предполагая, что у него детское поведенческое расстройство, а оказалось совсем не так. По выводу врачей, у Ючжина была дисфункция миндалины в мозгу. Значит, в пищевой цепочке он являлся хищником.

Я, как дура, моргала глазами. Как он может быть хищником?

Хэвон безапелляционно заявила: «Ючжин опасен. Среди социопатов он находится на самом верху иерархии, он — хищник».

Хищник?.. Это бессмысленное слово объясняет прошлые шестнадцать лет?.. Этот абсурдный диагноз управлял моей жизнью?..

Голова, работавшая со вчерашнего утра с огромной скоростью, резко затормозила. Жар и холод, в которые меня попеременно бросало, неожиданно отступили. Многочисленные мысли, нахлынувшие на меня, словно наводнение, в одночасье прекратили свое течение. Я оторвал глаза от тетради. Запись продолжалась, но я больше не хотел читать. У меня было такое ощущение, будто я читал про какого-то религиозного фанатика из секты «Миссионерской церкви Дами», которая верила, что знаком конца света станет утроившееся солнце. Для него вопрос, конечно, существенный, но не имеющий ко мне никакого отношения.

Ты думаешь, что это так?

Раздался из-за спины голос мамы. Я встал и подошел к стеклянной двери на террасу. В пасмурном и темном воздухе мама качалась на качелях. Серое небо нависало прямо над навесом.

Может, тебе почитать дальше?

Я покачал головой. Неинтересно.

Тебе же любопытно, что это за события «того дня»?

Мне это было не интересно. Интересно было другое. Почему мама продолжала заботиться обо мне? Она даже пошла к тете, с которой порвала отношения, и умоляла о помощи. Если она так меня боялась, ей, наверно, было лучше надеть удавку мне на шею и заточить в подвал. Это было бы лучше для нас обоих. Ведь тогда я не стал бы убийцей, а мама осталась бы жива.

— Ючжин!

На этот раз меня позвала не мама. Голос доносился из-за двери. Я обернулся.

— Ты у себя?

Кто-то стучался ко мне в дверь.

* * *

Ручка двери повернулась. Я посмотрел на настольные часы. 1:48.

Почти как вчера утром, когда в мою дверь стучал Хэчжин. На столе открытая тетрадь, дверь в комнату не заперта. Я же был дома один, закрываться было ни к чему. Только в отличие от вчерашнего дня, я был голый, и у меня не было времени долететь до двери комнаты. Дверь уже открывалась. В дверном проеме показалась нога в полосатом носке. Следом появилось лицо хозяйка этой ноги. Рот, который запросто проглотил бы огромного питона, растянулся в дружелюбной улыбке.

— Чем ты занимаешься?

Это была тетя. Я, конечно, предполагал, что она рано или поздно заявится, но не так же неожиданно, не прямо сейчас. Более того, я и представить себе не мог, что она сразу ворвется в мою комнату. Даже моя мама, которая, как никто другой, умела действовать напролом, тете и в подметки не годилась. Ей так любопытно, чем я занимаюсь, что она хочет проверить это, неожиданно ворвавшись в мою комнату?

Я опустил голову и окинул взглядом свое голое тело. Моя пушка была во всеоружии, а волосы на лобке встали дыбом. Живот вжался внутрь. Мышцы на ягодицах сильно напряглись, как холмики на грядках. Нервная система пришла в полную боевую готовность. Мой кровный враг был здесь.

— Что случилось?

Я сделал шаг в сторону стола и плотно к нему прижался, немного раздвинув ноги. На открытой тетради лежала моя пушка, словно сейчас выстрелит. С лица тети, которая приближалась, глядя на стол, совсем исчезла улыбка. Она что-то неясно буркнула себе под нос и отвернулась в сторону. Нити ожерелья, которые она носила словно шаман из племени масаев, шумно закачались у нее на шее.

— Почему ты в таком виде?

Ее голос не был смущенным. Но и восторженным не был. В нем читалось любопытство — с чего это я демонстрирую свой пенис в самом расцвете сил. Читалось, и очень отчетливо, что она относится ко мне, как к молокососу. Малыш, я твоя тетя. Я человек, который видел тебя еще тогда, когда твой пенис был размером с небольшой краник. Теперь этот краник подрос и стал размером с душ, чего тут бояться.

Я посмотрел на тетин зад, упруго проступающий сквозь джинсы. Единственная часть ее сухощавого, как палка, тела, которая имела мягкую округлую линию. Каждый раз, когда я ее видел, она напоминала мне футбольный мяч, лежавший посреди пустыря, и поэтому мне инстинктивно хотелось ударить по ней ногой. Но каким образом этот мяч докатился сюда? Как он миновал подъезд и преодолел нашу входную дверь?

Долго ломать голову над этим не пришлось, я сразу понял ответ. Хэчжин. Наверно, вчера он заехал к тете в клинику и передал ей ключи от подъезда и квартиры.

— Это я хотел тебя спросить, почему ты стоишь в таком виде?

Тетя повернулась и скрестила руки на груди, расслабив таким образом плечи.

— Сперва оденься. Безобразие!

Она вела себя очень спокойно, будто, если надо, готова была ждать и тысячу, и десять тысяч лет, пока я не оденусь. От этого я чуть не причмокнул языком. Старая дева, которая ни разу не была замужем, а такая бесстыжая.

— Это будет немного затруднительно, ты загораживаешь мой шкаф.

Тетя повернула голову и посмотрела назад. Потом в один миг краем глаза окинула меня с головы до ног. Похоже, она решила, что ситуация складывается не в ее пользу, поэтому разомкнула руки и, повернувшись к двери, спросила:

— Может быть, ты тогда спустишься на первый этаж?

— Хорошо.

До двери было всего три-четыре шага, пока тетя проходила это короткое расстояние, она всячески стремилась показать, что не смутилась и не потеряла свой авторитет. Она выпрямила спину и с гордо поднятой головой неторопливо вышла из комнаты. Дверь с грохотом закрылась.

Ючжин опасен. Среди социопатов он находится на самом верху иерархии, он — хищник.

Слова тети эхом отдавались в моей голове. Я опять повернулся к маме и спросил:

— Мама, тетя пришла меня сожрать. Что мне делать? Поддаться или сожрать ее самому?

Мама ничего не отвечала. Она улыбнулась, растянув свои алые, как у Джокера, губы, — мол, делай, как хочешь.

Я повернулся и закрыл тетрадь, оставив непрочитанными несколько страниц. Пусть я сгорал от любопытства узнать, что же такого произошло в «тот день», сейчас не время заниматься чтением. Я убрал тетрадь в ящик стола и оделся во все черное: трусы, тренировочные штаны и футболка. Задвинул жалюзи и босиком стал бесшумно спускаться по лестнице.

Тети не было ни в гостиной, ни на веранде, ни на кухне. Комната мамы была заперта, а причин входить в комнату Хэчжина у нее не было. Я подумал, что она в ванной около прихожей, и прислушался — ни звука. На стойке лежали светлое серое пальто и синяя кожаная сумка, больше похожая на короб для доставки товаров. Она была огромной и крепкой, в ней легко поместилось бы пять порций лапши чачжанмен.

Вдруг я вспомнил прочитанную мной когда-то фразу. Залезть женщине в сумку все равно что заглянуть ей в душу. Меня так и тянуло залезть к ней в сумку, я никогда так не интересовался тетиной душой. Что это за душа такая, которая своими проницательными глазами разглядела в картинке шестилетнего мальчика убийцу матери? Что это за душа, которая вынесла девятилетнему племяннику приговор — хищник? Что за морда у души, которая полностью разрушила жизнь человека под предлогом лечения? Что за сердце у души, которая посмела одна прийти на территорию хищника?

Рядом с «тетиной душой» лежала коробка. Сквозь пластик наверху виднелось ее содержимое — торт размером с гамбургер. Я прошел мимо обеденного стола и через кухню направился к веранде, где стояла стиральная машина. Я двигался беззвучно, затаив дыхание, но в голове стоял шум — Оптимист и Реалист впервые за долгое время стали союзниками и в унисон кричали. Не кипятись, просто как-нибудь успокой тетю и отправь ее домой целой и невредимой.

Тетя стояла перед стиральной машиной. Голова вытянута вперед и наклонена немного с сторону, глаза через стеклянную дверь разглядывают содержимое стиральной машины. Зеленые огоньки на панели не горели. Наверно, стирка давно закончилась. Я, держа руки за спиной, встал за тетей. Я чувствовал себя в привычных обстоятельствах — разве что не было тумана и я был дома. Я молча наблюдал за тетей, которая открыла дверцу стиральной машины, пошарила внутри и, схватив конец одеяла, резко вынула его наружу. У меня руки зачесались пнуть ее ногой под зад, запихнуть в стиральную машину и закрыть дверцу.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Рука тети резко остановилась, а плечи слегка дернулись. Будь на ее месте мама, она бы широко открыла глаза и громко крикнула мне: «Не подкрадывайся за спиной».

— С чего это ты вдруг постирал одеяло?

Тетя медленно убрала руку и обернулась. Выражение ее лица было спокойным, словно она с самого начала знала, что я был у нее за спиной. Угол одеяла, который она вытянула из стиральной машины, шлепнулся вниз, как рука мертвеца.

— Ты что, описался во сне?

По лицу тети скользнула улыбка, словно ей понравилась эта шутка. Я тоже улыбнулся.

— Ты пришла помочь нам по дому, пока мама в отъезде?

— Нет, я услышала, как запищала стиралка, и просто подошла сюда взглянуть.

Тетя посмотрела на стиральную машину, а потом снова перевела взгляд на меня.

— Стирка же закончилась, верно?

— Оставь, я сам.

Повернувшись полубоком, я отошел от входа на веранду. Скорее выходи, сука.

— Ну, ладно.

Тетя отошла от машинки. Мы стояли с ней лицом к лицу у входа на веранду и мило улыбались друг другу. Тетя просканировала взглядом мою черную одежду, а я смотрел на ее морщинистую шею, похожую на хобот слона. Вдруг я вспомнил прошлые новогодние каникулы, которые мы провели в Японии у горячих источников в Кусацу.

Это была семейная поездка: мама, я, Хэчжин, тетя и дедушка. Там нам неожиданно встретилась одна женщина, ребенок которой был пациентом тети. Тетя всем своим видом показывала, что совсем не расположена к общению, но та, не обращая на это никакого внимания, бестактно задерживала ее и безудержно болтала. Она тоже приехала сюда со всей семьей; ребенок благодаря тете стал спокойным, и теперь ему нужно только учиться. На этом ей и следовало бы остановиться. Но она мельком увидела мою маму и начала тараторить, делая ей комплименты. Какая же красивая у вас младшая сестра! Вылитая Джуди Фостер в молодости… Растерянная мама поправила ее, пояснив, что она старшая сестра. Тогда та женщина, как француженка, много раз повторила «оляля». Ну, ничего себе, а я-то подумала, что вы намного младше. В чем ваш секрет? Я до сих прекрасно помню лицо тети, на котором появились глубокие складки морщин, как ступеньки на лестнице, помню ее бормотание после того, как женщина отошла уже далеко. Сумасшедшая сука, это я-то старшая?

— Когда вернется Хэчжин? — Тетя нарушила тишину, и я тоже ответил вопросом на вопрос:

— А ты сама его не спросила вчера во время вашей встречи?

Тетя вопросительно наклонила голову.

— С чего ты решил, что я виделась с Хэчжином?

— А иначе как бы ты смогла войти в дом? Произнесла «сим-сим откройся»?

— Ну, код от входной двери я знаю давно. А в подъезд я попала за входящим внутрь жильцом. А в чем дело?

Тетя вдруг широко улыбнулась, обнажив десны, словно она что-то поняла.

— А, наверно, у тебя испортилось настроение из-за того, что я ворвалась в твою комнату.

Я в очередной раз убедился, что джентльменские манеры никак не помогают жить. Была же возможность сразу обшарить «душу тети» и обнаружить там ключи от нашего дома. Тогда бы сейчас я мог сунуть ей в лицо с ужасными деснами доказательство того, что она соврала.

— Я вот и торт тебе принесла, чтобы отпраздновать сдачу экзамена. — Она подошла к стойке и подняла коробку с тортом.

— Не стоило… Я же не госэкзамен на юриста сдал.

Я пошел на кухню. Тетя вздернула брови — ну, что за скромность?

— Попасть в юридическую школу — это уже большой успех. Узнай об этом твоя мама, она бы уже закатила большую вечеринку, всех соседей бы позвала, разве не так?

Вечеринка? Да ей даже не нравилось, что я поступил на юридический факультет. Она тогда ни с того ни с сего предложила мне специализироваться на философии, этике или богословии. Ее план на мою жизнь был таков. Закончить университет, поступить в магистратуру, получить ученую степень и, проводя научные исследования, писать книги. Кажется, теперь я понял, откуда ноги растут. Это все из-за этой женщины. Женщины, которая держит передо мной торт и спрашивает: «Разве не так?»

Возможно, мама и тетя вместе придумывали тюрьму без стен, в которой можно на всю жизнь заточить хищника. Чтобы этот хищник не навредил себе и другим, чтобы жил вроде как среди людей, но не общался с ними. Из-за этого я до окончания университета должен был жить как ребенок: возвращаться домой до девяти вечера и не иметь возможности путешествовать одному.

— Отметим, когда вернется Хэчжин?

Я не ответил.

— Да, все-таки веселее, если он будет с нами.

Тетя сама задавала себе вопросы и сама отвечала. После чего с тортом в руке прошла мимо меня к холодильнику. Было ясно, что она собирается ждать до тех пор, пока Хэджин не вернется домой.

— От мамы пока никаких вестей? — спросила тетя, кладя торт в холодильник.

— Нет, никаких.

Я вышел из кухни и сел за стойкой со стороны гостиной. Отсюда я мог наблюдать за тетей, не поворачивая головы.

— До сих пор ничего? — спросила тетя, как бы между делом, будто изучая содержимое холодильника.

— Она на машине поехала?

В этот момент я сразу вспомнил машину мамы, которая должна была стоять на подземной стоянке. Наверно, тетя проверила это, когда парковалась сама. Я опередил ее.

— Вчера я спустился в гараж посмотреть. Машина мамы была там.

— Мама уехала не на своей машине?

Этот вопрос означал, что она не верит мне. В самом деле этого не могло быть. Мама, если на то не было веской причины, всегда ездила на своей машине. Была бы возможность, она бы и на тот свет на ней поехала. Но раз уж я так сказал, я решил настаивать на своем.

— Может быть, она поехала не одна. Тогда вполне вероятно, что и на чужой машине.

— С кем это?

— Знал бы, уже давно попытался бы с ним связаться.

Тетя закрыла холодильник и подошла ко мне. Я увидел ее великодушное лицо — интересно, как долго она его репетировала, наверно, угрохала на это кучу времени. Какое истинное лицо скрывалось под ним? Сердитое? Взволнованное? Испуганное?

— Но Ючжин, — тетя заговорила со мной наидобрейшим голосом, словно разговаривала с сыном: — Почему заперта комната мамы? Она всегда запирает ее, когда уходит?

Я чуть не сказал «да», но сразу вспомнил, как вчера утром мы спорили с Хэчжином, находясь по разные стороны двери маминой комнаты. Вряд ли разговор тети и Хэчжина зашел так далеко, но я решил на всякий случай придерживаться одной версии.

— Я закрыл, а что?

— Ты? — переспросила тетя — ее зрачки расширились от удивления и стали размером с изюмины.

— Потому что вчера вечером к нам приходили полицейские.

— Полицейские?

Тетя поджала губы и посмотрела на меня с таким выражением лица, какое обычно делают люди, услышав что-то удивительное. Хоть бы сыграла как-нибудь пооригинальнее, может, морда стала бы привлекательней.

— Мне кажется, кто-то сделал ложное заявление в полицию, что в нашу квартиру проникли грабители.

— Правда? А полицейские назвали имя заявителя?

На самом деле ее интересовало не это, а то, о чем я разговаривал с полицейскими.

— Они сказали, что заявитель звонил из телефона-автомата недалеко от улицы Инханно. Сказали, что просмотрят камеры видеонаблюдения и сразу выяснят, кто это был. Я попросил их сообщить и мне.

Тетя что-то хотела сказать, но передумала.

— Мне же тоже любопытно, кто это сделал.

Мы смотрели друг на друга, читая мысли собеседника. Тетя прочла, что я знаю, кто заявил в полицию. А я прочел, что тетя это прочла. Наш разговор на этом, можно сказать, закончился.

— Ну, все равно не пойму, зачем ты запер мамину комнату?

— Потому что, пока я ходил в комнату за паспортом, они без разрешения туда вошли. Не хотел, чтобы такое повторилось, вот и запер.

Тетя прищурила глаза, она не верила ни единому моему слову.

— Ключ от маминой комнаты у тебя?

Я посмотрел на угловой шкаф. Тетя тоже перевела взгляд туда.

— Не откроешь?

— Зачем?

— Я хочу сполоснуться. Так торопилась сюда, что даже толком и не умылась.

Умыться, значит, времени не было, а напялить бусы и серьги — хоть отбавляй. Я большим пальцем ткнул на ванную около прихожей.

— Умыться можно и там.

— Это же ванная Хэчжина. Мне что, на любую мелочь у тебя разрешения спрашивать? Мама за порог, и ты уже самый главный? Дом, конечно, и твой, но все-таки.

Она произнесла это шутливо, но ее глаза не смеялись. Само собой, я тоже не захохотал. Мне хотелось спросить ее, кем она себя возомнила, ведь она здесь всего лишь гость. Тетя взяла пальто и сумку и еще раз посмотрела на меня. Это был безмолвный приказ открыть ей дверь. Теперь она точно была уверена, что с комнатой мамы что-то не так.

— Ючжин! — поторопила меня тетя. Я поднялся со своего места, достал из ящика углового шкафа ключ и открыл мамину комнату. Потом я посмотрел на тетю и кивнул головой, приглашая ее войти.

— Спасибо.

Заходя в комнату, тетя добавила:

— Не обращай на меня внимания. Я помоюсь и подремлю, пока Хэчжин не вернется. Вчера ночью я совсем не спала.

Дверь захлопнулась у меня перед носом, щелкнул замок. И тишина. Я подумал, что, может быть, она так и стоит у двери, прислушиваясь к моим движениям. Я положил ключ обратно в шкаф и пошел в гостиную. Я не хотел оставлять ее на первом этаже одну. Вдруг начнет шарить повсюду и найдет какое-нибудь пятно, которое я впопыхах пропустил.

Я вернулся на веранду на кухне, включил сушку и вернулся в гостиную. Я все искал, чем бы себя занять, и, в итоге, развалился на диване, взял пульт от телевизора и, как утром Хэчжин, начал переключать каналы. Фильмы, рыбалка, игра Го… В ритм с щелканьем пульта в моей голове двигалась тетя. Положила сумку на мамино бюро, повесила на стул пальто. Что дальше для осуществления цели своего визита?

Мне казалось, что я на самом деле вижу тетю, которая входит в гардеробную. Наверно, сперва проверит ванную. Затем откроет дверь в кабинет. Вернется в гардеробную и обыщет шкаф. Аккуратно просмотрит лежащие на туалетном столике и на полках вещи: косметику, духи, фен, кисти для макияжа, шапки, сумочки, чемоданы и рюкзаки. Она не найдет там ничего странного — она же совсем не знает, что из этого множества вещей взяла с собой мама.

Ничего не обнаружив в гардеробной, она наверняка вернется к бюро. Естественно, откроет ящик. Я пытался вспомнить, что в нем лежало. Блок съемных листов для тетради, ручка, степлер и очечник. Я замер — красный кошелек. Мне казалось, я уже слышу вопрос тети. Мама отправилась в поездку, а кошелек с собой не взяла? Я вспомнил водительские права и карточку в телефонном чехле мамы, который лежал у меня в комнате. Если что, по крайней мере есть, что ответить.

Следующий пункт исследования — шкафы. Думаю, и там она не найдет ничего необычного — я там несколько раз все помыл. Одно меня беспокоило — матрас, который вчера я поменял на свой. Я застелил его белой чистой простыней, но это не давало стопроцентной гарантии, что она не полезет проверять. Если так, то с какой вероятностью?

По одному из каналов показывали боевик с Кристен Стюарт в главной роли. Положив пульт на журнальный столик, я лег на диван. Я особо не задумывался над сюжетом и просто смотрел фильм про одного укурка, который работает в магазине и мечтает жениться на своей девушке. Но неожиданно он оказывается супергероем, обученным ЦРУ, у которого заморозили память. Я оторвал глаза от экрана, только когда напольные часы пробили четыре часа.

Было очень странно. С тех пор как я проснулся вчера на рассвете, я до сих пор ни разу не сомкнул глаз и даже не прилег передохнуть. Несмотря на это, я совсем не устал. За исключением рези в глазах, в теле чувствовалась легкость. Я уже больше часа смотрел занудный фильм, однако в сон меня совсем не клонило. По сравнению с позавчерашней ночью, когда я был полностью изможден, нынешнее состояние казалось мне невероятным. Казалось, мое тело готовится к чрезвычайной ситуации. А в голове смешивались бессвязные мысли и самые разные эмоции. Отчаяние от того, что я не смогу вернуться к нормальной человеческой жизни, гнев по отношению к тете, которая поставила на моем плече клеймо потенциального преступника, и по отношению к маме, которая даже не дала мне возможности выбрать свою жизнь, воспоминания об убийствах, которые сверкали, словно искры в тлеющем огне, зловещее предчувствие того, что я никогда не забуду полноту чувств и удивительное настроение, испытанное мной в темноте на стройке.

Кто-то сказал, что человек тратит треть своей жизни на сон, во время которого он проживает совсем другую жизнь, скрытую от него наяву, и на подмостках души разыгрываются жестокие, грязные и бестолковые желания.

А я отношусь к категории людей, которые в открытую не борются против кого-то или чего-то. Я был из тех, кто в одиночку караулит в темном углу, натачивая свой нож. В моем списке придурков, которых я желал убить, были записаны очень многие, и все ожидали своей очереди. Придурки, которые мне не нравились. Придурки, которые заступались за придурков, которые мне не нравились. Придурки, которые дружили с придурками, которые заступались за придурков, которые мне не нравились. Придурки, которые проходили мимо придурков, которые дружили с придурками, которые заступались за придурков, которые мне не нравились… По ночам, когда у меня было отвратительное настроение, я по одному приглашал их в свой сон и перерезал им горло. Тетя бы, наверно, назвала это «порно хищника».

Первое такое порно я посмотрел, когда учился еще в начальной школе. Придурок, которого я увидел во сне, был упомянут в маминых записях — тот парень, который отобрал у меня медаль, выиграв 0,45 секунды. Как и описывала мама, я промучился всю ночь. И в какой-то момент отключился, тогда мне и приснился этот сон, после которого я проснулся из-за эякуляции.

С тех пор я видел очень много таких мокрых снов. Я не испытывал чувства вины, это были всего лишь аллегорические фантазии и желания, скрытые во мне. Во снах сбывались все мечты, воплощалось самое сокровенное, скрытое в самой глубине души, о чем невозможно было даже вообразить. Все, как у обычных людей, происходило и со мной. У меня не было ни малейшего желания перескочить на другой исключительный уровень. По крайней мере до прошлого августа, пока я не встретился с Мадам Банан.

Мадам Банан подожгла фитиль, который, когда мне уже порядком надоело порно, зажег во мне желание выходить охотиться на улицу. Но реальное преступление я совершил на шестой раз. Из-за этого я сейчас оказался загнанным в угол. Выбора у меня почти не было. Надо заранее подготовить правдоподобную историю на случай, если меня арестуют или я сдамся сам. Никто не поверит, если я начну рассказывать, что, сам того не понимая, воплощал в жизнь порно из своих снов, а мама, узнав об этом, набросилась на меня и пыталась убить, и тогда я, защищаясь, убил ее в состоянии аффекта, не поверят, если буду настаивать, что на самом деле я белый и пушистый. А если я решу уносить ноги…

Сердце забилось быстрее — тук-тук-тук. В подсознании огоньком мерцала интуитивная мысль. Я не выхватил ее, а оставил в том месте, откуда смогу выудить в любое время, как только захочу. Я приподнял голову, на базе звонил телефон. На экране высветилось имя «Хэчжин», я взял трубку и нажал кнопку. Хэчжин сказал запыхавшимся голосом:

— Что ты делаешь? Занят?

Судя по его отрывистому дыханию, занят был именно он. А на заднем фоне было слышно много разных звуков. Голоса людей, прогромыхавшая мимо тележка, гудки машин…

— Я смотрел фильм. А что?

— Я купил билет на поезд в 18:05. Раз я тут оказался, мне надо заехать еще в одно место.

— Получается, ты вернешься не раньше девяти?

— В полдевятого я приезжаю на вокзал Ёнсан, значит, вернусь домой не раньше десяти, поэтому и звоню.

Голос у Хэчжина был немного извиняющийся.

— Ты сейчас не очень занят?

— Нет.

— Можно попросить тебя об одной вещи.

Почему он сразу не может выложить свою просьбу? Мне уже все это порядком надоело, поэтому я небрежно ответил:

— Выкладывай.

Я опять взял пульт и начал щелкать каналы. Все, словно сговорились, — везде показывали еду. На канале «Магазин на диване» ели маринованные ребрышки, на развлекательном — какой-то мужчина разделывал тушу коровы, а на канале сериалов два солдата жарили на огне кусочки свинины. В этом мире все живые существа с самого рождения учатся выживанию и умению ждать, то есть одновременно узнают, как добывать себе пищу и ожидать, пока снова не придет чувство голода. Только одно существо так и не научилось испытывать голод — человек. Люди едят всякую всячину, едят в любое время и всегда получают от нее истинное наслаждение. Прям помешательство какое-то, которое не особо отличается от порно хищника. Эта страсть делает людей самым нетерпеливым видом среди всех живых существ на земле.

— Помнишь, у меня в комнате на полке с DVD есть один раздел, где собраны восточноевропейские короткометражные фильмы? — спросил Хэчжин, на что я ответил:

— Да.

— Где-то там должен быть фильм под названием «Дуэль». Возьми его и отнеси в пирожковую «У Ёни». Прямо сейчас.

Кошмар, в такое время он требует от меня чего-то «прямо сейчас»… Мне так этого не хотелось, поэтому я сразу не нашелся, что и сказать. Хэчжин, будто прочитав мои мысли, пустился в долгие объяснения:

— Он срочно понадобился режиссеру фильма «Частный урок», но я же сейчас в Мокпхо. Он сказал, что будет со своими коллегами проездом через Кундо.

Хэчжин попросил отнести DVD хозяину пирожковой, чтобы тот передал его режиссеру, который подъедет к волнорезу.

— Раз он все равно у нас проездом, пусть лучше заскочит к нам домой, — сказал я, краем глаза посмотрев на комнату мамы.

— Ему это не очень удобно, он не на своей машине и с ним много людей.

— Если пирожковая закрыта, я что, должен их там ждать?

— Ну, такого ведь почти не бывает, — его голос стал немного расстроенным — ты не сделаешь этого просто ради меня, а я ради тебя аж на остров Ёнчжондо мотался?

— Конечно, если ты очень занят, ничего не поделаешь.

Он уже чуть было не произнес «ладно, оставь», но я успел опередить его. Если бегом, можно за двадцать минут обернуться. Как постоянно твердила мне мама, самые безопасные сделки, когда кто-то сделал тебе одолжение, а ты за это отплатил. Тем более, я не хотел, чтобы Хэчжин начал что-то подозревать из-за какой-то мелочи.

— Нет, нет. Я сбегаю. У меня особо нет никаких дел.

Голос Хэчжина сразу оживился:

— Бежать совсем не обязательно. Главное — успеть за полчаса. Хорошенько объясни все хозяину пирожковой.

Я положил трубку, подошел к маминой комнате и прислушался. Ни звука. Кажется, тетя не рылась в комнате. Может быть, она взяла книгу из библиотеки и читает. Или правда помылась и уснула? Что можно еще делать в маминой комнате несколько часов? Почти ничего. Пожалуй, ненадолго можно отлучиться.

Я, оставив включенным телевизор, пошел в комнату Хэчжина. Быстро нашел нужный DVD, он был именно там, где сказал Хэчжин. Я на треть приоткрыл дверь в прихожую и взял кроссовки, в которых прошлой ночью ходил в пирожковую. Если я выйду через входную дверь, запищит домофон. Вдруг тетя не спит, тогда она сразу поймет, что надсмотрщик покинул дом.

Я взял кроссовки и диск и поднялся на второй этаж. Заперев комнату, я достал стеганый жилет и оделся. Ключи и мобильник положил в карман. Выйдя на террасу, я оставил стеклянную дверь приоткрытой. Когда я открыл железную дверь на крыше и вышел на лестницу, сразу, как обычно, залаял Хэлло. Боясь, что лай заставит тетю выйти посмотреть, я спустился на двадцать четвертый этаж и сел на лифт, который без остановок доставил меня на первый этаж.

Свинцовые облака полностью заволокли небо. Слоисто-дождевые густые облака стояли каменной стеной. Воздух был холодным и влажным, будто в нем содержались ледяные гранулы. Вот-вот должен был начаться снег или дождь. Я медленно двинулся в сторону боковых ворот. Что-то меня беспокоило. Было ощущение, что я пропустил нечто очень важное. Хотя нет, я прекрасно знал, что меня тревожило. Как только я вышел через боковые ворота, Реалист пробормотал. Если это происки тети…

Я остановился на месте как вкопанный. В лицо ударил свирепый и жесткий, как кулак, ветер. Нос защипало, на глаза навернулись слезы. Реалист спросил.

Сколько минут понадобится, чтобы тетя перерыла весь дом?

У меня помутнело в глазах, я развернулся назад и ответил.

Десять минут.

* * *

Лифт стоял на первом этаже. Я вышел на двадцать четвертом. Как и во время спуска, один этаж я поднялся по лестнице. Хэлло начал рычать, но я не торопился. Наоборот, я хотел, чтобы пес, долго не раскочегариваясь, ожесточенно залаял. Я хотел, чтобы тетя непременно услышала лай собаки. Хотел, чтобы она поняла, что означает этот лай. Однако Хэлло потихоньку затих, а когда я поднялся на двадцать пятый этаж, пес совсем замолчал. Ну, гадина, это мне назло, что ли?

Я всунул ключ в замочную скважину. Как только замок открылся, я сразу вошел через входную дверь. Только я подошел к гостиной, как услышал тетю. Я положил диск на стойку и приблизился к двери в мамину комнату. Пальцем я слегка нажал на ручку. Дверь была заперта. Прижав ухо к двери, я попытался что-нибудь расслышать. Тишина. Кажется, она спит. Я сразу немного успокоился. Слишком уж я подозрительный. Прям мания величия. Не может быть, чтобы Хэчжин в трезвом уме встал на сторону тети, он же не мама.

Когда я повернулся, в глаза тут же бросилась дверь в комнату напротив. В обычное время я обращал на нее не больше внимания, чем на стену. Подобный миг мама когда-то описала словами «неодушевленные предметы тоже говорят». И вот сейчас эта дверь спрашивала меня: «Это в самом деле именно так?» Когда человек хочет себя в чем-то убедить, самый надежный способ убедиться в этом собственными глазами.

Я вошел в эту комнату. Затем сразу прошел в гардеробную и открыл дверь в ванную. Ни намека на то, что ей кто-то пользовался. Нигде — в раковине, в самой ванне, на стенах и на полу — ни капли. А крышка унитаза была поднята, как я оставил ее утром. Одно отличие от вчерашнего дня — аккуратно лежавшие на полу тапочки, вчера я оставил их прислоненными к стене. Значит, тетя все-таки заходила сюда. Чтобы осмотреть ванну или позвонить кому-то.

Я остановился перед закрытой дверью в комнату мамы и перевел дыхание. Одно из двух: либо она там, либо нет. Если да, то мне обязательно кое-что понадобится — оправдание, почему я таким странным образом проник в мамину комнату. Я мог бы сказать, что мне необходимо взять кое-что из бюро, но я не хотел разбудить тебя стуком, вот и решил пройти через гардеробную. Однако такое оправдание звучало слишком как оправдание. Лучше ничего не объяснять. Как сама тетя, когда ворвалась в мою комнату.

Я нажал на ручку и толкнул дверь. Пока она медленно открывалась, я искренне молился, чтобы тетя оказалась в комнате. Неважно, что она там делает: спит или голой делает зарядку. Главное, чтобы она была там. Но разве один известный писатель не сказал, что все проблемы человечества связаны с неспособностью человека спокойно сидеть в одной комнате?

Я шагнул внутрь. В комнате никого не было. У меня на лбу сильно запульсировала вена. Значит, она все-таки вышла. Из ушей повалил дым. Кожу покалывало, а спина и мышцы на ногах онемели. В уши хлынул целый поток звуков — шум автомобилей, проезжавших где-то вдали, громкий смех детей, играющих во дворе, скрежетание лифта, гудение холодильника на кухне, пульсация вен на висках. Подобное я испытывал каждый раз, когда меня охватывала «собачья болезнь». Это химическая реакция, которая возникала в момент возбуждения, и длилась, пока я его не подавлял.

Я остановился перед бюро. Ее пальто, как я и рисовал до этого в своем воображении, висело на спинке стула, а сумка лежала открытой на столе. Рылась ли тетя в ящике стола, сказать было сложно, но похоже, все мамины вещи, включая кошелек, были на своем месте. Только тюлевая занавеска, закрывавшая стеклянную дверь на веранду, была немного отодвинута. Возможно, она выходила на веранду осмотреть кладовку. И на кровати, которую я вчера как следует заправил, было смято одеяло. Было видно, что тетя не укрывалась им, а приподнимала.

Я подошел к кровати и сдернул одеяло. Резинка, которой я зафиксировал простыню, была снята с матраса. Похоже, она обнаружила пятна крови. Меняя матрас, я его перевернул, поэтому случайно увидеть кровь она не могла. Значит, она специально сняла простыню, приподняла матрас и осмотрела его нижнюю сторону. Затем она, наверно, пошла в ванную и позвонила Хэчжину. Что она могла ему сказать? Кажется, Ючжин убил маму? Мне нужно осмотреть весь дом, поэтому как-нибудь вымани Ючжина из дома? В таком случае, тетя выходила на веранду, чтобы убедиться, что я вышел из дома.

Что ты делаешь? Занят?

Я вспомнил запыхавшийся голос Хэчжина, который был на пол октавы выше обычного и в котором слышалось волнение. Но, с другой стороны, в нем чувствовалась радость. Услышь он от тети про маму, вряд ли был бы в таком приподнятом настроении. Да и отношения между тетей и Хэчжином не были такими уж доверительными, чтобы поверить ей на слово. Если только они не были в тайном сговоре у меня за спиной.

Тетя, по-видимому, попросила Хэчжина выманить меня из дома под другим предлогом. А тот, ни о чем не подозревая, без всякого злого умысла исполнил ее поручение. Но, как бы то ни было, они провернули это вместе, как заговорщики — от этого никуда не денешься.

Я запер мамину комнату и вышел в гостиную. Сперва открыл ящик углового шкафа, связки ключей там не оказалось. Все точно, как я и предполагал. Тетя совала нос именно в те места, куда, я молил Бога, чтобы она не ходила. Тем не менее я не собирался сразу бежать на второй этаж, чтобы остановить тетю. Просто я установил предельную границу — стеклянная дверь на террасу в моей комнате. Лучше бы она не преступала ее ради нас обоих.

Над головой раздался хлопок — тихий, глухой, но дрожащий. Звук закрывающейся стеклянной двери. Звук, из-за которого я осознал, что сейчас может произойти. Мое спокойно бьющееся сердце охватил жар. Мало того, что довела мою жизнь до всего этого, так еще теперь загнала меня в тупик, заставляя сделать выбор.

Я поднялся по лестнице. Беззвучно шаг за шагом. Затем прошел через коридор с таким же нереальным чувством, как тогда, когда тащил по лестнице маму.

WELCOME

Я остановился и злобно взглянул на табличку на двери, ведущей на крышу из коридора. Она была деревянной, и я, конечно, не смог увидеть через нее крышу, поэтому просто нажал на ручку, проверяя, заперта она или нет. Заперта. А вот дверь моей комнаты была закрыта, но не на ключ. Как я и ожидал, тети в комнате не было. На столе лежала связка ключей. Жалюзи были полностью закрыты, но я знал, что и стеклянная дверь на террасу закрыта, иначе в комнату тянуло бы ветерком. Тетрадь с записями, которую я убрал в ящик, раскрытой лежала на столе. И как за десять минут она так быстро все успела?

Я подошел к стеклянной двери и, раздвинув жалюзи, посмотрел наружу. Там, повернувшись в сторону навеса, стояла тетя — в руке мобильный, на ногах мои тапочки — и не двигалась. Волосы, подстриженные в форме каре и покрашенные в красно-коричневый цвет, развевались на сильном ветру, словно сухая трава. То ли из-за холода, то ли из-за напряжения ее узкие плечи сильно дрожали. По напряженной спине тети я чувствовал, что она колебалась. Колебалась от того, что знала, куда направится и что откроет. Я понял это еще и потому, что, пока я поднимался по лестнице и был в комнате, она простояла там.

Под навесом мама качалась на качелях. Она смотрела на небо, растянув рот, как Джокер, и пальцами ног загребала пол. Полы ее ночнушки взлетали, словно бабочки. Самый верный способ очаровать кого-то. Если, конечно, этот кто-то смог бы увидеть это привидение.

Тетя заправила развевающиеся волосы за уши, медленно обернулась и посмотрела на мою комнату. Ее взгляд будто был направлен точно мне в глаза. Я смотрел прямо на нее. В душе я наполовину умолял ее, наполовину кричал. Еще не поздно, вернись в комнату!!

Тетя снова перевела взгляд на навес. Похоже, она решилась. Она еле поднимала ноги и пошла по дорожке к навесу. Первый камень, второй, третий. Остановившись, она поднесла руку с телефоном к глазам и долго смотрела на него. Я предположил, что сейчас в голове тети борются две мысли. Надо позвонить в полицию. Надо воочию убедиться. Ну, или что-то в этом роде.

Во мне тоже шла борьба. Позвать тетю сюда? Или выйти сейчас же самому? От выбора зависело «мое будущее», которое я до сих откладывал — сдаться или убежать, разум или инстинкт. Когда я сделаю выбор, пути назад не будет. Компромисс был невозможен, да и времени оставалось мало. До того, как она пройдет пять последних камней по дорожке, я должен принять решение.

Я следил за движениями тети, словно вел обратный отсчет, и шептал ей, чтобы она вернулась. А, может быть, шептал и себе. Я ждал ровно столько, сколько мог, и давал ей шанс. Если я и был в чем-то виноват, то только в одном — я ненадолго покинул дом, будучи обманутым «искренним» Хэчжином.

Наконец тетя зашла под навес и остановилась перед столом спиной ко мне. Я отошел от стеклянной двери, снял куртку и, положив ее на стол, достал из ящика бритву. Испытывая легкость во всем теле, я снова вернулся к двери и наполовину поднял жалюзи. Затем беззвучно открыл стеклянную дверь и вышел на крышу.

Когда моя босая нога ступила на холодный твердый камень дорожки, случилось кое-что неожиданное. Мама, которая со вчерашнего дня все время сидела на качелях, начала растворяться. Ее образ исказился, как горящая в огне резиновая кукла, рассыпался и растаял в воздухе черной дымкой. Пальцы ног, которые скребли пол под навесом, закончили долгое представление. Скрип также исчез. На пустые качели упал непонятно откуда взявшийся листочек.

Тетя тоже испарилась из моей головы. Та фигура, которая стояла лицом к столу и спиной ко мне, была всего лишь пустая головешка. Чертова головешка, которая постоянно пугала, провоцировала, уговаривала и заставляла маму отравлять мне жизнь.

Мое тело начало заглушать все звуки. Боль в затылке прошла, дыхание стало ровным, сердце под ребрами снова забилось медленно. Напряжение, которое каталось в животе, словно мяч, исчезло. Все пять чувств обострились. Нас разделяло всего несколько метров, но, несмотря на это, я четко слышал учащенное дыхание испуганного существа. У меня было такое ощущение, что весь мир затих, что передо мной открывается дорога и приглашает меня вперед.

Я шагнул на второй камень, ведущий к навесу. Я двигался беззвучно, хотя мне было все равно — заметит меня Головешка или нет. Рано или поздно она должна была меня увидеть. Эта мысль будоражила меня. Заметив меня, какое у нее будет выражение лица? Что она мне скажет? Как поведет себя? Набросится на меня? Убежит? Закричит?

Я остановился на восьмом камне. До навеса оставался ровно один шаг. Несмотря на это, Головешка вообще не собиралась на меня смотреть. Кажется, она не чувствовала моего присутствия. Она была полностью поглощена тем, что находилось перед ней. Ее радар, похоже, перестал работать. Она, словно новобранец на сборах, стояла прямо и неподвижно перед столом, затаив дыхание. Как и та девушка с жемчужной сережкой позапрошлой ночью у реки.

Мне пришлось прождать достаточно долго, пока Головешка снова задышала. Еще больше времени понадобилось на то, чтобы она решилась протянуть руку к столу. Она лишь слегка дотронулась до края верхней доски и сразу отступила, с испугом отдернув руку, словно коснулась горячей кастрюли. Похоже, она знала, что там внутри. Мозги-то у нее шарят нормально, недаром она врач, самая ученая в нашей семье. Сложив руки за спиной, я поменял позу с «вольно» на «приготовиться». Мне уже все это порядком наскучило, но я все-таки решил подождать, пока она сама меня не обнаружит или пока не увидит труп мамы.

Головешка собиралась с духом. Она убрала сотовый в задний карман джинсов и потерла ладонями бедра. Затем пару раз глубоко вздохнула и подошла к столу. На этот раз она обеими руками взялась за край доски и с силой сдвинула ее. Ящик открылся с тупым звуком. Недолго она рассматривала содержимое ящика.

Мне было несложно представить, что она видела. Всякую всячину: прозрачный пластик, мешок с удобрением, мотыгу, садовые ножницы, лопатку, пилу, пустые горшки и всякую глиняную посуду, скрученные шланги, электрическую пилу, а под всем этим синий брезент. Возможно, там остались капли крови — ведь доску снаружи я помыл, а на том, что было внутри, особо не заморачивался, да и некогда было. Я и представить себе не мог, что так быстро найдется человек, который заинтересуется содержимым ящика.

Головешка снова задвигалась. Нижней частью живота она прижалась к краю ящика и вынула изнутри все вещи. Пластик, мешок с удобрением, пилу, шланг. И, наконец, перегнувшись через край, одной рукой отодвинула брезент. Из ее рта сразу же послышался хрип. Она откинула голову назад, будто ее ударили по подбородку, и отшатнулась. Волосы, которые она убрала за уши, растрепались. Ее напряженные плечи содрогались, словно у нее началась икота. Дыхание вырывалось из груди с рокотом мотоцикла. Брум, брум…

Я точно знал, что она увидела. Наверно, того самого Джокера, которого я вчера ранним утром обнаружил в гостиной. Или ее глаза встретились с глазами мамы. Вещи, которые тетя вынула из ящика, я положил маме на голову. Повернись она в мою сторону перед тем, как убрать брезент, я бы посоветовал ей сперва убрать цветочные горшки — ноги-то были там.

Головешка была полностью выбита из колеи и морально, и физически и никак не могла собраться. Казалось, что она вот-вот впадет в панику. Ноги стали ватными, она шаталась и еле удержалась, чтобы не упасть, ухватившись за край ящика. Из горла вырывались звуки, похожие не то на стон, не то на хныканье. Она достала из заднего кармана джинсов сотовый телефон. Он выскользнул из мокрой от пота руки, упал на пол и разбился на три части. Корпус отскочил в сторону качелей, крышка под ступеньки навеса, а батарейка прямо мне под ноги.

Головешка в спешке побежала к качелям и подняла корпус, затем обернулась в поисках других частей. Наконец-то она увидела меня. Ее взгляд, метавшийся во все стороны, остановился на мне, в глазах читалось удивление. Почему ты здесь? Корпус телефона, который она с трудом подняла, снова выскользнул из рук. Я раскрыл бритву, которую держал в руках за спиной.

— Что ты здесь делаешь?

Головешка поджала губы и покачала головой. По ее лицу было ясно, что она уже поняла, что находилось у меня за спиной. Я, глядя на Головешку, поднял из-под ног батарейку.

— Ты собиралась позвонить в полицию? — спросил я, с легкостью шагнув под навес. Головешка резко попятилась. Ее глаза были устремлены на бритву в моей правой руке. Изо рта послышался звук, похожий на хруст ломающейся кости — не то икота, не то крик. Неважно, что это было, суть в том, что это был страх человека, который инстинктивно понял свою судьбу.

Меня охватила грусть, похожая на холод. Как было бы хорошо, если бы она ощутила этот же страх шестнадцать лет назад, если бы тогда почувствовала хотя бы крупицу той тяжести, которая давила на жизнь мальчика, то сегодняшний день не наступил бы, и она не столкнулась бы сейчас с такой судьбой. А теперь уже совсем поздно. Хотя шестнадцать лет назад было бы еще слишком рано.

— Все в порядке. Звони.

Я протянул ей батарейку и подошел на шаг ближе. Головешка покачала головой и отступила на шаг назад.

— Позвони в полицию и все расскажи. Шестнадцать лет назад ты начала лечить девятилетнего социопата и до сих пор обманывала его, убеждая в том, что он эпилептик, давая ему непонятное лекарство. Используя его маму, контролировала все его шаги и заставила бросить то, что он любил больше жизни. И вот однажды он действительно сошел с ума и убил свою маму. А теперь собирается убить и тебя…

Я, как богомол, сделал большой шаг по направлению к ней.

— Позвони и расскажи им, сука.

Головешка попятилась, задник тапочек застрял между деревянными дощечками пола. Из-за этого она пошатнулась и замахала руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но вокруг ничего не было, и она грохнулась из-под навеса. Теперь друг от друга нас отделяло два метра. Такой ничтожный шанс она не упустила — быстро повернулась и, плача и крича, поползла к железной двери. Подпрыгнув, я коленом ударил ее по спине, схватил за редкие тонкие волосы и потянул назад. Изо рта Головешки раздался резкий крик — последний в ее жизни.

— Юмин…

Во мне открывался темный лес. Время замедлилось в сто раз. Вот моя рука за волосы тянет ее вниз, вот бритва одним махом проходит у нее под подбородком, рассекая шею, как открывающуюся молнию. Кровь разлетается во все стороны, стреляя, как из пулемета. Кровь заливает пол крыши. И какой-то другой, прячущийся во мне «я» наблюдает за происходящим. Я задумался над последним словом, произнесенным Головешкой с окровавленным лицом.

— Юмин…

Я отпустил волосы. Ее голова рухнула на пол крыши. Юмин…?

Глава IV

Происхождение видов

Юмин.

Папа позвал брата. Это был душераздирающий крик. Я дернулся, будто в мое ухо вонзили шило, и открыл глаза. Ухо и в самом деле болело, я некоторое время никак не мог прийти в себя. Где же я? Когда боль прошла, я понял, что лежу в своей комнате. Точно не знаю, сколько я проспал, но было ясно, что уже не ночь. Свет, падающий через жалюзи, был немного тусклым, но солнечным.

Юмин.

Я почти не помнил сам сон, но отчетливо, как наяву, в ушах раздавался голос отца. Я впервые услышал его во сне. До этого я не мог его вспомнить. Кажется, я даже не пытался и не скучал по нему. С девяти лет папа для меня просто не существовал. Ни в воспоминаниях, ни в памяти, не вызывал никаких чувств. Никак. Однако я сразу узнал его голос, словно мы все время были вместе.

Как я понял, что это его голос? Почему он звал не меня, а Юмина? Почему появился папа, а не мама? Он теперь что, собирается сменить испарившуюся маму? У него есть что мне сказать? Я локтем оперся о кровать и, подняв голову, посмотрел на часы на столе. 1:41. За стеклянной дверью на террасу было очень светло — вряд ли сейчас ночь.

Помню, что перед тем, как уснуть, я посмотрел на часы. Было 9:30 вечера. Значит, я продрых шестнадцать часов. Получается, я разом проспал две ночи, во время которых бодрствовал. Хотя просто прилег, думая, подремать, пока не вернулся Хэчжин. Я моргнул сухими веками, отгоняя сон.

Я спустился с кровати и открыл жалюзи. За окном висело серое небо. В туманном воздухе низко кружила чайка. Солнце было скрыто за облаками, но было очевидно, что уже за полдень.

Качели на крыше были пустыми. Кажется, мама совсем покинула меня. Я не мог понять, почему она появилась и почему ушла. Но испытал странную печаль, будто мне перерезали пуповину, почувствовал, что стал беспризорным, который переступил границу дозволенного. А тот, кого я оставил за этой границей, был я — я, который жил в мире людей, который верил, что твердо стою на земле. Но, преступив запрещенную границу, нет пути назад, невозможно ничего сделать, кроме как двигаться вперед в зимний холод.

Теперь я был уверен, почему в памяти стерлось все, что произошло за два с половиной часа, когда я совершил два убийства. Потому что, вспомнив, я должен был покинуть мир, где я родился и вырос, должен был оставить привычную мне жизнь, но вот покинуть его я был не готов. Я совершил то, с чем не мог справиться. Неужели забвение было единственным путем, чтобы справиться с тем, с чем нельзя было справиться?

С другой стороны, я помнил практически все, что произошло прошлой ночью. Много времени я провел рядом с трупом тети и очень-очень долго бродил в темном лесу внутри меня. Я летал в розовом тумане, как бабочка, которая только что вылупилась из кокона. Красный огонек мигал сквозь туман, предупреждая меня о паутине, но я его проигнорировал. Горячая сила, более сладкая и мощная, поднимала меня все выше к свету. С подъемом звезды тоже стали ближе ко мне.

Когда я пришел в себя, Реалист громко кричал. Стемнело. Ты замерзнешь. Скоро вернется Хэчжин. Надо привести в порядок место преступления. Скорее, скорее…

Я помню, как отрешенно оглядывал место убийства. Я смотрел на тетю, которая лежала на животе под навесом в свете фонаря, на себя, сидевшего рядом на корточках с бритвой в руке, на кровь, полностью залившую крышу. Вокруг опускался холодный мокрый туман. В ушах стонал ветер. Падающие звезды исчезли, и только их отсвет мерцал под ногами, постепенно затухая, словно тлеющие угольки.

Я оперся рукой о пол и хотел встать, но снова сел. Долго сидел на корточках, поэтому ноги разгибались с трудом. Я ощутил холод и боль во всем теле. Меня охватила усталость, захотелось просто рухнуть и уснуть. И тут на глаза мне попалась резиновая бочка, стоявшая рядом с краном.

Я положил туда труп тети. Можно сказать, выбрал самый практичный способ расправиться с трупом, как и в случае с девушкой с жемчужной сережкой. Крыша стала семейным кладбищем. В середине — мама, а справа — тетя. Я ухмыльнулся. Теперь что, и левую сторону заполнить?

Я открыл кран и шлангом, который был надет на кран, помыл на крыше пол. Потом потер помутневшие глаза и отыскал части сотового тети. Затем снял с себя окровавленную одежду и залез в ванную. Тело так сильно замерзло, что я не мог держать в руках душ. Я простоял под горячей водой больше десяти минут и только тогда смог еле-еле двигать руками.

После душа я помыл бритву и положил ее в ящик стола. Затем спустился на первый этаж, засунул испачканную кровью одежду в стиральную машину и запустил стирку. Одеяло, которое я вынул из машинки, я сложил и положил в шкаф в комнате мамы. После этого я надел одноразовые перчатки и начал уничтожать свои и тетины следы. Влажной салфеткой стер свои отпечатки с ее сотового, потом собрал телефон и положил его тете в сумку. Сумку и туфли, стоявшие в прихожей, я завернул в ее пальто и положил в маленький чемодан мамы в гардеробной. На кровати у мамы в комнате я поправил только простыню. Сперва я хотел вернуть матрас к себе, но сразу передумал — если тетя ничего не сказала Хэчжину, то вряд ли он будет проверять мамин матрас. Но если честно, то меня ужасала только одна мысль, — что придется опять поднимать и спускать такую тяжесть.

Все это время я мог двигаться только благодаря силе духа, так как был крайне изможден и почти в бессознательном состоянии. Я точно не помнил, как закончил уборку. Достал ли одежду из стиральной машины? Запер ли мамину комнату или нет? Вернул ли связку ключей в угловой шкаф? … Дожидаться Хэчжина просто не было сил. Поднимаясь на второй этаж, я почти спал.

Хэчжин уже дома? Раз сказал, что вернется поздно вечером, значит, дома. Как он вошел в подъезд? Вчера вечером я не обыскал тетину сумку, но если он все-таки отдал ей свою карточку, то должен был позвонить в домофон. Я не помню, чтобы открывал ему дверь, но думаю, что каким-то образом ему удалось войти: или за кем-то из жильцов, или позвонив в квартиру Хэлло на двадцать втором этаже. Возможно, злясь на меня, он даже поднимался ко мне. Но увидев, что я уснул, снова спустился вниз. Он тоже заснул? Вдруг я почувствовал голод.

На цыпочках я спустился на первый этаж. Решил проверить те места, в которых сомневался, и заодно заморить червячка. Вчера я с трудом мог управлять своим телом, оно было такое тяжелое, а сегодня я испытывал необычайную легкость — тело было невесомым, как моя футболка. Я почти сутки ничего не ел, но сил у меня было хоть отбавляй, как перед «собачьей болезнью». Настроение тоже было намного лучше, чем вчера. Я не принял никаких решений и не нашел никаких ответов, но почему-то был преисполнен оптимизма, что все закончится хорошо. Было такое ощущение, что все зависит только от меня.

На первом этаже было тихо. Кажется, Хэчжин был в своей комнате. Изредка доносились какие-то голоса, наверно, он смотрел фильм. Или обрабатывал фото и видео, которые снял вчера. Дверь в комнату мамы была заперта, а связка ключей лежала на своем месте. Только я вошел на кухню, как почувствовал запах супа из соевой пасты. На газовой плите стоял глиняный горшочек. Кажется, Хэчжин приготовил обед. Я пошел на веранду, примыкающую к кухне, и открыл стиральную машину. Она была пуста. Я вернулся на кухню, пытаясь вспомнить: вчера ночью я уже достал сухое белье и отнес в свою комнату?

— Ты встал?

У входа на кухню стоял Хэчжин. Я остановился рядом с раковиной.

— Когда ты вернулся?

— Когда-когда? Вчера, примерно в половине одиннадцатого? Ты уже спал.

Хэчжин вошел на кухню и включил плиту.

— Как можно так спать? Прямо как зверек. Даже не заметил, как я заходил к тебе.

Все-таки он поднимался ко мне, как я и предполагал. Я попытался вспомнить, какой увидел свою комнату после пробуждения. Надеюсь, там не было ничего подозрительного…

— Достань закуски, пообедаем. Я сварил суп и решил подождать тебя. Чуть не умер от голода.

— Ты ешь, я потом. Сейчас не хочется.

Хэчжин, который собирался протереть стол тряпкой, слегка наклонил голову от неожиданности.

— Ты спустился не потому, что захотел поесть?

Да, я был голоден. Однако мне больше хотелось избежать разговора с ним, чем есть.

— Я просто вспомнил, что вчера не вынул стирку, вот и спустился, а машинка пустая. Это ты достал белье?

— Да, я повесил его на веранде в гостиной. Его было совсем немного, поэтому я решил не сушить.

Ааа… Когда я кивнул головой, Хэчжин задал вопрос, на который я так не хотел отвечать.

— Есть новости от мамы?

— Нет, еще нет.

Хэчжин удивленно повел головой.

— До сих пор? Вдруг с ней что-то случилось? Может, авария…

— Если бы случилась авария, с нами наверняка бы уже связались. Она и машину оставила на парковке.

— Оставила?.. — Хэчжин взглядом следовал за мной.

— Никогда такого не было, чтобы она так долго не давала о себе знать.

— Ну, может быть, сегодня свяжется или вернется.

Как только я вышел из кухни, голос Хэчжина ударил мне по затылку.

— Даже тете не звонила?

— Не знаю. Я ее не спрашивал.

Хэчжин продолжал задерживать меня.

— А когда ушла тетя?

Перед лестницей я остановился и повернулся к нему. Хэчжин продолжил:

— Я просто… Тетя тоже не отвечает на мои звонки. Сегодня весь день ее телефон выключен. Она и к домашнему не подходит.

С каких пор они стали друг другу звонить? Обычно, когда у меня портилось настроение, я невольно начинал говорить резко:

— А почему это ты ищешь тетю? Чтобы забрать свои ключи от дома?

— О чем ты?

Хэчжин вышел из кухни и встал передо мной.

— Ты же позавчера днем ездил к тете в клинику, чтобы передать ей ключи.

— Я? С чего это ты взял? — удивленно переспросил Хэчжин. — Так тетя сказала?

Я не ответил. Удивленное выражение на лице Хэчжина переменилось на «я все понял».

— Не надо гадать. Вечно ты так: ничего не знаешь, а говоришь так уверенно, словно все видел своими глазами. Мы с ней в самом деле разговаривали по телефону, но в клинику я к ней не ездил. Она меня долго расспрашивала. Видел ли я, когда мама уходила из дома? Был ли я вчера дома? А потом я рассказал ей, что ты сдал экзамен, на что тетя сказала, что хочет сделать тебе сюрприз, и попросила сказать код от входной двери. Она уговорила меня не рассказывать тебе, что мы с ней разговаривали. Я ей пообещал.

Но я все равно не мог понять, как она смогла войти в подъезд. Да и с входной дверью все было не так уж просто. Если Хэчжин говорит правду, то тетя, как она мне и сказала, действительно набрала код и вошла в квартиру. Но почему я не услышал звукового сигнала? Не услышал бы, если б спал. Но я же не спал. Может быть, я так увлекся чтением записей, что ничего не слышал.

— То есть ты выманил меня на улицу, потому что тетя хотела устроить мне сюрприз?

— Ты не знал? Она тебе ничего не сказала?

Хэчжин был в замешательстве. Я не ответил.

— Я не хотел тебя обманывать… Просто тетя сказала, что ты смотришь телевизор в гостиной, поэтому она ничего не может сделать, вот я и предложил ей вытащить тебя ненадолго из дома. Я подумал, что тетя хочет устроить тебе удивительный сюрприз. Тем более, мне самому было стыдно, ведь я толком тебя не поздравил. Подумал, раз мамы нет дома, тетя решила взять инициативу на себя. Мне тоже показалось, что она немного перегибает палку.

Да уж. Она перестаралась. Но не самую малость, а сполна, будто с катушек слетела. Целых шестнадцать лет она держала нас с мамой в руках и вертела, как ей вздумается. Мне надо узнать, почему. Может быть, ты отпустишь меня?

— Когда я вернулся, увидел в холодильнике нетронутый торт, ни намека на то, что его открывали. Поскольку я знаю, что тебе она не нравится… Я немного переживал. Даже подумал, может, вы поссорились. Ты спал, поэтому я позвонил тете, но она не ответила, вот я и забеспокоился. И мама не звонит, и тетя пропала.

В моей голове возникло семейное кладбище на крыше. Я сбился и сказал ерунду:

— Не знаю, но, может, маме тоже иногда хочется уехать куда-нибудь без нас.

— А тетя? Ей тоже случайно захотелось куда-то исчезнуть одновременно с мамой?

— Откуда я знаю? — Я был так раздражен, что невольно закричал. — Чего ты от меня хочешь?

Хэчжин открыл рот и растерянно посмотрел на меня. Было видно, что он никак не поймет, почему я сержусь.

— Я ничего от тебя не требую. Просто предлагаю подумать, потому что уже начинаю переживать.

— Ладно, прямо сейчас и начну думать.

Я повернулся и начал подниматься по лестнице. Мое лицо стало холодным и сердитым. Хэчжин больше ничего не сказал. Мне показалось, что он все старался придумать слова, которыми можно было меня удержать. Он смотрел мне вслед до тех пор, пока я не повернул на лестничную площадку второго этажа. Я громко захлопнул за собой дверь, давая понять — теперь я буду усердно думать, так что не беспокой меня.

Я сел за стол. Времени было немного. Я чувствовал, что все уже идет к концу. Положение дел не изменится к лучшему, и неумолимо бегущее время не остановить. Я ясно понимал, что сегодняшняя ночь станет последней точкой. До этого я должен сделать все, что смогу. Сперва до конца все про себя понять и, исходя из этого, решить, что делать дальше. А потом сразу реализовать.

Я чувствовал себя так, словно уселся на горку, откуда прямиком можно скатиться в ад. Из ящика я достал тетрадь и нашел место, на котором остановился вчера.

Социопат. Хищник. От такого удара в моей голове потемнело. В этот момент промелькнули глаза Ючжина, которые я увидела в тот день, когда позвала его. Глаза, которые смотрели на меня, когда мы стояли с ним перед колокольней. Глаза разъяренного зверя с черными расширенными зрачками, сверкающие горящим пламенем.

Хэвон сказала, что хищник видит мир иначе, чем обычные люди. Он не боится, не беспокоится, не чувствует угрызений совести и не сочувствует. При этом он, словно дух, точно читает чувства других людей. Это врожденное.

Мне очень хотелось заткнуть уши. Я чуть не закричала, что этого не может быть. Почему это случилось с моим ребенком…?

Хэвон сказала, что события «того дня» произошли не случайно. Этот «проступок» Ючжин совершил, будучи хищником. Если все так и оставить, то это повторится. Она велела мне пойти в полицию и рассказать правду. Она сказала, что медицинская помощь должна сопровождаться изоляцией.

Изоляция. Я невольно крепко впилась руками в колена, еле сдерживая себя, чтобы не вскочить со стула. Ошибка трехлетней давности не должна повториться. Но и правду сказать я не могла. Кем бы, по словам Хэвон, ни являлся Ючжин, он — мой сын. Я должна за него отвечать. Я должна его защищать. Любым способом я должна помочь ему жить нормальной жизнью.

Я умоляла Хэвон. Говорила, что сделаю все, что она скажет, что ручаюсь за него своей жизнью. Обещала, что переживу его, что буду отвечать за него до конца. В доказательство своего обещания, если бы это помогло переубедить Хэвон, я готова была достать из груди свое сердце.

Хэвон согласилась начать лечение при одном условии, что я ни в коем случае не буду скрывать от нее ничего, что касается Ючжина.

Хэвон сказала, что лечение будет долгим, возможно даже растянется на всю жизнь. Лекарства, терапия, гипноз, когнитивная терапия, групповая терапия. Она заверила меня, что испробует все методы лечения, но не может дать гарантию, что это поможет. Говорить о чем-то будет возможно только тогда, когда Ючжину исполнится сорок, даже если до этого будет казаться, что у него, благодаря лечению, больше нет проблем. Она добавила, что по статистике такие состояния потихоньку смягчаются примерно после сорока.

Хэвон сказала, что цель лечения — не учить его моральным правилам. Это вообще невозможно — он просто не может понять, что хорошо, что плохо, как ему ни объясняй. Самый лучший метод помогать ему — понять, что ему выгодно, а что нет. И велела мне вести себя с ним также.

Я вся дрожала, словно меня бил озноб. Хотя Хэвон обещала помочь, я не видела никакого просвета. Было очень страшно, непонятно и безнадежно. Смогу ли я поступить, как сказала Хэвон? Смогу ли я забыть те события? Смогу ли любить Ючжина, как раньше? Меня охватил страх, который был больше моего отчаяния.

Я пристально смотрел на последнее предложение. Страшно было не только маме. Я боялся перевернуть страницу. Мне тоже было страшно, хотя я не понимал, чего боюсь, и вместе с тем удивительно, что я еще до сих пор чего-то боюсь, хотя уже со всем смирился. Несмотря на страх, я не мог не читать дальше. Все равно что плыть на корабле посреди Тихого океана, испытывая морскую болезнь, и не иметь возможности сойти на берег.

30 апреля. Воскресенье.

Ючжин спит. Беззаботно, мирно спит. А меня по-прежнему мучит бессонница. Хотя с того дня прошло уже полмесяца. За это время я уволилась из издательства и почти целые дни проводила дома — ходила в магазин, готовила для Ючжина и стирала ему одежду. Больше ничего не делала. Не убиралась, не мылась и даже не отвечала на звонки и не встречалась с людьми.

После похорон родители мужа сразу вернулись на Филиппины. С того же времени я не встречалась с моим отцом и с Хэвон. Я проводила все время, просто тупо сидя в комнате Юмина. Словно поезд, который двигается по бесконечным рельсам. Часы в голове все время возвращались на шестнадцатое апреля. Если бы мы не отправились тогда в путешествие, чем бы все это закончилось? Могли бы мы продолжать спокойно жить?

Это была семейная поездка впервые за три года. В честь одиннадцатой годовщины нашей с мужем свадьбы. Еще до отправления я была сильно взволнована. Мы четыре часа ехали на машине, затем больше часа плыли на пароме, но я не чувствовала усталости. В тот момент я была уверена, что все идет хорошо. Бизнес мужа, несмотря на экономический кризис в стране, постепенно развивался, а меня повысили в начальники отдела европейской литературы. Люди удивлялись, как я успеваю работать и параллельно растить двух мальчиков-погодков. Однако моя жизнь была не такой трудной, как они думали. Мальчики росли каждый по-своему. Я любила сравнивать их с цветами. Юмин, светлый и теплый, но при этом торопливый и неаккуратный — оранжевый. А Ючжин, спокойный, воспитанный и хладнокровный — синий.

Пока Юмин бегал по палубе и пугал отца, Ючжин сидел в каюте и молча смотрел на море. Только когда мы добрались до острова, он впервые открыл рот и спросил, как называется этот остров.

Тхандо — последняя остановка парома и наш пункт назначения. В последнее время он стал пользоваться популярностью за свои удивительные каменные скалы и причудливые обрывы. Этот остров стал новым туристическим местом, где начали активно строить пансионы, маленькие гостиницы и кемпинги. И при этом остров еще хранил свою самобытность. Каменные скалы, торчащие из моря, словно клыки, бесконечные обрывы, которые тянулись по всему периметру острова, лес, защищающий от ветра, морские птицы, парящие над морем, и белые лепестки яблоневых цветов, кружащиеся в воздухе, словно метель.

Мы остановились в пансионате, построенном из дерева, который стоял в самом начале полукруглого обрыва. Из постояльцев были лишь мы одни, хотя были выходные. Видимо, пик туристического сезона еще не наступил. Пансионат находился в самом конце дороги, и вокруг не было других гостиниц, ресторанов и даже деревни. Взору открывались лишь море да засаженный деревьями обрыв. Слышались только шум волн, крики чаек и звон колокола на колокольне у другого конца обрыва. По словам администратора, морской ветер раскачивал веревку, и колокол издавал звон. Наш пансионат и колокольня располагались друг напротив друга на разных концах полукруглого обрыва. Они стояли на одинаковой высоте, и колокольня, вид на которую ничто не загораживало, была прекрасно видна из пансионата, будто с улицы заглядываешь в гостиную чужой квартиры. Колокольня была очень старая, а рядом стояла церковь с полуразрушенной стеной и крышей. По словам администратора, на полпути к колокольне сохранилась заброшенная деревня.

Пространство внутри полукруглого обрыва образовывало морскую заводь, но после полудня вода уходила, и тогда внизу обрыва появлялся длинный узкий белый пляж, покрытый серой галькой и большими валунами. Мы спустились туда и собирали разных моллюсков. Мы набрали так много, что хватило на ужин. Пока я готовила, муж вместе с неугомонными мальчиками пошел на обрыв, где стояла колокольня.

На закате мы сидели за столом. Юмин — рядом со мной, а возле мужа — Ючжин. Мы с мужем поздравили друг друга с годовщиной, за одиннадцать лет всякое бывало: и ссоры, и примирения. Мы дали друг другу пять и пожелали продержаться еще пятьдесят лет. Мы громко болтали — здесь незазорно было быть громкими, ведь все море принадлежало нам. Ночное небо, в котором стоял красноватый полумесяц, было багровым, словно девичьи щеки. Дул легкий бриз, лепестки яблонь парили, будто стая белых бабочек на ветру. Мои дети, окруженные летающими лепестками, были самыми прекрасными. Мой муж — очень нежным. Я сильно опьянела, благодаря чему впервые за долгое время уснула без задних ног.

Меня разбудил звон колокола. Он был не таким, как до этого, когда его колыхал ветер, кто-то бил в него изо всех сил. Звон был похож на звук шагов Юмина, когда он очень взволнован. Возможно, поэтому я в полусне позвала Ючжина: успокой своего брата.

Ючжин не отвечал, а колокол бил все громче и быстрее. Бом-бом…

Я резко открыла глаза. Сон развеялся не из-за звона, а из-за интуиции. Выбежав на террасу, я увидела, что на колокольне кто-то тянет за веревку. Вода уже почти наполовину заполнила заводь у подножия обрыва. Колокольня, наклоненная в сторону моря, выглядела опаснее, чем вчера. Этот кто-то, прислонившись к хлипким перилам, звонил и очень громко кричал. Сомнений не было, это был Юмин.

У меня помутилось сознание, казалось, что глаза выскочили из орбит, а волосы встали дыбом. Зачем он туда поднялся, почему он так торопливо звонит? Я ничего не понимала, но ясно было одно: он не знает, как это опасно. Я затопала ногами на месте. Юмин, спускайся, спускайся! Но странно — из моего рта лишь вырвалось: «Ючжин!»

Испуганный моим криком муж в одних трусах выбежал из комнаты. В это время на колокольне появился Ючжин, словно услышав мой зов. Он выскочил из ниоткуда, поднялся на колокольню и встал рядом с братом. У меня было такое ощущение, что я увидела чудо. Я почувствовала умиротворение. Ючжин остановит его.

В следующий момент произошло то, во что нельзя было поверить. Ючжин ударил Юмина кулаком. А потом шатающегося от неожиданного удара брата толкнул в грудь ногой. Одного удара было достаточно. Юмин с криком полетел вниз с колокольни. Его маленькое тело исчезло внизу обрыва. Я замерла, я не могла дышать, будто острый нож перерезал мне горло.

Муж в чем был с криком побежал туда, зовя Юмина. Я тоже бросилась вслед за ним. Из пансионата выскочил администратор, спрашивая, что случилось, но нам было не до него.

Я бежала по лесу босой, не чувствуя боли, когда подворачивала ногу или ударялась о корни деревьев и падала. Я даже не заметила, что моя нога, уколовшись обо что-то, полностью покрылась кровью. Задыхаясь, я, как сумасшедшая, бежала за мужем. Бежала и бормотала. С Юмином все будет хорошо, в противном случае, муж все исправит. Когда я добегу туда, все трое будут стоять на колокольне… Лес все тянулся и тянулся вдоль обрыва, казалось ему не было конца. Колокольня превратилась в мистическое место, куда невозможно добраться. Когда я с трудом прибежала туда, то увидела одного Ючжина. Он стоял у перил и, не двигаясь, смотрел на море. Я остановилась перед колокольней. А почему я не вижу мужа? Почему так тихо? Что случилось? Подбородок страшно дрожал, изо рта раздался хныкающий голос: «Ючжин».

Ючжин обернулся и посмотрел на меня. Его лицо было окровавлено, зрачки расширены, как у разъяренного зверя, в них танцевал свет, похожий на языки пламени.

Я мгновенно пришла в себя. Отказываясь верить в происходящее, я побежала на край обрыва. Вода наполнила его наполовину. Юмина не было видно, а муж барахтался в набегающих волнах.

В ушах звенело. Перед дрожащими глазами мелькал «тот миг», когда Ючжин ударил своего брата кулаком и ногой вытолкнул в море. Я должна была позвать на помощь, но рот не открывался. Слова застряли в горле. Большая волна подняла тело мужа вверх, а затем вмиг отбросила на сотни метров. А я просто стояла и смотрела, как море в своей пасти тащит моего мужа за горизонт.

Администратор пансионата, который прибежал за мной, позвал на помощь. По сотовому он вызвал морскую полицию и собрал жителей острова, которые на рыболовецких судах отправились на поиски. Я не верила в реальность происходящего, мне казалось, что я вижу кошмарный сон. Рыболовецкие корабли, прочесывающие море, громко тарахтя моторами. Крики моряков, раздающиеся над заводью. Предложение администратора вместе вернуться в пансионат и подождать там. Я сама, неподвижно стоявшая на краю обрыва. Мне казалось, что мой муж весь в каплях воды вот-вот поднимется на обрыв, держа Юмина под мышкой. Если у меня осталось хоть немного разума, я бы, наверно, сразу поняла, что во время прилива вряд ли он сможет спасти Юмина и выплыть сам. Будь он даже чемпионом по плаванию.

В тот день после обеда мой муж и Юмин вернулись ко мне мертвыми с интервалом в два часа. Сказали, что мужа нашли жители острова, а Юмина — морская полиция города Мокпхо. Администратор вместо меня сообщил о происшествии моему отцу, который тут же приехал и в спешке нашел место для церемонии прощания в городе Мокпхо и принимал соболезнующих. Попозже прилетели родители мужа с Себу. Свекор взял на себя организацию похорон. А свекровь только рыдала перед фотографией своего единственного сына и несколько раз теряла сознание, так что в конце концов ее отвезли в больницу.

Что касается меня, то я просто тупо и отрешенно сидела, ничего не делая. Ко мне подходили полиция и журналисты, задавали вопросы, но я не отвечала. Ючжин тоже ничего не делал. С момента происшествия он проспал двадцать четыре часа подряд, словно впал в кому. Он даже в туалет не ходил и ничего не ел. А когда я трясла его, пытаясь разбудить, он не открывал глаза.

Хэвон, которая приехала с опозданием, поставила диагноз — реакция на стресс. Для него это огромный удар — старший брат и папа погибли у него на глазах. Она сказала, чтобы я не тревожила его, пока он сам не проснется. Сказала, что попытки насильно его разбудить могут быть опасными для его беззащитного сознания.

Какой простой диагноз. Я не могла с этим смириться, не могла просто смотреть на Ючжина, который спокойно спал с невинным лицом. Мне хотелось его разбудить и спросить. Зачем ты это сделал? Почему так поступил?

После того как Хэвон уехала, я разбудила Ючжина: схватив за грудки, с силой трясла его за ворот рубашки. Говоря начистоту, я сильно страдала от желания потащить Ючжина к морю и бросить его туда. Он, будто поняв это, тихо открыл глаза. Большие черные глаза неуверенно посмотрели на меня. Наши взгляды встретились, и он прошептал, приоткрыв свои красные, словно лепестки цветов, губы:

— Мама, я тебя люблю.

Голос был тихим и низким. Он походил на плач брошенного в гнезде птенца. Я ясно поняла, что этими словами он умолял: «Мама, не бросай меня». У меня перехватило дыхание, сердце ухнуло, гнев растворился, и охватившее меня желание исчезло. В этот момент я попалась в ловушку проклятия родов. Я поняла, как сильно люблю своего ребенка. Но вместе с тем поняла, что я никогда его не прощу. И тогда я решила прожить всю жизнь с чувством вины и в страхе, но тогда же я осознала, кто я такая. Я была мамой Ючжина, а Ючжин был моим ребенком. С этим ничего нельзя было поделать, эту правду невозможно было изменить.

Ючжин проснулся утром в день похорон. Как всегда, он был очень тихим и незаметным. Позавтракал и сам переоделся в похоронный костюм. Он должен был возглавить процессию, поэтому держал в руках фото папы. Его лицо не выражало ни грусти, ни сожаления. Сев в автобус, который отвез нас в крематорий, он просто упер подбородок в рамку фотографии и молча смотрел в окно.

Мои глаза все время наблюдали за Ючжином. Меня мучили вопросы. На самом ли деле случилось то, что я видела? Почему он так поступил? Но до прибытия в крематорий у меня не было возможности его спросить. Вокруг было слишком много людей. Только когда тела Юмина и мужа увезли на сожжение, мы остались с ним вдвоем на скамейке в парке, но я не смогла его спросить. Мне было страшно услышать правду. Я боялась себя: я могла просто убить Ючжина, если бы удостоверилась, что все, что я видела, правда.

Именно в этот момент появился полицейский. Он сказал, что хочет задать нам пару вопросов. Я задрожала. Пытаясь скрыть свою дрожь, я руками крепко сжала колени. Однако Ючжин спокойно посмотрел на полицейского. В глазах у него не было никаких эмоций — ни страха, ни беспокойства, ни чувства вины. Я пришла в полное замешательство. Он что, всегда был таким? Всегда был таким бесчувственным и бесстыжим? А почему я этого не знала? Нет, я знала. Только объясняла эту бесчувственность врожденным спокойствием. Потому что так мне было удобно, или от того, что мне именно этого хотелось.

Полицейский спросил, почему Ючжин пошел на колокольню. Ючжин объяснил ему очень логично. «Пока папа и мама спали, мы с братом играли в «Выживание». Брат первым добрался до колокольни и начал звонить, в это время веревка порвалась, и он упал в море. Я хотел его схватить, но было уже поздно».

Пока он говорил, он был спокоен, даже не отводил взгляда от полицейского и ни разу не запнулся. Пару раз у него на лице появлялась задумчивость, но не более того. Я была в замешательстве. Может быть, я ошиблась. Если верить Ючжину, он протянул руку, а не ударил Юмина кулаком. Не пнул его ногой, а просто подошел на шаг ближе, чтобы схватить. Я еще раз вспомнила тот миг, который я уже несколько сотен раз прокручивала в голове. Чем больше я вспоминала, тем очевиднее для меня становилась истина. Ючжин сказал неправду. Ребенок, которому было всего-навсего девять лет, спокойно соврал в лицо полицейскому.

Но и я, мама этого ребенка, была ничем не лучше. Когда полицейский спросил, кто первый увидел мальчиков, я рефлекторно соврала, сказав, что это был муж. Когда он спросил, чем я занималась в это время, я ответила, что спала. Полицейский задал последний вопрос, видела ли я, что произошло.

Я посмотрела на сидевшего рядом Ючжина. Я увидела «те глаза». Глаза, которые смотрели на меня на колокольне, глаза, в которых волнами двигался странный свет и были расширены зрачки. Мне хотелось закричать. Я впервые узнала, что за такое короткое время в человеческой голове может смешаться столько мыслей и чувств. Осознание, что у меня остался один сын, страшное осуждение со стороны людей, будущее Ючжина, которое, не начавшись, полностью разрушится, сомнения, что может быть я ошиблась, неуверенность, что смогу прожить всю жизнь, скрывая то, что я увидела, голос Ючжина, который, словно птенец, говорил «мама, я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю…»

Я ответила, что не видела. Так я стала сообщником Ючжина. В голове раздался трусливый голос. Ты совсем недавно потеряла мужа и сына, и ты не можешь сдать единственного ребенка в полицию, ты не переживешь осуждение других людей. Самое важное — твоя любовь к сыну. Ты единственный человек, которому он может довериться.

Потом я узнала, что администратор пансионата подтвердил мои слова. Думаю, он действительно ничего не видел. Мы были одни, а он появился только тогда, когда я выбежала сама. Поэтому в полиции это дело решили квалифицировать как несчастный случай. Возможно, полицию немного напрягало, что мой муж имел три страховки и его жизнь была застрахована на огромную сумму. Но ничто не указывало на преступление.

Когда я вернулась в Сеул, я часто вспоминала Хэвон. Нет, не ее саму, а то, что она сказала три года назад о проблемах Ючжина. Он и сейчас по-прежнему мой сын, но уже не тот ребенок, которого я знала. Он стал для меня совсем незнакомым существом, похожим на метеорит, который прилетел из космоса.

* * *

Мама была не права. Не все то, что кажется явным, всегда оказывается правдой. Как сказала она сама, в тот момент ее не было на месте несчастного случая. К тому же ей неизвестны все события от начала до конца. Она настаивает, что все ясно видела, но это как раз тот случай, когда она явно увидела неправильно. Или поверила в то, во что хотела поверить. Только так она могла смириться с ситуацией. Только так она могла смягчить тяжесть своего греха — ведь вся трагедия началась с того, что она напилась и уснула.

Все эти годы использовать меня в качестве козла отпущения было нечестно, да и глупо, потому что в результате она погибла. Этому греху нет прощения — ведь она разрушила и мою жизнь. Если мама поверила бы тогда моему ответу или хотя бы дала мне возможность объясниться, «преступление» могло представиться и ей несчастным случаем. И тогда девятилетний мальчик, пострадавший от этого, может, даже больше, чем сама мама, не был бы приговорен к изоляции из-за клейма «хищник». И спустя столько лет она не погибла бы от его рук.

За шестнадцать лет она ни разу не заговорила об этом. Даже о старшем брате не упоминала. Значит, она перечеркнула любую возможность все исправить и твердо поверила, что я братоубийца. Конечно, на мои воспоминания нельзя положиться на сто процентов. Мне было тогда всего девять, да и столько лет прошло, что, возможно, чистота моей правды была не такой уж и чистой. Несмотря на это, у меня есть основания настаивать на своей правоте. Я был непосредственным участником тех событий и очень часто видел один и тот же сон, словно меня прокляли. Все это время я не становился старше, а снова и снова проживал тот день.

Сон рознился с реальными фактами только в одном. Во сне действие происходило ночью, а на самом деле несчастный случай произошел утром. Все остальное было таким детальным и явным, что мне бы очень хотелось это забыть. Жива была каждая секунда, каждый момент. Голос брата, его взгляд, выражение лица, поведение, то, что я видел и чувствовал, о чем думал, мое настроение. Я помню все — даже малейшее изменение эмоции, напряжение, стоявшее между нами. Я могу в точности воспроизвести, как выглядела в то утро терраса пансионата, где мы жили.

Просторная и длинная терраса, железные зеленые перила, большой обеденный стол со скамейкой. Вокруг валяется больше десятка пустых банок из-под пива и бутылка шампанского с отколотым горлышком. Окурки, брошенные в пластиковую бутылку, которая наполовину наполнена водой. Груда пустых ракушек, походивших на доисторические окаменелости. Подгоревший кусок мяса и гриль, полный белого пепла. Разрезанный на четыре части свадебный торт, к которому даже не притронулись, и копошившаяся в нем куча муравьев. Букет красных роз, лепестки которых колыхались на ветру. Валявшиеся на полу петарды и конфетти…

Порядком опьяневшие родители, которые, смеясь, вошли в комнату и проспали до девяти утра. И их сыновья, которые, наоборот, очень рано проснулись и выбежали на террасу. В комнате было скучно, но и на террасе делать было нечего. Зануднее не бывает, когда пытаешься убить время. Особенно брат — он просто умирал от скуки. Сидя на террасе и прислонясь к стене, он играл с пистолетом и каждую минуту смотрел на меня. Его взгляд подавал мне сигнал — может, выйдем, поиграем немного и вернемся?

В то время я сходил с ума от плавания, а брат сильно увлекался игрой в выживание. Каждый день тайком от мамы он участвовал в ожесточенных битвах. В школе, на подготовительных курсах и в парках — везде. Неважно, с каким оружием — с пистолетом, с рогаткой или с водяным пистолетиком. Неважно, с кем — со сверстниками или даже с мальчишками постарше. Если вчера папа строго-настрого не наказал бы нам не ходить одним в лес, он бы уже наверняка давно убежал туда, прихватив с собой меня.

Я сидел на перилах, свесив ноги вниз. Мне нравилось наблюдать за постоянно меняющимся морем. Если бы мама увидела меня, она бы страшно испугалась. Оттуда легко было упасть вниз. Но мне очень нравилось так сидеть. Ощущение ветра, который, казалось, тянет за лодыжки и мягко меня касается. Напряжение в теле, которое старается удерживать равновесие. Все эти ощущения были для меня незнакомыми и притягательными. Еще мне было приятно наблюдать за движением волн, которые накатывали внизу под моими ногами и исчезали. Меня охватило неожиданное желание прыгнуть в море. Брату, конечно, это было не под силу, но я с легкостью мог доплыть до горизонта.

С колокольни на другой стороне обрыва раздавался звон колокола. У горизонта широко поднимались черные тучи, за ними гремел гром. Во влажном тумане низко летали птицы. Вокруг не было ни души. Безлюдная проселочная дорога, пустой пансионат, расположенный на обрыве вдали от деревни. Он был совсем маленький — всего четыре небольших домика, похожих на собачьи конуры. Более того, из жильцов были только мы.

— Ючжин, пойдем поиграем, — в конце концов предложил Юмин. Я сделал вид, что не услышал. Не изменил своей позы и не отвел взгляд от обрыва. Вчера после обеда внизу было не море, как сейчас, а галечный пляж. Там были большие черные камни и маленькая галька размером с бусинки. Это место администратор пансионата называл на местном диалекте «Эсиуль», что означало «Край обрыва». Мне нравилось это название, а брату больше пришлась по душе гладкая галька. Втайне от мамы он набил ею карманы. Я еще подумал тогда, что скоро к нам прибежит разъяренная толпа местных жителей, ведь ни одна голова не останется целой, когда в руках у старшего брата рогатка и галька.

— Эй, пойдем.

На этот раз он позвал громче. Его карие глаза округлились, как у белки, и блестели. Это означало, что в его голове, как он выражался, возникла убийственная идея. Однако не было никакой гарантии, что идея, которая до смерти ему интересна, будет до такой же степени интересна и мне. Я снова сделал вид, что не услышал. В комнате родителей было по-прежнему тихо.

Мама и папа часто ссорились, но послушно подчинялись велению генов плодиться. Поэтому родили двух сыновей-погодков. Мы учились в одной школе, в одном классе. Само собой, нас постоянно сравнивали.

Как говорила мама, Юмин во всем меня превосходил — телосложением, внешностью, умом. В нашей школе обед выдавали по очереди в зависимости от оценок, и брат всегда получал еду первым. С первого класса он четыре года подряд был старостой. За ним ходили толпы поклонников.

В отличие от него я всегда был одиночкой. Мне не нужен был друг, с которым можно было поиграть. Я был мастером игр в одиночку. Когда играешь с другими, всегда существуют негласные и гласные правила. Мне не хотелось напрягаться, соблюдая их, мне нравилось спокойно играть одному. Из-за этого в классе и в секции по плаванию на мне поставили клеймо ненормального типа. А однажды один мальчик, который перевелся из другой школы, прямо обозвал меня психом. Он не знал, с кем связывается, поэтому и позволил себе такое. За это ему пришлось встать передо мной на колени и попросить прощение. В этом мне помог Юмин — он наказал его тихо и незаметно, но профессионально. Он был для меня стеной и опорой, которые невозможно было преодолеть.

— Эй, ты… Сейчас как подтолкну.

Брат встал, топнув ногой, словно вот-вот бросится на меня. Я бы, конечно, на его месте поступил иначе: не стал бы так шуметь, а просто молча и тихонько подошел бы и подтолкнул. Само собой, я не собирался ни с кем делиться своими мыслями на этот счет. Я прикинул, выбирая из двух зол худшее — отказаться сейчас от предложения брата или иметь дело с родителями, которые узнают, что мы их не послушались.

И так было понятно, что Юмин предложит мне поиграть в «Выживание», а мне этого не очень хотелось. Единственное, что я делал лучше, чем Юмин, так это плавал. С другой стороны, единственное, в чем мы с братом могли соревноваться, была эта игра. Конечно, Юмин не считал меня достойным противником, но результаты игр говорили сами за себя. Мы играли в нее уже десятки раз, но выигрывали поровну. Если противники изо всех сил стараются победить, то они достойные соперники, а не мастер и слабак.

В этом и заключалась проблема: великодушие Юмина по отношению ко мне распространялось до тех пор, пока его статус чемпиона не оказывался под угрозой. А брат, когда его покидало великодушие, был всего лишь десятилетним мальчиком, от которого не знаешь, чего ожидать. Но все равно я не хотел специально ему поддаваться. Я всегда руководствовался принципом: раз соревнуешься, стремись к победе.

— А что будем делать? — спросил я, слезая с перил. Но лучше не надо было этого спрашивать. Я не мог даже представить себе, что этот короткий вопрос полностью перевернет нашу жизнь. Как я мог это знать? Если бы я знал, что мы оказались в точке, откуда наша жизнь круто изменится, знал бы, какой выбор я должен сделать, наверно, я был бы сыном божьим.

— Давай поиграем в выживание, побежим до того места, — я получил ожидаемый ответ. Место тоже было предсказуемым — брат пальцем указал на обрыв напротив. Место, где на старой колокольне тихо звонил колокол, куда мы вчера ходили с папой. Это место отцу порекомендовал администратор. Он сказал, что оттуда, как со смотровой площадки, можно увидеть и обрыв по периметру острова, и причудливые каменные скалы вокруг. Сказал, что если мы отправимся туда до заката, то увидим там «представление, которое устраивает море». Очарованный его словами отец сразу отправился туда, прихватив с собой нас с братом.

До колокольни было не очень далеко, хотя точного расстояния я не знаю. Полукруглый обрыв, соединяющий пансионат и колокольню, был покрыт сосновым лесом и китайскими яблонями. В одном месте, поросшем травой, находилась пасека, тут и там встречались участки, расчищенные под огороды, и несколько заброшенных домов.

Когда мы добрались до обрыва, красное солнце уже наполовину опустилось за горизонт. Небо было темно-багряным, на море, по которому бежали легкие волны, появилась красная дорожка. На колокольню падали солнечные блики, и вьющиеся растения, которыми полностью заросла разрушенная церковь, тоже были красными, словно были охвачены огнем. Казалось, мы добрались до прохода, ведущего в космос. Создавалось ощущение, что, если встать на эту красную дорожку, море будет подталкивать наши ноги и перенесет нас в другой мир. Конечно, я жил на земле не так долго, но подумал, что это самое красивое, что я видел в жизни.

Папа остановился на краю обрыва. На его щетинистых щеках появились маленькие мурашки. Его отрешенный взгляд скользил по морю, по каменным скалам и небу. Может быть, как и я, он был зачарован «удивительным представлением моря». В отличие от папы мой старший брат, похоже, был больше очарован колокольней. Как втайне от мамы на пляже он спрятал гальку, так здесь, пока отец любовался видами, он очень быстро побежал к колокольне, находившейся в десяти метрах от нас. Заметив это, испуганный отец быстро подбежал и поймал его до того, как он поднялся наверх.

— Туда нельзя.

— Почему? — спросил Юмин с таким выражением лица, будто действительно не понимает.

— Можно разок позвонить?

Было очевидно, что он спросил просто так, хотя сам прекрасно знал ответ. Но взрослые часто попадаются на удочку, обманываясь невинным выражением лица ребенка. Папа начал объяснять ему, почему нельзя, хотя и трехлетнему малышу было ясно. Во-первых, колокольня находится на краю обрыва, поэтому существует опасность упасть в море. Во-вторых, сама конструкция колокольни старая и ржавая, а одна из опор немного согнулась, из-за чего вся конструкция наклонилась в сторону моря, да и перила могут обвалиться и поранить тебя.

— Вам одним ходить сюда нельзя. И играть в лесу в выживание я тоже запрещаю, вам ясно?

Юмин сказал «да» и скрепил обещание печатью большого пальца. И вот сейчас, когда даже след печати еще не исчез, он говорит мне, что хочет поиграть. Причем поиграть с соперником, которого, как он считает, может легко одолеть.

— Победит тот, кто первым позвонит в колокол. Проигравший должен делать домашние задания за победителя.

Я прямо посмотрел в глаза брата.

— Сколько?

— В течение месяца.

Я пошел в комнату и принес два листа бумаги с карандашом. Мы обменялись договорами о «рабстве», который каждый из нас подписал.

— Сколько берем пулек? 300? 500? — спросил я, брат ответил:

— 200.

Мы следили друг за другом и зарядили пистолет сорока пулями. Затем каждый зарядил обойму по 160. Взяв защитные очки и пистолеты, мы бесшумно вышли через задний двор пансионата. Там была узкая тропинка, вьющаяся между соснами и холмами, где росли яблони. Эта дорожка вела к колокольне и была для нас стартом игры.

Мы скинулись на камень-ножницы-бумага. Юмин получил право выбрать свою территорию. Сосновый лес. Это было ожидаемо, там густо росли высокие сосны, поэтому можно было легко спрятаться и иметь преимущество для атаки. Автоматически моей территорией стали холмы, редко поросшие яблонями. Там меня легко было обнаружить, да и расстояние до конечного пункта было длиннее, чем у брата. Холмы находились на внешней стороне обрыва, более того, вся поверхность была неровной, поэтому я должен буду все время бежать. Юмин начинал игру с большим преимуществом, все равно что у него было бы на сто пуль больше.

Мы вместе встали на тропинке: Юмин справа со стороны соснового леса, а я слева, где росли яблони. Я начал вспоминать дорогу, по которой мы вчера ходили к колокольне. Что на ней было и где? Есть ли места, где можно укрыться и куда можно добежать одним махом? Где именно заканчивался сосновый лес? Что было дальше за ним? Я подумал, что, может быть, мне повезет, и я смогу использовать участок за бором, чтобы одержать победу.

— Внимание, — громко сказал Юмин.

Я опустил защитные очки на глаза. Когда поле зрения закрылось синими стеклами, мое дыхание стало реже, а мир вокруг постепенно растворялся в моем сознании. Пасмурное небо, лес, где бродил ветер, стая птиц, которые летели в форме замкнутой кривой, шум волн… Затем отключились все мысли, исчезло даже осознание себя. Остались лишь регулярные, спокойные удары моего сердца и быстрое дыхание брата. У меня перед глазами была карта, ведущая к колокольне. На ней были нанесены остановки и места для укрытия. Одно за другим. На этот раз закричал я:

— Марш!

Юмин сразу начал в меня стрелять. Атака была внезапной, поэтому эффективной. Я сам часто использовал этот прием. Но в тот день у меня была другая стратегия. Я решил не стрелять, пока не доберусь до четвертой остановки. Я торопливо побежал налево. Одним махом перемахнул через участок, где вдоль склонов холмов росли яблони. Потом остановился за большим камнем в форме столба.

Мне порядком досталось в первой атаке. На одном из стекол очков появилась трещина, губа была рассечена, а нос и подбородок ныли, словно у меня болел зуб. Я моментально почувствовал острый запах крови. Я был очень рассержен. Почему я, который обычно все предвидел, не смог предугадать действий брата, который мне подражал? Я снял защитные очки и с силой ударил ими о камень. Большим пальцем потер нос. Весенний ветер пробежал по руке, а потом по затылку, словно утешая меня. Не горячись!

Не скажу, что я считал и верил, что все соревнования должны быть справедливыми. Самым важным была победа, и обычно я не ограничивал себя в средствах и способах для ее достижения. Но простить соперника, который вел себя со мной так, я не мог. Противник должен за это заплатить. Брат — не исключение.

Я снял рубашку и завязал ее на поясе, и в этот момент заработала коробка передач. Я вспомнил первую остановку и прыгнул в огород между бороздами, где стояли снопы кукурузных стеблей. В лесу напротив возобновилась стрельба. Я не ответил. Сперва я должен пройти желтую цистерну для воды и домик для хранения удобрений, а затем добраться до места, густо покрытого низкорослым кустарником. Я сконцентрировался только на беге. Как только я добрался туда, я нагнул голову и плотно лег на землю за деревом. Стрельба в лесу прекратилась. Затем донесся нечеткий щелчок — брат перезарядил пистолет, истратив сорок пуль. Минус 40.

Следующая остановка — пасека. Расстояние до нее довольно большое, и там росла трава, поэтому спрятаться было негде. Вся надежда была на мои быстрые, как у гепарда, ноги и мое умение концентрироваться. Я пригнулся, опустил голову и побежал под градом пуль, летящих мне в лицо. Они свистели над головой, одна пролетела мимо щеки, несколько попали мне в тело, но я не получил серьезных ранений. За это время Юмин два раза перезаряжал пистолет. Минус 120.

Четвертая остановка — деревня, у входа в которую стоял камень с ее названием — Чхансолли. Я добрался туда, используя в качестве укрытия ульи, стоявшие в линию, и смог сократить отставание от брата. Теперь пули летели в мою сторону сбоку. Когда я добрался до последнего дома в деревне, я был уже впереди. Но через несколько секунд Юмин снова поравнялся со мной. Я прижался к старой прогнившей стене. И услышал щелчок затвора — пятый раз. Минус 160.

Я немного высунул голову в сторону дороги. Я хотел, чтобы Юмин полностью истратил все пули. И он оправдал мой расчет. За короткое время в мою сторону было выпущено сорок пуль. Затем раздался глухой щелчок и наступила тишина. Минус 200.

Я довольно улыбнулся, представив себе лицо брата, который, сморщившись, глядит на пустой затвор. Должно быть, весь красный от ушей до самого лба. Он, как мне показалось, не знал, что сосновый лес в этом месте не заканчивается. Не знал, что оттуда дорога сворачивает в сторону обрыва. Не знал, что он должен выйти из леса, чтобы добраться до колокольни. Знал бы все это, вряд ли истратил все пули.

До колокольни было еще довольно далеко. А я ни разу не выстрелил. Я оторвался от стены, прицелился и медленно вышел на дорогу. Теперь настала моя очередь.

Когда я добрался до мелкой речки перед сосновым лесом, прямо передо мной что-то просвистело. Я не успел ничего понять, как в середине лба взорвалась бомба. Голова откинулась назад, колени согнулись. Я схватился за лоб и упал. Между пальцами текла теплая жидкость. Я услышал, как кто-то, хихикая, бежал ко мне. Вскоре на меня смотрели радостные веселые глаза. Они спрашивали: ты еще жив?

— Я пошел, — Юмин помахал мне рукой и двинулся вперед. В его руке я увидел рогатку, и перед глазами все потемнело. Кровь, стекающая со лба, залила мне глаза. Я с трудом сел. Развязав на поясе рубашку, я вытер лицо.

На ощупь я дополз до речки. Сев в ледяную воду, я промыл глаза и рану на лбу. Я начал прокручивать все с самого начала, когда он начал меня соблазнять поиграть до момента, когда я получил в лоб каменную пулю. Значит, Юмин тоже прекрасно знал, где заканчивается лес, и отлично представлял себе местность, может, даже получше, чем я. Он же первый игрок в нашем районе. Раз потратил все пули, значит, хотел усыпить мою бдительность. Тем более, у него в кармане были спрятаны рогатка и галька. Он целился из-за дерева и ждал, когда я появлюсь.

Бом, бом, бом, бом… Со стороны обрыва раздался звон колокола. Это был не ветер, звонил человек. Юмин объявлял конец игры, сообщая, что он победил.

Я выбрался из речки, повязал на поясе рубашку и, подняв валяющийся пистолет, побежал в сторону обрыва. Стопы были очень горячими, словно я бежал по огню. Весь пот на теле высох, а под языком выделилась кислая слюна. Боли я не чувствовал. Вскоре я даже забыл, что меня ранили. В глубине сердца зародилось желание. Надо исправить неверный результат игры. Нет. Надо исправить несправедливость.

Колокольный звон прекратился только тогда, когда я добрался до колокольни. Юмин сказал:

— Стой.

Я не послушался и не остановил бег. Пытаясь восстановить сбившееся дыхание, я побежал прямо к колокольне.

— Остановись!

Кровь стекала мне на глаза, поэтому я видел все хуже и хуже. Небо, море и обрыв исчезали. Колокольня стала похожа на красную длинную лестницу. Посередине ее, словно тень, стоял Юмин.

— Я же сказал — остановись!

Что-то быстро пролетело рядом с ухом. Я не разглядел, но был уверен, что это галька. В тот же момент около шеи пролетел второй камешек. Затем над головой — третий.

Большими шагами я ринулся к колокольне. Раз, два — я схватился за перила и, оторвав ноги от земли, заскочил внутрь. Оказавшись перед братом, я протянул руку и с силой выхватил рогатку. Он вскрикнул. Его тело наклонилось в сторону моря. Когда я понял, что произошло, все уже кончилось. Юмина передо мной не было. Лишь в уши ударил крик падающего вниз брата.

— Ючжин…

Крик и эхо исчезли. Наступила ужасная и страшная тишина. Я задыхался, в ушах звенела кровь. Голова горела, словно я бродил по пустыне с горящей травой. Сквозь огонь я услышал голос мамы:

— Ючжин.

Крепко сжимая рогатку, я смотрел на серое море. Это не я, я ничего не сделал. Я пальцем не тронул брата. Мама опять позвала меня. На этот раз голос послышался из-за спины:

— Ючжин…

* * *

ПОГИБ ОТЕЦ, ПЫТАВШИЙСЯ СПАСТИ УТОНУВШЕГО СЫНА…

Произошел несчастный случай. Погиб отец, пытаясь спасти утонувшего сына. 16 апреля около десяти часов утра на острове Тхандо (район Синангун, провиция Южная Чолла) в море утонули некий Хан (39 лет, Сеул) и его сын (9 лет). Накануне днем они заселились в пансионат, находившийся на морском обрыве. Хан прыгнул в море, спасая сына, который играл рядом с заброшенной церковью и колокольней и упал с пятнадцатиметрового обрыва. Их унесло в море, и оба они погибли. Полиция проводит расследование, допрашивая второго сына (8 лет), жену Ким (36 лет) и администратора пансионата.

Я стоял у стола под навесом, несколько раз перечитывая газетную статью шестнадцатилетней давности. Эта вырезка лежала в конце тетради и выглядела, как сухой древесный лист. Видимо, мама вырезала ее еще в то время. Мне стало любопытно, зачем она ее сохранила. Может быть, на память, чтобы снова и снова вспоминать события того дня. Или, читая ее, говорила, что это все неправда, а на самом деле их убил Ючжин.

Бесполезный и запоздалый вопрос сильно саднил мое сердце. Если бы мама мне поверила, поверила, что это был несчастный случай, как поверил автор этой статьи, может, наша судьба была бы другой? И я, как и мечтала мама, был бы безвредным и обычным человеком? И мы прожили бы долго и счастливо?

Я поджег вырезку зажигалкой и бросил на решетку гриля. Тетрадь с записями по листочку стал тоже бросать в огонь. Когда один лист полностью сгорал, я бросал следующий. Прошло много времени, прежде чем я полностью сжег все записи. Я будто кремировал себя живьем.

В пепле я видел свою прежнюю жизнь, куда уже невозможно вернуться. Меня разрывали гнев, отчаянье и жалость к себе. Эти чувства превратились в страшное бурлящее течение. Печаль, которая была спрятана в глубине живота, поднялась наверх, как желудочная кислота. Тело обессилело. Все было хуже некуда — и настроение, и обстоятельства.

Когда тлеющий пепел полностью погас, передо мной открылась реальность. Я стоял в шаге от момента, который нельзя было проигнорировать или отложить. Я узнал все, что должен был узнать, и получил ответ, теперь нужно было принять решение. Как мне поступить? Спина дрожала от холода. Я закрыл крышку гриля и спустился из-под навеса. Опустив голову, я медленно шел по дорожке из камней. Вот хоть бы на несколько секунд отложить принятие решения. Будь на моем месте Хэчжин, как бы он поступил?

Я остановился перед стеклянной дверью. Откинул голову назад, и, прищурившись, посмотрел на серое небо, на фоне которого падал белый снег. Бледное зимнее солнце заходило за тучи. Я глубоко вдохнул и, сложив губы трубочкой, медленно выдохнул. Теплый согревшийся в горле воздух белым паром поднялся в небо. Спина снова задрожала. Холод проникал даже сквозь зубы. В этот момент я вспомнил учение Дарвина — «адаптируйся или умри».

Я подумал о смерти. Это был самый легкий способ. Повеситься, спрыгнуть с крыши или перерезать горло бритвой отца. Это было бы идеальным решением. Тогда можно избежать позорных наручников и не переживать о всеобщем осуждении. Но самое главное, это помогло бы мне не встречаться с Хэчжином, разочарованным во мне и боящемся меня. Это я ненавидел больше всего. Но была одна маленькая проблема — я пока не хотел умирать. По крайне мере, не хотел умирать рядом с мамой. Не хотел умирать только потому, что меня вынудили обстоятельства. Не только время, но и место и способ — я все должен выбрать сам.

Сдаться полиции я больше не хотел. Даже представить было противно и страшно, как, сидя напротив полицейского, придется объясняться и рассказывать то, что не хотелось. А когда я живо нарисовал себе картину, как на следственном эксперименте я буду воспроизводить преступление в окружении полицейских и журналистов, я решил, что уж лучше умереть прямо сейчас. Поэтому я без колебания отказался от второго способа, будто его и не существовало. Значит, мне оставалось только одно — как можно скорее исчезнуть. Одно из двух: либо сейчас, либо никогда. А о том, как быть дальше, будет время подумать и позже.

Я вошел в комнату и сел за стол. Я вспомнил дом родителей отца, куда каждое лето мы ездили вместе с мамой. Вспомнил бабушку, которая всякий раз обнимала меня и плакала. Вспомнил ее мягкую нежную и пахнущую травой грудь, к которой я умиротворенно прижимался лицом. Вспомнил ее бормотание, похожее на вздох, когда она гладила мой затылок.

— Эх, бедный мой мальчик. Чем старше, тем больше становишься похожим на отца.

Из ящика я достал паспорт. Еще год до окончания его действия. Я посмотрел на листы, испещренные печатями от виз. И на этот раз она обнимет меня? Даже узнав, что я натворил, спрячет меня на своей груди? Может быть… Мне казалось, что надежда слегка замахала крыльями. Я так хотел броситься к ногам идола по имени Надежда. Очень хотел пробраться к нему, пусть для этого мне придется пройти по паутине.

Я достал сотовый мамы. Взял из его чехла банковскую карту и включил компьютер. Но тут закаркал Реалист. Ты правда так думаешь? Ты уже забыл, что хотела сделать с тобой твоя мама, которая тебя родила? И теперь ты собираешься понадеяться на бабушку? Стоит ей узнать, что ты натворил, и она, как пить дать, сразу позвонит в полицию. А если и спрячет тебя, то сколько ты сможешь продержаться? Лучше ищи такое место, где тебя никто не знает. Там, где ты можешь обмануть людей и начать новую жизнь. Где-то на земле должно быть такое место.

Я зашел на сайт по продаже авиабилетов. Я наугад кликал разные страны и города: Катманду, Джакарта, Манила, Лос-Анжелес, Дубай, Рио-де-Жанейро. Я остановился. Вдруг мне вспомнился один весенний день восемь лет назад, который мы провели с Хэчжином вдвоем. Было воскресенье, день моего рождения. Несмотря на это, в девять утра я уже должен был быть в школе, а вернуться только в одиннадцать, так как я учился в выпускном классе.

Когда на рассвете я открыл глаза, на экране телефона увидел сообщение от Хэчжина.

Давай встретимся в 10 часов на железнодорожной станции Ёнсан.

Я сразу догадался, о чем он. Несколько дней назад Хэчжин спросил меня, что я хочу сделать в день рождения, и сказал, что я могу выбрать все, что пожелаю. Я понял, что он долго копил карманные деньги, чтобы сделать мне сюрприз. Я ответил, что хочу втайне от мамы совершить поездку в самое далекое из мест, куда можно съездить на один день. Это было моим заветным желанием, хотя я и не надеялся, что оно сбудется. Но, кажется, Хэчжин решил его осуществить.

Я невольно улыбнулся. Значит, вокзал Ёнсан? В отличие от других дней я энергично и радостно собрал сумку. Чтобы мама ничего не заподозрила, я положил в нее обычные вещи: учебники, тетради, пособия… Я вышел из комнаты, и Хэчжин одновременно вышел из своей — с камерой в руке. Мама на кухне накрывала завтрак. На столе стояли суп из морской капусты, жареная скумбрия, которую я любил, и жареная стеклянная лапша чапчхэ — любимое блюдо Хэчжина. Мы сели напротив друг друга. Хэчжин спросил глазами: видел сообщение? Я кивнул.

— Вы можете сегодня вернуться пораньше? Вечером устроим настоящий праздник, — сказала мама, поставив передо мной пиалку с рисом. Я взял палочки и покачал головой:

— Я не могу уйти с самостоятельных занятий.

Хэчжин, зачерпнув ложкой суп, тоже покачал головой.

— Извините. Сегодня наш кружок поедет на остров Тэбудо. Мы собираемся подыскать место, чтобы сделать фотографии для выпускного.

Опущенное лицо, красная шея. Я переживал, вдруг мама это заметит.

— Не нужно извиняться. Не мой же день рождения.

Мама, округлив губы, по очереди посмотрела на нас. В глазах читалось явное расстройство. Глаза намекали — могли бы и передумать. Я палочками накрутил лапшу, а Хэчжин торопливо положил в рот ложку с супом. Через двадцать минут мама высадила Хэчжина на остановке 790-го автобуса. А через полчаса остановила машину перед воротами университета. Когда я открыл дверь, мама протянула мне купюру в десять тысяч вон. Карманные деньги на день.

— Тебя забрать в одиннадцать?

— Да.

Как только я закрыл дверь, мама тут же развернулась. Удаляющаяся машина обиженно показала свой зад. Подняв руку, я поймал такси и попросил побыстрее довезти меня до метро. Как только я сел в поезд до Ёнсана, мое сердце забилось чаще. Мне было неважно, что запланировал Хэчжин и куда мы направимся. Самым главным было то, что мы просто куда-то поедем.

Хэчжин ждал меня у кассы, в которой продавались билеты на линию Сеул-Чолладо. И вот в моей руке два билета на поезд КТХ до Мокпхо, который отправлялся в 10:37 и обратный билет на 18:57. Как я и хотел, это было самым далеким местом, куда можно съездить одним днем.

— Нравится? — спросил Хэчжин, я кивнул. Мне было очень хорошо, но, с другой стороны, я чувствовал себя дураком. Почему я до сих пор сам не додумался до такой простой вещи? От того, наверно, что боялся мамы, или от того, что мы по-разному получали карманные деньги. Хэчжин, которому давалось больше свободы, получал их сразу на неделю, а я — каждое утро перед университетом по 10 000 вон. Мама установила такое правило, объясняя это тем, что я не умею тратить деньги. На 10 000 вон было особо не разгуляться. Еле-еле можно было перекусить пару раз в университетском буфете. Все деньги сразу уходили в тот же день, поэтому у меня даже мысли не было потратить их на что-то еще или куда-то поехать. Возможно, мама именно на это и рассчитывала — куда он денется без денег.

— Давай купим чего-нибудь поесть, — предложил Хэчжин. Мы вошли в «Лоттерию». Я взял бургер с креветками, картофель фри и кофе, а Хэчжин — бургер с жаренным на гриле мясом и кока-колу со льдом. В поезде мы почти не разговаривали. Нам было хорошо и так, без слов. Мы чувствовали себя умиротворенно и свободно, просто сидя напротив друг друга и глядя в окно. Мы проезжали горные склоны, усыпанные цветущими вишнями, ячменные поля с пригибающимися от ветра зелеными стеблями, большие города и маленькие деревни и, наконец, добрались до Мокпхо.

До обратного поезда оставалось четыре с лишним часа. Денег оставалось чуть больше 20 000 вон. Учитывая наш бюджет и время, мы могли сделать только три вещи: отдохнуть в парке, перед этим пообедав в столовой; поехать на такси к морю, погулять там пару часов и вернуться обратно на вокзал; или сходить в кино.

Мы недолго совещались и сразу пришли к единому мнению остановиться на третьем варианте. В кинотеатре неподалеку показывали фильм «Пока не сыграл в ящик», в котором играли два любимых актера Хэчжина — Морган Фриман и Джек Николсон. Он как раз начинался через пятнадцать минут, и на него не было возрастных ограничений. А на оставшиеся деньги мы могли даже купить пакет попкорна на двоих.

Автомеханик Картер и миллиардер Эдвард оказались соседями в больничной палате после того, как им поставили диагноз рак легких. Они сошлись на том, что до смерти должны понять, кто они есть, составили список желаний и отправились в кругосветное путешествие. В списке дел, которые они хотели бы совершить, были самые разные вещи: поохотиться в Серенгети, сделать татуировку, погонять на раритетных автомобилях, прыгнуть с парашютом, хохотать до слез, и, наконец, завещать оставить их урны после кремации в самом красивом на свете месте…

Несмотря на тему смерти, фильм был очень веселым и интересным от начала до конца. Все было бы идеально, если бы не какой-то козел, который сидел за мной и стучал по спинке сиденья. Но в отличие от меня Хэчжин весь фильм просидел с недовольным лицом. Опять, как и во время просмотра «Города Бога», получалось, что постоянно смеялся лишь я один, не улавливая настроение Хэчжина.

— Я не люблю, когда так сентиментально рассказывают о смерти, — неожиданно сказал Хэчжин в поезде на обратном пути, когда мы уже подъезжали к Сеулу. Я, глядя в темное окно, безразлично спросил:

— Почему?

— Потому что это то же самое, что намазывать ручную гранату шоколадом.

— Даже держа в руке гранату, не обязательно быть таким серьезным.

Совсем ненадолго глаза Хэчжина, который смотрел в окно, стали отрешенными. Так происходило всегда, когда он вспоминал дедушку.

— Я прочитал в какой-то книге, что есть три способа защитить себя от страха смерти. Первый — подавление, когда надо забыть о смерти и жить, словно ее вообще не существует. Большинство людей именно так и живет. Второй — все время помнить о смерти и не забывать о ней, тогда ты понимаешь, что каждый день может оказаться последним, и жизнь становится самой большой благодатью, третий способ — смирение. Человек, который смиренно принимает смерть, ничего не боится, даже в ситуации, когда можно все потерять, он сохраняет абсолютное спокойствие. Ты знаешь, что общего у всех этих способов?

Я покачал головой. Я не хотел не только отвечать, но даже притворяться, что думаю об этом. Мне казалось, что легче и удобнее вообще не думать об этих странных вещах, а просто умереть. Хэчжин ответил сам:

— Все они являются ложью. Это просто прикрытый страх.

— А тогда что есть правда?

— Наверно, страх. Потому что это самое искреннее чувство.

Я больше не думал об этом, потому что для меня искренность вообще не важна. Я был не согласен с Хэчжином, хотя не стал приставать к нему с расспросами, зачем он про это спросил. Мне просто до слез было приятно съездить с ним в это короткое путешествие, хотя я чувствовал голод. А кино было еще лучше. Больше всего мне понравился монолог Эдварда.

— Одним словом… я любил его и скучал по нему.

Мне кажется, я буду думать также, если Смерть заберет Хэчжина первым. Я был уверен, что и Хэчжин сказал бы так же. Тогда я предложил ему:

— Давай мы сделаем то же самое.

— Что? — Хэчжин отвел взгляд от окна и посмотрел на меня.

— Напишем по одному желанию, которые мы хотим совершить до своей смерти, и обменяемся ими.

Хэчжин не очень хотел это делать — зачем, мы же не дети. Неловко… Но, когда я достал из сумки стикер и ручку, он сразу передумал. Одной рукой закрыл мне глаза, боясь, что я буду подглядывать, и старательно написал свое желание.

— Обменяемся.

Я отдал Хэчжину сложенную вчетверо записку. Хэчжин сделал то же самое со своей.

— Раз, два, три.

Мы одновременно открыли записки и положили их рядом.

Целый год плавать на яхте по морю.

Встретить Рождество в Рио-де-Жанейро в фавелах.

Про яхту — мое желание, а про Рио — Хэчжина. Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Не было необходимости разъяснять. Хэчжин прекрасно понимал, что значила для меня яхта. А я точно знал, как Хэчжин хотел увидеть трущобы, которые были местом съемок фильма «Город Бога».

Счастливые истории в большинстве своем неправда.

Я вспомнил слова Хэчжина, произнесенные им в тот день, когда мы выходили из кинотеатра. Я хотел спросить, какую правду он хотел бы там увидеть, но передумал. Поезд уже проезжал через реку Ханган. Скоро нам надо было выходить.

Мы расстались на вокзале в восточном Инчхоне. Хэчжин вернулся домой на автобусе, а я у ворот университета встретился с мамой и поехал домой с ней. Мама так и не узнала про «наш секретный день», не узнала про мою мечту, не узнала: претворит ли Хэчжин свою мечту в жизнь, потому что всегда была сконцентрирована только на своих. Если бы и узнала, то только сейчас — с помощью своей кредитки.

Я достал из ящика флешку и вставил ее в компьютер. Каждый год, когда мы ездили на Себу, я сам занимался бронью билетов, поэтому вся необходимая информация сохранилась на ней. Подтверждение личности, копии паспортов Хэчжина, мамы и моего… Я забронировал билет с открытой датой в оба конца в Рио через Дубай, действительный шесть месяцев. Это был подарок на Рождество Хэчжину.

Когда он доберется до Рио, уже немного отойдет от удара. Ведь у него сильный характер. Но все, что произошло в этом доме, и мои секреты останутся вечной загадкой. Этого достаточно. Я представил удивленное лицо Хэчжина, когда он получит по электронной почте билет. Ненадолго я забыл о своем положении, и у меня даже улучшилось настроение. А представив себе, как Хэчжин с темным загорелым лицом бродит с камерой по переулкам в фавелах, я улыбнулся.

В этот момент раздался стук в дверь. Неужели Хэчжин уже проверил почту? Я немного растерялся. Согласно моему плану, он должен был обнаружить билет после моего отъезда. Я быстро положил карту мамы обратно в ящик, выключил компьютер и ответил:

— Минуту.

Хэчжин стоял в двух шагах от моей двери. Его лицо не выражало ни удивления, ни радости. Наоборот, он был в сильном замешательстве, лицо было бледным, взгляд дрожал, губы крепко сжаты.

— Надо поговорить.

Его голос был очень холодным и сухим, словно он проглотил железный прут. Я сразу почувствовал, как с моего лица исчезла улыбка.

— Я скоро спущусь.

— Нет, сейчас.

Хэчжин подошел ближе к двери, словно говоря, что будем разговаривать тут. Он был настроен решительно. Мне это не понравилось, но я посторонился.

— Заходи.

Войдя в комнату, Хэчжин встал у стола и оглядел комнату. Однако он делал это ненамеренно. Его взгляд рассеянно блуждал вокруг, будто бродил по незнакомой местности, потеряв адрес.

— Дать тебе стул?

— Нет, я присяду здесь.

Хэчжин подошел к кровати и сел на краешек. Он не знал, что ему делать дальше: положил руки на бедра и вздохнул, затем сразу же облокотился на колени и согнул спину. Еще через секунду скрестил руки и снова расцепил их, подвигал вперед-назад плечами, потом опустил взгляд, посмотрел на ноги и, подняв голову, уставился на меня. Кажется, он подобрал слова. Я облокотился на край стола.

— Ну… у меня к тебе есть один вопрос, — его голос беспокойно дрожал, словно он ехал на мотоцикле. Я почувствовал, что и тело его дрожит, и подумал, что, видимо, в горле комом стояли смешавшиеся слова и эмоции. Я умолял, чтобы его вопрос не совпал с моим предчувствием. Очень хотел, чтобы он спросил меня про билет. Тогда я найду, что сказать. Скажу, мол, помнишь, когда мы ехали из Мокпхо на поезде, написали свои желания, и это мой последний подарок тебе. Кажется, мне придется отправиться в длительное путешествие, я уезжаю в безлюдное место и пробуду там год.

— Не знаю почему, но меня очень сильно обеспокоили твои недавние слова о том, что мама оставила машину на парковке. Мама же никуда не уезжает без своей машины, тем более, далеко.

Я положил руки в карманы и посмотрел на кончики ног. И что с того?

— Поэтому я спустился на парковку, чтобы посмотреть через окно, вдруг в машине что-то осталось.

У меня похолодело в груди. Это был темный и печальный холод, словно сумерки, которые сгущаются зимним вечером у северного окна. У меня возникло предчувствие, что пришло время потерять то, что я должен потерять.

— Но обнаружил, что рядом с маминой машиной припаркована машина тети.

Я ощутил, что взгляд Хэчжина направлен на мой лоб. Я услышал, что Хэчжин глубоко вдохнул и выдохнул. Когда он успел туда сходить? Я даже не слышал, как открывалась входная дверь. Может быть, пока я сжигал под навесом тетрадь. Кусая губы, я ожидал, что он еще скажет.

— Странно все это. Обе оставили машины на парковке и куда-то уехали. Это же не может быть случайностью. Несмотря на это, я долго не решался. Не знаю почему, но не хотел узнать правду. Я то обрабатывал видео, то смотрел кино, то убирался в комнате — всячески пытался отвлечься, но больше двух часов не продержался. Поэтому вошел в комнату мамы.

Я старался соображать как можно быстрее. Если больше он ничего не сделал, то, как мне казалось, я смогу найти оправдание. Тетя поехала с кем-то встретиться и пропустить по стаканчику, поэтому решила оставить машину у нас. Обещала вернуться поздно вечером, но не вернулась. Что и с кем она делала ночью — не мое дело.

— В гардеробной стояли мамины чемоданы — большой и маленький. В маленьком я обнаружил одежду и сумку тети. Сперва я не понял, почему вещи тети, которая уехала от нас вчера в пять вечера, лежат там.

Хэчжин разжал скрещенные пальцы и вытер ладони о ноги.

— Несмотря на это, я всячески пытался понять. Могла ли мама уехать куда-то без сумки и машины? Могла ли тетя оставить свою одежду и отправиться куда-то босиком? Зачем ты запер мамину комнату, хотя обычно этого никогда не делаешь?

Хэчжин встал, подошел ко мне и остановился. Он сжимал и разжимал ладони, а затем засунул их в карманы. Затем пристально посмотрел на меня. Его зрачки сжались, став размером со спичечную головку. В глазах читались смешанные чувства. То ли он очень торопился, то ли сомневался, то ли был разгневан, то ли не верил, то ли о чем-то умолял.

— Однако сколько ни пытался, не мог отогнать ужасную мысль.

Я интуитивно предчувствовал, что он скажет дальше, но не мог ничего произнести. В моей голове слышались отчаянные бесполезные крики. Перестань! Остановись на этом! Заткнись!

— Мысль о том, что что-то случилось на кровати мамы. Вчера, когда мне звонила тетя, она сказала, что устала и прилегла на ее кровати.

Я очень хотел крепко-накрепко зажмурить глаза. У меня было такое ощущение, словно я сорвался с каната, по которому балансировал. Надо было немного подождать. Надо было потерпеть, пока я не исчезну. Десяти минут было бы достаточно, чтобы я собрал сумку и вышел через железную дверь на крыше. Так было бы лучше для нас обоих. Тогда тебе не нужно было бы заговаривать об этих тяжелых вещах, а я бы отправился в путь, веря, что не потерял тебя.

— Поэтому я… Снял простыню. Остальное… — Хэчжин все-таки это сказал: — Остальное расскажи сам.

Мы долго молча, не моргая, смотрели друг на друга, читая наши мысли. Мы, как два борца, схватившие друг друга за пояс, держали хватку. Он пытался не отступить, а я толкал его изо всех сил. Воздух в комнате был таким напряженным, что, казалось, он раскрошится и осыплется, стоит чуть стукнуть его кончиком ногтя.

У меня кружилась голова. Я придумывал, что бы ему такое рассказать, но ничего не лезло в голову. Я не мог объяснить свои поступки разумно и логично, как диктор новостей. По правде говоря, я не мог определиться, как мне быть. В этот момент я впервые понял, что потерять кого-то труднее, чем убить.

Хэчжин сглотнул. На шее дрогнул остро выступивший кадык. Его глаза застилал страх. Вместе с тем, мне казалось, что он спрашивает меня: «Я что-то неправильно понял, да?» В глазах читалась надежда услышать от меня ответ: «Да, ты неправильно понял». Я крепко сжал зубы, боясь именно так и ответить. Я не хотел вести себя как трус, пусть я даже потеряю Хэчжина.

— Присядь, разговор будет долгим. — Мой голос звучал спокойно и не дрожал, чего я никак не ожидал.

Хэчжин покачал головой. Он выпрямился и скрестил руки на груди, показывая, что будет слушать меня стоя.

— Позавчера на рассвете …

Глаза Хэчжина медленно скользнули по моим глазам, словно камера оператора. Его взгляд двигался так медленно, будто мои глаза были огромными, как сама Солнечная система.

— Я проснулся из-за запаха крови.

* * *

Хэчжин стоял у стола под навесом. Его шатало, будто он балансировал на крыше грузовика, мчащегося с огромной скоростью. Похоже, он увидел лицо мамы. Предметы, которые валялись у его ног, это подтверждали. Прозрачный пластик, мешок с удобрением, резиновый шланг, пила. Он стоял поодаль спиной ко мне, но я ясно угадывал его состояние.

Я прислонился к столу и не двигался. Я не мог ничего делать, кроме как ждать Хэчжина. Мне было тяжело, я задыхался. Казалось, я барахтался-барахтался и, в конце концов, свалился в ад, на дне которого плакал маленький ребенок, который всего лишь хотел быть понятым. Несмотря ни на что, ты же на моей стороне, верно?

За два часа, пока Хэчжин слушал мой рассказ, он не проронил ни слова, мне даже показалось, что он не дышал. Стоял, словно каменное изваяние, и глядел мне в глаза. Его взгляд пригвоздил меня, чтобы я не мог врать или оправдываться, не мог отступить. Клянусь, я и не пытался. Я не хотел приуменьшать масштаб случившегося, обманывать Хэчжина или вызвать к себе жалость. Я просто старался логично объяснить ему, что произошло за эти два с половиной дня. Я старался рассказать ему не то, что я хотел, а то, что я был должен. Я изо всех сил подавлял в себе соблазн настаивать на своем, оправдываться и отрицать. Не скажу, что был на сто процентов честным, но думаю, что достаточно. Я закончил свой длинный рассказ:

— У меня до сих пор такое ощущение, что я вижу кошмарный сон.

Глаза Хэчжина периодически менялись — то страшно горели, то заострялись, как кусок железа, то выглядели безразличными, то совсем отстранялись, словно подвал с закрытой дверью. Я замолчал. Сейчас не время оправдываться или умолять о понимании ради нашей дружбы.

Молчание длилось долго. Оно было похоже на огромную водяную стену. Оно давило на мое тело с такой огромной силой, что казалось, вот-вот расплющит его. Оно было ледяным, беспощадным и страшным. Молчание, которое нужно было только переждать. Во мне нарастало отчаяние. Надежда, что Хэчжин будет на моей стороне, что бы я ни натворил, кто бы чего ни сказал, потихоньку испарялась. Несмотря на это, я все равно ждал. В любом случае он что-то должен мне сказать — что-то вроде «сволочь» или «чтоб ты сдох». Тогда я смогу сразу покинуть свою комнату и пойти своим путем.

Однако Хэчжин так ничего и не произнес. Отвел от меня взгляд, прошел мимо и остановился перед стеклянной дверью на террасу. Его спина была такой же тяжелой и напряженной, как его молчание. Я почувствовал, что сейчас умолять его бессмысленно, но все равно протянул руку и схватил его за локоть.

— Ты можешь проверить позже? После того, как я покину…

Хэчжин резко стряхнул мою руку, вернее, вздрогнул. Когда он краем глаза посмотрел на меня, я увидел отвращение — такое явное и сильное, что обмануться было нельзя. Холод окутал мое сердце. Все волоски на теле встали дыбом, словно от озноба. Когда Хэчжин открыл стеклянную дверь, мои ноги дрогнули. Когда он сделал шаг вперед, у меня возник импульс выбежать из комнаты. Чего я жду? Уходи отсюда.

— Не шевелись, — сказал Хэчжин, выходя через стеклянную дверь. Он старался говорить как можно более безразличным тоном. Я оторвался от стола, но больше не двигался. За окном уже смеркалось. Хэчжин большими шагами прошел по темной террасе и остановился перед резиновой бочкой. Словно муж, который уличил жену в измене, он очень сердито открыл крышку. И в следующий миг я услышал, как он ахнул. Крышка упала у него из рук и грохнулась на пол.

Я вспомнил тетю, сидевшую внутри емкости, уткнув щеки в колени и закрыв глаза, будто спит. Я специально крепко закрыл ей глаза, которые все время всех оценивали, чтобы они больше ни на кого не могли смотреть.

Хэчжин отвернулся от тети, увидев то, что не должен был. Его лицо побледнело до синевы. Он не мог сделать и шага, видимо, ужасно боялся проверять дальше. Мне очень хотелось закричать. Остановись. Хэчжин так стремительно прыгнул под навес, разве что не взлетел, что мне было его никак не остановить. Тебе обязательно все это надо? Стоя ко мне спиной, Хэчжин сдвинул со стола доску. Я посмотрел ему в затылок и вспомнил позавчерашнее утро, когда я робко спустился в гостиную и обнаружил труп мамы. Вспомнил свой шок, когда ноги заскользили куда-то вдаль. Вспомнил, как все потемнело перед глазами и я не мог двинуться с места, словно меня придавило. Вспомнил, как я сидел на коленях рядом с телом мамы и пытался зажечь в голове свет, чтобы что-нибудь сделать. Мне казалось, что Хэчжин почти в той же последовательности переживает сейчас те же моменты. Или в его голове, как и у меня, взрывом разносится крик. Это всего лишь сон.

Ожидание было долгим. Наконец, Хэчжин повернулся ко мне. Мой язык стал совсем сухим и прилип к небу, я не понимал себя. Почему я так нервничаю? Почему смотрю на него с мольбой? Чего именно я жду?

Хэчжин вошел в комнату. Как слепой, он ощупал дверь, а затем прошел мимо меня. Его взгляд скользил в воздухе. В глазах не было отрешенности, злости или печали. У него было лицо, как у человека, который упал и барахтается в воде. Конечно, ему было сейчас нелегко. Он был в замешательстве и отказывался во все это верить. Однако раз он велел мне не двигаться, должен же он был хоть что-нибудь сказать человеку, который повиновался. В конце концов, нарушить молчание пришлось мне.

— Я сейчас уеду.

Хэчжин остановился в шаге от меня и, обернувшись, спросил:

— Уедешь?

У него было такое выражение лица, будто он впервые в жизни услышал такое странное слово. А его наклонившийся подбородок говорил — Куда, как ты можешь?

— Прощай! — Я протянул руку. Хэчжин глянул на руку и посмотрел мне прямо в глаза. На переносице пульсировала вена, из сжатых губ вырывалось неровное дыхание. К глазам прилила кровь, зрачки двигались и потихоньку расширялись. Ресницы встали торчком, словно щипчики. Такие глаза я уже однажды видел — ночью два дня назад у мамы. Мне показалось, что я слышу ее голос.

Ты… Ючжин, ты… Ты не должен жить.

Я убрал руку и кивнул головой, мол, понимаю. Для Хэчжина мама была спасительницей. Она приютила его, когда он стал сиротой, и десять лет заботилась о нем. Для него моя мама была как родная, и теперь он ее потерял. Естественно, для него это был серьезный удар. Вряд ли он способен меня понять.

— Ну, ладно, я просто хотел…

В лицо мне ударил кулак. Хэчжин вложил в удар всю свою силу. В ушах зазвенело, а подбородок съехал в сторону, я пошатнулся.

— Прощай? — С этим вопросом он ударил меня кулаком в грудь. Было такое ощущение, что сломались ребра. Из горла раздался стон, и я стал задыхаться. Я невольно схватился за грудь и согнулся. Острая тяжелая боль прошла через грудь и спину.

— Прощай? — Теперь голос был наполнен гневом. Я с трудом поднял голову, и хотел ответить «да», но не смог выдавить ни слова, потому что кулак, прилетевший спереди, ударил меня в шею. Из горла хлынуло что-то кислое. Мир закружился под ногами. Я не удержался и рухнул на пол. Хэчжин подскочил и сел верхом на меня.

— Как ты можешь такое говорить, сволочь?

На меня посыпались удары. По левой щеке, по правой, в глаза, в нос, по губам, по подбородку. Он бил без разбору, будто я попался ему в тот момент, когда он очень хотел кого-то ударить. Он был взволнован и бил беспощадно. Мои глаза моментально опухли, я почти ничего не видел, теплая кровь залила все лицо. В разбитом рту, казалось, выпали все зубы.

Я расслабился и откинулся на спину. Я не сопротивлялся и не защищался. Чем больше ударов я получал, тем яснее становился мой разум. Беспокойство улеглось, словно все это было неправдой. Ситуация была, конечно, хуже некуда, но мне стало гораздо лучше. Страшно бьющийся пульс пришел в норму. Я чувствовал, будто получил прощение после исповеди, на которую было трудно решиться.

— Как ты можешь такое говорить, сволочь?

Хэчжин схватил меня за грудки и тряс как сумасшедший. В ушах звенело. Передо мной все плыло, его лицо сделалось размытым. Несмотря на это, я заметил — Хэчжин плакал. Он плакал, как ребенок, скривив плотно сжатые губы, покрасневшие глаза моргали, а тихий плач шел откуда-то из глубины живота.

— Зачем ты это сделал? Зачем? Дурак, что с тобой будет…

Я стиснул зубы, сдерживая плач, комом стоявщий в горле. Хэчжин плакал теперь навзрыд.

— Что с твоей жизнью… Сволочь. Что с тобой…

Хэчжин отбросил меня и повалился на бок. Избили меня, а валялся почему-то он, в изнеможении широко раскинув руки и ноги. Я закрыл глаза. Я слушал его резкие всхлипы и думал над его последними словами — Что с твоей жизнью… Что с тобой… — и закончил вместо него — …будем делать? Мне очень хотелось поверить, что он рыдает — гораздо сильнее, чем когда умер дедушка — по мне.

Я с трудом проглотил наполнившую рот кровь. Теплый сгусток медленно пополз вниз, как улитка. Кровь опустилась в желудок. В груди безнадежно вращались часовые стрелки. Тик-так. На улице стемнело, к стеклу прилипли снежинки. Вокруг было настолько тихо, что мне даже показалось, что можно услышать звук летящих снежинок. Всхлипывания Хэчжина теперь шли из груди. Через некоторое время рыдания стихли. Он лежал на полу и совсем не шевелился. Наверно, он, как и я, слушал, как падал снег.

Наше длительное молчание нарушили напольные часы в гостиной. Раз, два… шесть. Когда часы закончили свой бой, я услышал, что Хэчжин поднимается.

— Поднимайся. Надо поговорить, — сказал Хэчжин. Я поднялся и сел. Капли крови одна за другой барабанили по полу. Хэчжин встал, взял несколько влажных салфеток и протянул мне. Его волосы были насквозь мокрыми, словно он только что вышел из бассейна. Получалось, один бил и был весь мокрый от пота, другой — получал удары и был мокрый от крови. Несправедливо, конечно, но меня это не слишком волновало. Я подумал, что, может, это даже и к лучшему. Я послушно взял салфетки и заткнул ими ноздри, откуда текла кровь.

— Даю тебе два часа, — сказал Хэчжин. Я еле-еле приоткрыл опухшие веки и посмотрел на него.

— Помойся, морально подготовься и спускайся к восьми.

Выпрямив спину, я сидел прямо напротив Хэчжина. «Помыться» — это я понял, а вот «морально подготовиться» — нет. К чему это он клонит?

— Сдайся.

Я был ошарашен, казалось, голова взорвалась, будто в лоб мне неожиданно попал камень, как шестнадцать лет назад, когда брат стрельнул в меня из рогатки.

— Это лучшее решение.

Хэчжин встал, я тоже. Я смотрел в его глаза, в них до сих пор стояли слезы. Эти слезы были не из-за меня? Он рыдал не из-за меня? Не из-за того, что он меня так избил? Ему просто досадно, что я стал убийцей? Я что, заблуждался?

— Только тогда я смогу что-нибудь сделать.

Я хотел спросить его, о чем это он. Мне было любопытно, что можно сделать, когда все уже случилось. Он что, собирается нанять мне адвоката или умолять сократить срок благодаря тому, что я явился с повинной? Или до самой моей смерти будет носить мне в тюрьму передачи? Или хочет сказать, что обо всем позаботится, а ты, мол, не переживай и отправляйся в тюрьму? Это он так меня подбадривает?

— Если убежишь, все равно долго не протянешь.

Я это знаю, отлично знаю. Но что бы там ни было, хочу сам принять решение относительно своего будущего. Я искренне хотел его попросить — Умоляю, перестань.

— Главное, чтобы ты хранил молчание. Только на день закрой глаза…

— Как только ты выйдешь из дома, я сразу позвоню в полицию.

Глаза Хэчжина сузились и стали холодными. Я почувствовал, как испарились слова, которые я хотел сказать. Дыхание резко ускорилось. Температура тела подскочила.

— Ты не сможешь выйти втайне от меня. Я охраняю входную дверь, а крышу будет сторожить Хэлло.

Хэчжин протянул руку.

— Отдай бритву.

В животе бурлил нервный смех. А это еще зачем? Он что, боится, что я себя убью? В доме полно всего, чем можно перерезать себе горло, не только бритва. На крыше есть пила, а на столе — канцелярский нож. На кухне — мамин любимый немецкий нож. Захочу, могу и голыми руками свернуть себе шею. Он что, считает меня идиотом?

Я вынул из ноздрей салфетки, вытер рукой кровь и открыл ящик. Когда я протянул Хэчжину бритву, то почувствовал, что его глаза на секунду дрогнули.

— Два часа. И не больше.

Его взгляд снова стал спокойным и хладнокровным. В тихом ясном голосе звучала сталь. Это было незнакомо, но и в то же время привычно. Мне показалось, что я стою не перед Хэчжином, а перед мамой, воплотившейся в его тело. Навряд ли, конечно, но я на всякий случай проверил:

— Ты точно этого хочешь?

— Да.

Такая уверенность без капли сомнения пробирала меня до костей. Хэчжин положил бритву в карман и вышел из комнаты. Его шаги были решительными — Не ожидай, что я передумаю. Когда он спустился вниз по лестнице, у меня подкосились ноги. Я обмяк и плюхнулся на пол. Прислонясь к ножке стола, я задумался о явке с повинной. Меня, как и прежде, воротило при одной мысли об этом. Но и от побега за границу теперь тоже пришлось отказаться. Выехать из нашего района, не говоря уже об аэропорте, будет трудно. Хэчжин, который всегда держит свое слово — такой уж у него характер, — наверняка, как только я исчезну, сразу позвонит в полицию.

Нельзя сказать, чтобы я этого не предвидел, но, оказавшись перед фактом, был в замешательстве. Я бы рассмотрел явку с повинной, если бы это хоть как-то облегчило мое положение. Но какой в этом толк, если абсолютно все равно сдамся я сам или же меня арестуют. Если уж и стоит о чем задуматься, так это о тяжести вины — не моей вины, а Хэчжина. Вины за то, что он ничего не подозревал до того, как все случилось. За то, что погибла мама. Я не исключал, что Хэчжин хочет искупить эту вину, заставив меня сдаться. Или, может, он чувствует ответственность за то, что, узнав о моих деяниях, теперь в ответе за меня. Или он слишком разгневан из-за смерти мамы и моих преступлений и не может меня отпустить. А всю жалость ко мне он выплакал, и она улетучилась.

В итоге, я должен принять решение: Хэчжин или я. Ответ был ясен, но выбрать было сложно. В этом не было ничего странного — у меня еще оставались к Хэчжину чувства. Если их исключить, сделать выбор будет так же легко, как при покупке пары ботинок. Я должен прежде всего думать о практической пользе и цене. Но проблема заключалась в том, что я сейчас покупаю не обувь. Хэчжин был человеком, к которому я относился с большим сочувствием. Что я ни выберу, я буду жалеть об этом до конца жизни. Я оказался в ловушке.

Время неумолимо тикало. Стрелки часов миновали половину и приближались к семи. Я не хуже профессионального рыбака выудил из своей головы мысль, которая со вчерашнего дня плавала в моем подсознании и которую я изо всяких сил старался не поднимать со дна — Надо просто пойти и купить обувь.

Я встал. С этого момента я больше не колебался. В голове сложилась полная картинка, словно давно была запрограммирована моим подсознанием. Переменной, которую надо было принять во внимание, была лишь патрульная машина, которая регулярно объезжала наш район.

Сперва я достал из ящика вещи, от которых надо было избавиться. Сотовый мамы, ее кредитка, жемчужная сережка, ключ от двери на крыше. Я надел перчатки из латекса и бумажными салфетками стер с них свои отпечатки. Затем положил все эти вещи в карман куртки с надписью «Частный урок», которую достал из шкафа. После этого я вышел на крышу и убрал ветровку в стол под навесом. Висевшей у крана тряпкой я стер отпечатки пальцев с крана и с резиновой бочки. Перчатки бросил в гриль и сжег.

Когда я вернулся в комнату, было 7:47. Я заспешил. Из канцелярского ножа я достал лезвие и отломил от него кусочек размером с фалангу пальца. Затем вынул из книжного шкафа две купюры по 50 000 вон каждая, которые отложил на черный день. Кусочек лезвия и деньги я сложил в пакет и, герметично завязав его клейкой лентой, прикрепил у себя на бедре. Потом надел свободные спортивные штаны и рубашку в клетку. Рукава я застегивать не стал. В этот момент снизу раздался звонок в дверь.

Я остановился и прислушался. Донесся тихий звук шагов, идущих к входной двери. Затем дверь запищала и открылась. Примерно через минуту на столе зазвонил мой сотовый. Когда я нажал на кнопку, Хэчжин тихо сказал:

— Спускайся.

* * *

Хэчжин стоял у двери в мамину комнату. Прислонившись к ней спиной и скрестив руки на груди, он наблюдал, как я спускаюсь. Когда я дошел до последней ступеньки, я заметил, что в доме, кроме Хэчжина, были еще двое — мужчина с козлиными глазами и мужчина средних лет в черном пальто. Они сидели на диване в гостиной. Наверно, это их Хэчжин недавно впустил в квартиру.

Мужчины были мне знакомы. Я сразу их вспомнил — следователи, которые расследовали убийство девушки в жемчужной сережке, их я уже видел в пирожковой. Я опустил одну ногу вниз со ступеньки, да так и замер на месте. Радар на затылке искал самый короткий путь к отступлению. Бегом подняться наверх, выбежать через дверь на крыше и вниз по лестнице… Если в доме два следователя, значит, на улице в два раза больше полицейских уже наверняка перекрыли улицу. Или, может быть, они полностью окружили дом, поскольку преступление серьезное.

У меня свело живот, перед глазами все потемнело. Я даже представить себе такого не мог. Не мог предвидеть, что Хэчжин нанесет мне удар в спину. Я уже видел, как меня, который ничего не успел предпринять, схватили и, надев наручники, увезли на глазах у всех жителей. Я опухшими глазами посмотрел на Хэчжина. Как ты мог так поступить? Ты же обещал подождать? Я не убежал, и восьми еще нет.

Хэчжин бросил взгляд в сторону стойки. Мне показалось, что он просил меня подойти к ней. Следователи переводили взгляд то на меня, то на Хэчжина. Вполне естественная реакция, учитывая, что я выглядел, будто меня избили до полусмерти. Более того, я не смыл следов крови, поэтому выглядел еще страшнее. Кто меня избил — тоже было очевидно, вряд ли я сам себя так отколошматил. Я был и так расстроен и чувствовал себя преданным, а теперь мне еще стало стыдно. Если я сейчас не убегу, то буду не только избитым, но и дураком. Однако, если меня поймают, из избитого дурака я превращусь в избитого идиота, который не смог убежать.

Я зашел в гостиную, повернулся и, выпрямив спину, двинулся к стойке. Я очень старался дышать спокойно и не показывать свои чувства. К счастью, мне это удалось. Когда я остановился перед стойкой, я снова овладел собой. Тем временем Хэчжин направился от маминой комнаты к перегородке, разделяющей кухню и лестницу. Он, не глядя на меня, представил визитеров.

— Они сказали, что из полиции.

Почему он говорит в косвенной речи? Я присел у стойки и, скрестив руки, сделал непроницаемое лицо. Рядом с угловым шкафом забили напольные часы. Один, два… восемь. Как только закончился бой, Хэчжин, глядя на следователей, сказал:

— Теперь объясните, зачем вы пришли.

Следователь в черном пальто встал с дивана. Несмотря на крупное телосложение, его движения были стремительными. Только я подумал, что он встает, а он уже стоял перед нами. Достав из кармана полицейское удостоверение, он показал его нам. Его рука приблизилась и удалилась так быстро, словно удар боксера, поэтому я толком ничего не разглядел. Понял только, что он лейтенант Чхве Ихан. Он убрал удостоверение обратно в карман и спросил:

— Вашу маму зовут Ким Чивон?

— Верно, — ответил Хэчжин. Я был немного удивлен, почему детектив спросил про маму, а не про меня. И эти странные недавние слова Хэчжина. Вряд ли человек спросит у людей, которых сам пригласил, зачем они пришли. Такое обычно спрашивают у тех, кто явился без предупреждения. Если это так, значит, следователи пришли не за мной?

— А вас как зовут? — спросил лейтенант Хэчжина. После того, как тот ответил, Чхве Ихан посмотрел на меня. Похоже, и лейтенант Чхве, и Козлиноглазый меня не узнали. Ничего удивительного — трудно понять, что студент, с которым случайно встретились в пирожковой, и убийца одно и то же лицо. Я с трудом открыл распухший рот и нечетко сказал:

— Меня зовут Хан Ючжин.

— Значит, это с вами позавчера разговаривали полицейские, которые приехали сюда по заявлению Ким Чивон о взломе.

Хэчжин удивленно смотрел на меня. Я ответил «да». Теперь я был уверен, что следователи пришли не потому, что их вызвал Хэчжин. Ну, конечно — Хэчжин не мог повести себя иначе, даже испытывая ужас и страх. Я успокоился: мне ничего не угрожало, но это только пока. Мое положение все равно не изменилось, просто мой конец переносился на попозже. Моя жизнь по-прежнему зависела от Хэчжина, я был, как цикада, зажатая в его руке.

— А где Ким Хэвон?

Меня передернуло. Вопрос был совсем неожиданный. Я чуть было не закричал: «Тетя?» Но вопрос задал Хэчжин: «Тетя?»

— Она сказала, что вчера приехала сюда, ее здесь нет?

Хэчжин повернул голову и посмотрел на меня: Отвечай сам, мне нечего сказать.

— Вчера она приехала около двух, а в районе пяти уехала.

— Около пяти. А кто был в это время дома? Вы оба?

— Только я один.

— Тетя часто к вам приезжает?

— Нет.

— Получается, у нее был какой-то повод. Можно спросить, почему она приезжала?

Я мельком посмотрел на Хэчжина. Он стоял, прислонившись к перегородке, и, скрестив руки, смотрел себе под ноги. Мол, опять отвечай ты. Я сглотнул, слюна с болью прошла через болевшее горло, и открыл рот. Я старался отвечать максимально коротко. Я сказал, что она приезжала поздравить меня и потом уехала.

— А когда уходила, ничего не сказала?

— Нет.

— Случайно, не помните, в чем она была?

Я пытался вспомнить. Серое пальто, джинсы, черный свитер и бусы.

— Кажется, она была в джинсах и свитере. Точно не помню.

Лейтенант перевел взгляд на Хэчжина:

— А где вы были вчера?

— Я был по делам в Мокпхо. Какое это имеет значение?

Хэчжин поднял глаза, а лейтенант продолжал расспрашивать:

— Вы ездили в командировку?

— Можно и так сказать.

— А во сколько вернулись домой?

— Чуть позже десяти. Почему вы спрашиваете? — Голос Хэчжина немного повысился. Лейтенант, не обращая на это внимания, продолжал:

— Чем вы занимаетесь? Работаете в фирме?

Хэчжин крепко сжал губы, словно ничего не собирался говорить, пока полицейский не скажет цель визита. В то время как лейтенант отвлекал наше внимание, Козлиноглазый встал с дивана и медленно направился к угловому шкафу.

— Что это за ядовитый запах? Хлорка? Вонь какая… — пробормотал он себе под нос, хотя и довольно громко, и остановился перед шкафом. Он посмотрел на висевшую на стене семейную фотографию, которая была сделана в тот день, когда мы с Хэчжином стали братьями. Я мельком посмотрел на него и снова перевел взгляд на лейтенанта. Надеюсь, следов крови на фотографии нет, в том месте я все протер. Раз я там ничего не увидел, значит, и Козлиноглазый скорее всего не увидит.

— Мы пришли, потому что не смогли связаться с Ким Хэвон, — уступил лейтенант.

— Мы связались с ней по делу о пропаже Ким Чивон, но ее сотовый был выключен, поэтому мы позвонили ей домой. К телефону подошла домработница и сказала, что Ким Хэвон поехала к сестре. Вот мы и пришли сюда. Кроме того, не часто из одного дома почти одновременно поступают заявления о взломе и пропаже человека.

— Вы сказали, заявление о пропаже? — выпрямившись, спросил Хэчжин. На его лице было явное удивление.

— Вчера в полдень от Ким Хэвон поступило заявление. Значит, вы говорите, она приехала сюда после заявления. И вам об этом ничего не рассказала?

Хэчжин опять взглянул на меня. Я безразлично смотрел на него. Теперь я точно понял, что предприняла тетя. Чтобы узнать, где мама, она просто заявила о ее пропаже. Проблема заключалась лишь в том, что полиция никогда не приезжает сразу, узнав, что человек отсутствует всего день или два, если это не ребенок, конечно. Чтобы они поторопились, надо было что-нибудь придумать. Поэтому и последовало ложное заявление о взломе. «Женщина, которая проживает в районе, где произошло убийство, сделала ложное заявление о взломе, а на следующий день поступило заявление о том, что эта женщина пропала без вести» — это должно было расшевелить полицейских, таков был ее расчет. Или она надеялась — а вдруг полицейские сразу придут. Поэтому она смело заявилась к нам домой, где я был один. Однако полиция опоздала на день.

— Вы сказали, что поехали в Мокпхо по делам, а чем вы занимаетесь?

Лейтенант не забыл свой вопрос и его задал снова. Когда Хэчжин ответил, что работает на киноиндустрии, последовали несущественные вопросы. Что он конкретно делает? Над какими фильмами работал? Их показывали в кино? В Мокпхо поехал из-за кино? Хэчжин неторопливо отвечал. Когда, почему, с какой целью ездил в Мокпхо, во сколько вернулся домой на поезде.

— Значит, дела вы закончили в два часа и потом провели время на побережье реки Ёнсанган? — спросил лейтенант. — С кем вы были?

— Я был один.

— Значит, на обратный поезд в Сеул вы тоже сели один.

Хэчжин подтвердил, а лейтенант кивнул головой.

— Тогда поговорим о Ким Чивон.

Ничего себе — разговор только начинается? Когда же он собирается закончить? К старости, когда я помру? Но больше всего меня выводил из себя Козлиноглазый, который неожиданно исчез из виду. Он же не мог зайти в комнату мамы? Я прекрасно понимал, что вряд ли это возможно, но испугался и закричал:

— Что вы ходите по всей квартире?

А-а-а… Вытянутый подбородок Козлиноглазого высунулся из-за угла со стороны лестницы.

— Я впервые вижу двухуровневую квартиру, стало любопытно взглянуть.

Когда наши взгляды встретились, он с хитрым выражением лица спускался с лестницы.

— Родом-то я из деревни. Но почему все-таки так сильно пахнет? Я даже глаз нормально открыть не могу.

Козлиноглазый прошел мимо Хэчжина и остановился у входа на кухню. Заглянул туда и громко, чтобы все могли услышать, пробормотал:

— Здесь что, разлагается труп?

Я посмотрел на лейтенанта, намекая: зови своего подчиненного к себе. Однако было видно, что лейтенант не собирался этого делать. Вместо этого он заговорил о Ким Чивон.

— Когда, во сколько ваша мама ушла из дома?

— Утром девятого декабря, но точного времени я не знаю. Я заметил, что ее нет, только когда проснулся.

Я чувствовал на себе взгляд Хэчжина и полностью повторил следователю то, что рассказал ему. А чего стыдиться, раз правду все равно не скажешь. От того, что будешь стыдиться, высокоморальнее не станешь. Лейтенант слушал, то кивая головой, то встречаясь с мной взглядом. Время от времени он задавал мне обычные вопросы. Было ли что-нибудь странное в поведении или словах мамы? Часто ли она уезжает на ретрит? Она всегда ездит одна? Пытались ли мы с ней связаться? Почему нас не насторожило, что мы не можем до нее дозвониться?

— Потому что она обычно отключает телефон, когда отправляется в ретрит.

— Странно! Сын, который с ней проживает, считает, что ничего странного. А сестра, которая живет отдельно, почему-то заявила о ее пропаже? Более того, не посоветовавшись с сыном.

Я промолчал, подразумевая, что мне нечего сказать.

— Как вам кажется, куда отправилась мама? Куда она собиралась?

— Я не знаю.

— У нее нет близких подруг?

— Она иногда общается с людьми из церкви, но не знаю: на этот раз она поехала с ними или нет.

— У вас случайно нет их контактов? Или записной книжки, куда она записывает телефоны?

— Нет. Все номера, наверно, у нее в мобильном.

— Вы ни одного телефона не знаете?

Когда я сказал «нет», он долго смотрел на меня — как можно не знать ни одного телефона подруг мамы. Меня подмывало задать ему вопрос: вы-то сами знаете контактные данные подруг своей мамы?

— Вы тоже не видели, как ваша мама уходила из дома? — Лейтенант переключился на Хэчжина, который все это время молчал. Тот ответил, что не видел.

— А вы-то почему не видели?

Я заметил, что у Хэчжина покраснели кончики ушей. Ему было неуютно от того, что я на него смотрел, но я все равно не отвел глаз, чтобы он не передумал и не ляпнул ничего лишнего. Я сдерживал его, как мог.

— Предыдущей ночью я по работе остался в студии одного знакомого в районе Санамдон.

— Значит, ваш приятель был с вами?

— Нет. Он не живет в мастерской, я был там один.

— То есть вы утверждаете, что каждый раз, когда из дома исчезала мама или тетя, вы всегда отсутствовали.

Хэчжин хотел что-то на это сказать, но промолчал. Моментально покраснело не только его лицо, но и уши. Лейтенант тоже молчал, пытаясь понять, что означают раскрасневшееся лицо и волнение Хэчжина. А Козлиноглазый уже стоял перед угловым шкафом и притворялся, что рассматривает фарфоровые фигурки.

— Тогда попробуем подвести итог, — нарушил молчание лейтенант. — Никто не видел, как ушла Ким Чивон. Старший брат не ночевал дома, а младший — спал в своей комнате. В тот же день после обеда некто, кто назвался Ким Чивон, позвонил и ложно заявил о взломе. А на следующий день сестра Ким Хэвон заявила о пропаже Ким Чивон, после чего приехала сюда, и с тех пор с ней тоже невозможно связаться. И на этот раз старшего брата тоже не было дома, а младший — был. Я правильно понял?

Я сказал «да», а Хэчжин спросил:

— Вы хотите сказать, что пришли сюда, потому что мама и тетя пропали?

— Вы тоже наверняка знаете, что позавчера в этом районе произошло убийство? — спросил Козлиноглазый, подойдя к лейтенанту. Мы с Хэчжином ничего не ответили.

— Примерно в то же время в том же районе по очереди исчезли две женщины, причем сестры. Связь с обеими прервалась почти сразу, как они вышли из дома. В таком случае мы должны предположить, что эти события могут быть связаны между собой. В связи с этим я хотел бы вас кое о чем попросить.

Козлиноглазый смотрел по очереди то на Хэчжина, то на меня.

— Мы хотели бы осмотреть комнату мамы. Конечно, в вашем присутствии.

Я выпрямил спину, мне стало тяжело дышать, словно я туго затянул на горле галстук. Последним в комнате был Хэчжин. Вряд ли он привел все в порядок перед тем, как подняться в мою комнату. Возможно, вещи тети, которые он обнаружил в чемодане, валяются на полу, простыня отдернута, и кровавый матрас прямо на виду.

— Зачем вам осматривать мамину комнату? — спросил Хэчжин. Ответил лейтенант:

— Пространство, где проживает человек, и есть сам человек. Это поможет нам лучше разобраться в ситуации, понять, что случилось. Может быть, убедимся, что она и правда поехала на ретрит.

Хэчжин смотрел прямо на лейтенанта и молчал. Его красное лицо еще больше покраснело, а я, наоборот, задыхаясь, посинел, будто мне надели на шею веревку и я болтаюсь на ветке дерева. Все полностью зависело от Хэчжина. Если я им откажу, а Хэчжин разрешит, то они с удовольствием туда пойдут.

— Когда мама узнает, ей это не понравится, — наконец произнес Хэчжин. Лейтенант словно ожидал такого ответа, но на его лице читалось разочарование. На этот раз заговорил Козлиноглазый:

— А если с вашей мамой что-то случилось…

Хэчжин прервал его и сказал:

— Получите и предъявите ордер.

* * *

— Надень куртку и спускайся, — сказал Хэчжин. Он с отрешенным видом сидел за столом и смотрел на стакан, наполненный на две трети. Я вышел из кухни и посмотрел на него.

— Надо поехать и сдаться.

Я подумал, что ослышался. Пяти минут не прошло, как уехали следователи, и он велит мне сдаться. Значит, он не сделал выбор в мою пользу? Не встал на мою сторону? Или он уже передумал?

— Ты это серьезно? — спросил я, и у меня заходили желваки.

— Я просто не хотел, чтобы тебя арестовали.

Хэчжин посмотрел на меня. Я видел, что он одновременно то ужасается, то жалеет меня, то страдает, то находится в сильном напряжении. Я еще раз спросил:

— Серьезно?

— Оденься потеплее. На улице холодно.

Так. Говоришь, что на улице холодно? Кивнув головой, я смотрел на пальцы на ногах, которые выступали, как лягушки. Вдруг я вспомнил полукруглый обрыв на острове. Вспомнил, как каждый раз, просыпаясь, я думал, что, если бы снова вернулся в тот момент, галька, пущенная из рогатки, не попала бы в меня. Кажется, теперь я понял. Жизнь — это повторение похожих событий с маленькой разницей. На этот раз разница заключалась в том, что я тоже приготовил рогатку.

— Хорошо, будь по-твоему, — ответил я, повернув голову и посмотрев на Хэчжина. Он хотел что-то сказать, но передумал. Кончик его носа становился красным, словно он его сильно сжал. Я подумал, что он опять хочет меня избить, но, конечно, не сделает этого. Он придерживался принципа — за одно дело не судят дважды.

— Пойти-то пойдем, но давай сперва поедим, я голоден.

Я вернулся обратно на кухню, достал из холодильника торт, который принесла тетя, взял вилку и, прислонившись к мойке, съел кусок размером с ладонь. Я жевал долго, словно старуха сушеный кальмар. За это время я успокоился. Сейчас мне нужны были не храбрость и не решительность, а углеводы. Если что и добавить в придачу, так это удачу. Глаза Хэчжина вопросительно смотрели на меня. Как можно сейчас есть? Я хотел бы ему рассказать о том, что услышал однажды. Одно из проклятий человечества — способность адаптироваться к любым обстоятельствам. Посмотри на меня — я прекрасно справляюсь с тем, что ты вонзил мне нож в спину. Я выбросил коробку из-под торта в мусор, подошел к стойке, где сидел Хэчжин, и положил перед ним ключ от машины мамы.

— Что это?

Хэчжин посмотрел на ключ. Вряд ли он не знал, что это такое, потому что он много раз водил ее машину. Своим вопросом он требовал объяснений.

— Ты поведешь.

Хэчжин взял ключ и поднялся, его лицо, которое никогда не было безучастным, было безразличным. Я понял, что для Хэчжина я больше не существую. Десять лет, в течение которых мы были братьями и друзьями, бесследно исчезли. Пропало все, что я считал надежным, как сама земля. Вера, забота, понимание, жалость… Все чувства, которые объединяет любовь. А, может быть, любовь не дается от Бога? В противном случае, Бог, создавая мир, должен был устроить так, чтобы все в этом мире были связаны любовью, а не пищевой цепью, когда все убивают друг друга ради пропитания.

— На улице идет снег. Поднимайся и надень куртку, — сказал Хэчжин, положив ключи в карман джинсов. Во втором кармане выпирало что-то длинное. Я подумал, что это бритва, которую он у меня отнял.

— Мы же все равно поедем на машине.

Я направился к прихожей и открыл дверь из гостиной. Хэчжин шел за мной след в след, он тоже не стал надевать куртку, а остался в свитере, словно говорил тем самым: Отпустить я тебя не отпущу, но разделю этот холод вместе с тобой. В прихожей мы обулись. Я надел кроссовки, в которых был позапрошлой ночью. Они до сих пор были влажными и покрыты грязью. Я загнул задники и просунул ноги внутрь. В кроссовках захлюпало, будто заквакала лягушка.

Когда мы вышли из квартиры, нас встретил лай Хэлло. Судя по эху, он лаял не из квартиры, а откуда-то из подъезда. Похоже, он отправлялся со своей мамочкой на прогулку. Вызвав лифт, я стоял, заложив руки за спину. Правую руку я засунул в левый рукав и держался обеими ладонями за запястья. Я обернулся на Хэчжина. Он, нагнувшись, надевал кроссовки. Когда он выпрямился, пришел лифт.

Держа руки за спиной, я первым шагнул внутрь. Я не хотел, чтобы камера зафиксировала меня сзади, поэтому повернулся и прислонился к стене слева. Я двигался, как человек, у которого за спиной завязаны руки, Хэчжин зашел в лифт, нажал на первый этаж и встал рядом. Лифт остановился на двадцать втором этаже. Двери открылись, в кабину сели «мамочка» с красными губами, как у кошки, которая только что поймала и съела попугая, и «сынок», который, не переставая, скулил.

Лицо Мамочки Хэлло, которая сначала посмотрела на нас с улыбкой, моментально онемело. Ее узкие глаза-крылышки, увеличились до размера королевских креветок, а ноздри раздулись с крысиные норки. И при этом она двигала зрачками и оглядывала меня. Опухшее и окровавленное лицо, неудобная поза, в которой я держал руки за спиной. Затем она перевела взгляд на Хэчжина, который стоял рядом как ни в чем не бывало, словно ничего не произошло. Вдруг Хэчжин замер, мне четко передалась его растерянность. Он хотел сказать — не я его избил, а потом с небольшим опозданием осознал, что вообще-то он.

Мамочка Хэлло отвела взгляд и придвинулась поближе к двери. Она была в толстом пуховике, но все равно было заметно, что ее тело очень напряжено. Хотя скорее ей было неловко от того, что она попала не в тот кадр. Похоже, Хэлло чувствовал нечто похожее. Он положил передние лапы на плечи Мамочки и, запрокинув морду, залаял. Никто его не успокаивал, поэтому лай становился все громче. Когда мы добрались до первого этажа, у меня страшно разболелась голова. Как только двери открылись, Мамочка Хэлло пулей вылетела из лифта.

— Пойдем, — крикнула она и исчезла за дверью на парковку. Я не двигался, и Хэчжин потащил меня за локоть. Я притворился, что очень этого не хочу, но приходится, и вышел из лифта. Хэчжин отпустил мой локоть перед дверью на парковку, но я опять остановился. Я твердо стоял не месте, упираясь ногами, чтобы было видно, что я совсем не хочу идти.

— Что с тобой?

Хэчжин открыл дверь и опять потянул меня за локоть. Я снова нехотя двинулся вперед. Руки по-прежнему были за спиной. Так повторялось несколько раз, пока мы не дошли до машины мамы. Похоже, Хэчжин был уверен, что я капризничаю. Держа меня за локоть, он повернул ключ, затем открыл дверь со стороны пассажира, я немного упирался, но он насильно посадил меня туда и захлопнул дверь. Потом обошел машину спереди и сел за руль. На это ушло не больше десяти секунд. Совсем немного, но мне этого было достаточно, чтобы выключить видеорегистратор.

— Пристегнись, — приказал мне Хэчжин, застегивая ремень. Сделав, как он сказал, я глубоко вжался в спинку сиденья, снял кроссовки и поставил ноги на бардачок. Хэчжин тронул машину. Он был настолько охвачен эмоциями, что не замечал ничего вокруг и даже не обратил внимание на отключенный видеорегистратор. К тому же он ужасно нервничал из-за моих капризов, поэтому хотел побыстрее доставить меня в полицию, пока я совсем не передумал. У выезда с парковки мы снова столкнулись с Мамочкой Хэлло. Наши машины, выезжавшие из разных концов, встретились нос к носу. Хэчжин помигал фарами, давая понять, что уступает. Но Мамочка выключила фары и не трогалась с места.

— Сейчас мы поедем в полицейский участок Кундо, — сказал Хэчжин, когда мы выехали с парковки. Участок находился в первом микрорайоне в пяти минутах езды, надо было только миновать перекресток и через первый мост переехать через реку. Когда мы приедем туда, наверняка встретимся с теми же следователями, которые недавно от нас ушли. Возможно, они организовали там штаб расследования.

— Как хочешь, — глядя вперед, ответил я. На улице шел снег. Впервые в этом году. Для первого снега он был свирепым — не просто шел, а валил. Спасибо хоть на том, что было безветренно. Хэчжин включил дворники. Было 20:36. Я подумал о хозяине пирожковой. Может, сегодня он закроется пораньше? Был ли первый снег в списке причин закрыть пирожковую раньше обычного? Помимо первого снега, сейчас вообще напряженная обстановка, поэтому, возможно, он не собирается работать допоздна. Вот и позавчера, когда случилось убийство, пирожковая была уже закрыта.

Хэчжин направил машину в сторону задних ворот. Я посмотрел назад через боковое зеркало. За нами светили фары машины Мамочки Хэлло, которая выехала с парковки. Мы проехали шлагбаум у задних ворот и повернули направо в сторону перекрестка, Мамочка до сих пор ехала за нами, похоже, она направлялась к волнорезу.

— Не раскисай, — сказал Хэчжин, глядя на меня краем глаза. — Это правильное решение, так будет лучше всего.

Я многое прочитал в его лице. Чувство вины по отношению ко мне; беспокойство от того, что я испуган и могу в таком состоянии что-нибудь натворить; чувство ответственности, что он обязательно должен доставить меня в полицейский участок. Этими словами он, наверно, хотел по-своему приободрить — не меня, а себя. Но если я должен высказать свое мнение — правильное решение не всегда лучшее. Правильный не значит само собой разумеющийся. В данной ситуации естественным было оставить мою жизнь мне. Лучшее решение не только для него, но и для меня.

— Я в порядке, — ответил я, пристально глядя в окно. На перекрестке горел красный свет.

— Вчера, когда я выходил из лифта, я и представить себе не мог, что такое может случиться.

Машина остановилась перед светофором. Мамочка Хэлло встала за нами, хотя соседняя полоса была свободна.

— Нет, даже до сегодняшнего утра я не мог представить, что из-за всего случившегося мы с тобой поедем на машине мамы. Хотя у меня уже тогда было ощущение, что что-то неладно, — голос Хэчжина становился все тише и тише, словно он исповедовался.

— Пока я ждал тебя на первом этаже, я все пытался себя убедить, что это всего лишь сон. Хотя я своими глазами видел трупы.

Я кусал губу кончиком клыка. Его слова совсем не отличались от записей мамы.

Хотя я тебя люблю, должна поступить именно так. От этого мне еще тяжелее, чем тебе. Хочу, чтобы ты это знал.

— И до сих пор — вот я еду с тобой в полицию — а мне кажется, что я вижу кошмарный сон. Кажется, стоит лишь открыть глаза, и все будет как прежде.

Светофор загорелся зеленым. Хэчжин тронулся. Я заговорил:

— У меня есть к тебе одна просьба.

— Какая?

Хэчжин посмотрел назад через зеркало — Мамочка Хэлло по-прежнему ехала за нами.

— Давай задержимся на двадцать минут.

Взгляд Хэчжина переместился с зеркала на меня. Его глаза говорили — о чем ты?

— Я хочу заехать на смотровую площадку.

— На «Млечный путь»?

Я кивнул. Разве в нашем городе есть другие смотровые площадки?

— Не переживай, я не убегу. Ты же за рулем.

— Не то чтобы я переживаю…

— Я просто хочу туда заехать.

Я вспомнил множество ночей, когда я страдал от головной боли и шума в ушах. Вспомнил бесчисленное количество дней, когда на рассвете я, как сумасшедший, бежал на смотровую площадку. Вспомнил перила на обрыве, откуда виднелся свет из пирожковой «У Ёни». Тогда я ничего не понимал и не знал. Тогда я мечтал о том, что когда-нибудь объявлю маме о самостоятельной жизни. Впереди метрах в двадцати от нас сквозь метель смутно показался первый мост.

— В последний раз, я же больше сюда не вернусь, — добавил я, чтобы разжалобить Хэчжина. — Я не собираюсь выходить из машины, просто заедем туда. Этого мне будет достаточно.

Хэчжин переехал через мост, кажется, он решил выполнить мою просьбу. С Мамочкой Хэлло мы разъехались перед светофором. Ее машина повернула направо и уехала в сторону Инчхона, а мы свернули налево к морскому парку. Возможно, из-за метели дорога у волнореза была темнее, чем позавчера. Было еще рано, но на ней почти не было машин. Автобусная остановка тоже была пустой.

Я посмотрел на Хэчжина. Если бы он высадил меня здесь, я бы скрылся на автобусе. Он должен был почувствовать мой взгляд, но его глаза смотрели только вперед. Я глянул в боковое окно. В пирожковой еще горел свет, но вход был закрыт. Внутри хозяин, наверно, превращается в бизнесмена, возвращающегося из командировки. Полицейских машин, которые до этого стояли у въезда на причал, сейчас не было.

Через десять минут мы въехали на мост, соединяющий остров с материком. Значит, мы оказались на том участке, откуда нет возврата. Когда мы проехали примерно половину моста, нам встретилась патрульная машина, которая возвращалась, объехав морской парк. Я молился, чтобы полицейские не обратили на нас внимание и проехали дальше. Когда мерцание мигалки исчезло из виду, я подумал, что нас пронесло. Но я был не прав. Когда мы въехали в парк, мигалка показалась вновь, и полицейская машина замигала нам фарами.

— Они требуют, чтобы мы остановились, — сказал Хэчжин, мельком глянув назад. Расстройство прошло по всему рту горьким вкусом. Единственная переменная, о которой я беспокоился, похоже, станет решающей. Я подумал, что дело принимает сложный оборот, но меня это не остановило. Судя по дорожному указателю, который мы только что проехали, до смотровой площадки у обрыва оставалось всего пятьсот метров. Более того, дорога к ней шла по прямой, как взлетная полоса. Что ж, пора купить пару ботинок.

— Езжай дальше.

— Что? — переспросил Хэчжин, краем глаза взглянув на меня. Я нажал на кнопку, опустил окно и повторил:

— Говорю, езжай дальше, придурок, — ворвавшийся в окно ветер стер мой голос. Все впереди застилала метель. Полицейская машина включила сирену. Я убрал ноги с бардачка, а Хэчжин, пытаясь нажать на кнопку и закрыть окно, громко крикнул:

— Они требуют остановиться…

Я размахнулся и ударил его по глазам левым локтем. Он вскрикнул и отпустил руль. Голова откинулась назад, ноги оторвались от педалей. Я быстро перекинул ногу на его территорию и изо всех сил нажал на газ. Плечом я с силой давил ему на лицо, а правой рукой схватился за руль, стараясь удержать его. Раз, два, три…

Машина мамы, у которой был мощный двигатель, загудела и начала прибавлять скорость. Под плечом барахтался Хэчжин, но я не отпускал его. Машина ринулась к обрыву. В следующий момент перед глазами появились желтые железные ограждения. Я убрал ногу назад и отпрянул от Хэчжина. Машина, словно самолет, взлетающий с полосы, снесла ограждение и поднялась в заснеженный воздух.

Я чувствовал, как взлетаю вверх. Время начало двигаться очень медленно, как вчера вечером, когда я убивал тетю. Каждый нерв в теле превратился в глаз, наблюдающий за происходящим, не упуская ни секунды. Ремни безопасности удержали мое подпрыгнувшее тело, голова резко откинулась назад. Мне показалось, что хрустнули шейные позвонки. Послышался удар, машину затрясло. Сработали подушки безопасности, закопав меня живьем. Я не мог пошевелить и пальцем, пока подушки не сдулись. В машину через открытое окно хлынула вода.

Тряска прекратилась, сразу наступила тишина, и стало темно. Машина наклонилась вперед, словно вот-вот перевернется. Вода, которая все лилась и лилась через открытое окно, доходила уже до шеи. Холод пробирал до костей, над головой раздавалась громкая полицейская сирена. Через несколько минут подъедет вереница полицейских машин. Потребуется время, пока они спустятся вниз с обрыва или прибудет морская полиция. Машина успеет совсем опуститься на дно.

Я нащупал сбоку от сиденья ремень, расстегнул его и через открытое окно выбрался наружу. Опираясь на крышу наклоненной машины, я прижался к ней всем телом и снял рубашку и штаны. В этот момент луч прожектора со смотровой площадки пробежал по поверхности моря. Благодаря его свету я смог сориентироваться, куда плыть. Конечно, если бы так не вовремя не появились полицейские, ситуация была бы благоприятнее. Мне бы нужно было просто вылезти у обрыва, а не плыть, как сейчас, по морю в метели в страхе перед полицейскими. Хоть в одном мне повезло, сейчас время прилива.

Я два раза вдохнул и, закрыв глаз, представил, будто нахожусь не в море, а в бассейне. Будто я на соревновании на дистанции 1500 метров. В этой дисциплине я сильнее всего. Последнее соревнование в моей жизни. Я старался не думать, что с шестнадцати лет профессионально не плавал. Проигнорировал и тот факт, что с прошлого лета, когда мы ездили с мамой на Себу, я ни разу не окунулся в воду. Зато я поверил сладким словам Оптимиста в моей голове. Ты сможешь. Всего навсего около двух километров. Если не торопиться, проплывешь это расстояние даже с жвачкой во рту.

На душе стало спокойно. Сердце билось ровно, как обычно. Сквозь темноту я глядел на море, уровень воды в котором повышался. Скорость прилива от семи до пятнадцати километров в час — в два-три раза быстрее, чем мои шаги. Если я поймаю прилив, то, думаю, смогу проплыть это расстояние максимум за полчаса.

Перед стартом я оглянулся. Хэчжина уже не было видно. Автомобиль опускался под воду, фары были выключены, внутри машины темно, а вокруг клубился густой туман и валил снег. У меня не было времени ждать, когда снова приблизится луч прожектора, который двигался в сторону волнореза. Холодный воздух, как топор, вонзался в спину, а под подмышками, казалось, образовывался тонкий лед. К счастью, в одном мне повезло — ветер был тихий.

Я с силой оттолкнулся и бросился в волны. Мое тело высоко поднялось на волне и погрузилось под воду. Через некоторое время, когда я всплыл на поверхность, я начал грести руками, продвигаясь вперед. Расстояние было большое, но я изо всех сил старался не терять спокойствия. Казалось, что мое тело промерзло насквозь, превратившись в ледышку, но я не торопился. Я ощутил в животе спазмы, похожие на икоту, но старался дышать ровно. В этой ситуации напряжение равноценно смерти. Если хотя бы немного отклониться от расчета и начать торопиться, превратишься в тонущий корабль. Самый лучший способ не бояться — это не торопиться, а двигаться по течению.

В какой-то момент ко мне медленно приблизился луч прожектора. Когда он прошел мимо, стало совсем темно. Темнота была такой кромешной, что, казалось, протяни руку и схватишь ее кусочек. Туман стал гуще, валивший хлопьями снег шел сплошной стеной, я почти ничего не видел. Волны давили на меня со всех сторон. Я почувствовал, что силы покидают меня. Я часто оказывался под водой, дыхание стало тяжелым. Когда я открывал рот, в него нещадно врывалась холодная соленая морская вода. Конечности онемели, казалось, я не плыву, а хлопаю по воде четырьмя веслами. Мое сознание, как ледокол, резко прорезало время и пространство и уплыло в прошлое.

Я вернулся на тот обрыв на острове, где мы с Юмином играли в выживание. Я лежал, получив камнем из рогатки, и держался за лоб руками, когда сзади услышал смех брата. Ты еще жив?

Голос внутри меня ответил. Подожди, кажется, я скоро умру. Издалека доносился звон колокола. Бом-бом-бом…

Остановись!

Кричал брат.

Я же сказал — остановись!

Галька пролетела у самого уха. Перед глазами все помутнело. В ушах взрывался колокольный звон.

Сукин сын, говорю, остановись.

Черная волна резко подняла и бросила мое тело. Голова опустилась под воду и с трудом поднялась. Голос брата исчез, испарились обрыв, сосновый лес, колокольный звон. В тумане быстро двигались огоньки. Негромко, но я расслышал шум мотора. Возможно, это катер морской полиции, который приехал на помощь.

В голову проникла тьма. В тело ворвалось море. Я выдохнул последний глоток воздуха из глубины легких. Я чувствовал, как с ним мое тело, которое изо всех сил старалось выжить, покидает дыхание жизни. Я терял волю к жизни. Может, в тот день мой брат и отец, оказавшись в море, ощутили то же самое и отпустили свою жизнь.

Волна перевернула мое тело. Я лежал на спине, подхваченный течением, и не шевелился. Метель прекратилась, небо прояснилось, звезды опустились ниже. Как только свет звезд коснулся моего лба, чей-то голос тихо прошептал.

Мама была права.

Эпилог

Я до сих пор живо помню ту ночь, словно это было вчера. Мои воспоминания очень подробные и точные, как документальный фильм. Лишь один момент, когда тикало время смерти, был немного смазан. Я не знаю: потерял я в тот момент сознание или нет. Помню одно: я очнулся, когда моя голова обо что-то ударилась. Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на животе, держась за швартовый на причале. Как труп женщины, который прибило в то же самое место.

Море было окутано белесой темнотой. Стоял очень густой туман, из-за которого ничего невозможно было разглядеть. Хлопья снега превратились в настоящий буран. Со стороны морского парка очень громко раздавался звук полицейских сирен. Вдалеке в море плыли катера морской полиции, наверху на волнорезе сверкали мигалки. Только причал был пустым. Получается, я, находившийся на волосок от смерти, вернулся в гавань своей тихой, холодной и темной жизни.

Мне было не до празднования выживания. Мое тело отяжелело, словно железная кольчуга. Поднять его из моря было совсем нелегко. Перед глазами все было мутно, я был ослеплен. Я не чувствовал конечностей. Зубы стучали, обледеневшие суставы закостенели. Каждый раз, когда я делал вдох, воздух лезвием ножа резал мне горло. В ушах снова и снова повторялось — мама была права.

В белом пространстве передо мной текло время, разбившееся на несколько десятков кусочков. Я крепко сжал губы и бежал большими шагами в сторону колокольни. Брат кричал: «Остановись!» — и звонил в колокол. Я поднялся на колокольню и кулаком ударил брата. Он зашатался, держась за веревку. Я ударил его ногой и, не шевелясь, наблюдал, как он падает вниз с обрыва с развевающейся веревкой в руке. Я видел, как море открыло свою пасть и поглотило брата, затем подняло его тело на волне и отбросило далеко. Я даже вспомнил, о чем я думал в тот момент.

Не смеши меня. Победителем станет тот, кто останется в живых.

Фонарь у причала отбрасывал желтый свет на лестницу, ведущую наверх к заправке. Рукой, которая ничего не чувствовала, я ухватился за железные перила, и, еле дыша сжатыми легкими, двинулся заледеневшими ногами по лестнице. Это было так мучительно, словно я совершал подъем в Гималаях, страдая от гипоксии. До пирожковой, которая находилась на уровень выше, казалось, так же далеко, как до Плутона. Несмотря на это, я не остановился. Меня заставляла двигаться не сила воли и не волшебство, а сила простоты. Я концентрировался только на следующем шаге и двигался вперед.

Я преодолел последнюю ступеньку и поднялся на волнорез. Я сразу увидел пирожковую, где не горел свет. Я был благодарен хозяину, который за это время успел закрыть лавочку и уехать, и был несказанно рад, что на дороге не было ни машин, ни людей. Я раскрутил скотч на ноге, достал лезвие канцелярского ножа и разрезал брезент, которым была обтянута задняя стенка пирожковой. Как только я оказался внутри, мне стало легче дышать. Я успокоился. Кажется, по божьей воле я выживу.

Я ощупал деревянный каркас пирожковой и под крышей нашел длинную зажигалку в форме пистолета. Когда я нажал на спусковой крючок, зажегся огонек. Свет был совсем тусклый, но я увидел, чем можно высушиться. Сбоку на каркасе висела не то тряпка, не то полотенце, которым хозяин вытирал руки. Рядом на столбе висела рабочая одежда Ёни.

Я поспешно вытерся и оделся. Стеганые штаны, куртка, ушанка, маска, короткие резиновые сапоги и даже теплые походные носки, которые были в сапогах. Одежда была мне коротка, но я был не в том положении, чтобы думать о стиле. Я был очень благодарен, что вообще влез в эту одежду.

Весь дрожа, я еле дошел до остановки и сел на автобус до Ансана. Ту ночь я провел в сауне в Ансане. Теплой водой я смыл с себя соль, попарился и, лежа на теплом полу, заснул глубоким, но недолгим сном. На следующий день рано утром на станции Квамен я сел на поезд до Мокпхо. Спустя двенадцать часов я уже отплыл в море, нанявшись разнорабочим на корабль, который ловил креветок. Год я провел на этом судне — отчасти сознательно, отчасти принудительно. Спал в трюме, готовил еду, убирался и помогал ловить креветок. За этими занятиями протекала моя «рабская жизнь».

Про Хэчжина я узнал из новостей по телевизору на канале YTN, когда ехал в поезде. Сообщили, что его тело вместе с машиной подняла со дна морская полиция; что Хэчжин был пристегнут ремнем безопасности и, как ни старался, не смог выбраться из машины. Значит, когда я обернулся, он один барахтался в темноте до самого последнего момента, пытаясь спастись.

Я воспринял новости спокойнее, чем ожидал. Даже хладнокровно представил себе, как все это выглядело. Однако застрявший в горле комок не исчез. Он долгое время оставался там и периодически подкатывал и мучил меня, как прежде головная боль. Какими были наши отношения? Что было между нами? Я до сих пор не могу понять. Ясно было одно — Хэчжин не должен был меня предавать. Так бы и было, если бы я убежал пораньше или Хэчжин узнал обо всем чуть позже.

После этого я больше ничего не слышал ни о Хэчжине, ни о расследовании. Хотя на корабле было радио, мне некогда было слушать новости. Впервые в жизни я был поглощен лишь собственным выживанием. На это уходила вся энергия. Благодаря этому я смог опять выйти на сушу — как раз сегодня около семи часов утра. В кармане было немного денег, которые я получил за рабскую жизнь.

Сперва я пошел в сауну. Впервые за год я помылся и побрился. Впервые увидел себя в зеркало и намазал лицо кремом. Затем купил новую одежду, шапку и кроссовки, поел и выпил капсульное кофе, которое любил Хэчжин. После этого я отправился в интернет-кафе. Сидя среди геймеров-бездельников, я просмотрел все новости годичной давности.

Люди назвали эти преступления «убийства бритвой», а Хэчжина, которого признали убийцей, — «человеком с лезвием». Так полиция закрыла это дело. Преступник убил свою приемную мать, ее сестру, случайную прохожую и своего брата. Он хотел бежать за границу, но это ему не удалось, и он покончил с собой. На это имелся ряд доказательств. Бритва, которая была в кармане джинсов Хэчжина, куртка с надписью «Частный урок», которую полицейские нашли в ящике стола на крыше и авиабилет до Рио-де-Жанейро, забронированный кредиткой мамы. Кроме того, нашелся свидетель, который видел, как он, избив меня и связав руки за спиной, посадил меня в машину и поехал к морскому парку. Умерший ничего не мог сказать в свое оправдание, все доказательства указывали на него.

Младшего брата, который был с ним в машине, объявили пропавшим без вести. Три дня проводили поисковую операцию, но кроме одежды ничего не нашли. Он был пловцом, поэтому существовала вероятность, что он выжил, но этому не нашлось никаких доказательств, зацепок или свидетелей.

Преступление шокировало всю страну, интернет пестрел заголовками, за несколько дней было опубликовано несколько сотен статей, под каждой из которых были тысячи комментариев. Люди писали по-разному, но в основном все сводились к одному — отнесешься по-доброму к человеку, а он воткнет тебе нож в спину! Я закрыл новости. Что было, то прошло. Пока я плавал по морям, люди уже оправились от шока и перестали интересоваться судьбой пропавшего брата.

Сперва я хотел выключить компьютер, но снова вышел в интернет. Мне было совсем не трудно вспомнить логин и пароль электронной почты Хэчжина. В ней были сотни непрочитанных писем, в основном, реклама страховых компаний, интернет-магазинов. Я пролистал двадцать страниц и нашел подтверждение, которое год назад прислала авиакомпания. К нему был прикреплен авиабилет до Рио.

Passenger name: KIM HAE-JIN

Booking reference: 1967-3589

Ticket number: 1809703202793

Хэчжин так и не увидел его. У него тогда и времени на это не было. А когда он вышел из дома, тоже не получилось его открыть. Если бы я простился с ним тогда, как и планировал, то, наверно, сейчас не открывал бы это письмо. В течение года мысль об этом рождественском подарке, который Хэчжин так и не получил, глубоко сидела в моем сознании, словно большой вколоченный гвоздь. Многие ночи, пока я плавал в море, я думал о желаниях, загаданных Хэчжином и мной. Что было бы, если б Хэчжин отпустил меня тогда? Смог бы он встретить Рождество в Рио?

Из-за того, что он меня не отпустил, только я один осуществил свою мечту. Плавал я, конечно, не на яхте, а на рыболовецком судне, и каждый день был сущим мучением. Но зато у меня на душе было спокойно, потому что до сегодняшнего утра, когда я сошел на землю, я жил, как животное, ни о чем не думая. И хотя я вернулся в мир людей, я пока не знаю, смогу ли снова жить среди людей, жить как человек.

Я закрыл почту и вышел из интернет-кафе. Я бесцельно бродил в поисках ночлега. Дорога была малолюдной, стояла холодная декабрьская ночь, море было покрыто туманом. Впереди в тумане кто-то шел. До меня донесся стук каблуков. Цок-цок. И вместе с соленым ветром мне в нос резко ударил запах крови.

Послесловие автора.

Человек эволюционировал посредством убийств

Профессор Дэвид Басс, специализирующийся на эволюционной психологии, в своей книге «Убийца по соседству» утверждал следующее. Неправда, что человек по природе является либо добрым, либо злым. Человек рожден, чтобы выжить. Для выживания и размножения он должен был адаптироваться к эволюционному процессу. Он не мог выжить, будучи только добрым или только злым, добро и зло развивались в человеке вместе. Убийство было важным для людей фактором успешной эволюции, так он уничтожал соперников. Наши предки — это те, кто выжил в этой беспощадной «адаптационной структуре».

По его словам, зло — это темная природа, которая записана в наших генах. И злодей — это не кто-то особенный, а, возможно, «любой», включая и меня — автора этого романа.

Читатели часто спрашивают меня, почему я так одержима человеческим злом. Чтобы ответить на этот вопрос, я должна вернуться к тому моменту, когда начала интересоваться злодеяниями одного убийцы. В тот год его преступление потрясло весь мир. Весной 23-летний молодой человек, внешне вполне нормальный, убил своих родителей. Он учился в США, но, пристрастившись к азартным играм, погряз в долгах и был вынужден вернуться в Корею. Его отец ужасно рассердился на него, назвав его никчемным, сын затаил обиду, решив убить родителей, и реализовал свой план. Он пятьдесят раз ударил ножом отца, а мать — сорок раз. Более того, он поджег дом, в котором спал племянник, и таким образом уничтожил улики.

Мне стала любопытна сущность этого молодого человека. Что это за человек, который может такое сотворить?

В то время термин «социопат» был еще не очень распространен. Интернет тоже не был так развит, как сейчас. Об этом юноше можно было узнать только из бесконечных новостей, каждый день выходивших в СМИ. Говорили, что он совершил преступление, чтобы завладеть имуществом родителей на сумму более десяти миллиардов вон; что после убийства он спокойно перетащил куда-то сейф и как ни в чем не бывало подметал двор; что на похоронах родителей смеялся вместе со своей подружкой, а после ареста вместо раскаяния бесконечно врал и все время обвинял родителей, что все это из-за них. Писали, что с детства у него были признаки психического отклонения…

В то время я была еще молода, поэтому мое понимание людей и их образа мыслей было незрелым. Я не могла понять особое злодеяние этого особого злодея. Более того, я даже представить себе не могла его внутренний мир и настоящий мотив убийства. У Фрейда, которым я тогда очень увлекалась, я нашла только одну маленькую зацепку: даже у высоко моральных и благородных людей в подсознании скрываются мечты о запрещенных поступках, жестокой страсти и первобытном насилии. Разница между злодеем и обычным человеком заключается лишь в том — реализует ли он это желание или нет.

Зацепку-то я нашла, но все равно не могла найти ответа. Наоборот, у меня возникали фундаментальные вопросы о сущности природы человека. Со временем мой интерес расширялся. Сперва психопатология Фрейда, затем наука о мозге, криминальная психология, эволюционная биология и эволюционная психология. Изучая все это, я часто представляла себе «того особого злодея», которого я никак не могла понять. Ючжин, герой этого романа, стал внутри меня оплодотворенным яйцом.

Несмотря на это, я по-прежнему была незрелой, и как человек, и как писатель. У меня не было способности его полностью понять и вырастить. Также у меня не было смелости отвечать за это злое существо. У меня было только одно «желание» написать о нем. По этой причине я описала Ючжина в разных лицах. В своем первом романе «Весенний лагерь моей жизни» он был отцом Чона, в романе «Стреляй в мое сердце» — Пятнышком, в «Семилетней ночи» — О Ёнчжэ, в «28» — Пак Тонхэ. Каждый раз я включала в романы разных злодеев, но каждый раз не была удовлетворена. Наоборот, жажда становилась все больше, и на душе было тяжело. Потому что все эти герои всегда были только самими собой. Ведь описывать его, глядя на него со стороны, налагало ограничения. Я должна была стать им. Чтобы показать изнанку «темного леса», который таится где-то в глубине нашей природы. Чтобы описать прячущееся «во мне» зло, показать, в какой форме оно во «мне» существует, когда проявляется и каким образом развивается. Чтобы описать все это, герой должен был стать не объектом, а субъектом.

После того как я побывала в Гималаях, у меня появилось желание это осуществить. Тогда я подумала, что я смогу встретиться со «злодеем», даже не сохраняя безопасное расстояние. Я предположила, что «я» в романе будет эволюционировать с авторским «я». И я поверила, что смогу описать процесс, как жертва может превратиться в хищника. Я приготовила новую тетрадь и записала в ней цитату одного человека, имя которого уже не помню:

Я наконец-то встретился с самым большим врагом в моей жизни — с самим собой.

Я поистине встретилась с самым большим врагом в своей жизни. Оказалось, самоуверенно было полагать, что я уже готова это написать. В итоге, я три раза переписывала роман. Первый раз, когда я жила с сыном заграницей во время его учебы, второй раз, когда поехала на юг пожить на морском побережье, а третий — когда вернулась домой. Конечно, при работе над романами мне часто случалось исправлять сюжеты, предложения и описания, но впервые после романа «Стреляй в мое сердце» я полностью переделала всю историю целиком, причем целых три раза. Причина была только одна — я не могла почувствовать Ючжина. Этот хитрый мальчик запер меня в темном лабиринте и без конца играл со мной в прятки, показывая лишь кончик макушки.

Я была в замешательстве. На душе было очень тяжело, в голове царил хаос, словно я только начала учиться писать. Но больше всего я была разочарована в себе. Когда я начала писать этот роман, то верила, что я достаточно свободно мыслящий писатель. Когда я переделала рукопись в первый раз, я тоже была в этом уверена. Но взявшись за нее во второй раз, мне пришлось признать, что «я» — писательница — еще не разрушила взгляд на мир, основанный на морали, воспитании и нравственности, которым меня учили с детства. «Я» — герой романа — «дикий зверь», который полностью независим от всего этого. Но еще хуже оказалось то, что я боялась, что эти рамки могут разрушиться. Хотя у писателей-предшественников я уже научилась тому, что, пока пишешь свои произведения, не должен идти на компромисс со страхом.

Известно, что 2–3 процента людей являются социопатами, а главный герой этого романа Ючжин входит даже в один процент, который среди психиатров известен под названием «хищник», то есть «чистый злодей». Хищника можно сравнить с ястребом, родившимся в мире голубей, его воспитали жить как жертва и подавили его сущность. Поэтому роман «Хороший сын, или Происхождение видов» можно назвать историей о рождении злодея, о том, как обычный молодой человек превратился в убийцу.

Теперь я должна ответить, почему так интересуюсь человеческим злом. Потому что в нашей природе, которую мы считаем обычным голубем, находится «темный лес» ястреба. Потому что я считаю, что мы должны принимать и понимать это. Иначе мы не сможем как следует противостоять нашему внутреннему злу, злу других людей и злу хищников, которые угрожают жизни других. В этой связи я хочу верить, что Ючжин, являющийся моим Альтер-эго, сыграет в этом хоть какую-то роль, пусть и маленькую.

Как и во всех моих романах, место действия — город Кундо — придуман мной. Лекарства, которое контролировало жизнь Ючжина, тоже не существует. Если что-то и реально, так это люди, которые помогали мне в работе над романом. Я хочу выразить благодарность психиатру И Нами, которая помогала мне вникнуть в психиатрию, писателю Ан Сынхвану за написанную рекомендацию, также хочу поблагодарить профессора Хвангона и Ли Чонсопа из университета Ыйха, капитана полиции и профайлера Квон Ирёна, журналиста газеты «Тона ильбо» Син Кванёна, которые помогали мне в сборе материалов. Также хочу выразить признательность своей коллеге Чиён, которая всегда давала мне советы и подбадривала меня.

Солнце для всех. А море — для тех, кто им наслаждается.

Это фраза из одного фильма, название которого я не помню. Возможно, эта книга будет для читателя не такой уж радостной и веселой. Однако я надеюсь, что она вызовет у вас интерес из-за описанной в ней истории или из-за ощущения того, что вы делаете себе прививку.

Кванчжу

Чон Ючжон

Примечания

1

Тест по праву LEET (Legal Education Elegibility Test) — вступительный тест для юридических вузов в Корее.

2

Свету моих очей! (англ.)

Content

Чон Ючжон
Хороший сын, или Происхождение видов

Пролог

Глава I Зов из темноты

Глава II Кто я?

Глава III Хищник

Глава IV Происхождение видов

Эпилог

Послесловие автора. Человек эволюционировал посредством убийств

Примечания