Бут Таркингтон

Суета и смятение

Глава 1

В самом сердце открытой всем ветрам равнины в центре США находится город, чудесный и грязный город, тонущий в клубах собственного дыма. Приезжий сразу отметит его грязь, не успев почувствовать чудесность, ибо первым делом испачкается. Сажа замарает его снаружи и изнутри, ведь он ее вдохнет вместе с воздухом, и ему не придется искать доказательств того, что об обогащении здесь думают больше, чем о чистоте; впрочем, не важно, нужны ли ему эти доказательства, они всё равно бросятся в глаза, лишь только он увидит небрежно прибранные улицы и чумазых горожан. Легчайший ветерок поднимет пылевые вихри, заставив страдать от удушья, а если ему надоест дышать дымом, есть альтернатива — самоубийство.

Дым схож с несвежим дыханием гиганта, пыхтящего в нескончаемой погоне за богатством. Чем больше он обретает, тем чаще вздымается его грудь и тем непереносимее его вонь. У него есть голос, хриплый голос, жаркий и одержимо твердящий одно и то же: «Богатство! Я разбогатею! Я сколочу Состояние! Мои Деньги принесут Деньги! Мой дом потонет в грязи, на моей одежде не останется ни единого чистого пятнышка, я вымажу соседа с головы до ног — но я буду богат! Я отрину чистоту: у меня будет грязная жена и грязный ребенок, но я разбогатею!» Однако на деле он не просто жаждет богатства: гигант стремится заполучить его сразу. Для этого он пускает на ветер всё, что имеет, ибо богатство витает в воздухе вместе с дымом.

Но всего поколение назад не существовало никакого пыхтящего гиганта, никакого удушливого, прокопченного города; был милый городок с приятными соседями, понимающими друг друга и, в общем-то, друг на друга похожими. В этом славном, сонном местечке каждый, как говорится, чувствовал себя как дома, а вся экскурсия по округе состояла из посещения Государственного приюта для умалишенных и любования кладбищем с невысокого холма. По воскресеньям добропорядочные горожане вместе с семействами выезжали на прогулку в фаэтонах или кабриолетах. Никто не отличался особым богатством; совсем бедных было по пальцам пересчитать; воздух был чист, и все находили время для жизни.

Но над страной уже витал дух, и здесь он был не менее силен, чем всюду, — дух, проникший в самые глубины американской земли и без устали трудившийся там, пока наконец не поколебал саму почву, не свернул горы и не проявился в своей чудовищной осязаемости; этому богу поклонились все добрые американцы, и имя его было Величина и Величие. Именно он обратился пыхтящим гигантом.

В душах горожан всегда жила неодолимая тяга к большим размерам. Год за годом она крепла и стала всеобщей движущей силой: Мы должны Расти! Мы должны быть Большими! Мы должны быть еще Больше! Величина Это Деньги! Преображение произошло: стремление обернулось могущественной Волей. Мы должны быть Больше! Больше! Больше! Заполучить сюда людей! Убедить их приехать! Подкупить их! Заманить к нам, пусть и ценой обмана, лишь бы вышло! Принудить неумолчными призывами! Пусть они одуреют от них и приедут! Кто угодно, мы примем любого! Мы обязаны Расти! Раздувай! Преувеличивай! Похваляйся! Долой критиков! Ори и взывай к Верхам: истинные патриотизм и честь в Величии! Чем мы Больше, тем больше у нас любви, и жизни, и счастья! Размер это Прибыль! Мы желаем Расти!

Они получили то, чего добивались. Люди приезжали из всех штатов; сначала понемногу, тонкой струйкой, но с бешеным бегом времени всё быстрее и быстрее, целыми толпами. Приезжали белые, и черные, и коричневые, и желтые; негры с Юга нагрянули многими тысячами и плодились гораздо быстрее, чем умирали. Люди прибывали со всех континентов, сломленные и несломленные, укрощенные и дикие: немцы, ирландцы, итальянцы, венгры, шотландцы, валлийцы, англичане, французы, швейцарцы, шведы, норвежцы, греки, поляки, русские евреи, западные славяне, армяне, румыны, сербы, иранцы, сирийцы, японцы, китайцы, турки и все вообразимые метисы, возникающие из их союзов. Разве что не было эскимосов или патагонцев, хотя и сложно представить себе земное племя, которое не доплыло бы сюда и не бросилось в этот плавильный тигель.

С Ростом пришли новая техника и суета; улицы загудели и задребезжали, дома затряслись; тротуары износились под ногами спешащих толп. Если раньше люди праздно глазели по сторонам, то теперь их взгляды стали жестче и недоверчивее; постепенно начали появляться нувориши — циничные молодые варвары, мускулистые и пронырливые; их одежда была из добротных тканей, но шилась будто с газетных карикатур. Рядом с таким беспородным юнцом вышагивала женская особь — бледная девушка, разодетая и нарумяненная; они говорили чуть в нос на собственном жаргоне, полном грубостей и усеченных слов. Угу, речь простых людей изменилась: вместо старого, неправильного, но чистого диалекта Среднего Запада с его растянутыми гласными зазвучал резкий язык затертых метафор, взлелеянных журналами и связанных между собой всяческими «ну» и «это».

В центре город стремительно разрастался вверх, башня громоздилась на башню, составляя его ядро, и ближе к окраинам он растекался по равнине, милю за милей; в его внутренностях, подобно благотворным бациллам, сражающимся с болезнью в человеческом организме, миссии и приюты как могли сопротивлялись салунам и прочему злу, часто селящемуся в больших городах. Авантюристы всех мастей обретали славу или разорение на рынке; ночью по улицам разгуливали бандиты, и не обходилось без убийств; в сумерках повсюду шныряло ворьё; в дома постоянно вламывались и обирали хозяев до нитки. Конечно, жить здесь было безопаснее, чем в средневековом Риме эпохи борьбы за власть, хотя в Риме убийц карали гораздо чаще, а в этом городе на каждом перекрестке вас подстерегала опасность покалечиться или сгинуть под колесами автомобилей.

Горожанам позволялось творить законодательство по собственному усмотрению, потому что законы не имели особого веса, но налоги стабильно росли, что было на руку политикам. Законотворчество развлекало народ и чрезвычайно ему нравилось; настроение в обществе улучшалось, ведь появились законы даже о превышении скорости. Больше того, вышел закон, запрещающий дым! Дымить стало нельзя ни трубам, ни курильщикам. Законы писались по любому случаю — и тут же забывались; иногда о них вспоминали и мчались принимать новый закон в поддержку старого — и вновь забывали и тот и другой. Но как только закон угрожал Деньгам или Голосованию — или начинал кого-то беспокоить — его превращали в курьез. Власть была выше закона.

Так рос город. Рос и набирался сил.

До кого бы он ни дотянулся, он всех обращал в свою веру:

Даруй мне частицу себя, о Величие:

Дай власть, дабы добиться большей власти!

Дай богатства, дабы преумножилось оно!

Дозволь трудиться, дабы не разгибал я спины!

Даруй Многое, дабы стало его у меня еще Больше,

О Величие, ибо Твои есть Сила и Слава!

И не будет Тебе конца, отныне и вовек!

Глава 2

Небоскреб Шеридан был самым большим в городе; Трастовая компания Шеридана считалась крупнейшей из ей подобных; сам Шеридан стал самым влиятельным застройщиком, и сломщиком, и доверителем, и разрушителем в городском дыму. В начале эпохи Роста он явился сюда откуда-то с перепутья сельских дорог и возвышался и падал вместе с возвышениями и падениями того времени; но каждый раз, срываясь вниз, он забирался обратно, обосновываясь чуть выше, чем был, пока наконец, после года изнурительного труда и треволнений — последние возникли в том числе и из-за маячащей на горизонте возможности передохнуть от первого в местах не столь отдаленных, — он очутился на вершине, с твердой почвой под ногами; а после этого ему был «сам черт не брат». Но жажду наживы он так и не утолил: она бурлила в его крови и требовала новых подношений.

Он воплощал в себе суть города. Любил его, величая Божьим краем, и говаривал, полной грудью вдыхая дым, что сам воздух здесь пахнет Процветанием. Иногда он довольно хмыкал, случайно замарав копотью манжеты, и был действительно готов целовать ее. «Отлично! Отлично! — произносил он, причмокивая от удовольствия. — Отлично, чистая сажа всё равно что чистая кровь, благослови ее Господь!» Он умел наслаждаться дымом; он рассмеялся в лицо «противодымному» комитету из печальных домохозяек, пришедших молить о поддержке в борьбе с загрязнением воздуха. «Не было б дыма, заявлялись бы в субботу вечером ваши мужья домой с пустыми карманами, — весело сообщил он женщинам. — Может, кустики в ваших палисадниках и страдают от гари, но вот детишки кашляют из-за плохого климата и аденоидов. А дым климат улучшает. И люди от него становятся здоровее, потому что моются чаще. Им приходится следить за телом, смывая микробы. Идите-ка домой и спросите муженьков, сколько они получают по платежной ведомости за дым, — потом наверняка вернетесь и станете просить дыма побольше, а не избавления от него!»

Такая любовь к городу была для мистера Шеридана сродни нарциссизму; он видел в нем свое отражение; он был похож на него — темный, большой, беспечный, богатый, сильный, смотрящий в будущее с неиссякаемым оптимизмом. Он искренне, всей душой, верил, что это лучший город на земле. «Лучший» — он любил это слово. Он думал о городе как о своей собственности, впрочем, и свою семью он считал своей собственностью; и с той же искренностью, с какой верил в лучший город земли, он полагал, что лучше его семьи не сыскать, хотя сын Биббз и портил картину. На самом деле мистеру Шеридану не мешало бы узнать и семью, и город поближе.

Биббз Шеридан, мечтательный мальчик со слабым здоровьем, слыл среди родни гадким утенком, «чудиком». Ему довелось появиться на свет в один из самых неудачных и тревожных для семейства периодов, когда мать постоянно нервничала, а отец пытал судьбу; ребенок ел плохо, рос, но не крепчал, всегда был хилым. Он получил имя Биббз из-за скудости материнского воображения: она нарекла его своей девичьей фамилией, хотя и не питала к ней теплых чувств; но тогда настал ее черед называть новорожденного, и, как она сказала позже, «ей ВСЕ имена были не по нраву». Она дала это объяснение, когда мальчику исполнилось девять и он после долгих размышлений потребовал ответа, откуда взялось такое имя — Биббз. Затем он с не свойственной ему горячностью умолял позволить поменяться именами со старшим братом, Роскоу Конклингом[1] Шериданом, или с первенцем в семье, Джеймсом Шериданом-младшим, а когда ему отказали, спустился в подвал и просидел там до ночи. Кухарка, отправившаяся за ним с наступлением темноты, вернулась и сообщила, что он исчез; но поиски показали, что он по-прежнему там, зарылся в кучу угля и продолжает закапываться дальше. Его вытащили и поволокли в комнаты, но он не проронил ни звука даже под угрозой наказания. Такое вполне объяснимое поведение ребенка осталось загадкой для его родителей: смущенная мать не могла связать концы с концами, а отец начал относиться к сыну как к упрямцу и слабоумному чудаку и много лет не менял этого мнения.

В свои двадцать два года Биббз не выглядел сформировавшимся мужчиной, напоминая леса, возводимые для постройки здания: долговязый, длиннолицый, тощий юнец, бледный, костлявый, измученный, с темными волосами и глазами и довольно странным лицом; действительно, при первой встрече с Биббзом Шериданом людям хотелось утешить его, потому как казалось, что он вот-вот расплачется. Но приглядевшись внимательнее, все замечали, что на его лице не скорбь, а веселье; более пристальный взгляд озадачивал еще сильнее: складывалось впечатление, что Биббз собирается одновременно разрыдаться и захохотать, либо одно, либо другое, но обязательно что-то из этого. Но Биббз никогда в жизни не хохотал и не рыдал.

Для отца он стал «разочарованием». По крайней мере, после первой же попытки сделать мальчика «деловым человеком» родитель облек свои чувства именно в это слово, взвешенное и полное смысла. Он отправил Биббза работать в один из цехов Автоматической насосной станции Шеридана, «в самые низы, чтобы он учился самостоятельно карабкаться наверх», но через полгода семейный врач отправил юношу в лечебницу выкарабкиваться из самых низов болезни.

— Не волнуйся, мамочка, — сказал мистер Шеридан своей жене. — Никакой он не больной, просто ненавидит работать. Отправляя его в цех, я отлично знал, на что иду. Старина Гурни всегда был из тех чокнутых лекарей, что бьют в набат из-за простуды. Думаешь, он и правда считает, что я способен погубить собственную кровь и плоть? Как же я от него устал!

Мистер Шеридан был сторонником крайностей: либо человек полностью здоров, либо не в силах подняться с постели. Он искренне верил, что в деле заработка физическая слабость может проявиться лишь вследствие какого-то изъяна в характере, как то бестолковость или леность. Он признавал лишь брюшной тиф, воспаление легких и аппендицит — если уж ты слег с ними, то или умираешь, или поправляешься и выходишь на работу, — но как только в диагнозе появлялось слово «нервный», его начинали терзать подозрения: он обязательно искал подоплеку, ведь ель не сосна, шумит неспроста.

— Посмотри на меня, — заявил он. — Только вспомни, чем я занимался в его возрасте! Когда мне было двадцать, я вставал в четыре и рубил дрова — да! в темень и метель — всё для того, чтобы разжечь в бакалейной лавке огонь. А вот Биббз вынужден обратиться к ВРАЧУ, видите ли, он не может… Тьфу! как я от этого устал! Если б он работал, как настоящий мужчина, ему б было не до болезней.

Как обычно во время разговоров о детях, мистер Шеридан вышагивал по спальне в халате, качая большой, поседевшей головой и размахивая руками перед лежащей в постели супругой.

— Бог ты мой! Если такая пустячная работа ему не по плечу, то он совсем ни на что не годен! Да его болезнь на девять десятых выдумка, а что до остатка… не буду отрицать, может, что-то там и есть, знать бы только, где правда, а где ложь!

— Биббз отказывался от доктора, — сказала миссис Шеридан. — Мы сами позвали врача, когда за ужином мальчик не смог проглотить ни кусочка. Дорогой, пойдем лучше спать.

— Ни кусочка! — фыркнул муж. — Есть он не хотел! Если работаешь, есть захочешь! А вот когда навоображаешь всякого, тут не до еды. У делового человека времени на фантазии нет; и если ты внимательнее посмотришь вокруг, милая моя миссис Шеридан, то заметишь одну интересную штуку, касающуюся здоровья: у работающего человека нет времени болеть — он и НЕ болеет. Только подумай об этом и сама убедишься, что все твои знакомые больные либо женщины, либо бездельники. Так вот, мадам!

— Дорогой, — сонно повторила она, — пойдем спать.

— Ты на других сыновей посмотри, — не унимался мистер Шеридан. — На Джима и на Роскоу. Вот ОНИ работают! В них ни капли лени. И от труда ни Джим, ни Роскоу никогда не болели. Джим успел переложить на свои плечи половину моих забот. И сейчас он самый трудолюбивый и талантливый предприниматель во всем городе. Я подтолкнул его, но там было что толкать. А вот «нервное несварение» не протолкнешь! Посмотри на Роскоу, просто посмотри, кем он уже стал, а ему едва двадцать семь исполнилось — женился на чудесной девушке, на свои деньги построил дом, тогда как для вас с Эди Новый дом строил я.

— Папочка, ну что ты ходишь босиком, простынешь, — пробормотала миссис Шеридан. — Ложись спать.

— Да и Эди много чего достигла, для девушки, — распалялся он. — Я горжусь ей не меньше, чем Джимом и Роскоу. Придет время, и она осчастливит будущего мужа. Красивее и талантливее ее во всей стране не сыщешь! А какое стихотворение она в школе написала — и приз за него получила, да я лучших стихов в жизни не читывал, а это был ее первый опыт. Даже Блосс сказал, что лучше ничего не читал, а уж он-то в литературе разбирается: таких рекламных объявлений, как у него, в городе никто не пишет. Сомнений нет, она умница! Только вспомни, как ловко она уговорила меня строить Новый дом, хотя, подозреваю, без тебя, мамочка, тут не обошлось! Мне и в нашей старой халупе хорошо, но вы с малышкой Эди умеете добиться своего. Уж я о ней позабочусь, поддержу так же, как Джима с Роскоу. Как я ими горжусь, своей троицей! Но Биббз… — Он замолчал, покачивая головой. — Честно признаюсь, мамочка, когда я говорю знакомым, что ВСЕ мои мальчики в порядке и не подведут, думаю я про Джима с Роскоу, а про Биббза забываю.

Голова миссис Шеридан недовольно заерзала по подушке.

— Папочка, ты сделал всё, что мог, — нетерпеливо сказала жена, — хватит себя грызть, отправляйся в кровать.

Мистер Шеридан недовольно сверкнул глазами.

— Грызть себя! — фыркнул он. — Я не делаю ничего подобного! Да и какие у меня, ради всего святого, причины для этого? К тому же тут нет «сделал всё, что мог». Я сделал всё, что ВООБЩЕ возможно! Я дал ему шанс проявить себя, стать мужчиной — а он вместо этого заработал «нервное несварение»!

Он погасил старомодную газовую лампу и, хмуро ворча, забрался в постель.

— Что еще? — сердито спросила жена, не довольная бормотанием.

— Как глист какой, — чуть громче пояснил мистер Шеридан. — Прямо не знаю, что с ним делать!

Глава 3

В лечебнице Биббзу пришлось выкарабкиваться из самых глубин болезни — его посадили на строгую диету из молока и сухарей; прошел не один долгий и утомительный месяц, прежде чем его сочли «достойным» прогуливаться, опираясь на руку сиделки и трость. За это самое время Новый дом был спроектирован, построен и отделан; в сию обитель Величия и проводили Биббза, с одной только тростью и без сиделки.

Эдит встретила его на вокзале.

— А вот и Биббз! — сказала она, когда он проковылял через ворота вслед за толпой приехавших. Девушка быстро пожала брату руку и, мельком взглянув на него, отвела глаза, сразу направившись к выходу на улицу. — Ты уверен, что тебя стоило выписывать? Вид у тебя нездоровый!

— Но я определенно выгляжу здоровее, — ответил он так же медленно, как и шел: он намеренно растягивал слова, потому что сбивался, если говорил быстро. — Еще месяц назад я мог передвигаться, лишь когда меня поддерживали двое, а я тащился посередине!

Эдит, после первого беглого взгляда, более не осмеливалась смотреть на Биббза; вопреки всем усилиям, ее лицо несло на себе печать легкой брезгливости, какую испытывают здоровые люди, вынужденно навещая кого-нибудь в больнице, в «нехорошей» палате. Эта девятнадцатилетняя девушка была милой и стройной, ее черты могли показаться неправильными и мелкими, но приятный цвет лица и блеск глаз делали ее почти красивой. Она ни на секунду не прекращала движения. Добрые старушки называют таких, как Эдит, милашками, но взвинченность ее вовсе не украшала. Эта новая черта не ускользнула от Биббза: когда он видел сестру в последний раз, она была гораздо спокойнее, — и пока они стояли на тротуаре и ждали пробивающийся сквозь плотный транспортный поток автомобиль, он окинул ее внимательным и несколько удивленным взглядом.

— Это новая машина, — сказала девушка. — Теперь всё новое. Четыре штуки у нас, у Джима своя. А у Роскоу целых две.

— Эдит, ты выглядишь… — начал Биббз и замолчал.

— Ну, МЫ-то все здоровы, — отрезала она, но, будто заметив в его тоне нечто необычное, спросила: — Ну, так КАК я выгляжу, Биббз?

— Ты… — Он снова замолчал, оглядывая ее с ног до головы: оценил аккуратные коричневые туфли, сужающуюся книзу простую юбку, коричневое пальто с зеленой отделкой, длинный зеленый палантин и безумную куцую шляпку из тех, что недавно вошли в моду, — всё как нельзя лучше подходило для октябрьского дня.

— Как я выгляжу? — настаивала Эдит.

— Выглядишь, — повторил он, уставившись на ее запястье, украшенное инкрустированными платиновыми часиками с эмалевым циферблатом, — ты выглядишь… дорого! — Он хотел сказать немного не это, но ее напряженность и суетливость, особенно ярко проявившиеся в том, как упорно она отводит от него взгляд, не способствовали внезапной откровенности между ними.

— Еще бы! — Она засмеялась и краем глаза уловила, куда он смотрит. — Конечно, их не следовало надевать днем — они вечерние, для театра — но другие мои часы сломались. Точнее, их Бобби Лэмхорн вчера сломал, иногда он такой мужлан. Сказать Клаусу, чтобы он помог тебе сесть?

— Не надо, — ответил Биббз. — Я справлюсь. — После припадка удушья, последовавшего за самостоятельной посадкой в автомобиль, он добавил: — Хоть по мне этого и НЕ ВИДНО!

— Мы получили телеграмму только утром, — сказала Эдит, когда машина помчалась по торговому кварталу, соседствующему с вокзалом. — Мама и не ждала тебя в этом месяце.

— Но в лечебнице мне больше делать нечего, — тихо объяснил он. — По крайней мере, мне так сказали и держать меня далее не собирались, потому что у них очередь из очень больных людей. Они сами отправили меня домой, да и куда еще мне податься? Всё будет в порядке, Эдит; стану до темноты отсиживаться в дровяном сарае.

— Ну тебя! — нервно засмеялась она. — Конечно, мы все рады, что ты возвращаешься.

— Да? — спросил он. — И отец?

— Конечно! Разве он не писал тебе и не звал обратно? — Она не взглянула на Биббза, задавая вопрос. Впрочем, она всю дорогу смотрела прямо.

— Нет, он мне вообще не писал.

Эдит чуть зарделась.

— Значит, я писала; или кто-нибудь из братьев…

— Ладно тебе, всё нормально.

— Ты не представляешь, как мы были заняты весь этот год, Биббз. Я не раз собиралась написать тебе, но как только садилась за стол, что-то отвлекало меня. Безусловно, то же самое было с Джимом и Роскоу. Конечно, мы знали, что мама часто тебе пишет и…

— Конечно! — охотно согласился он. — Эдит, у тебя перчатка в саже. Стряхни, пока не размазалось. Вот ведь, я успел позабыть, какая тут копоть.

— По нашим меркам, погода в этом месяце стоит отличная. — Она сдула грязь и почувствовала себя свободнее.

Биббз поднял взгляд на тусклое небо, и мрачное солнце показалось ему оловянной сковородой, для украшения прибитой каким-то сумасшедшим к потолку коптильни.

— Да, погода превосходная, — произнес он. — Разве мы не домой? — спросил он через несколько секунд, заметив, что они проехали нужный поворот.

— Да, домой! А тебе нужно куда-то заехать по дороге?

— Нет. Просто новый шофер везет нас не туда.

— Всё правильно. Мы направляемся прямо домой.

— Но мы пропустили поворот. Мы всегда…

— О боже! — воскликнула она. — Ты не знал, что мы переехали? Тебе же известно, что мы сейчас живем в Новом доме?

— Откуда мне знать? — удивился Биббз. — Правда, переехали?

— Уже месяц как! О боже! То есть тебе не сказали… — Она запнулась, вновь покраснела и поспешно продолжила: — Конечно, у мамы сейчас ни секунды свободной, да мы ВСЕ вертимся как заведенные. Мама на вокзал поехать не смогла. Сегодня вечером папа пригласил своих партнеров и СТАРЫХ соседей на званый ужин и новоселье — они все такие противные; и мамочка всё взвалила на свои плечи. Ни на МИНУТКУ не присядет, а если и присядет, тут же появляется папа и поднимает ее, пока…

— Понятно, — сказал Биббз. — И как тебе новый дом, Эдит?

— Мне не нравится кое-что из того, что там сделал ПАПА, но это лучший дом в городе, с чего бы мне жаловаться? Папа и мне кое-что прикупил — пейзаж с Неаполитанским заливом, это картина маслом, очень красивая; висит прямо в холле, как только заходишь, сразу ее видишь, а шириной она чуть больше трех метров. Но в столовой он повесил старый натюрморт, тот, что привезли с Мёрфи-стрит. Ты помнишь его: стол, на нем разрезанный арбуз, куча чересчур красных яблок и блестящих лимонов и два мертвых тетерева на стуле? Он его когда-то приобрел в мебельной лавке и божится, что такой замечательной картины нет даже в музеях, а они с мамой их много обошли во время поездки по Европе. Но сейчас немодно вешать такие натюрморты в столовой; я заметила, что Бобби Лэмхорн усмехнулся, увидев его, да и Сибил тоже потешалась вместе с Бобби, а потом заявила папе, что согласна, картина превосходна, сказала, что он правильно сделал, настояв, чтобы ее повесили там, где он хочет. Вот кто меня утомляет! Сибил!

Как только Эдит заговорила на эту тему, от ее напряженности, граничащей со скованностью, не осталось и следа, хотя она по-прежнему смотрела только вперед, даже когда пылко осуждала невестку.

— СИБИЛ! — повторила она с таким жаром и яростью, что имя, казалось, огнем опалило ее губы. — Интересно, почему Роскоу не женился на ком-нибудь из МЕСТНЫХ, пользы от его брака было бы больше! Мог бы давно поладить с Бобби Лэмхорном, ведь дружат же они сейчас, а тот бы познакомил его с первыми красавицами в городе, но нет, вместо этого он уезжает и возвращается с этой Сибил Ринк! Когда мы с мамой были в Атлантик-Сити, мы познакомились с чудесными людьми, но никто из них и не слышал о Ринках! Никто даже не СЛЫШАЛ про них!

— Я думал, вы с Сибил близкие подруги, — сказал Биббз.

— Были, пока я ее не раскусила! — продолжая неистовствовать, ответила сестра. — Недавно я кое-что выяснила про миссис Роскоу Шеридан…

— Только недавно?

— Ну, — начала Эдит, поджав губы. — Конечно, я всегда видела, что она ради РОСКОУ и пальцем не пошевелит!

— Но, кажется, она вышла за него замуж, — попробовал возразить Биббз.

Сестра издала резкий звук, похожий на презрительный смешок, и, забывшись, чересчур бесцеремонно заявила:

— Так она бы и за ТЕБЯ вышла!

— Вот как, — сказал он, — неужели всё настолько плохо?

— Я не хотела сказать… — опомнилась Эдит. — Я лишь хотела… Я не о…

— Ладно тебе, — успокоил ее Биббз. — Но вряд ли мы бы поженились, так и не познакомившись; к тому же, если она столь расчетлива, значит, слишком умна для такого промаха: чтобы уехать домой, мне пришлось одолжить денег у заведующего лечебницей.

— Я не хотела ТЕБЯ обидеть, — промямлила Эдит. — Просто сказала, что, по-моему, такие, как она, рвутся замуж и готовы выйти за первого, кто позовет.

— Да, тут всё ясно, — сказал Биббз. И, заметив, что сестра довольна тем, как искусно вывернулась из неудобной ситуации, тихо усмехнулся.

— Роскоу так мил с ней, — продолжила Эдит после секундного молчания. — Слишком мил! Ему бы встряхнуться и показать, кто в доме ХОЗЯИН, вот тогда бы она его зауважала и научилась себя вести!

— То есть?

— Ой, ладно, я говорю, она такая неискренняя, — ответила сестра, вновь переведя разговор на другие рельсы, впрочем, на то она и была женщиной.

Биббзу только оставалось, что пожать плечами.

— Бизнес добрался и до старого города, — заметил он, указав длинной, дрожащей рукой на возводящуюся громадину. — Сначала многоквартирные дома, теперь это…

— Это не коммерция, — сообщила Эдит. — Это новое вложение папы — «Жилой массив Шеридана».

— Надо же, — пробормотал он. — А я-то думал, что «Шеридан» давно здесь известен.

— Ох, это О нас везде знают! — нетерпеливо сказала она. — По-моему, кто мы такие, известно всем в городе — мужчинам, женщинам, детям, негритятам. Но пришла пора войти в круг правильных людей.

— О нет! — воскликнул он. — Это еще кто?

— Ты про кого?

— Про «правильных людей».

— Сам знаешь: сливки общества, старые семейства — те, у кого настоящее положение в городе, и они знают, что у них оно есть.

Биббз вновь издал беззвучный смешок, развеселившись не на шутку.

— Я полагал, люди, у которых есть то, что ты имеешь в виду, об этом и не подозревают. Всегда считал, что это должно терзать: если ты думаешь о своей влиятельности, значит, у тебя ее нет, а если есть, то ты ее не замечаешь.

— Чепуха, — отрезала она. — В нашем городе правильные люди о себе знают всё! Прежде чем мы начали строиться в этом районе, я провела исследование. Правильные люди не всегда являются столпами общества, иногда их можно принять за неудачников, и они не входят в какой-то один клуб — их можно встретить где угодно, но все они члены одного и того же клана, они чувствуют свою общность, они называют себя Мы, Наш Круг, как любая закрытая группа, о которой ты только читал. Большинство из них жили в городе задолго до того, как папа обосновался здесь, и деды моих ровесниц были друг с другом знакомы, и…

— Я понял, — серьезным тоном перебил Биббз. — Их предки бежали вместе с полей брани, а в их венах кровь крестоносцев. Насколько я помню, первым тут поселился некто по фамилии Вертриз, не поладивший с Даниэлем Буном[2] и поспешивший скрыться в наших краях, потому что Даниэль собирался отобрать у него ружье, которое сам же ему одолжил.

Эдит предостерегающе вскрикнула.

— Нельзя повторять эту историю, Биббз, даже если она правдива. Вертризы — САМОЕ благородное семейство нашего города и, конечно, старейшее; их род уже считался старым, когда прапрадед Мэри Вертриз перебрался на запад и основал это поселение. Он приехал из Линна, из Массачусетса, там до сих пор живет их родня — и в Линне они сливки общества!

— О нет! — недоверчиво воскликнул Биббз.

— И Вертризы не единственный старинный род, — продолжила она, не замечая насмешки, — есть еще Лэмхорны, и Киттерсби, и Палмерстон-Смиты…

— Их имена ничего мне не говорят, — прервал он. — Бедняжки! До сих пор мне не представлены.

— И ты туда же! — закричала она. — Наш папа никогда не слышал фамилии Вертриз! Миссис Вертриз пришла к нему вместе с комитетом по защите воздуха от загрязнения, а он заявил ей прямо в глаза, что ее муж приносит ей по субботам зарплату исключительно благодаря дыму! Когда ОН лично рассказывал это нам, я чуть со стыда не сгорела, думала, умру за ужином! Мистер Вертриз живет на проценты со своего капитала: конечно, папа и не слышал о нем. Они самые неприступные, самые элегантные во всем городе. Больше того, папа купил землю по соседству с их особняком — в центре лучшего района в городе, там сейчас наш Новый дом, бок о бок с ними, и надо заметить, их дом выглядит на фоне нашего бедновато! Я встречалась с Мэри Вертриз, когда стала членом благотворительного общества, и она слегка кивнула мне, но знай она, что натворил папа, точно отвернулась бы от меня! Они нас так и не навестили.

— И ты полагаешь, что если я буду распространять слухи о том, как Первый Вертриз стащил ружье у Даниэля Буна, вероятность, что они придут к нам…

— Папе известно, что он испортил отношения с миссис Вертриз. Я дала ему это понять, — скромно сказала Эдит, — и он пообещал, что найдет повод встретиться с мистером Вертризом и будет с ним любезен. Дела обстоят так: если мы с НИМИ не познакомимся, никакой пользы из постройки Нового дома не извлечем; а вот если мы войдем в ИХ КРУГ и они примут нас, мы станем правильными людьми. Они могут дать нам многое. Бобби Лэмхорн обещал Сибил привести к ней, а потом и к нашей маме свою мать, но прошло несколько недель, а он так и не сдержал обещания; если среди наших знакомых не будет миссис Вертриз, я уверена, что миссис Лэмхорн к нам так и не придет. Сибил не справилась даже с ЭТИМ! Но хвасталась, что Бобби сам предложил привести…

— Говоришь, он дружит с Роскоу? — спросил Биббз.

— О, он друг всей нашей семьи, — огрызнулась она, хотя и пыталась скрыть раздражение. — Они где-то познакомились с Роскоу, и теперь Роскоу, Сибил и он по вечерам ходят в театр. Еще Сибил приглашает его на обед и продолжает… — Эдит замолчала, зло дернув головой. — Вон там, чуть подальше наш Новый дом. А прямо через дорогу живет Роскоу, ну ты знаешь. Честно, иногда Сибил напоминает мне змею, особенно если начинает заговаривать кому-то зубы! Подлизывается к папе и получает от него всё, что пожелает, а потом смеется за его спиной — или даже в лицо, а ОН этого не видит! Выманила у него двенадцать тысяч на постройку крыльца, после того…

— Благой боже! — воскликнул Биббз, когда они доехали до угла и свернули направо по улице. — Это Новый дом?

— Да. И как он тебе?

— Ну, — протянул он, — уверен, что лечебница была раза в два больше, хотя не знаю, надо будет померить.

Но как только они покатили по подъездной дорожке, он серьезно добавил:

— Однако тут красиво!

Глава 4

Это был серый каменный дом с большой зеленой многоскатной крышей из качественного сланца. Архитектор, предпочитавший легкие «готические мотивы», построил то, что любил: все с первого взгляда понимали, что он получил полную свободу действий и воплотил собственные фантазии в благородную и возвышенную действительность. Ландшафтный дизайнер работал в унисон с ним, ловко используя задумки по поводу разбивки площадей, подхода и общего вида, и преуспел настолько, что новизна усадьбы нисколько не смущала, а наоборот заставляла зрителя верить, что под этим закопченным небом может существовать что-то чистое. Дым не так густо стлался на этим районом, на много миль отдаленным от городского центра, однако он добрался и сюда, а если дул ветер, то дышать становилось сложно даже в этой местности, где еще десять лет назад по пастбищам бродили коровы и на полях росла кукуруза.

В целом, Новый дом удался. Архитектор сумел ничего не рассказать о владельцах: по постройке можно было понять только то, что они богаты. Дома часто неотделимы от своих жильцов, и если их с ними разлучить, то кажется, что каждый сантиметр стен горько переживает расставание, и такой дом всегда — что бы с ним ни делали — выглядит жалким и грустным, непрерывно нашептывающим старые имена. Но Новый дом мог переходить из рук в руки без потерь. В наших разбухающих городах такие роскошные здания служат финансовым мерилом экономических приливов; богатые семейства, одно за другим, перекупают и заселяют их: состояния появляются и исчезают, а особняки свидетельствуют о пике. Было бы трудно представить себе игрушечную машинку, забытую ребенком на тропинке в саду или на подъездной дороге к Новому дому, тем не менее Биббз справедливо назвал дом «красивым».

Что думал архитектор о «Golfo di Napoli»[3], висящей в огромной золотой раме в стиле рококо на серой стене холла, остается загадкой — вероятно, картину он не видел.

— Эдит, ты же говорила, что в ней чуть больше трех метров? — выдохнул Биббз, уставившись на пейзаж, в то время как одетый в белый фрак близнец проводника из спального вагона помогал ему снять пальто.

— Так это без рамы, — объяснила сестра. — Она великолепна, правда? Очень оживляет холл, без нее он мрачноват.

— Да, никакого мрака! — ответил Биббз.

— И статуя в углу прелестна, — продолжила она. — Это мы с мамой покупали. — Биббз повернулся в указанном направлении и, среди зарослей стоящих в кадках пальм, узрел чернобородого мавра «в натуральную величину», ослепительного в своем красочном великолепии. Но шоколадной голове он носил золотой тюрбан, в руке держал копье с золотым наконечником, одежда его сияла красным, и желтым, и черным, и серебристым.

— Аллилуйя! — только и смог выдавить из себя вернувшийся странник, и Эдит, сказав, что пойдет «искать маму», оставила его дивиться на мавра. Она ушла, и он повернулся к цветному слуге, застывшему с чемоданом в ожидании распоряжений.

— А ВЫ что думаете о нем? — мрачно спросил Биббз.

— Шик! — ответил челядинец. — Токмо пыль стирать тяжко. Забиватся в кажную мрщинку. Да, ср, так зпросто не пртрёшь.

— Думаю, так оно и есть, — произнес Биббз, невольно остановив взгляд на черной бородище. — У вас тут можно где-нибудь прилечь?

— Да, ср. Вам и комнату ужо пдготовили, ср. По лесенке прямо, ср. Славная комнатёнка.

Он пошел вперед, Биббз медленно последовал за ним, время от времени останавливаясь отдышаться. Он заметил, что слуг после «исхода» из старого дома стало гораздо больше. Горничные и поломойки трудились не покладая рук под очевидно фиктивным присмотром еще одного «проводника», откровенно наслаждающегося обязанностью выглядеть утомленно-деловитым.

— Всё длжно блестеть пред сёдняшним приемом, — со смешком пояснил приставленный к Биббзу поводырь. — Да, ср, сёдня у нас бльшой прием! Бльшущий!

Комната, куда он привел своего медлительного подопечного, с точностью повторяла номер любого нового отеля, но Биббзу она пришлась по душе, хотя после путешествия он был бы рад любому помещению с хорошей кроватью. Он тут же растянулся на покрывале, бросив «Не сейчас» в ответ на предложение сопровождающего распаковать его багаж, и утомленно закрыл глаза.

Белый фрак, с присущим его расе пониманием, опустил шторы, на цыпочках проследовал к выходу и в коридоре столкнулся со вторым белым фраком — изможденным надсмотрщиком.

— Какой-то он хилый, мистр Джексон, — сказал первый. — Свалился и глазки зкрыл. Круги вкруг глаз чернющие. Богатеи такие же, как все. Спроси меня, поменяюсь я местами с этим парнем, отвечу: «Нет, ср! Никаких денег не нать, пущай останусь в своей черной шкуре!»

Мистер Джексон поддержал его выбор.

— Угу, и мне он показался не жильцом, — подтвердил он. Две пожилые женщины, стоящие на четвереньках на соседней лестничной площадке, были столь же пессимистичны.

— Ох! — шепотом запричитала одна. — Повернулась я к нему, когда он проходил: белый, аж восковой, и костлявый, как дохлая рыба! Вот скажи мне, миссис Кронин, тебе тоже на него смотреть больно было?

— Больно? Да всё равно что на ангела небесного глядеть!

— Ладно, — ответила первая, — я б тоже домой помирать поехала, раз уж… — Она замолчала, услышав, как в коридоре над ними зашуршали юбки.

Это миссис Шеридан спешила поздороваться с сыном.

Она была одной из тех полных, розовых дам, что блекнут и усыхают с возрастом, подобно сухофруктам; ее внешность как нельзя лучше соответствовала ее внутреннему миру. Муж и дочь давно поглотили ее. Все умственные силы, коими ее одарила природа, ушли на служение этим двоим и угадывание их мыслей и, если никого из них не оказывалось рядом, она тотчас становилась рассеянной. Эдит, как положено дочерям, почти всегда находилась при матери, да и Шеридан намеренно держал жену так близко к себе, что она давным-давно перестала видеть свое существование отдельно от него. Она чутко следила за его настроением и пыталась ему угодить, даже если ее натура противилась этому; она всегда была на его стороне, что бы он ни ощущал и ни делал, зачастую не понимая его мотивов и наблюдая за происходящим, как простой зритель. За всю жизнь они поссорились лишь однажды. Случилось это тридцать лет назад, в самом начале карьеры Шеридана, когда он, желая произвести благоприятное впечатление на каких-то толстосумов, решил непременно сопровождать их на представлении «Черного крюка»[4]. Но она лет десять как не вспоминала об этом.

Миссис Шеридан была суетлива и непоследовательна; ее платье шуршало громче, чем у других; казалось, она носила слишком много вещей одновременно, но не замечала этого. Вот и сейчас, открывая дверь в комнату Биббза, она приглаживала подол платья, из-под которого торчала какая-то невообразимая нижняя юбка.

При виде лежащего сына она попыталась тихонько уйти, но молодой человек, услышав поворот дверной ручки и шорох ткани, открыл глаза.

— Мама, не уходите, — сказал он. — Я не сплю. — Он вытянул длинные ноги, намереваясь встать, но она положила руку ему на плечо, останавливая, и Биббз опять опустился на постель.

— Не вставай, — сказала она, склоняясь к его щеке для поцелуя, — я на минутку, хотела на тебя взглянуть. Эдит говорит…

— Бедная Эдит! — тихо воскликнул он. — Боится на меня посмотреть. Она…

— Чепуха! — возразила миссис Шеридан, подняв римскую штору на окне и вернувшись к кровати. — В любом случае ты выглядишь гораздо лучше, чем перед отъездом в лечебницу. Пребывание там пошло тебе на пользу, это сразу заметно. Конечно, надо бы тебе нарастить жирок, да и цвет лица плоховат…

— Да, — сказал Биббз, — с цветом беда какая-то.

— Но румянец вернется, как только поднакопишь сил.

— Безусловно! — весело поддакнул он. — ТОГДА точно вернется.

— Я полагала, ты выглядишь куда хуже.

— Должно быть, Эдит много чего успела рассказать! — усмехнулся он.

— Она слишком чувствительна, — сказала миссис Шеридан, — потому склонна к небольшим преувеличениям. Что тебе можно кушать?

— Всё. Мне сказали питаться без ограничений.

— Совсем без ограничений?

— Ну, сколько в меня влезет.

— Хорошо, — кивнула мать. — Так надо для восстановления сил. Когда я приезжала к тебе в лечебницу в последний раз, мне сказали то же самое. Выглядишь ты лучше, чем тогда, хотя прошло немного времени. Сколько?

— Думаю, месяцев восемь.

— Не может быть, что я не видела тебя ТАК долго, хотя, возможно, мы не виделись дольше, чем я полагала. В последнее время у меня не выпадало ни минутки даже чиркнуть тебе строчку, спросить, как ты там, но я поручила Эдит писать тебе, и Джима попросила, они пообещали, что напишут, поэтому ты наверняка в курсе последних событий.

— О да.

— По-моему, тебя надо немножко расшевелить, чтобы ты почувствовал вкус жизни, — серьезно продолжила она. — И папа, как только мы получили телеграмму сегодня утром, сказал то же самое; это должно помочь стимилировать твой аппетит. У папы на тебя большие планы…

— Планы? — Биббз перевернулся на бок и прикрылся рукой от света, стараясь получше разглядеть мать. — Что… — Он умолк. — Какие у него на меня планы, мама?

Миссис Шеридан подошла к окну и опустила штору.

— Об этом лучше поговорить с НИМ, — нервно ответила она. — Пусть он сам тебе расскажет. По-моему, мне не стоит вмешиваться в это, а ты, пожалуй, поспи.

Она опять встала у постели.

— Только помни, Биббз, что бы папа ни делал, он делает для тебя. Он любит своих ребяток и желает добра КАЖДОМУ из них… Сам убедишься, что он в конце концов оказывается прав.

Биббз легонько кивнул, что вполне удовлетворило мать. Она прошуршала к двери, но обернулась на пороге:

— Хорошенько вздремни, чтобы со свежими силами показаться на приеме.

— Вы… считаете… он… — Биббз заикался: он всегда заикался, если пробовал говорить быстрее. Затем замолчал, переводя дыхание, и спокойно спросил: — Отец ожидает, что сегодня вечером я выйду к гостям?

— Ну, полагаю, да, — ответила мать. — Понимаешь, это «новоселье», как он называет наш прием; он говорит, всем ребяткам надо быть с нами, как и старым друзьям и прочим. Он считает, что выход в люди пойдет тебе на пользу, взбодрит, вернет интерес к жизни. Ты нормально себя чувствуешь и сможешь спуститься к нам?

— Мама?

— Что?

— Посмотрите на меня внимательнее, — сказал он.

— Ох, ладно тебе! — воскликнула она с показным весельем. — Ты выглядишь не так плохо, как тебе кажется, Биббз. Ты поправляешься, к тому же вовсе не повредит доставить удовольствие твоему…

— Я не о том, — прервал он. — Я просто подумал, мое появление испортит кому-нибудь аппетит. Эдит…

— Говорю тебе, девочка слишком чувствительна, — в свою очередь перебила она. — Любой скажет, что ты довольно симпатичный молодой человек! Конечно, видно, что ты долго болел, но уже выздоравливаешь, вот и все дела.

— Хорошо. Выйду к гостям. Если вам всем это не мешает, то и мне несложно!

— Тебе понравится, — сказала она и прошуршала в коридор. — Вздремни, я пришлю кого-нибудь разбудить тебя, чтобы ты успел одеться к ужину. Ложись и спи спокойно!

Но сколько Биббз ни лежал с закрытыми глазами, сон не шел. Слова матери не выходили у него из головы, он раз за разом мысленно прокручивал их: «У папы на тебя планы… у папы на тебя планы… у папы на тебя планы… у папы на тебя планы…». Наконец, после долгих, долгих минут, «планы» сменил взволнованный шепот в ушах, будто мама и не уходила: «Он любит своих ребяток… он любит своих ребяток… он любит своих ребяток… он любит своих ребяток… сам убедишься, что он в конце концов оказывается прав… оказывается прав… оказывается прав…» Биббз парил между полусном и искаженной действительностью, теперь голос исходил из-за огромного черного крыла, появившегося из стены и распростершегося над кроватью — черное крыло в комнате, черная туча, плывущая по небу, затянувшая земной шар от полюса к полюсу. Нет, не туча, черный дым, и из его глубин взволнованный шепот, вновь и вновь: «У папы на тебя планы… у папы на тебя планы… у папы на тебя планы…» И вдруг тишина.

Он проснулся бодрый и опасливо потянулся — с ослабевшей мускулатурой шутки плохи. Встав, он, моргая, подошел к окну и коснулся шторы, которая тут же взлетела вверх, впустив лучи бледного заката.

В лимонном свете он увидел соседний дом и слабо улыбнулся, вспомнив напыщенные слова Эдит о «старинном особняке Вертризов». Здание стояло посреди обширного газона, отделенного от владений Шериданов молодыми кустами, — большая квадратная коробка, а не дом, простая и старая, с куполом, напоминающим гигантскую солонку. Краска на стенах давно выцвела, и вряд ли кто-нибудь смог бы сейчас угадать, какого они были цвета, но упадка и бедности не чувствовалось, да и газон был подстрижен не менее аккуратно, чем у Шериданов.

Зеленая изгородь почти соприкасалась с флигелем Нового дома и проходила под окном комнаты Биббза, а прямо напротив окна, на холмике на лужайке Вертризов, стояла скромная беседка. До нее не было и десятка метров, к тому же она оказалась на одном уровне с его спальней; молодой человек с легкостью представил себе, как горевало семейство Вертризов, обнаружив, что выскочка-сосед навсегда разрушил уединение этого уголка. Наверное, летом здесь было приятно проводить время и не одно поколение девочек играло в ней в куклы и дочки-матери, а милые бабушки выходили сюда в жаркий полдень с какой-нибудь скучной книгой. Но в сгущающихся сумерках беседка, увитая растерявшими листья лозами, выглядела покинутой, будто припорошенной пылью.

Биббз с мрачным сопереживанием смотрел на нее, невольно ощущая внутреннюю схожесть с этим заброшенным местом. Повернувшись к псише[5], он окинул себя придирчивым взором: осмотрел отражение с ног до головы, медленно, то опуская, то поднимая глаза, и наконец остановил долгий и серьезный взгляд на лице. Во время этой таинственной процедуры он намеренно изображал стороннего зрителя; он уподобился энтомологу, изучающему очередное насекомое, и его выводы были неутешительны. Он угрюмо покачал головой; взглянув на себя опять, повторил движение и продолжил покачивать головой, выказывая явное неодобрение увиденному.

— Ну и страшилище же ты! — произнес он вслух.

И тут он понял, что за ним наблюдают. Быстро повернувшись, Биббз стал свидетелем того, как очаровательная девушка в грубо вытесанном проеме соседской беседки во все глаза смотрит в его окно. На какое-то мгновение они встретились взглядами, и девушка, вспыхнув, отвернулась, сосредоточившись на лозе, и не спеша принялась отламывать сухие ветки, всем видом показывая, что находится в беседке исключительно из-за растения и ни один джентльмен не посмеет думать, что она тут с какой-то иной целью, и раз уж ей пришлось быть здесь по делу, нет ничего предосудительного в том, чтобы на мгновение позволить себе поглядеть куда-то еще, впрочем, всё это случайность — она не придала никакого значения тому, что увидела.

Собрав ровно столько веток, сколько было необходимо, дабы подчеркнуть свое сосредоточение на деле — и неодобрение всего, что напоминает о Шериданах или принадлежит им, — девушка с показным спокойствием спустилась с холмика и продефилировала к боковому входу в особняк Вертризов. Ей открыла пожилая дама при шляпке и манто.

— Мэри, ты готова? Я тебя обыскалась. Где ты была?

— Да так. Просто смотрела в окно Шериданов, — ответила Мэри Вертриз. — И меня за этим застукали.

— Мэри! — воскликнула ее мать. — Нашла время: мы как раз к ним собираемся! Святые небеса!

— Но мы всё равно к ним пойдем, — сказала дочь. — По-моему, их женщины будут рады нас принять, даже если мы спалим их дом.

— Но КТО тебя видел?

— Полагаю, один из сыновей. Наверное, тот, безумный. Я краем уха слышала, что они держат его где-то в лечебнице и в семье о нем принято умалчивать. Он разглядывал себя в зеркало и разговаривал сам с собой. Затем посмотрел в окно и поймал меня с поличным.

— А что он…

— Да ничего.

— И как он выглядел?

— Как призрак в синем костюме, — ответила мисс Вертриз и направилась на улицу, помахав обтянутой белой перчаткой рукой отцу, наблюдавшему из окна библиотеки. — Печальный и нелепый. Пойдемте, мам, лучше побыстрее покончить с этим!

И миссис Вертриз с неспокойным сердцем отправилась с визитом вежливости в Новый дом.

Глава 5

Мистер Вертриз посмотрел на уходящих дам, словно провожая их в рискованную экспедицию, затем отвернулся от окна и принялся задумчиво вышагивать по библиотеке в ожидании их возвращения. Этот невысокий шестидесятилетний человек, увядший, сухой и подтянутый, будто сошел с карандашного наброска, изображающего постаревшего денди. Его ухоженные завитые усы, дань давно позабытой англомании, когда-то безупречно черные, успели стать кипенно-белыми, как и отливающие глянцем волосы; поношенный костюм не потерял формы и хранил остатки былого шика. Броские детали добавляли элегантности: серые гамаши[6], тонкий черный шнурок на очках, выглядывающих из кармана серого жилета, цветной значок американского патриота, мерцающий на лацкане черного сюртука.

Обеспокоенный и элегантный мистер Вертриз выглядел чужаком в аляповато-радостной комнате. В камине из фальшивого черного мрамора весело плясал огонь, отражаясь в высоких стеклянных дверцах узких «истлейковских» шкафов[7] и бросая блики на удобную, но грубоватую мебель, невыразительные деревянные панели и полдюжины гравюр Ландсира[8]. Последние были куплены четой Вертризов лет тридцать назад, но их и сейчас иногда упоминали в разговоре как «весьма утонченные вещицы». Вертризы первыми в городе открыли для себя этого пейзажиста и им, в искусстве, и ограничились, однако по-прежнему считали, что в таких делах они на коне. Завидев работы Ландсира в домах знакомых, мистер Вертриз окрылялся, как вожак пред верными последователями; а если вдобавок он находил на полках сочинения Бульвер-Литтона[9], у него не оставалось сомнений в культуре хозяев дома, и он с чистой совестью провозглашал, что «эти люди знают толк в хороших картинах и хороших книгах».

Рост города вместо того, чтобы легко сделать мистера Вертриза миллионером, разорил его, потому что он так и не уловил дух времени. Когда города растут, они становятся капризны и из чистой прихоти могут кого-нибудь раздавить. В нашем случае этой самой жертвой оказался мистер Вертриз. В пору покупки гравюр Ландсира он владел доставшимися ему по наследству административным зданием, большим городским домом, где проводил зимы, и фермой с участком в четыреста акров, куда семья выезжала летом. Однако жизнь сложилась таким образом, что удобный, но уродливый старый сельский особняк стал его постоянным пристанищем. Сидел бы он спокойно и не дергался, обогатился бы в мгновение ока, но по иронии судьбы этот изящный человечек одним из первых начал поклоняться Величию и Величине, и они не преминули проучить его, сровняв с землей. Он был истинным глашатаем небывалого Роста, но обладал талантом покупать дорого и продавать дешево. Ему бы не выходить из дома, любоваться Ландсиром и читать Бульвера, а он повел свою корову на рынок, и опытные дельцы выдоили ее досуха и съели, обглодав косточки. Он продал городскую недвижимость и накупил участков в пригороде; затем продал сельскохозяйственные угодья, оставив особняк, и заплатил налог на новоприобретенную землю, чтобы ее «не отобрали». Но участки дохода не принесли, а семью нужно было содержать — в отчаянии он продал и участки (на следующий же год цены на них поднялись до небес), накупил акций в надежде на дивиденды и вроде бы успокоился. Он исчез с деловой арены как раз тогда, когда на ней с триумфом появился Джеймс Шеридан, поэтому-то мистер Шеридан не слышал о Вертризах, пока миссис Вертриз не посетила его со своим «противодымным» комитетом.

Резко ограниченный в средствах мистер Вертриз сошел с дистанции, оставшись один на один со своими гравюрами; миссис Вертриз как-то «выкручивалась» на дивиденды, но делать это становилось всё сложнее: годы шли, деньги обесценивались. Наконец настал день, когда два служителя Величия из Филадельфии, алчно посовещавшись с четырьмя почитателями Величины из Нью-Йорка, перестали выплачивать мистеру Вертризу что-либо. В действительности они всего лишь перевели акционерное общество в иную форму собственности, оставив мистера Вертриза на бобах, ведь и особняк его был много лет как заложен: в семью давно пришла необходимость «выкручиваться» и при этом «не терять лицо», как выразился сам хозяин, предпочитавший старомодные фразы. За полгода до окончания строительства Нового дома, мистер Вертриз продал лошадей, потрепанную прогулочную коляску и «карету» и выплатил выходные пособия двум слугам и долги бакалейщику и мяснику, но за пару кляч со старенькими повозками много не выручишь, особенно если полгода как не платишь за продукты, топливо и обслуживание. И мистер Вертриз был вынужден совершить еще одно открытие: в этом шумном городе нет работы для человека, не умеющего ничего делать.

Можно сказать, он дошел до ручки. Если не владеешь профессией или ремеслом, то рано или поздно это горькое время наступит: как бы ты ни цеплялся за ускользающий призрак Собственности, ты упустишь его.

За окнами стемнело, но мистер Вертриз всё мерил шагами библиотеку. Дымные сумерки сгустились вокруг дома, и они не могли сравниться с тьмой, объявшей душу беспокойного человечка, расхаживающего в зыбком свете пламени. Часы на каминной полке прохрипели шесть, когда послышался звук открывающейся двери и зазвенел красивый девичий смех, коим Мэри Вертриз радостно возвестила об их с матерью возвращении из экспедиции к дикарям.

Она влетела в библиотеку и упала в кресло у камина, хохоча так безудержно, что из глаз выступили слезы. Следом степенно прошла миссис Вертриз, не выказывая признаков веселья; напротив, в ее лице читалось смутное беспокойство, будто она скушала что-то, приведшее к несварению желудка, и теперь сожалела об этом.

— Ух, папа! — И мисс Вертриз приложила к глазам платок. — Я ТАК рада, что вы заставили нас пойти туда! Не хотела бы я пропустить это…

Миссис Вертриз покачала головой.

— Наверное, я слишком скучная, — тихо произнесла она. — Ничего веселого я там не заметила. Самые обыкновенные люди, безвкусный дом, впрочем, иного мы не ожидали…

— Папа! — воскликнула Мэри, перебивая мать. — Они пригласили нас на УЖИН!

— Что?!

— И я ПОЙДУ! — закричала она, снова зайдясь смехом. — Только подумайте! Впервые в их доме, никого там не знаю, кроме дочери, да и ту до этого видела лишь МЕЛЬКОМ…

— А вы? — прервал мистер Вертриз, резко повернувшись к жене.

Она скорчила гримасу, не оставляющую сомнений в том, что живот болит от несварения.

— Это невозможно! — сказала она. — Я ни за что…

— Точно, именно так… вот точно так… она и выглядела, когда нас пригласили! — задыхалась от смеха Мэри. — А потом она… она поняла, как смотрится со стороны, и попыталась скрыть недовольство за кашлем… но вместо этого… взвизгнула!

— Кажется, — возмутилась оскорбленная миссис Вертриз, — что Мэри и на моих похоронах будет хохотать. Ей смешно даже…

Мэри вскочила и поцеловала мать, потом подошла к камину, облокотилась на него и принялась задумчиво наблюдать, как блестит пряжка на туфле.

— ОНИ ничего не заметили, — сказала она. — По их мнению, мамочка, так красиво вы в жизни не кашляли.

— Кто там был? — спросил отец. — Кого вы видели?

— Только мать и дочь, — ответила Мэри. — Миссис Шеридан приземиста и грубовата, мисс Шеридан мила и напориста… одета как с модной картинки, а разговоры только о нью-йоркских знаменитостях из журналов. Наставляет свою мать, но без особого успеха: во-первых, сама мало что знает, во-вторых, поздно начала учить. В холле у них стоит здоровенный мавр из раскрашенного гипса или чего-то в этом роде, и девушка искренне считает, что ее выбор достоин похвалы!

— У них и картины маслом имеются, — добавила миссис Вертриз, одобрительно взглянув на висящие в библиотеке гравюры. — Всегда думала, что масляная живопись в частном доме верх дурновкусия.

— О, только если это не Рафаэль или Тициан! — Мистер Вертриз взмахнул рукой, как бы заканчивая мысль. — Продолжай, Мэри. Больше никого не было? Не видели мистера Шеридана или… — Он аккуратно подправил кусок угля кочергой. — Или одного из его сыновей?

Взгляды отца и дочери встретились, и Мэри неожиданно поняла, что он имеет в виду. Мистер Вертриз сразу отвернулся, она же вновь рассмеялась.

— Нет, — сказала она, — видели только дам, хотя мамочка подробнейшим образом расспросила про сыновей!

— Мэри! — одернула ее миссис Вертриз.

— Ох, всё делалось очень ловко! — смеялась девушка. — Хотя она не могла удержаться и невольно поглядывала на меня — после каждого вопроса!

— Мэри Вертриз!

— Мамочка, успокойтесь! ОБЕ соседки, мисс и миссис Шеридан, так же безотчетно — и оценивающе! — смотрели на меня в эти секунды! А как только заговаривали о старшем сыне, мистере Джеймсе Шеридане-младшем, так вообще глаз с меня не сводили. Миссис Шеридан сказала, что мистер Шеридан очень хочет, чтобы «Джим обзавелся семьей и остепенился», и заверила, что «Джим созрел для брака». А их младший поймал меня на подглядывании за ним сегодня днем, но они его «своим» почему-то не считают; миссис Шеридан упомянула, что пару лет назад он «серьезно заболел» и где-то лечился. Они с облегчением перевели разговор на «Джима» и его достоинства — и опять уставились на меня! Среднего брата зовут Роскоу, он живет в новом доме через дорогу, и к нему частенько захаживает блудный сын Лэмхорнов, Роберт. На днях я видела, как Роберт Лэмхорн стоял на крыльце с каким-то темноволосым коротышкой, наверное, с Роскоу. «Джим» пока скрывается, но вечером я увижу его. Папа… — Она подошла поближе к отцу и заглянула ему в глаза, весьма опечаленные. Ей было не менее тягостно, но пока удавалось скрывать заботы за веселым смехом. — Папа, Биббз у них младший, и доподлинно известно, что он чокнутый. Роскоу женат. Папа, значит, остается Джим?

— Мэри! — не выдержав, закричала миссис Вертриз. — Это возмутительно! Разве можно такое говорить!

— Ну, мне почти двадцать четыре, — сказала Мэри, повернувшись к матери. — Мне не удалось полюбить никого из тех, кто предлагал мне руку и сердце; наверное, так будет и впредь. Еще год назад у меня было всё, что я только могла пожелать, — вы с папой мне это давали, и вот приходит мое время платить по счетам. К сожалению, делать я ничего не умею… но что-то делать надо.

— Неужели необходимо говорить об этом ТАКИМ образом! — жалобно настаивала мать. — Это не… не…

— Нет, — ответила Мэри. — Сама знаю!

— Как получилось, что ты идешь на ужин? — с тяжелым сердцем спросил мистер Вертриз. — Это что-то из ряда вон!

— Гостеприимство выскочек! — подобрала определение Мэри. — А мы оказались чересчур вежливыми и общительными! По-моему, пригласить нас должна была миссис Шеридан: издревле принято, что старушки на фермах зазывают соседей в гости, но это сделала мисс Шеридан. Конечно, чуть помялась, но видели бы вы, как она загорелась — бросилась в омут с головой. Насколько я поняла, ей пришла мысль поразить сынка Лэмхорнов нашим присутствием. Будет что-то вроде новоселья, они твердили об этом без умолку, а затем девица набралась мужества и выпалила приглашение. И мама… — Мэри вновь не выдержала и залилась смехом. — Мама пыталась выговорить «да», но НЕ СМОГЛА! Она сглотнула и взвизгнула… то есть покашляла — ну не дуйтесь, мамочка! А потом придумала, что вас с ней уже пригласили на лекцию в «Эмерсон-клуб», но ее дочь с удовольствием посетит такой Большой Прием! Я на месте, мистер Джим Шеридан в наличии — и вон часы! Ужин в семь тридцать!

Она выбежала из комнаты, на ходу грациозно подхватив упавшее меховое манто.

Когда в двадцать минут восьмого Мэри спустилась в холл, отец ожидал ее там у лестницы, готовый проводить по темной улице до соседей. Пока она шла вниз, он наблюдал за ней с гордостью, любовью — и откровенным беспокойством. Но она весело улыбнулась, кивнула и, добравшись до последней ступени, положила руку ему на плечо.

— По крайней мере, сегодня меня никто не заподозрит, — сказала она. — Я ВЫГЛЯЖУ богатой, правда, пап?

Это было действительно так. Смотрелась она, как осмеливаются говорить восторженные подружки, «по-королевски». Прямая, на голову выше отца, она отличалась небрежным изяществом мальчика-атлета; как и у матери, ее волосы были русыми, а глаза карими, но выглядела она гораздо крепче и энергичнее своих родителей.

— Не перестаралась ли я с роскошью? — спросила она.

— Всё прекрасно, Мэри, — хрипло ответил он.

— И платье? — Она распахнула темный бархатный плащ, открывая взору серебристо-белое великолепие. — Думаешь, подойдет для следующего сезона в Ницце? — Она рассмеялась, вновь пряча блеск за чернотой бархата. — Кто бы мог подумать, что ему два года! Я его перешила.

— У тебя золотые руки, Мэри. — В голосе отца слышались необычное смирение, неприкрытая многозначительность и безмерное сожаление. Казалось, что он делает ей комплимент и умоляет ее о прощении одновременно.

На какую-то секунду Мэри тоже стала серьезной. Она подняла руку и опять положила ее ему на плечо, сжав в знак понимания и сопереживания.

— Не тревожьтесь, — прошептала она. — Я точно знаю, чего вы от меня хотите.

Глава 6

Это был великолепный, блистательный прием; и весьма шумный, ибо среди кадок с пальмами в дальнем конце огромной столовой прятался оркестр, а после некоторого замешательства гости почувствовали себя обязанными вести светские беседы — конечно, во весь голос. Все пятьдесят человек разместились за длинным столом, сделанным плотниками на скорую руку специально для этого случая, но он отнюдь не выглядел сколоченным наспех и казался незыблемым континентом из камчатого полотна и кружев, с побережьем из хрусталя и серебра, на котором цвели орхидеи, и лилии, и белые розы, — континентом обитаемым, с тремя изумительными, сияющими зданиями: одним в середине и двумя в разных концах — чудесами, сотворенными вдохновенными кондитерами. То были миниатюрные реплики Делового центра Шеридана, Жилого массива Шеридана и Насосной станции Шеридана. Почти все гости сразу поняли, что это, и единогласно объявили сходство бесподобным.

Стол был накрыт с поистине феодальной роскошью. Во главе восседал великий тан[10] в окружении цвета семьи и приближенных особ; далее, в порядке убывания значимости, от баронов до министериалов[11], расположились соседи из «старой» округи, управляющие, бухгалтеры, начальники отделов и прочие — и так до другого конца стола, где заняла почетное место, в утешение мелким сошкам, супруга тана. Именно здесь, среди вилланов, сидел Биббз Шеридан, смиренный Банко[12], гадающий, смогут ли есть те, кто на него поглядит.

Однако пир стоял горой, народ собрался здоровый, знающий, что ужин для того и подан, дабы вводить его в организм через отверстие на лице, созданное природой с однозначно определенной целью. К тому же никто на Биббза и не смотрел.

Но это было ему только на руку: голос его оставался слишком слаб, и он ни за что бы не перекричал царящий вокруг гвалт, не надорвав легких; более того, все тараторили и перескакивали с предмета на предмет так быстро, что он просто не успел бы высказаться в своей тягучей манере. Он почувствовал облегчение, когда оба соседа по столу по очереди вежливо поинтересовались его здоровьем и тут же ринулись искать живой беседы у сидящих по другую сторону от них. Все жевали и разговаривали одновременно. Болтовня заглушала и пиликанье музыкантов, и звон бокалов, и стук серебра о фарфор; гомон стоял невообразимый.

— Да, сэр! Начал с пустыми карманами…

— Желтые оборки по всему подолу…

— Я ему: «Уилки, пора твой отдел расширять», это я-то ему…

— Пятнадцать процентов в оборот на тридцать одну неделю…

— Он богатейший из богатейших…

— Жена ворчит, что придется мне штаны перешивать, ежели аппетит не умерю…

— Спрашиваю, видали статую турка в холле? Очень изящно…

— Ни доллара, ни цента вы от меня не получите, так ему и сказал, а он вскочил и…

— Да, этот младенец уже четвертый, потерять столько детей…

— Получили прибавку к жалованию и пустились в траты…

— Да, сэр! Денег ему не давать, посмотрим, как он…

— Погодите! Город миллионником станет, а она не остановится…

— Ну, если вы предложите мне лучшие условия…

Иногда, в краткие мгновения затишья, до Биббза долетал неумолчный отцовский бас, а однажды удалось расслышать целое предложение: «Да, юная леди, что заложено во мне, заложено в моих мальчиках: там, где рос один колос, вырастет два!» Это было его любимой присказкой, набившей оскомину Биббзу, и вот сейчас уже Мэри Вертриз внимала снисходительным назиданиям.

То был великий вечер для Шеридана, он очутился на гребне волны. Он осознавал себя таном и хозяином жизни; крупное, гладкое, раскрасневшееся лицо лучилось благодушием и счастливейшим, простейшим, мальчишеским тщеславием. На празднике он был воплощением здоровья, доброго нрава и власти. Во рту имелось тридцать своих, не искусственных, зубов, и он показывал их все, стоило лишь засмеяться; седые волосы не поредели с годами и торчали в стороны, как у батрака; мощная грудь скрывалась за обширной накрахмаленной манишкой, сверкающей бриллиантами, окружившими три огромные жемчужины; короткопалые сильные руки то и дело взмывали в живописных жестах; да, у него появился второй подбородок и талия стала далеко не стройна, но он был по-прежнему активен и готов действовать.

Он господствовал над столом, выкрикивая шутейные вопросы и потешаясь над всеми и каждым. Он искренне верил, что веселье не бывает тихим, и то, что он вносит лепту в общий гомон, грело его душу и, конечно, не могло не радовать гостей. Готовясь к приему, Эдит обнаружила, что отец не видит разницы между ансамблем и оркестром, а когда она объяснила ее, он принялся настаивать на ансамбле, пока в глазах дочери не выступили слезы; к счастью, размер нанятого ими оркестра удовлетворил его, развеяв сожаления по этому поводу.

Мистер Шеридан непрерывно следил за музыкой: отбивал ритм то кулаком по столу, то ногой под столом, иногда вилкой или ложкой по тарелке или бокалу, что, впрочем, ничуть не мешало его основным занятиям — поглощению пищи и громовому крику.

— Скажи им, пусть сыграют «Нэнси Ли»! — гаркал он через весь стол жене, пока музыканты играли, к примеру, «Тореадора». — Спроси их главного, знают ли они «Нэнси Ли»! — А когда извиняющийся дирижер отрицательно качал головой в ответ на послушный крик миссис Шеридан, а «Тореадор» продолжал греметь с новой силой, Шеридан ревел полузабытые им самим слова «Нэнси Ли», непроизвольно горланя свою обожаемую песню на мотив Бизе[13]:

— О, вот она стоит и машет мне вослед! Жена моряка, звезда для моряка! Оооуо! О, Нэнси, Нэнси, Нэнси Ли! О, Нээээнси Ли!

— ЭЙ, старушка! — вопил он. — Скажи им, пусть сыграют «В сумерках». В сумерках, о, милая, ля-ля-тра-ля… Ну, раз они и это не знают, то как насчет «По левому борту»? Вот ЭТО музыка! Вот такая музыка мне по душе! Ну же, давайте! Миссис Каллин, запевайте, растормошите вашу часть стола. Эй, народ, что вы такие смурные? «По левому борту, свистать всех наверх! Сердце поет… как его там… живет. Свистать всех наверх!»

Это горячее веселье не было подкреплено горячительным: у Шериданов никогда не подавали вина, и скорее из нерешительности, чем из предубеждения, алкоголь на стол не выставили и сегодня; однако из бутылок, зачем-то завернутых в салфетки, щедро разливали «минеральные воды», что целиком и полностью устраивало почти всех гостей. К тому же ни одному вину было бы не под силу улучшить буйно-великолепное настроение хозяина. Даже присутствие Биббза не могло помешать отцу беспечно веселиться нынче вечером, ведь, как говорила миссис Шеридан, у него имелись большие планы на сына — планы, которые, безусловно, исправят кое-что пошедшее не так в прошлом.

И вот мистер Шеридан грохотал кулаком в такт музыке, выкрикивал обрывки старых песен, или, позабыв, чем занимался, по-дружески подшучивал над гостями, или, обращаясь к сидящей справа от него мисс Вертриз, предавался воспоминаниям. Впрочем, мужчины искушеннее его неоднократно выворачивали перед ней свои жизни: по какой-то причине эта девушка пробуждала в сильном поле желание рассказывать о себе, стоило лишь оказаться в ее компании.

Мэри Вертриз с жизнерадостным хозяином дома волей-неволей стали центром притяжения всего приема, подобно герою и героине, играющим главные роли в пьесе; они были румяным королем и звездной принцессой бала — отдавали почести друг другу, а остальные отдавали почести им. У сахарной Насосной станции, там, где сидел Биббз, все только и говорили о них, с неприкрытым любопытством и восхищением:

— Интересно, кто эта девушка — старик около нее так и вьется.

— Должно быть, какая-то наследница.

— Наследница? Чёрт, я и сам не прочь жениться на такой красотке-богачке!

Эдит и Сибил светились изнутри: поначалу они с изматывающей тревогой наблюдали за мисс Вертриз, мучаясь вопросом, насколько ужасными покажутся гостье деревенское веселье Шеридана и прочие несуразности, но складывалось впечатление, что она в восторге от приема — и особенно от хозяина. Она смотрела на него как на любопытнейший, пусть и глуповатый, старый анекдот, совершенно понятный ей, и заливалась смехом всякий раз, когда хозяин бахвалился — возможно, впервые за его долгую жизнь. Он же был просто покорен ею.

Вскоре мистер Шеридан во всеуслышание заявил, что она «та еще штучка». Истинность этого высказывания Роскоу Шеридан, сидящий по правую руку от Мэри, успел ощутить в самом начале застолья. Миновало три года со дня их с Сибил свадьбы, и за это время ни одна леди не одаривала его таким долгим и внимательным взглядом ослепительных глаз; и не только взглядом, но и словами, с которыми красивая соседка впервые за вечер обратилась к нему:

— Надеюсь, вы неравнодушны к женским чарам, мистер Шеридан!

Бесхитростный Роскоу, ошалев от вопроса, только и смог выдавить из себя:

— Что?

Она вновь многозначительно посмотрела на него, что озадачило и его сестру, сидящую напротив. Эдит подумала, что Мэри Вертриз ничуть не похожа на девушку, способную «серьезно флиртовать» с женатыми — она наверняка «выше этого». Эдит сразу определила ее в разряд «воспитанных и милых», и то, как гостья посмотрела на Роскоу, казалось немыслимым. Супруга Роскоу тоже обратила на это внимание и удивилась не меньше, правда, не из-за того, что мужчина был женат.

— То! — ответила Мэри Вертриз так же односложно. — Мы соседи по столу, и если не поладим, придется нам скучать.

Будучи деловым до мозга костей, Роскоу имел склонность понимать всё буквально, к тому же он с молоком матери впитал веру, что «если ты женился, это навсегда». Одно дело, когда мужчина в летах, например, его отец, осыпает юную красавицу, такую, как мисс Вертриз, цветистыми комплиментами, но человеку молодому и семейному так вести себя негоже, более того, это выходит за рамки морали. Он знал, что иногда у молодых супругов появляются друзья, как Лэмхорн у его жены, но Сибил и Лэмхорн не «флиртуют», а просто общаются. Роскоу было бы не по вкусу, если бы Сибил сказала Лэмхорну, что надеется, что он неравнодушен к женским чарам.

— Да… соседи, — промямлил он.

— И живем в соседних домах, — добавила она.

— Нет, не совсем. Я живу через дорогу.

— Как! О нет! — воскликнула она и, кажется, перепугалась. — Но сегодня днем ваша мама сказала мне, что вы живете здесь.

— Конечно, здесь. У меня новый дом через дорогу.

— Вы ведь… — Она смущенно смолкла, а потом медленно покраснела. — Я думала…

— Нет, — сказал он, — мы с женой только год жили с родителями, но теперь всё. Конечно, с ними остались Эдит и Джим.

— Я… я поняла. — Ее румянец запылал еще ярче, когда она отвернулась от собеседника и увидела, что на карточке, стоящей перед джентльменом слева, выведено имя «Мистер Джеймс Шеридан-младший». С этой самой секунды у Роскоу исчезли тревожные поводы недоумевать, какого ответа ждет от него кокетливая красотка.

Мистер Джеймс Шеридан с нетерпением ожидал, когда очаровательная гостья «закончит со стариной Роскоу» и подарит холостяку возможность пообщаться. «Старина Роскоу» был младше, но в семье всегда считался рабочей лошадкой. Джим тоже работал, но иногда и веселился, в отличие от Роскоу, впрочем, если быть откровенным, это не говорило о его игривом нраве. Отец частенько хвастал, что оба брата «способные и трудолюбивые молодые люди» и отличаются друг от друга лишь тем, что один женат, а второй ходит в холостяках. Они были похожи внешне: темноглазые и темноволосые, румяные и крепкие, но Роскоу был немного выше Джима, хотя оба не доросли до отцовских габаритов — ни в высоту, ни в ширину, ни в глубину. И тот и другой носили аккуратные усики, и оба словно сошли с рекламы портного: «молодые бизнесмены в роскошных костюмах в темной гамме».

Джим с удовольствием смотрел на профиль соседки, а когда она зарделась, воспринял это как руководство к действию.

— Чем старина Роскоу смутил вас, мисс Вертриз? — спросил он. — Эти современные женатики такие прямолинейные, но не надо давать им повод вгонять вас в краску.

— Я покраснела? — сказала она. — Вы уверены? — Произнося это, она дала ему шанс убедиться, что это не так, с интересом повторив для него взгляд, потраченный впустую на Роскоу. — По-моему, вы ошиблись, — продолжила она. — Кажется, краснел ваш брат, а не я. Это я его смутила.

— Каким образом?

Она засмеялась и, придвинувшись поближе, сказала как можно доверительнее, хотя какая конфиденциальность достижима в царящем вокруг шуме:

— Я начала заигрывать с ним, полагая, что это ВЫ!

Она хотела огорошить Джима — и ей это удалось. Он принял ее слова за нелепую шутку, однако его дыхание перехватило. Он осознал, что страстно желает, чтобы эти слова оказались правдой, и тут же попался на крючок.

— Вот это да! — поразился он. — Кажется, что от такой девушки, как вы, можно ожидать чего угодно… да, и вам всё сходит с рук!

Она опять рассмеялась — в своей необычной манере, и он не понял, смеется она над ним, над собой или над глупостями, которые болтает.

— Мне всё равно, сходит мне что-то с рук или нет, — сказала она. — Однако признайтесь честно, мы-то с ВАМИ сходимся?

— Больше похоже на то, что по ВАМ я сойду с ума! — отшутился Джим, на которого снизошло вдохновение. — Как ни по кому другому на свете, особенно после того как вы так раздразнили меня.

— Я вас совсем не дразнила, — неожиданно серьезно произнесла она.

— Ну и забавная же вы! — откровенно сказал Джим.

Еще несколько секунд она оставалась серьезной:

— Для ВАС я не хочу быть забавой.

— Если мы продолжим наше знакомство, это не станет проблемой. — И он, к своему удивлению, покраснел, а она вновь засмеялась.

— Да, — намеренно жалобно продолжил он, положившись на интуицию, — вы-то из тех девиц, что хохочут, как только заметят, что мужчина серьезен!

— Хохочут! — весело вскричала она. — Разве можно хохотать над вопросом жизни и смерти! Но если вы жаждете трагедии, тогда сразу перейдем к главному — я учла ошибку, совершенную с вашим братом.

Джим был изумлен. С одной стороны, она дразнила его и подшучивала над ним, но в то же время он чувствовал опасность; он не любил терять почву под ногами, и внутренний голос подсказывал ему, что эта леди вскружит ему голову, но ни за что не раскроет перед ним душу, как бы долго ни продолжались их заигрывания. Но ему неодолимо хотелось втянуться во всё это.

— А что для вас главное? — напряженно спросил он.

— Так как вы наш новый сосед, — ответила она, выговаривая каждое слово с медлительной суровостью следователя, — я полагаю, что необходимо сразу прояснить, имеется ли у вас дама сердца. Мистер Шеридан, подумайте хорошенько! Вы помолвлены?

— Пока нет, — выдохнул он. — А вы?

— НЕТ! — воскликнула она, и оба залились смехом; они продолжили разговор в том же духе — то шутливо, то всерьез.

Мистер Роберт Лэмхорн, сидящий напротив, обратил внимание на их общение и, прервав милую беседу с Эдит, тихонько сказал Сибил, что мисс Вертриз «с ходу взяла Джима в оборот».

— К чему бы это? — как бы вскользь добавил он.

Сначала Сибил сделала вид, что не слышит его, погрузившись в созерцание фермуара[14] на длинной нитке жемчужных бус: она пропустила петлю между пальцами, поставила локоть на стол и сосредоточилась на блеске бриллиантов и платины на конце петли. Сибил носила много украшений. Хотя она была мила, чрезмерность и пышность не шли ей; драгоценности блестели и в ее волосах, а диадемы опасны — они легко могут усугубить недостатки их обладательниц.

— Я говорю, мисс Вертриз бойко взяла Джима в оборот, — повторил мистер Лэмхорн.

— Я тебя слышала. — В ее глазах всегда таилось недовольство, даже если она делала вид, что всё отлично, но сейчас она и не пыталась скрыть раздражение. — Ты ведь тоже с Эдит не растерялся? — угрюмо спросила она.

— Ох, не кипятись! — огрызнулся он. — Конечно, это совсем не то.

— Так что ж ты не дал ей этого понять нынче вечером? — Сибил пристально смотрела на собеседника. — Вы с ней проболтали целых…

— Бога ради, — взмолился он, — успокойся!

— Ну и чем вы только что занимались?

— ТСС! — сказал он. — Слушай свекра.

Шеридан грохотал и ревел особенно громко: оркестр заиграл «Четки» — и он был на седьмом небе.

— ИХ ПЕРЕБЕРУ, ТРА-ЛЯ-ЛЯ, — надрывался он, отбивая ритм вилкой. — ЧАСОВ ЖЕМЧУГА, ТРА-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ… Народ, ну что вы? Почему не ПОЕТЕ? Мисс Вертриз, ставлю тысячу долларов, ВЫ знаете слова! Так что же…

— Мистер Шеридан, — сказала Мэри, с улыбкой отворачиваясь от пылкого Джима, — вы не представляете, от чего вы нас отвлекли! Ваш сын в замешательстве от моей грубости, а мои солдафонские ухаживания пугают его до смерти, тем не менее мне кажется, что он готов сказать мне что-то важное.

— Это я ему скажу кое-что важное, ежели он промолчит! — пригрозил отец, глядя на нее с возрастающим восторгом. — Богом клянусь, будь я в его возрасте… да овдовей я прямо СЕЙЧАС…

— Ой, секундочку! — остановила его Мэри. — Ну почему все так шумят! Хочу, чтобы миссис Шеридан нас тоже послушала.

— Да она со мной тут же согласится! — заорал он. — Она-то меня поймет да еще и поругает, что медлю, за Джимом не поспеваю. Эх, вот был я молод…

— Вы должны слушаться отца, — перебила девушка, обращаясь к вновь зардевшемуся Джиму. — Сейчас он нам расскажет, как, будучи в вашем возрасте, он из ничего вырастил два колоска, и вы сразу поймете, что c неба на него они не упали!

Шеридан с такой силой обрушил кулак на стол, что тот подпрыгнул.

— Слушайте, милочка! — взревел он. — Да за такое я либо вас отшлепаю… либо поцелую!

Эдит замерла от ужаса: вот это был «настоящий кошмар», — но Мэри Вертриз звонко рассмеялась.

— Я за то и другое! — крикнула она. — Вперед! Одно заставит меня позабыть второе!

— Но которое из… — начал было Шеридан и вдруг огласил столовую таким громовым взрывом хохота, что все затихли. — Джим, — прогрохотал он, — если ты не позовешь ее замуж прямо сейчас, отправишься работать в цех вместе с Биббзом!

И Биббз — тот самый Биббз, что сидел у останков сладкой Насосной станции и взирал на Мэри Вертриз, как мальчишка-оборванец с улицы смотрит на девочку в саду, — всё услышал. Он услышал — и понял, какие планы на него имеются у отца.

Глава 7

Миссис Шеридан непременно хотела дождаться дочери, даже когда мистер Шеридан отправился спать после беспокойного вечера, так и не найдя утешения в компании Лэндсиров. Мэри взяла с собой ключ и настояла, чтобы отец не встречал ее: она была уверена, что не испытает недостатка в провожающих; впрочем, последствия показали, что эта убежденность имела под собой веские основания. Но бдение миссис Вертриз затянулось надолго.

Она была не из тех дам, что позволяют себе расслабиться, — ни одна горничная не заставала ее в пеньюаре; вот и сейчас, с той же прической и в тех же туфлях и платье, в которых она нанесла дневной визит соседям, женщина коротала долгие ночные часы в своей комнате над «парадным входом», сидя в жестком кресле при свете газовой лампы. С книгой в руке она предавалась воспоминаниям, хотя и искренне полагала, что читает мадам де Ремюза[15].

Мысли ее витали в прошлом, ее и ее мужа, и чем дальше они уносились, тем ярче были встающие перед глазами картинки — в том-то и заключалась трагедия. Как и муж, она жила прошедшим, не смея заглядывать в будущее. Несчастные родители боялись облекать в слова смутные надежды, которые начали питать, услышав, что Шеридан будет строить рядом с ними особняк, однако каждый божий день они с завидным постоянством обсуждали эту тему. Ах, как быстро человеческие идеалы становятся преданиями старины: в годы их молодости, в те невинные времена, — теперь уже позабытые! — когда «воспитание» и «такт» не были пустыми звуками, Вертризы овладели величайшим искусством говорить о сути, не называя ее. Здесь крылось главное отличие этой супружеской четы от нового соседа-богача. Шеридан, будучи их ровесником, слыхом не слыхивал о подобном. Пока они кружились на балах, он рубил дрова, чтобы разжечь огонь в деревенской лавке.

Во втором часу ночи до миссис Вертриз наконец донеслись шаги и тихое позвякивание ключа в замке, а когда дверь открылась, смех Мэри и слова: «Да… если не боитесь… завтра!»

Дверь затворилась, и дочь взбежала наверх в мамину комнату, принеся с собой морозную свежесть.

— Да, — сказала она, не дожидаясь вопроса, — он проводил меня до дома!

Она уронила манто на кровать и, подвинув старое, обтянутое красным бархатом кресло-качалку, слегка притронулась к маминому плечу, чмокнула ее в щеку и уселась рядом.

— Мамуля! — воскликнула Мэри, стоило лишь миссис Вертриз выразить надежду, что дочери понравился прием и она не подхватила простуду. — Что же вы не спрашиваете?

Прямота заявления смутила женщину.

— Я не… — промямлила она. — О чем я должна спросить тебя, Мэри?

— Как мы поладили и что он за человек.

— Мэри!

— Ох, ничего ужасного в этом нет! Я так быстро очаровала… — Она прервалась, засмеявшись, но потом продолжила: — Я взяла быка за рога. Мы же ТОРОПИМСЯ?

— Ума не приложу, о чем ты, — упорствовала миссис Вертриз, горестно покачивая головой.

— Да, — сказала Мэри, — завтра днем мы едем кататься на его автомобиле, а послезавтра вечером идем в театр — тут я пока остановилась. Понимаете, надо их поначалу подтолкнуть, а затем оставить следующий шаг им на откуп — притворяясь, что ускользаешь!

— Милая, я и не знаю, как…

— Как ко всему этому относиться! — закончила за нее девушка. — Всё в порядке! А теперь подробности. Вечер был ослепительный, и оглушительный, и без капли алкоголя. Нам бы тех денег на год хватило. Хоть я и не сильна в подсчетах, и то сразу подумала, что если нам удалось протянуть полгода на беднягах Чарли и Неде, карете и коляске, то прожить год на деньги от «новоселья» не составило бы труда. Да мы на одних орхидеях прожили бы пару месяцев. Они стояли передо мной, но украсть и продать их не было возможности — и я сделала то, что могла!

Она откинулась на спинку и рассмеялась, успокаивая огорченную мать.

— Но то, что могла, я, кажется, сделала блестяще. — Мэри сцепила пальцы в замок на затылке и принялась покачиваться в кресле, будто аккомпанируя рассказу. — Девица Эдит и ее золовка, миссис Роскоу Шеридан, места себе не находили, гадая, что я обо всем думаю. Вот отец, хотя они этого и не подозревают, стоит всех их вместе взятых. Он настоящий человек. Мне он понравился. — Она задумчиво смолкла, затем продолжила: — Эдит «интересуется» младшим Лэмхорном: он привлекателен и неглуп, но по-моему… — Она прервалась, весело вскрикнув: — Ах да, обзываться-то мне на него нельзя! Он обхаживает Эдит, и мне следует уважать его, как коллегу.

— Совсем не понимаю, о чем ты, — пожаловалась миссис Вертриз.

— Тем лучше! Ну, этот Лэмхорн — парень с гнильцой: всем вокруг сей факт давно известен, но Шериданы с этими всеми не знакомы. Он сидел между Эдит и миссис Роскоу Шеридан. Эта МИССИС одна из тех, что возмутили вас в театре — сами помните — бальными платьями: им всё равно, ГДЕ хвастать шелками и драгоценностями — лишь бы хвастать! Она подлизывается к отцу, впрочем, я тоже: причина одна и та же, но не стиль. С ним я вела себя вызывающе!

— Мэри!

— Но именно это ему и польстило. После ужина он собрал всю армию гостей и провел по дому, читая лекцию, как экскурсовод на Палатине[16]. Он сыпал размерами и ценами, и «толпища» ловила каждое слово, будто ожидала, что в конце он им этот особняк подарит. Больше всего он гордится водопроводом и картиной с Неаполитанским заливом в холле. Он заставил нас зайти в каждую ванную, осмотреть каждый кран — а потом полюбоваться живописным полотном. Утверждал, что длина картины тридцать метров, но по-моему, она больше. В закупленной оптом библиотеке он принудил нас выслушать стихотворение, за которое Эдит получила школьный приз. Они напечатали его золотыми буквами и обрамили перламутром. Но само стихотворение довольно простое, печальное и красивое; когда мистер Шеридан читал его нам, Эдит порывалась его остановить. Так скромничала, сказала, что это ее единственный подобный опыт. Чуть погодя миссис Роскоу Шеридан пригласила меня в ее дом через дорогу, и мы пошли — ее муж, Эдит, мистер Лэмхорн и Джим Шеридан…

Миссис Вертриз была ошеломлена.

— «Джим»! — вскричала она. — Мэри, ПОЖАЛУЙСТА…

— Ладно, — ответила дочь. — Мамуля, постараюсь не ранить вас. Мистер Джеймс Шеридан-младший. Мы туда пошли, а миссис Роскоу объяснила, что «мужчины до смерти хотят выпить», хотя не могла не заметить, что лишь мистер Лэмхорн агонизировал по этому поводу. Эдит и миссис Роскоу сказали, что видели, как я скучала на приеме. Они рассыпались в извинениях и, кажется, полагали, что ТЕПЕРЬ мы уж «повеселимся». Однако за ужином мне вовсе не было скучно, я развлеклась, а вот «веселье» у миссис Роскоу вышло жутко, жутчайше глупым.

— Но, Мэри, — начала мать, — разве… — Она не смогла заставить себя закончить вопрос.

— Успокойтесь, мамуля. Скажу всё за вас. Разве мистер Джеймс Шеридан-младший глуп? Уверена, что в делах он весьма сообразителен. Иначе… Ах, какое право я имею называть людей «глупыми» просто потому, что они не похожи на меня? На столе во время приема стояли огромные торты в виде делового центра Шеридана…

— О, нет! — воскликнула миссис Вертриз. — Только не это!

— Да, и еще два того же рода — не знаю, что это за здания. Но они заставили меня сомневаться, настолько ли это плохо. Если бы я обедала где-нибудь в Италии и на старинной серебряной посуде увидела гравировку, прославляющую подвиг или достижение семейства, меня бы это не кольнуло, а впечатлило как нечто прекрасное и солидное. Разница-то в чем? Торты преходящи, а потому гораздо скромнее, не так ли? Почему считается неприличным гордиться тем, чего достиг сам, а не деяниями предков? Более того, если мы подумаем о своем прошлом, то обнаружим, что у нас сотни предков, так не глупо ли выбирать и кичиться кем-то одним из этого сонма? И знаете, у меня получилось не смеяться над мистером Джеймсом Шериданом-младшим из-за того, что он не видит неуместности кремового дома.

Выслушав вывод из столь живого рассуждения, миссис Вертриз ничуть не успокоилась и мрачно покачала головой.

— Милое мое дитя, — начала она, — я полагаю… всё столь… боюсь…

— Давайте же, мамуля, не останавливайтесь, — подбодрила Мэри. — Я пойму, о чем вы, только намекните.

— Всё, что ты говоришь, — робко продолжила миссис Вертриз, — похоже на то, что… будто ты пытаешься… пытаешься заставить себя…

— О, я поняла! Иными словами, всё это звучит так, словно я принуждаю себя хорошо думать о нем.

— Не совсем так, Мэри. Я не то имела в виду, — соврала миссис Вертриз, честно считая, что говорит правду. — Ты же сказала, что… что завершение вечера у молодой миссис Шеридан не развлекло тебя…

— Там присутствовал мистер Джеймс Шеридан, у нас была возможность сойтись ближе, чем за ужином, и, несмотря на это, я сочла вечер, проведенный там, жутко глупым, и сейчас вы думаете, мне… — На сей раз Мэри оставила фразу незавершенной.

Миссис Вертриз кивнула, хотя как мать, так и дочь предпочли бы всё прояснить.

— Ладно, — серьезно продолжила Мэри, — я могу сделать что-либо еще? Вы с папой не хотите, чтобы я наступала себе на горло, но у нас нет выхода, посему, кажется, всё в моих руках. Больше здесь обсуждать нечего, ведь так?

— Но НЕЛЬЗЯ идти наперекор себе! — воскликнула мать.

— И я про то же! — весело согласилась Мэри. — Я и не иду. Всё в порядке. — Она встала и взяла манто, собравшись к спальню. Но вдруг остановилась, облокотилась на спинку кровати и посмотрела на потертый ковер под ногами. — Мама, вы тысячу раз говорили мне, что не так важно, за кого девушка выходит замуж.

— Нет же, нет! — запротестовала миссис Вертриз. — Я не могла такого…

— Нет, не вслух, но я поняла, что вы имеете в виду. Не надо отрицать, что брак это «не ложе из лепестков роз, а поле боя»[17]. Чтобы на нем выжить, всё равно придется сражаться, разве нет? Так какая разница, с кем?

— Ох, доченька! Мы с твоим отцом никогда…

— Хорошо. — Мэри сделала вид, что согласна. — Это не про вас с папой. Но разве жизнь бок о бок не скрепляет любой брак? Так многие думают, наверняка, в этом что-то есть.

— Мэри, мне больно слушать твои рассуждения. — Миссис Вертриз подняла на дочь умоляющий взгляд, будто просила пощады. — Всё это звучит так… опрометчиво!

Мэри вняла мольбе, подошла к матери и чмокнула ее в щеку.

— Не ворчите, милая моя! Я не собираюсь делать ничего, что мне не по душе: я всегда была разборчивым поросенком! Но если всё решает совместная жизнь, стоит ли требовать от судьбы БОЛЬШЕГО? Так почему бы не присмотреться к тем, с кем итак живем бок о бок, — к ближайшим соседям?

Мэри поцеловала мать на прощание и весело направилась к двери, обернувшись для последнего заявления лишь на пороге:

— Ах да, мамуля, забыла о самом младшем, о том, кто заметил, как я подглядываю…

— Он заговорил об этом? — с тревогой спросила миссис Вертриз.

— Нет. Я вообще не видела, чтобы он с кем-то говорил. Нас так и не познакомили. Но я уверена, он не сумасшедший, а если и есть помутнения, то редко. Мистер Джеймс Шеридан упомянул, что он, когда «нормально себя чувствует», живет дома; вероятно, он просто чем-то болен. Вид у него очень нездоровый, но глаза красивые, и мне пришло в голову, что если кое-кто стал бы членом семьи Шериданов, — она грустно усмехнулась, — то интереснее было бы послушать его, чем разговоры об акциях и облигациях. После ужина он пропал из виду.

— Я уверена, что-то с ним не так, — сказала миссис Вертриз. — Иначе его бы тебе представили.

— Не знаю. Он долго болел и не жил дома — иногда про таких людей забывают в собственных семьях. Его отец говорил, что отошлет его обратно в цех или что-то в этом роде; по-моему, он хотел сказать, что пошлет его на работу, когда бедолага поправится. Как только мистер Шеридан объявил это, я посмотрела на его сына, а он в это самое мгновение смотрел прямо на меня. Он и до этого выглядел плохо, но потом вдруг весь сжался. Словно собирался умереть, прямо там, за столом!

— То есть это произошло тогда, когда его отец сказал, что собирается послать его на работу в цех?

— Да.

— Мистер Шеридан, должно быть, черствый человек.

— Нет, — задумчиво произнесла Мэри, — не думаю. Мне кажется, он просто чего-то не понимает, к тому же он из тех, кто доводит начатое до конца. Жаль, что я посмотрела на несчастного мальчика именно в ту секунду! Боюсь, мне уже не забыть…

— Я бы не стала обращать на такое внимание. — Миссис Вертриз слабо улыбнулась, и было в ее улыбке что-то неуловимо коварное. — На твоем месте я бы думала о чем-то поприятнее, Мэри.

Мэри засмеялась и кивнула.

— Вы правы! Вокруг столько хорошего, возможно, если подумать, слишком хорошего… даже для меня!

Она ушла, а миссис Вертриз выдохнула, точно с ее плеч свалилась ноша, и, мечтательно улыбаясь, принялась готовиться ко сну.

Глава 8

Случайно заглянув в «закупленную оптом» библиотеку, Эдит резко остановилась, увидев там одинокого Биббза. Он задумчиво рассматривал выведенное золотом стихотворение в перламутровой рамке:

ПОБЕГ

Забуду всё, что душу мне рвало:

Колючий взгляд и ранящее слово.

Теперь я знаю, как печально зло —

Несчастные топтать тебя готовы,

Их сердце покрывает шрамов сеть,

Они ярятся от былых страданий.

Как больно мне на злобу их смотреть!

Укроюсь ото всех в стране мечтаний,

Чем сберегу себя от их удела —

И с ними я не стану воевать.

Хочу, чтобы душа жила и пела

Средь ясных звезд, где им не побывать.

— Биббз! — сердито окликнула его Эдит. Неожиданно побагровев, она вошла в комнату, окутанная ароматом фиалок, гораздо более сильным, чем мог бы исходить от прикрепленной к лацкану пальто бутоньерки.

Биббз не оглянулся, лишь мрачно покачал головой: стихотворение, кажется, расстроило его.

— Довольно незрело, правда? — спросил он. — Должно быть, они наградили тебя, заметив, что ты хорошенькая, вряд ли из-за одних только рифм.

Эдит воровато посмотрела через плечо и резко, пусть и шепотом, произнесла:

— По-моему, не слишком любезно с твоей стороны упоминать об этом, Биббз. Ах, если б только мне дали возможность позабыть обо всей этой чепухе. Я не просила помещать стихотворение в рамку, я умоляла папу прекратить хвалиться им; кто бы мог предположить, что после того ужина ему взбредет в голову зачитать его перед такой толпой! А когда они накинулись с вопросами о других моих стихах, и пишу ли я их, и по какой причине я бросила их писать, почему то, почему сё, я была готова от стыда сквозь землю провалиться!

— Могла бы сказать, что вдохновение иссякло, — предложил Биббз.

— Ничего я не могла! Каждый раз, как только кто-то заговаривает об этом, я задыхаюсь от унижения.

Биббз выглядел огорченным.

— Стихотворение не НАСТОЛЬКО плохое, Эдит. Тебе же было всего семнадцать, когда ты его написала.

— Ох, замолчи! — огрызнулась она. — Жалею, что у меня пальцы не отвалились, когда я впервые к нему прикоснулась. Может, тогда у меня хватило бы ума не трогать его. Напрасно я так поступила, вот и мучаюсь…

— Хватит тебе, — успокоил брат. — Со мной никогда в жизни не случалось ничего столь лестного. То была моя лебединая песнь перед отправкой в цех, мне приятно, что кому-то оно так понравилось и…

— А мне оно НЕ нравится! — воскликнула она. — Я его даже не понимаю… папа носится с этой наградой, как курица с яйцом. Ненавижу! По правде говоря, я и не думала, что получу приз.

— Может, они подумали, что отец выделит школе денег, — пробормотал Биббз.

— Ну, мне надо было что-то сдать, а я не могла написать НИ СТРОЧКИ! Ненавижу поэзию, к тому же Бобби Лэмхорн теперь меня подначивает «пением средь ясных звезд». В его устах это звучит так слезливо и сладенько. Ненавижу!

— Эдит, с этим надо что-то делать. Уезжай за границу, смени имя…

— Заткнись! Я кого-нибудь найму, чтобы эту гадость украли, сожгу ее при первом же удобном случае. — Она раздраженно пошла к двери. — Хотелось бы думать, что стишок меня не переживет!

— Эдит! — позвал Биббз, когда она была уже в коридоре.

— Что еще?

— Хочу спросить: я и впрямь выгляжу лучше… или ты успела ко мне привыкнуть?

— О чем это ты? — сказала она, вновь появившись на пороге.

— В первый день, на вокзале, ты не могла на меня смотреть, — объяснил Биббз в своей бесстрастной манере. — А теперь я заметил, что можешь. Вот я и спрашиваю…

— Ты выглядишь гораздо лучше, — весело сообщила она. — Месяц дома чудесным образом тебя преобразил. Такая вот перемена.

— Да, мне и в лечебнице сказали — о перемене.

— Ты выглядишь хуже всех моих знакомых, — совершенно серьезно заявила Эдит. — Но не мне судить. Трупов мне видеть не доводилось, как и смертельно больных, так что на меня в этом деле полагаться не стоит. Я просто рада подтвердить, что сейчас ты действительно смотришься не так плохо. А поначалу я правда взглянуть на тебя не могла. Ты был такой белый… Ну, по-моему, тощим ты остался, но бледность теперь почти нормальная, не как у привидения. Сейчас от твоего вида не… не…

— Не тошнит?

— Можно… и так сказать! — засмеялась она. — И с каждым днем цвет лица у тебя улучшается, уж поверь мне. Ты быстро поправляешься.

— Боюсь… боюсь, что так, — грустно сказал он.

— «Боюсь»! Вот чудак! Кажется, ты опасаешься, что стоит тебе выздороветь, отец тут же отправит тебя на работу в цех. Я слышала что-то такое от него на новоселье… — Ее прервал раздавшийся звонок, и она бросила взгляд на часы. — Бобби Лэмхорн! Я везу его посмотреть на участок за городом. Пока, Биббз!

Когда она ушла, Биббз принялся обреченно маячить между полками, скользя глазами по названиям на корешках книг. Библиотека по большей части включала в себя собрания сочинений в дорогих изданиях: Ирвинг, По, Купер, Голдсмит, Скотт, Байрон, Бёрнс, Лонгфелло, Теннисон, Хьюм, Гиббон, Прескотт, Теккерей, Диккенс, де Мюссе, Бальзак, Готье, Флобер, Гёте, Шиллер, Данте и Тассо. На многочисленных полках стояли энциклопедии, антологии, «избранная классика», «шедевры восточной литературы», «выдающиеся речи», а за ними — «библиотеки» «художественной прозы», «драматургии» и «современной науки». Всё это служило отличным украшением: большие, дорогие тома, в глянцевых переплетах которых то там, то здесь мерцали блики огня, потрескивающего в роскошном готическом камине; у Биббза сложилось впечатление, что для торговца, сбывшего с рук это скопище книг, оно было удачной сделкой, для слуг в белых ливрейных фраках — источником пыли, но больше никто не обращал на библиотеку внимания. Да и сам он не тронул ни страницы.

Где-то в доме пробили часы, и в дверях появился лучащийся улыбкой белый фрак с шубой в руке.

— Пора, мистр Биббз, — объявил он. — Ваша ма пркзала укутать вас для пргулки, но она с вами нонче не едет, и не збудьте зайти к па в чтыре. Усё гтово, ср.

Он обрядил Биббза для предписанной доктором Гурнеем ежедневной прогулки и с видом церемониймейстера прошествовал вперед. В холле они миновали мавра; Биббз остановился, а белый фрак с шиком распахнул дверь и снисходительно махнул шоферу, ожидающему в автомобиле на аллее перед особняком.

— Джордж, помню, я спрашивал тебя в первый день после моего приезда, что ты думаешь об этой «статуе», — задумчиво произнес Биббз. — Что ты тогда мне сказал?

— Да, ср! — Джордж издал смешок, прекрасно зная, что по какой-то неизвестной причине Биббзу нравится выслушивать его мнение о мавре. — Спрашвали и на первый день, и на следъющий, да почти кажный день опосля приезда спрашваете, а в прошлое вскрсенье ажно два раза спрсили. — Он с достоинством кивнул. — Как по мне, в энтой статуе есть что-то шибко ламиДАЛЬное!

— Шибко какое?

— Шибко ламиДАЛЬное, — прыснул Джордж. — А ЧТО энто слово значит, мистр Биббз?

— В первый раз его слышу, Джордж. А ты где слышал?

— Я и не слышал! — сказал Джордж. — Как-то сидел, об жизни думал, а тут будто обухом по башке — ламиДАЛЬный, эвона как! И славно оно так звучит, точно чего-то да значит!

— Надо подумать, по-моему, тоже должно что-то означать. О да…

— Правда? — воскликнул Джордж. — И ЧТО?

— Безусловно, оно создано для этой самой статуи, — убежденно сказал Биббз, залезая в машину. — Это ламиДАЛЬная статуя.

— Эге! — Джордж был в восторге. — Пгодите! Слушайте! Ну, ср, статуя шибко ламиДАЛЬная, прям беда скока энта ламиДАЛЬная статуя пыли сбирает!

— Даже не сомневаюсь! — ответил Биббз. Двигатель заурчал, и через мгновение автомобиль скрылся из вида.

Джордж повернулся к «мистру» Джексону, благосклонно подслушивавшему разговор из коридора.

— Завсегда одно и то же, мистр Джексон. «Даж не сумлеваюсь!» Кажный день пытает меня про энту ламиДАЛЬную статую и завсегда кончает словами «Даж не сумлеваюсь!» Знаете, мистр Джексон, ежли он с хворобой справится, он им еще пкажет, мистр Джексон. Они им еще будут грдиться, да, ср, держу пари!

— Погоди-ка, Джордж, с пари! — остановил мистер Джексон энтузиаста. — Белые в энтом доме знают его получшей тебя. А пари держишь токмо ты!

— А я рискну! — весело вскричал Джордж. — Ставлю усе свои деньги! Энтот парнишка им задаст!

Пророчество, беспечно основанное на одобрении слова «ламидальный», полностью противоречило иному прогнозу судьбы Биббза, прозвучавшему двадцать минут спустя из уст непредвзятого судьи.

Джим Шеридан, колесящий по округе с Мэри Вертриз на собственном скоростном автомобиле, встретил инвалида на шоссе. Они ехали навстречу друг другу, и из машины Джима на краткий миг стало видно, как Биббз одиноко сидит позади шофера — меловое пятно лица казалось пугающе белым на фоне черного меха шапки и воротника. Однако, увидев, как Мэри кивнула ему, Биббз зарделся.

Джим беспечно взмахнул левой рукой.

— Это Биббз выехал на моцион, — объяснил он девушке.

— Да, я знаю, — сказала Мэри. — Я ему кивнула, хотя нас так и не представили. Я его видела только один раз… нет, дважды. Надеюсь, он не сочтет дерзостью, что я поздоровалась с ним.

— Вряд ли он это вообще заметил, — проговорил прямолинейный Джим.

— А вот и нет! — воскликнула она.

— Неужели?

— Я почти уверена, что все замечают, когда я здороваюсь с ними.

— Понятно! Но то, конечно, нормальные люди, а Биббз странноват.

— Разве? И что в нем странного? — спросила она. — Не вижу в нем ничего ненормального.

— Вот я его брат, — с упреком сказал Джим, — но даже я не знаю, что он за человек, и, честно говоря, я никогда не чувствовал РОДСТВА с ним, не относился к нему, как к Роскоу. Биббз всегда казался мне полуживым. Конечно, мы с Роскоу старше, и в детстве он был слишком мал, чтобы участвовать в наших играх, но он и со сверстниками никогда не играл. Засядет дома и хандрит в одиночестве. Его было невозможно расшевелить, впрочем, сейчас он тоже предпочитает ничего не делать. В нем никогда не было ЖИЗНИ; признаюсь начистоту, раз уж он мне брат: по-моему, таких лентяев, как Биббз, свет еще не видывал! Отец устроил его в цех на Насосной станции — лучше работы ему не найти: он и там не потянул. Заболел! Был бы энергичен, как отец или, например, Роскоу, ему бы было всё нипочем. Да будь на его месте любой из них — или вот, допустим, я — думаете, нас бы болезнь остановила? Ну нет! Мне неприятно говорить такое, но Биббз Шеридан ни на что не годен.

Мэри задумалась.

— А на что он должен быть годен? — спросила она.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Вы же не серьезно? Вы же не считаете, что человек не должен уметь заработать на хлеб, даже если его отец богат? Разве все в этом мире не обязаны трудиться? Неужто можно довольствоваться тем, что уже имеется, и просто смотреть, как все вокруг обгоняют нас? Если нам довелось обладать состоянием, не наш ли долг работать дальше, увеличивая его? Разве не требуется расти и развиваться?

— Да-а… возможно. Но мне жаль вашего брата. Вид у него такой одинокий… и больной.

— Ему с каждым днем лучше, — заверил ее Джим. — Доктор Гурней так и говорит. Ничего опасного у него нет, на девять десятых это воображение. «Нервы!» Люди, любящие работать, нервными недугами не страдают, потому что у них нет времени на фантазии.

— Вы хотите сказать, что у него психическое заболевание?

— О нет, он не сумасшедший, — сказал Джим. — Просто чудной. Иногда он выдает действительно умные мысли, но в половине случаев вставляет что-то невпопад или несет полнейшую чушь. К примеру, на днях я слышал, как он разговаривает с темнокожим в холле. Слуга спросил, во сколько подавать машину для прогулки, и любой другой человек в мире просто ответил бы, когда она ему нужна, не добавив ничего более; но Биббз сказал следующее — я слышал это собственными ушами: «Когда подавать автомобиль? — спросил он. — Ну, это зависит… зависит… — Он всегда говорит очень медленно. — Я скажу тебе, когда мне нужна машина, Джордж, — продолжил он, — если ты скажешь МНЕ, что ты думаешь об этой статуе!» Прямо так и ляпнул! Спросил темнокожего, что тот думает об арабе, купленном Эдит и мамой!

Мэри задумалась над этим.

— Наверное, он так развлекался, — предположила она.

— Спросить темнокожего, что тот думает о скульптуре — о произведении искусства! Что в этом может быть смешного? Нет, вы слишком добры, впрочем, вы и ДОЛЖНЫ быть такой, конечно…

— Спасибо, мистер Шеридан! — засмеялась она.

— Послушайте! — воскликнул он. — А нельзя ли отбросить этого «мистера» и «мисс»? В месяце тридцать один день, а мы встречались почти ежедневно, по-моему, вы уже знаете о моих чувствах…

Ее неожиданно охватила паника.

— Нет, — быстро возразила она. — Я не знаю…

— Знаете, — сказал он чуть дрогнувшим голосом. — Не можете не знать.

— Но я не знаю! — поспешно опровергла она. — Могу не знать. То есть… Перестаньте!

— Почему? Вы точно знаете, что я чувствую, и это вы… ну, вы же сами ХОТЕЛИ, чтобы я это почувствовал… или просто притворялись…

— Не надо! — взмолилась она. — Вы портите такой замечательный день!

— Так это я его порчу! — Он сбросил скорость и повернулся к Мэри. — Послушайте, мисс Вертриз, разве не вы…

— Остановитесь! И остановите машину! — Он подчинился, и она тоже повернулась к нему лицом, как он того и желал. — Послушайте. Я не хочу, чтобы сегодня вы продолжали этот разговор.

— Почему? — резко спросил он.

— Я не знаю.

— То есть это каприз?

— Я не знаю, — повторила Мэри. Она говорила тихо, грустно и искренне, глядя ему в глаза.

— Вы ответите на мой вопрос?

— Задавайте.

— Вы когда-нибудь говорили мужчине, что любите его?

С этой секунды ее тон приобрел оттенок презрения, хотя она улыбалась:

— Нет. И не думаю, что когда-нибудь скажу… или вообще узнаю, что это означает. Я совершенно серьезна, мистер Шеридан.

— Тогда вы… вы просто играли мной! — Бедный Джим был разгневан и подавлен.

— Ничего подобного! — возразила она. — Не соврала вам ни словом! Ни звуком! Я говорила исключительно правду!

— Я не…

— И не поймете! — сказала она. — А сейчас, мистер Шеридан, заводите автомобиль. Давайте! Спасибо. И помедленнее, пока я не договорю. Это не было флиртом и игрой. Это было продуманным ухаживанием. И еще одно, а потом везите меня прямо домой, говорить же мы будем исключительно о погоде. Я сказала, что вряд ли «увлекусь» мужчиной, и это так. Я сомневаюсь в самом существовании чувства, воспеваемого в стихах, пьесах и романах. По-моему, всё это сентиментальная БОЛТОВНЯ — по большей части. Во всяком случае, ничего подобного я не чувствовала. Ну вот, теперь можно ехать быстрее.

— Разве мне от этого легче? — настойчиво спросил Джим. — Как это оправдывает ваше…

— Это не оправдание, — мягко сказала Мэри и в последний раз посмотрела на него с безутешной тоской. — Я не говорила, что не выйду замуж.

— Что? — выдохнул Джим.

Она утвердительно кивнула — растерянно, очень покорно и невообразимо печально.

— Я ничего не обещаю, — чуть слышно произнесла она.

— Вам и не надо! — Джим засиял от восторга. — Не надо! Боже мой! Я знаю, вы не кривите душой, и этого мне достаточно! Повремените и ответите мне, как только будете готовы!

— Не забывайте о моей просьбе, — взмолилась она.

— Говорить о погоде? Отлично! Благослови Господь старую добрую погоду! — воскликнул счастливый Джим.

Глава 9

Биббз летел на автомобиле по открытой местности между бурых полей и пятнистых от солнца серых перелесков, вдыхая чистый воздух под великолепным небом — небом, так презираемом в городе и настолько загрязняемым там, что с начала октября до середины мая было невозможно вообразить, что его настоящий цвет — голубой.

Щеки Биббза разрумянились, но это был лишь намек на краску — они чуть порозовели, не потеряв обычной бледности. Сложно сказать, отчего призрак румянца появился на лице: было ли то результатом стараний встречного ветра или смущением после кивка дамы, знакомой Биббзу по одному только пристальному взгляду в его окно месяц назад. Но она точно поздоровалась — и сделала это обворожительно. Биббзу показалось, что таким образом она простила его.

Никогда в жизни ни одна женщина не смотрела на него столь приветливо, и сердце Биббза забилось сильнее. Он знал, что надолго запомнит ее такой, какой увидел в то мгновение: вуаль сбита назад, лицо горит от ветра, а в глазах веселое дружелюбие, словно живой цветок, подаренный ему в суматохе карнавала.

Вскоре дорога пошла вверх; шофер притормозил, сдал назад, развернулся и вновь рванул теперь уже обратно, на юг, к чаду. На горизонте возникло огромное пятно, дымная туча, в которой барахтался город, пыхтя как паровоз и укутываясь в собственные миазмы. Биббзу, направляющемуся в самый его центр на встречу с отцом, это далекое облако напомнило неумолимого джинна, с ревом вырвавшегося из волшебной лампы и подтягивающего Биббза всё ближе и ближе к себе.

Автомобиль покинул фермерские земли и в янтаре предвечернего ноябрьского света подъехал к городскому предместью; небо замерцало, меняя цвет с голубого на серый; воздух пока не наполнился дымом, но чуть-чуть, почти неощутимо, помутнел от пыли. Подобно целому флоту пароходов, плывущих борт о борт, надвинулись трубы заводов и фабрик, и каждая испускала густые и черные клубы, застящие горизонт и несущие богатство, грязь и удушье без того утопающим в саже просторам.

Небо окончательно потеряло цвет, сгустившись до квинтэссенции грязного воздуха; рев и скрежет металлических механизмов оглушил Биббза. Автомобиль миновал два огромных квартала длинных кирпичных построек, чудовищных во всех отношениях; дверные проемы то гасли, то вспыхивали от языков бушующего внутри пламени, и на их жарком фоне полуголые черные великаны в страстном порыве боролись с чем-то бесформенным. Цеха итак поражали размерами, но, при приближении к третьему кварталу, становились еще больше. Там кипела стройка, и, подобно гигантским грибам, росли два новых бетонных здания, с виду не особо устойчивых. Биббз поплотнее укутался в плед, и на его щеках не осталось ни намека на румянец, ибо он слишком хорошо знал это место. На фасаде одного из домов красовалась громадная вывеска: «Автоматическая насосная станция Шеридана».

Оттуда автомобиль покатил по улицам с закопченными деревянными домами, из черных труб которых валил дым, марая и без того грязную округу; эти жалкие постройки, разнокалиберные детища тысячи архитектурных веяний, ютились на узеньких участках в немыслимой тесноте, закрывая друг другу тусклый солнечный свет; случись ураган, и все они рухнули бы, как карточный домик. Они точно ждали искры от сигареты и попутного ветра: вот бы тогда заполыхало, и бог города остался бы доволен сим малым воскурением на его алтаре.

По обочинам чахли деревья; то там, то здесь торчали вязы и дубы, но было видно, что им осталось недолго. Кто-то винил в этом тлю, кто-то — дым; некоторые утверждали, что их губят дорожные работы и асфальт, но Рост и Увеличение шли столь стремительно, что заботиться о деревьях было некогда. Их место занимали тысячи и тысячи телеграфных, телефонных и электрических столбов. Деревья умирали, им на смену приходили столбы. Никто не переживал по этому поводу. Иногда провода падали и убивали людей, но это происходило не слишком часто, так что не имело значения.

Автомобиль нес Биббза в старую часть города с реликтами былых времен в виде нескольких пока не снесенных особняков, но и те растеряли прежнюю солидность: у одних сломали парадные входы, разделив здания на несколько квартир; иные с триумфом подались в торговлю, нагло выставив витрины на месте окон первых этажей, будто это какая-то шутка; пара-тройка нетронутых фасадов лукаво выглядывали по-над крышами низеньких контор, построенных там, где когда-то зеленели газоны. В общем и целом город напоминал солянку из остатков вчерашней роскоши в пансионе в воскресенье после Дня благодарения: в ней можно было разглядеть, из чего состоял праздничный обед.

Но то были лишь подступы к святилищу Величины и Величия, и вот перед Биббзом загрохотала святая святых этого храма. На каждом перекрестке автомобиль останавливался, пропуская мрачно одетых прохожих, окутанных пылевыми вихрями. В сотнях футах над Биббзом нависали величественные строения, возведенные недавно, но успевшие покрыться грязью; совсем новые небоскребы устремлялись еще дальше ввысь; здания постарше жались к земле; не очень старые казались карликами; улицы выставили напоказ свои недра, между домами вгрызались в землю рабочие, небо над головами было заткано металлической паутиной проводов. Трамваи, городские и пригородные, созданные для быстрой езды, дребезжали и звенели, пытаясь проползти сквозь этот улей; автомобили всех типов и форм, известных человеку, предостерегающе гудели, срываясь на истеричные вопли; кареты скорой помощи надрывались, требуя пропустить их; паровые гудки возвещали о маневрах гигантских подъемных кранов; отбойные молотки строчили как пулеметы; дорога дрожала под колесами тяжелых грузовиков; и все звуки сливались в симфонию землетрясения посреди битвы и торжества смерти. На одном из возводящихся стальных небоскребов никто не работал в этот вечер. Утром там убило человека, а когда такое «случается», строители всегда приостанавливаются на день.

В спешащих толпах, суетящихся и просачивающихся сквозь бробдингнегский[18] лагерь из железа и стали, можно было заметить маркитантов и маркитанток: сегодня будет не только труд, но и танцы. Ибо сухая пуританская мораль лишь шелест опавшего листа под ногой в суматохе и сутолоке новой Земли Египетской.

Биббз прибыл вовремя. Он знал, что должен приехать с точностью «до минуты», иначе отец примется негодовать; большие часы в конторе показывали ровно четыре, когда Биббз вошел внутрь. Биббз вошел, а пятеро служащих, трудившихся под чутким руководством Шеридана, вышли. Они покинули помещение без очевидных причин и с расторопностью, не предвещавшей посетителю ничего хорошего. Когда тяжелая дверь мягко закрылась за спиной пожилой стенографистки, замыкавшей процессию, Биббзу показалось, что все они понимают, что он белая ворона в семье великого человека, разочарование, «чудик», и что сейчас его вызвали на ковер; впечатление было верным — все так и считали.

— Садись, — сказал Шеридан.

Деканы, учителя и обеспокоенные отцы очень часто пользуются преимуществом взгляда сверху вниз на сидящего правонарушителя. Биббз сел.

Шеридан, оставшийся стоять, загадочно смотрел на сына и молчал, затем неспешно подошел к окну и помедлил, сцепив большие пальцы за спиной и глядя на улицу. Руки были грязны, как у всех в деловой части города, за исключением тех случаев, когда они еще мокры после мытья.

— Ну, Биббз, — наконец произнес он, не меняя позы, — ты знаешь, что я собираюсь с тобой сделать?

Биббз откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок.

— Слышал, как вы говорили об этом Джиму, — как всегда медленно, начал он. — Вы сказали, если он не сделает предложение мисс Вертриз, вы отправите его вместе со мной в цех. Полагаю, так вы раскрыли ему свои планы, касающиеся меня. Но…

— Что еще за «но»? — пробурчал Шеридан, когда сын прервался.

— А нет ли кого, кому Я мог бы сделать предложение?

Отец резко повернулся к нему лицом.

— Ты черта с ума сведешь! Биббз, что с тобой НЕ ТАК? Почему ты не можешь быть, как все?

— Наверное, кишка тонка, — тихо сказал Биббз.

— У-у! Даже старина Гурней говорит, что всё с твоим организмом в порядке. Нет. Ты выдумщик, Биббз, в этом корень проблемы, в этом ВСЯ проблема. И ты не из ВЕЛИКИХ выдумщиков, способных на большие дела! Нет, сударь! Ты из тех, что сидят на заборе и размышляют, как сложен и печален мир! С такими каши не сваришь, Биббз; такие клянчат мелочь у двоюродного дядюшки сестрицыного мужа на табачок да микстуры!

Фыркнув в завершение гневной тирады, Шеридан вновь отвернулся к окну.

— Вон, посмотри! — пригласил он сына. — Выгляни-ка на улицу! Сколько там жизни и движения! По-моему, молодая кровь обязана вскипать и стремится стать частью этого потока. Только подумай, какие дела в этом городе творятся молодежью! — Он развернулся и прошел в центр кабинета к письменному столу из красного дерева. — Вспомни, кем я был в твоем возрасте! Посмотри, чем занимаются твои братья! Посмотри на Роскоу! Да, и посмотри на Джима! В прошлый Новый год я поставил Джима во главе «Строительной компании Шеридана», и теперь он отвечает за каждый дюйм земли, каждый кирпичик, каждую доску и кусок дранки, которыми мы владеем; и тому, как он справляется, может позавидовать любой молодой человек, да что уж там, старикам завидно. В прошлом июне нам понадобилось срочно пристроить к Насосной станции два больших склада. Подрядчики сказали, что это невозможно, назвав срок от девяти до десяти месяцев, иначе никак. И что сделал Джим? Взял всё на себя: разыскал парня с новыми строительными технологиями, день и ночь держал рабочих на площадке, круглые сутки не отходил от них, и — бог свидетель! — через неделю можно запускать склады в эксплуатацию! Четыре с половиной месяца, и каждый дюйм огнестойкий! Говорю тебе, Джим способен творить чудеса! Я не утверждаю, что все могут быть как Джим — не у всех есть его таланты, но начать работать и внести свой вклад в дело может каждый. Это благословенная Богом земля, и если есть в тебе силы и немного мужества, у тебя все шансы. Повторяю, у меня от одного взгляда на молодых энергичных людей поет сердце! Они не сидят сиднем, нет, сударь! Они занимаются спортом, следят за здоровьем: летом раз или два в неделю играют в бейсбол, у них чудесные семьи — и сыновья, которые однажды придут им на смену и станут трудиться вместо них — работа должна продолжаться! Они вкладывают в дело всю душу, и поэтому мы с каждой минутой растем, поэтому ОНИ растут — и всё вокруг будет продолжать расти!

Он звонко шлепнул ладонью по столу и невольно застонал, увидев, что Биббз ничуть не вдохновился его речью и по-прежнему с постной миной таращится на потолок.

— Ох, Боже ж ты мой! — вырвалось у Шеридана. — Ты всегда был таким. Кажется, ты ни единого чертова слова не понял из того, что я говорю! У тебя это НА ЛИЦЕ написано. Господи! Руки опускаются!

— Я не понял, что значит… что значит «расти», — произнес Биббз, переведя спокойный взгляд на отца. — Просто в голове не укладывается, как…

— ЧТО? — Шеридан уперся руками в столешницу, наклонился вперед и удивленно воззрился на сына.

— Я не понимаю… зачем всё время расти?

— Господи великий и милосердный! — воскликнул Шеридан и стукнул кулаком по столу. — Мой собственный сын спрашивает о таком! Выйди на улицу и спроси распоследнего трудягу — и он ответит! Только спроси…

— Уже спрашивал, — перебил Биббз, — когда работал в цеху. Я…

— Что тебе ответили?

— Рабочий сказал «Тьфу, черт!», — кротко признался Биббз.

— Да, а ты что ожидал? — Шеридан подался назад. — Что еще он мог сказать?! Как раз сейчас я его великолепно понимаю!

— То есть вам тоже хочется плюнуть? — Голос Биббза почти дрожал, но был предельно серьезен.

— Проклятье! — взревел Шеридан. — Ты, болван, когда-нибудь слышал слово «Успех»? Ты что-нибудь знаешь об Амбициях? Ты думал о ПРОГРЕССЕ?

Выплеснув раздражение, мужчина откинулся в кресле. Грудь его вздымалась, в горле першило.

— Теперь о главном, — прохрипел он, справившись с гневом, — чем ты хочешь заниматься?

— Как?

— Я спросил, что ты сам ХОЧЕШЬ делать?

Биббз не ожидал такого поворота и начал заикаться:

— Чем… чем я… чем…

— Если бы я позволил тебе делать, что в голову взбредет, чем бы ты занялся?

Биббз выглядел ошарашенным, а затем он оробел, не на шутку смутившись. Он опустил голову и сосредоточился на носке туфли, которой водил туда-сюда по ковру, как напроказивший школьник, вызванный в кабинет директора.

— Чем бы ты занялся? Стал бы бездельничать?

— Нет, сэр, — чуть слышно пробормотал Биббз, и в его шепоте звучала вина. — Наверное, я бы… я бы…

— Ну?

— Я бы, наверное, попытался… писать.

— Что писать?

— Ничего такого важного… может, стихи и очерки.

— И всё?

— Да, сэр.

— Ясно, — сказал отец; он часто дышал, пытаясь не взорваться. — Вот как, хочешь писать, но не хочешь писать ничего действительно значимого.

— Вы думаете…

Шеридан опять поднялся.

— Я сниму шляпу перед человеком, способным написать хороший рекламный текст, — с чувством проговорил он. — В этой стране в наши дни высший писательский дар это умение выразить себя в рекламе. Покупаешь любой журнал, желая почитать что-нибудь стоящее, — и что на задней обложке?! Вот за такое, скажу без утайки, я готов платить. Может, ты думаешь, что писать эти тексты легко. А ты попробуй! Я пробовал — и не смог. Реклама должна быть написана так, чтобы заставить людей сделать самое трудное на свете — она должна убедить их расстаться с ДЕНЬГАМИ! А ты говоришь про «стихи и очерки». Уверяю тебя, если уж рассуждать об умении складывать слова в предложения, способные ЗАСТАВИТЬ действовать, то здесь, в нашем городе, Р.Т. Блосс за минуту расскажет тебе об этом столько, сколько Джордж Уолдо Эмерсон[19] за всю жизнь не узнал!

— Вы… вероятно… вы… — невнятно пробубнил Биббз, закашлявшись.

— КОНЕЧНО, я прав! А ты просто хочешь связаться с самым старомодным типом писания! «Стихи и очерки!» Господи, Биббз, это ЖЕНСКОЕ занятие! Какую газету ни возьми, везде миссис Траляля читает лекцию о «Джейн Эйр» или про «Тайну Ист-Линнского замка»[20] в Незнамо каком клубе. А «поэзия»! Вспомни хотя бы Эдит! Ее стихотворение тебе не превзойти, юноша, а ведь оно единственное за всю ее ЖИЗНЬ! Когда я попросил ее продолжить сочинять и написать еще, она сказала, что это занимает слишком много времени. Сказала, что нужен не один месяц. А Эдит-то умница, в ее мизинчике энергии больше, чем я имел возможность заметить во всем твоем теле, Биббз. Взгляни правде в глаза: если Эдит способна написать четыре или пять стихотворений в год, то тебе больше двух не потянуть. Медаль, которую она получила, стоит пятнадцать долларов, вот и посчитай свой доход — тридцать долларов за год! И это успешная карьера? Я не имею ничего против поэзии. Но стишок Эдит за десять тысяч долларов не продашь; всё хорошо, когда оно на своем месте — пусть девчонки занимаются стихами. У мужчин в этом мире мужские обязанности!

Он присел на стул рядом с сыном и, наклонившись к нему, доверительно шлепнул Биббза по колену.

— Этот город прогремит на всю Америку, и если мои дети будут слушать меня и не терять времени, им удастся отхватить немалый кусок — весьма немалый. Я люблю наш город. Он у бога за пазухой, каждый новый день приносит мне доход — уже много-много лет. Мне нравится вести здесь дела, и я душу за него положу, как за собственную семью. Он прекрасен. Посмотри на наш деловой район, да на любой район, на парки, которые мы сажаем, на бульвары и памятники. И город растет. Боже, как он растет! — Шеридан не шутил, его голос торжественно гремел. — Но, Биббз, в могилу я с собой не возьму ни злата, ни серебра, ни домов, ни акций. Я хочу всё оставить своим мальчикам. Я работал и зарабатывал, я был строителем и творцом; и там, где рос один колос, выросло два, куда бы я ни бросал зерно, желая их вырастить. Я много строил и хочу, чтобы на мне строительство не прекратилось. Когда придет мой смертный час, мне надо будет знать, что мои мальчики готовы взять дело на себя, что они могут быть в ответе за всё и продолжат начатое. Биббз, когда придет время умирать, я хочу быть уверенным, что мои мальчики стали большими людьми, готовыми и способными творить великие дела. Биббз, когда я уйду на небо, я должен знать, что всё богатство, заработанное мной здесь, на земле, станет расти и множиться благодаря моим мальчикам.

Растрогавшись, он откинулся на спинку стула.

— Слушай! — хрипло продолжил он. — Никому в жизни я так не раскрывал душу. А перед тобой раскрылся, потому что хочу, чтобы ты меня понял — и не считал плохим отцом. Мне не приходилось говорить это ни Джиму, ни Роскоу. Им было всё ясно без слов, Биббз.

— Понимаю, — ответил Биббз. — По крайней мере мне так кажется. Но…

— Погоди минутку! — Шеридан поднял руку. — Если ты хоть каплю разбираешься в людях, то сообразишь, чего мне стоит вот так сидеть с сыном и говорить про «стихи и очерки» и подобную чушь. Ты должен также осознать, что чувствует отец, когда отправляет сына в жизнь, а тот вдруг принимается хворать, потому что не выносит работы. Теперь о сути, Биббз. Я очень много говорил о тебе со стариной доктором Гурнеем, не раз и не два, и считаю, что разобрался в твоем заболевании не хуже, чем он! Слушай, буду с тобой откровенен. Я поступил с тобой жестче, чем с другими мальчиками, но сделал это ради твоего же блага, ибо видел, что тебе нужна встряска, а им нет. Ты всегда был угрюмым и капризным — и тебе была нужна работа, на которой не поспишь. Отчего же ты заболел вместо того, чтоб возмужать и стать настоящим человеком? Я спросил об этом старину Гурнея в лоб. Так и сказал: «Послушайте, не причина ли в том, что он прямо-таки возненавидел эту работу?» «Да, — ответил он, — именно так. Если б она ему нравилась, он бы не хворал. А она ему не по душе, отсюда и проблемы с нервами. Чем он старательнее, тем сильнее он ее ненавидит; чем сильнее ненависть, тем хуже здоровье». Ну, он выразился не совсем так, но смысл ясен. Так дела и обстоят.

— Да, — согласился Биббз, — похоже на то.

— Тогда я подумал, что всё в моих руках: я не только пошлю тебя туда, но и заставлю полюбить этот труд!

Биббз задрожал. Он посмотрел на отца полным ужаса взором.

— Я не смогу, — пролепетал он. — Не смогу.

— Не сможешь вернуться в цех?

— Нет. Не смогу полюбить эту работу. Не смогу.

У Шеридана лопнуло терпение, и он вскочил. По его мнению, он всё прекрасно объяснил, предоставил все доказательства, даже просил, чего отец делать не должен, а в результате столкнулся с глупым и непостижимым упрямством, коим Биббз страдал с детства.

— Богом клянусь, полюбишь! — рявкнул он. — Вернешься в цех и полюбишь! Гурней говорит, если полюбишь, не заболеешь, а вот если опять начнешь ненавидеть, работа тебя убьет, потому лучше смирись и получай удовольствие. Ладно, Гурней дурак! Ненависть к работе никого пока не убивала, и ты выживешь, что бы ты там о деле ни думал. Я никогда не ошибался в серьезных вопросах и, когда послал тебя в цех, тоже не ошибся. Я это докажу — ты отправишься обратно и подтвердишь мою правоту. Гурней говорит, что всё из-за «психологического настроя». Ты научишься настраиваться правильно! Он говорит, еще пару месяцев — и вся эта чепуха, что случилась с тобой, пропадет без следа, и ты почувствуешь себя лучше, гораздо лучше, чем до того, как ты попал в цех. И тогда тебе придется начать там же — в том же самом цеху! Никто не посмеет называться меня жестокосердным человеком или плохим отцом. Я для своих ребяток делаю всё, что могу, и на моих плечах лежит обязанность воспитать сыновей настоящими мужчинами. Но пока у меня одна неудача — ты. Но я дело ТАК не оставлю. Не было ЕЩЕ такой работы, которая мне не по зубам, и мой собственный сын не станет исключением. Я сделаю тебя МУЖЧИНОЙ. Богом клянусь, сделаю!

Биббз поднялся и побрел к двери, но там обернулся.

— Значит, у меня еще есть пара месяцев? — спросил он.

Шеридан нажал кнопку звонка на столе.

— Гурней утверждает, что через два месяца ты окончательно встанешь на ноги. Иди домой и готовься к правильному «психологическому настрою», пока еще имеется время! До свиданья!

— До свидания, сэр, — покорно сказал Биббз.

Глава 10

Пристанище Биббза, аккуратная комната для гостей, куда «ламидальный» Джордж провел его в день приезда, всё еще выглядело временным жилищем, возможно, потому что Биббз сам не ощущал себя постоянным обитателем особняка. Однако на каминную полку он поставил две фотографии, принадлежащие ему лично: с первого «группового» снимка, сделанного двадцать лет назад, на него смотрели отец, мать и маленькие Джим и Роскоу, со второго, «кабинетного портрета»[21], - шестнадцатилетняя Эдит. На столе лежали книги, которые он достал из своего чемодана: «Sartor Resartus», «Virginibus Puerisque»[22], «Гекльберри Финн» и сборник стихов Джеймса Уиткомба Райли[23]. В чемодане остались еще несколько томов, а сам он, большой и тяжелый, так и стоял у изножья кровати, создавая впечатление, что гость вот-вот уедет. Чемодан вмещал всё имущество Биббза Шеридана, а также свидетельства его тайной жизни. На следующий день после разговора с отцом, молодой человек присел на стул рядом с чемоданом и принялся ворошить небольшую пачку рукописей во внутреннем кармане на крышке. Некоторые записи он просматривал с сомнением, не находя в них ничего стоящего, но один листок заставил его улыбнуться. Затем он грустно покачал головой и столь же грустно начал читать написанное. На бумаге стояли печать лечебницы и название — «Досуг».

На скорости семьдесят миль в час можно быть отрешенным, но только не машинисту поезда. Привычка размышлять не пригодится кочегару в литейном цеху, и не надо о ней упоминать на собеседовании при устройстве туда. По моему мнению, тем, кто мечтает лишь о счастье созерцать мир, логичнее всего стать нетрудоспособным: время это деньги больного, и почему бы не потратить их витая в эмпиреях. При этом мало просто сказаться больным. Опыт говорит мне, что для того, чтобы по-настоящему наслаждаться жизнью, необходимо умереть для всех радостей земных. Спокойствие смертельно больного не потревожить известиям о скором выздоровлении, он безмятежно возлежит на шезлонге, купаясь в солнечном свете. Мир где-то за стеной, столь толстой и высокой, что его слуха не касаются ни рев горнил, ни вопли свистков. Умиротворение…

На слове «умиротворение» чтение было прервано весьма любопытным происшествием, представляющим собой полную противоположность написанному. В коридоре, прямо за дверью Биббза, зазвучали громкие голоса; это ссорились женщины, начав перебранку в комнате Эдит и не собираясь заканчивать ожесточенный конфликт за ее пределами.

— САМА отправляйся домой! — оглушительно верещала сестра. — Иди домой и хотя бы немного подумай о своем МУЖЕ!

— Эди, Эди! — укоризненно приговаривала мать, пытаясь примирить стороны.

— Это ТЫ послушай! — Раздался голос Сибил, резкий и дрожащий от волнения. — И не смей так разговаривать со мной! Я пришла рассказать о том, что слышала, маме Шеридан, чтобы она, если посчитает нужным, рассказала обо всем папе Шеридану. Я это сделала для твоего же блага.

— Ну да, конечно! — Эдит насмешливо расхохоталась. — Конечно, конечно! Это было единственной ТВОЕЙ причиной! Нет уж! Это ТЫ не хочешь, чтоб у нас с Бобби Лэмхорном что-то получилось, потому что…

— Эди, милая! Успокойся!

— Ой, мамочка, хватит уже! Мне интересно вот что: если эти ее новые приятельницы сказали, что о нем ходят ТАКИЕ слухи, после которых ему лучше в нашем доме не появляться, что ж она перед ним СВОЮ дверь не закрывает. Как…

— Я объяснила это маме Шеридан. — Было слышно, что Сибил спускается по лестнице. — С семейными людьми всё по-другому. Кое-чего юным девицам знать не стоит…

Но, кажется, это не слишком утешило Эдит.

— Юным девицам знать не стоит! — пронзительно взвизгнула она. — А тебе очень хочется стать хранительницей тайны! Берегись, не то Роскоу заметит, ЧТО ты там пытаешься скрыть!

Ответа Сибил Биббз не расслышал, но взбудораженная миссис Шеридан мгновенно вернулась к попыткам примирения:

— Тише, Эди, солнышко, она желает тебе добра, не надо…

— Ох, мам, ну помолчите, отстаньте от меня! И только попробуйте заикнуться при папе…

— Ладно, тихо! Ничего я ему сегодня не скажу, но, наверное…

— Пообещайте, НИКОГДА ничего не говорить ему об этом! — пылко воскликнула девушка.

— Поживем-увидим. А теперь возвращайся в свою комнату, и мы…

— Нет! Я НЕ СОБИРАЮСЬ «обсуждать это»! Отпустите меня! Отстаньте! — Эдит толчком распахнула дверь Биббза, вбежала внутрь, захлопнула ее за собой и кинулась на кровать лицом вниз, в сильном возбуждении не заметив, что Биббз в комнате. Захлебываясь слезами и задыхаясь, она била кулаками по покрывалу и подушкам. — Доносчица! — громко бубнила она. — Доносчица! Змея подколодная! Сплетница!

Биббз понял, что она не догадывается о его присутствии, и двинулся к выходу, намереваясь улизнуть, оставив ее в неведении, но шорох движения привлек внимание сестры; она испуганно поднялась и уставилась на него.

— Биббз! Я была уверена, что тебя давно нет.

— Я уходил, но успел вернуться. Извини…

— Ты слышал, как мы с Сибил ругались?

— Только то, что происходило в коридоре. Эдит, приляг. Я уже ухожу.

— Нет, не уходи. — Она промокнула глаза платком, всхлипнула и повторила: — Не уходи. Ты мне не мешаешь; наоборот, успокаиваешь. Мама вечно суетится и всё портит. А ты нет, посиди со мной.

— Хорошо. — Он вернулся на стул у чемодана. — Давай, плачь, сколько захочешь, Эдит, — сказал он. — В слезах нет ничего страшного!

— Сибил заявила маме… АХ! — задохнулась она. — Мэри Вертриз пригласила нас с мамой и с Сибил на чай пару недель назад, там были дамы, с которыми Сибил мечтала познакомиться, из кожи вон лезла, чтоб понравиться им, а потом бегала за ними — общалась, и вот она приходит и говорит, что ОНИ сказали, что Бобби Лэмхорна в приличных домах не принимают, даже если дружат с его родней. Во-первых, это неправда — ни слову не верю; во-вторых, я знаю, почему она так говорит, более того, она ЗНАЕТ, что я это знаю! Я не скажу, что в этом деле не так, — пока не скажу, потому что папа, да и все вы подумаете, что я такая же чокнутая, как она злобная; а дурак Роскоу может вообще перестать со мной разговаривать. Но я не вру! Просто посмотри на нее, это моя единственная просьба. Просто понаблюдай за этой женщиной. И сам всё увидишь!

По иронии судьбы Биббз в ту минуту действительно наблюдал за «этой женщиной». Выглянув в окно, он увидел, как Сибил остановилась на тротуаре перед старым особняком соседей. Она задержалась там, будто раздумывая, а потом быстрым шагом направилась по дорожке к крыльцу, явственно намереваясь зайти в дом. Он не стал рассказывать об этом сестре, которая, завершив загадочную иеремиаду[24] по поводу вероломства невестки, ушла к себе, оставив брата размышлять в одиночестве. Он думал главным образом о социальной гибкости женщин. Сибил только что участвовала в бурном скандале; ей нанесли такое сильное оскорбление, что ее должно было трясти от негодования; однако она предпочла искать общества людей, лишь поверхностно знакомых ей. Биббз изумился и восхитился. Но он не верил, что на лице или в движениях Сибил не было и следа пережитого волнения: невозможно за три-четыре минуты — именно столько занимала дорога до Вертризов — взять себя в руки после подобной ссоры.

И он не ошибся. Именно в эту секунду Мэри Вертриз недоумевала, что за душевные метания так отчаянно стремится скрыть миссис Роскоу Шеридан. Сама Сибил не подозревала, что по ее поведению можно догадаться, что ее веселая приветливость, подобающая случайной гостье, кажется напускной. Ей так хотелось осуществить план, приведший ее сюда, что она, и без того не отличавшаяся проницательностью, уже не понимала, что творит. Сибил Шеридан принадлежала к древней, как мир, породе людей: праздная и полуобразованная интриганка, она умела обманывать и, конечно, обманывала мужчин, что свойственно ярчайшим и глупейшим представительницам ее пола, среди которых она неизменно находила поддержку и понимание. Такие дамы всегда наносят вред, и ущерб от них был бы еще больше, если бы умные женщины вовремя не давали им отпор, к тому же эти хищницы страдают «близорукостью» и не могут оценить себя со стороны. Сибил не размышляла и не задавала вопросов, а просто шла на поводу у эмоций, точно гончая за конем хозяина. Ей даже не хватало чутья остановиться и обдумать последствия. Если ей хотелось произвести определенное впечатление, она верила, что у нее это выходит. Она верила, что ей верят.

— Мама просила извиниться за то, что не может выйти к вам, — сказала Мэри, когда они сели.

Сибил выдала нечто напоминающее воркующее подхихикивание: ее учили, что именно так реагируют воспитанные люди, если к ним обращается кто-то малознакомый. Этот звук был призван сочетать любезность и попытку очаровать собеседника.

— Думаю, дай-ка заскочу на минутку, — проворковала она, стремясь развеять последние сомнения в своей учтивости. — Подумала, почему бы не поступить как НАСТОЯЩАЯ деревенская соседка. Мы живем почти в деревне, так далеко от центра города, верно? А денек-то какой ЧУДЕСНЫЙ! Хотела сказать вам, как приятно было познакомиться со всеми этими милыми людьми за чаем в тот день. Понимаете, я приехала сюда сразу после свадьбы, в совершенно новую для меня местность, и общалась исключительно с друзьями супруга, потому что почти никого здесь не знала. Мистер Шеридан с юных лет с головой ушел в дела, и, конечно…

Она замолчала, всем видом показывая, что это всё.

— Конечно, — сочувствующе поддакнула Мэри.

— Да. Но теперь мы часто общаемся с Киттерсби, — продолжила Сибил. — Они замечательные. Правда, правда! Да…

Когда ей в голову пришла другая мысль, она прервалась, даже не заметив заминки, и Мэри догадалась, что гостья в их доме не просто так. Более того, как только Сибил в раздумье отвела взгляд от хозяйки, ее глаза сузились, и это означало, что у нее важное дело и связано оно с той легкой, но ощутимой нервозностью, неловко скрытой за якобы приподнятым настроением. Грудь гостьи избыточно вздымалась, руки не находили себе места.

— На днях миссис Киттерсби с дочерью говорили кое о ком из знакомых, — сказала Сибил, с новой силой повторив воркование. — И кое-что застало МЕНЯ врасплох! Речь шла о нашем общем друге, мистере Роберте Лэмхорне…

Мэри мгновенно перебила ее:

— Говоря «общий», вы имеете в виду мою мать и меня? — спросила она.

— Ну да, и Киттерсби, и вас, и всех нас, Шериданов.

— Нет, — сказала Мэри. — Мы не считаем мистера Лэмхорна нашим другом.

К ее удивлению, Сибил охотно закивала, будто ответ чрезвычайно понравился ей.

— Вот так миссис Киттерсби и сказала! — воскликнула она с горячностью, заставившей Мэри изумленно воззриться на нее. — Да, и я слышала, что ВСЕ старинные семьи так отзываются о нем!

Мэри отвела глаза, стараясь сохранить присутствие духа.

— У меня сложилось впечатление, что вы дружны, — сказала она, поспешно добавив: — и ваш муж тоже с ним дружит.

— Да, — рассеянно произнесла гостья. — Конечно, дружит. Слухи о том, что кто-то там любит гульнуть, не должны задевать женатых людей. Но это не так, если речь идет о незамужних девушках. ТОГДА это может быть очень, очень опасно. То, что нормально для семейных, может показаться жутко непристойным для юной леди. Вы согласны, мисс Вертриз?

— Не знаю, — ответила искренняя Мэри. — Вы собираетесь продолжить дружбу с мистером Лэмхорном, но осудите мисс Шеридан, если она захочет общаться с ним?

— Именно так! — последовал пылкий и наивный ответ Сибил. — Что-то мне подсказывает, человек с подобной репутацией не пара для Эдит — и всей семье необходимо это знать. Говорю вам, — с внезапным запалом воскликнула она, — ее отец просто обязан вмешаться!

Зеленые глаза гостьи сверкнули: Сибил чуть не выдала себя, но сдержалась, хотя Мэри успела всё заметить. Так бывает, когда краем глаза видишь, как что-то метнулось из кустов, но тут же забежало обратно в укрытие.

— Конечно, — гораздо сдержаннее продолжила Сибил, — вряд ли стоит упоминать, что я тревожусь исключительно за Эдит. Я люблю ее, как собственную сестру, и не могу равнодушно смотреть на происходящее. У меня сердце разрывается, когда я вижу, что она ломает себе жизнь.

Мэри сразу уловила фальшивую ноту. Сибил хотела спеть с чувством, но дала петуха.

Когда дама принимает гостью, тщательно скрывающую истинные эмоции, нередко возникает двойственность, сравнимая с эффектом взаимоотражения двух стоящих друг напротив друга зеркал — обычного и кривого. В нашем случае Сибил видела искаженное отображение Мэри. Посему Мэри Вертриз, сидящая перед ней, легко поддалась ее яростному натиску, ведь эта Мэри Вертриз была не способна понять ее замысел. Сибил верила, что производит то самое впечатление, которое намеревается произвести; ей и в голову не приходило, что каждым словом, каждым взглядом, каждым жестом она открывает жалкую правду ясному взору Мэри. Мэри же видела перед собой расфуфыренную даму, довольно неотесанную, глупую как пробка, но с сильными, даже неистовыми чувствами. Мэри пока не догадалась, что это за чувства, но начала подозревать.

— И Эдит СЛОМАЕТ себе жизнь, — не останавливалась Сибил. — Это повергнет всю семью в ужас. Папа Шеридан обожает ее до безумия, гордится ей не меньше, чем Джимом и Роскоу. Он не перенесет, если она выйдет замуж за такого человека, как Роберт Лэмхорн; но сейчас он НЕ ЗНАЕТ о нем ничего, и если ему не рассказать, я боюсь, он согласится отдать за него Эдит, а когда всё всплывет после свадьбы, будет слишком поздно. Как видите, мисс Вертриз, я стою перед сложнейшим выбором, но это мой долг.

— Понимаю. — Мэри задумчиво посмотрела на нее. — А мисс Шеридан испытывает к нему сильные чувства?

— Он по уши влюбил ее в себя, — ответила гостья, и ее дыхание стало быстрым и тяжелым. — Ох, она и не сопротивлялась! Она думала, что в этом городе избранное общество недоступно для нее, и с ума сходила от желания туда попасть. И не сомневалась, что Лэмхорн один из НИХ. Ему было легко начинать с таких позиций, но даже это ему не понадобилось. Он всё равно добился бы своего! — Сибил завелась, глаза сверкали, голос дрожал. — Он взялся за нее по-настоящему, как за всё, что делает: хладнокровия ему не занимать. Для него главное — получать удовольствие, и недавно он решил, что будет приятно разжиться большими деньгами, и тут подвернулась Эдит! Он на ней женится! Его не остановить, если, конечно, он не узнает, что она, выйдя за него, останется без гроша, но единственный человек, который сможет убедить его в этом, — папа Шеридан. Так что надо действовать быстро, потому что Лэмхорн торопится жениться на ней. Вчера вечером он признался мне в этом. Сказал, что поведет ее под венец, как только уговорит туда пойти, а малышку Эдит и уговаривать не надо! — Глаза Сибил опять блеснули зеленым огнем. — Он поклялся, что не отступится, — выдохнула она. — Поклялся жениться на Эдит Шеридан, и его ни за что не остановить!

И тут Мэри поняла. Приоткрыв рот, она с недоверием уставилась на лопочущее создание напротив нее, а в голове вдруг вспыхнула картинка, невольно нарисованная Сибил. Мэри с ужасом и жалостью увидела, как Сибил прильнула к Роберту Лэмхорну и гневно говорит ему что-то, понизив голос до жаркого шепота, возможно, потому что дома Роскоу, да и слуги могут услышать. Она представила, как Сибил умоляет, заклинает, осыпает его отчаянными угрозами, а Лэмхорн — порядком устав от нее — сначала уклоняется от ответа, а потом вываливает всю правду, и наконец, выведенный из себя, «клянется» жениться на ее сопернице. Если бы Сибил не выдало слово «поклялся», всё было бы не столь очевидно. Но бедняга продолжала допускать промах за промахом, не осознавая, в чем успела признаться:

— Видите ли, — ей почти удалось успокоиться, — если что делать, то делать немедленно. И я пошла и рассказала о том, что слышала о Лэмхорне, маме Шеридан — о да, я ничего не утаила! Я говорила с ней прямо при Эдит. По-моему, в таких делах следует быть предельно откровенной, чтоб никто не сказал, что это не ради девушки. Так поступают только настоящие друзья. Но мама Шеридан у Эдит под каблуком, без ее ведома она и пикнуть боится. Папа Шеридан не такой. Эдит может выманить у него любые деньги, но лишь на обычные капризы и развлечения, а когда речь заходит о чем-то серьезном, он непоколебим. Если он вступает в противоборство, то идет до конца, не боясь погубить себя заодно с противником! Так вот, он бы ни за что на свете не впустил Лэмхорна в дом, если бы знал, что о нем говорят. Поэтому надо всё ему рассказать. Видите, в каком я затруднительном положении, мисс Вертриз?

— Нет, — серьезно ответила Мэри.

— Честно говоря, — Сибил улыбнулась, — я пришла к вам по этому поводу.

— Ко МНЕ! — Мэри нахмурилась.

Сибил заволновалась и опять заворковала:

— Папа Шеридан в жизни не был НИКЕМ так очарован, как вами. И, конечно, мы ВСЕ надеемся, что вы не останетесь равнодушны к делам нашей семьи! — (Эта реплика сопровождалась очередным взрывом подхихикивания). — И раз уж это МОЙ долг, то, я думаю, он и ваш тоже.

— Ну уж нет! — отрезала Мэри.

— Послушайте, — сказала Сибил. — Только представьте, я иду к папе Шеридану с этой историей и Эдит обвиняет меня во лжи. Представляете? Она говорит, что у Лэмхорна отличная репутация, а я повторяю глупые сплетни; или даже (что наиболее вероятно) она выходит из себя и обвиняет меня в том, что я всё выдумала, и что мне тогда делать? Папа Шеридан не знаком с миссис Киттерсби и ее дочерью, поэтому я не имею права рассчитывать на них. Но я же могу сказать: «Хорошо, хотите доказательств, спросите мисс Вертриз. Она пришла со мной и сейчас находится в соседней комнате, чтобы…»

— Нет, нет и нет, — быстро произнесла Мэри. — Нельзя…

— Послушайте еще минутку, — доверительным тоном прервала Сибил. Она почувствовала себя в своей тарелке и больше не сомневалась в успехе. — Естественно, вам не хочется вмешиваться в семейный скандал, но если ВЫ не откажете мне, то скандала не будет. Вы сами не знаете, насколько вас ценят, и все сразу поймут, что вы делаете это из чистейшей любезности. Неужели вы не понимаете, что после такого и Джим, и его отец станут еще сильнее восторгаться вами? Мисс Вертриз, подумайте! Разве вы не видите, что мы, вы и я, просто ОБЯЗАНЫ сделать это? Да Роберту Лэмхорну на нее плевать. Неужто такой мужчина, как он, ПОСМОТРЕЛ бы на Эдит Шеридан, если бы у нее не было ни гроша? — Чувства вновь захлестнули Сибил. — Говорю вам, он спит и видит, как купается в деньгах старика, прямо там, у вас по соседству! Да ему всё равно, на КОМ жениться, был бы капитал. На Эдит? — Она перешла на повышенные тона. — Да он на их черной кухарке женится ради ЭТОГО!

Она замолчала, испугавшись (не очень вовремя), что была чересчур эмоциональна, но вид Мэри разубедил ее, и Сибил решила, что произвела желаемое впечатление. Мэри не смотрела на нее, а широко распахнутыми, ясными глазами глядела в стену перед собой. Она чуть заметно побледнела под взглядом гостьи.

«Он спит и видит, как купается в деньгах старика, прямо там, у вас по соседству!» И голос, и слова звучали вульгарно, но неприкрытая правда всегда вульгарна! Сказанное огорошило Мэри Вертриз! Чистое зеркало наконец отразилось в зеркале кривом и увидело свое истинное лицо.

Сибил выложила последний козырь, предложив сделку:

— Не стоит волноваться, — лучезарно улыбаясь, сказала она, — Эдит против вас не пойдет. В любом случае она скоро всё позабудет, но если всё же разозлится на вас и решит отомстить, сделав ваше присутствие у себя нежелательным, что ж, у меня есть свой собственный дом, и Джиму нравится бывать там. Но я НЕ думаю, что Эдит поведет себя ТАК; она слишком стремится попасть в хорошее общество, но если что, волноваться не стоит. И еще… вряд ли вас оскорбит, что невестка Джима заговорила о таком. Конечно, я не знаю, что у вас с Джимом, но Джим и Роскоу очень похожи, почти близнецы, и Роскоу весьма нерешителен; иногда мне казалось, что он никогда НЕ ПРЕДЛОЖИТ. Так вот, невестки не должны бросать друг друга в беде. Между ними может быть столько секретов, столько всего…

Она смолкла в недоумении. Бледная Мэри Вертриз вдруг стала пунцовой; пылая румянцем, она поднялась, не вымолвив ни слова, не издав ни единого звука, медленно прошествовала к открытой двери и исчезла в коридоре.

Ее поведение несколько огорошило Сибил. Она подумала, что Мэри неожиданно вспомнила о чем-то, отправилась отдать приказ служанке и сейчас вернется, но как же грубо с ее стороны, пусть и ненамеренно, забыть извиниться, особенно если ее гостья не закончила говорить. Но Мэри всё не возвращалась, и у Сибил было время понять, что этот внезапный уход гораздо необычнее и оскорбительнее, чем ей показалось сначала. Она была просто обязана извиниться, тем более речь шла о столь важном деле… они же говорили о посильной помощи девушке!

Сибил зевнула и принялась нетерпеливо теребить муфту; проверила подошву на туфле; подумала, что неплохо бы поменять форму каблука; рассмотрела мебель в гостиной, ковры, обои, гравюры. Бросила взгляд на часы и нахмурилась; подошла к окну, постояла, глядя на бурый газон; вернулась к креслу, откуда встала, села опять. В доме не раздавалось ни звука.

Ее лицо незаметно начало меняться, и постепенно она побагровела не меньше, чем Мэри, даже уши горели. Она посмотрела на часы — прошло двадцать пять минут с тех пор, как она сделала это в первый раз.

Сибил вышла в коридор и подозрительно оглянулась; затем тихо направилась к наружной двери и вскоре подходила в своему дому.

На пороге ее встретил угрюмый Роскоу.

— Увидел тебя из окна, — объяснил он. — Должно быть, ты заболталась со старушкой.

— Какой старушкой?

— Миссис Вертриз. Я долго наблюдал, видел, как пятнадцать минут назад из дома вышла дочь, бросила в ящик письмо и куда-то пошла. Не стой на крыльце, — сердито сказал он. — Заходи, нам надо кое о чем поговорить. Давай!

Но когда она послушно проследовала внутрь, он взглянул на дом отца и вздрогнул. Потом поднял руку, прикрываясь от заходящего солнца и внимательно посмотрел опять.

— Что-то там происходит, — пробормотал он и, уже громче, с тревогой в голосе добавил: — Что же там такое?

Из ворот на полной скорости выехал автомобиль с Биббзом, и Биббз, завидев Роскоу, жестом показал, что стряслась беда, и машина исчезла, подняв облако пыли. За ним по дорожке бежала Эдит и остановилась где-то на середине. Роскоу видел ее заплаканное лицо. Она помахала брату, приглашая его к ним в особняк.

— Боже мой! — выдохнул Роскоу. — Кажется, кто-то умер!

И он кинулся в Новый дом.

Глава 11

В тот день Шеридан решил закончить работу пораньше и около двух часов покинул контору вместе с иностранным бизнесменом, приехавшим на переговоры с ним и его коллегами. Герр Фавре, несмотря на французскую фамилию, был господином из Баварии. Он впервые посетил США, и Шеридан с удовольствием повез его на экскурсию по лучшему городу страны. Они сели в открытый автомобиль у главного входа в Деловой центр Шеридана и первым делом, медленно и торжественно, проехали по торговым районам; потом, уже быстрее, они осмотрели мясохладобойни и скотопригонные дворы; затем промчались по «парковой системе» и «бульварам» и пролетели по «спальному району» на пути к заводам и фабрикам.

— Фсё зерый, — с улыбкой отметил герр Фавре.

— Зерый? — повторил за ним Шеридан. — Не понимаю, о чем вы. «Зерый»?

— Белый нет, — пояснил герр Фавре, обводя широким жестом длинные ряды домов по обеим сторонам улицы. — Шторы кружево не белый; все кружево зерый.

— А, понял! — снисходительно засмеялся Шеридан. — Вы хотели сказать «СЕРЫЙ». Нет же, шторы белые. Ни разу не видел серых занавесок.

Немало удивленный герр Фавре покачал головой.

— НЕТ белый, — настаивал он. — Ф фашем городе нет НИЧЕГО белый; шторы не белый, дома не белый, люти не белый! — Он показал на небо. — Дым! — Он понюхал воздух и зажал нос указательным и большим пальцами. — Дым! Дым фезде. Дым фнутри. — Он постучал по своей груди. — Дым ф лёххких!

— Ах! ДЫМ! — радостно воскликнул Шеридан и с предовольным видом сделал глубокий вдох. — Еще бы, ДЫМА нам не занимать!

— Затрады! — сказал герр Фавре. — Листья плохо, одежда плохо. Может, летом не так плохо, но как фаши жена не болеет ф нем.

Шеридан расхохотался.

— Жены знают, что каждый год им покупаются новые шляпки!

— Им надо много шляпки! — согласился гость. — Нофый шляпки, нофый фещи, но не белый. В Мюнхене не так, мы бережлифый люти.

— Ну, я не был в Мюнхене, однако путешествовал по Средиземноморью, и скажу я вам, если забыть о пейзажах, видел воистину лишь грязь, и беспорядок, и сплошные развалюхи. А теперь признайтесь, мистер Фарвер, разве вы бы не предпочли жить здесь, а не в Мюнхене? Я знаю, что у вас в вашей стране много предприятий; знаю, вы НАСТОЯЩИЙ делец и общаетесь с себе подобными, но если речь заходит о ЖИЗНИ, неужто вам бы не хотелось переехать сюда, а не оставаться где-то там?

— Для меня, — ответил герр Фавре, — нет. Здесь, не думаю, мне жизнь. Это фсё, как если шахтер жить в шахте, где работа, фот так.

— У нас в городе много ваших соотечественников, весьма уважаемых людей. ИМ тут нравится.

— О да. — Герр Фавре издал презрительный смешок. — Перфый поколение, они фезут Германия с собой; потом они станофятся американцы, как фы. — Он дружелюбно хлопнул хозяина по крепкому колену. — Фы патриот, и они патриот.

— Вижу, что и вы горячо любите родину, мистер Фарвер! — весело воскликнул Шеридан. — Вы безусловно преданны своему городу, раз упорно твердите, что лучше останетесь там, а не переедете сюда. Да, СЭР! Вы настоящий патриот, если говорите ТАКОЕ, после того как видели наш город! Это не слишком мудрое решение, но не буду отрицать, я восхищаюсь вами: лучше твердо держаться за свое, даже если знаете, что у соседа есть что вам предложить. Но всё равно, где-то в глубине души, мистер Фарвер, вам хочется сюда; признайтесь, был бы у вас выбор, вы бы предпочли именно наш город. Клянусь, это благословенный край, мистер Фарвер, и слепой это заметит! Вы ведете с нами дела, вы не можете не знать, КАК у нас хорошо. Ого, да мы приехали. Вот и наш завод, сейчас я покажу вам такое, что у вас челюсть отвиснет!

Они прибыли на Насосную станцию, и в течение часа основатель и директор компании, точно жужжащая пчеломатка, лично водил мистера Фавре по гудящим ульям цехов и объяснял что к чему.

— А сейчас для разнообразия отправимся за город, — сказал мистер Шеридан, когда они наконец вернулись к автомобилю. — Глотнем воздуха. — Вдруг, занеся ногу на подножку, он остановился и поздоровался с подтянутым молодым человеком, вышедшим из конторы и с улыбкой поприветствовавшим его. — Рад тебя видеть, дорогой мой! — сердечно произнес Шеридан. — Весь в делах, да, Джимми? Ха! Не часто ты ОТСЮДА выбираешься, но поговаривают, иногда и ты выезжаешь покататься с воистину ослепительной красоткой на соседнем сиденье машины! — Он громко рассмеялся и похлопал сына по плечу. — Но я не против… если это ОНА! Это она, Джимми? А когда мы переезжаем на новые склады? В понедельник?

— Можно и в воскресенье, если пожелаете, — сказал Джим.

— Даже так! — Отец был в восторге. — Неужели ты меня не обманул с датами? Так дела не делаются! Ни разу не слышал о подрядчике, который не оттягивает сроки.

— Можете отправиться на склады прямо сейчас, — сказал Джим. — Я сам, с Линксом и Шерманом, собираюсь проверить их от фундамента до крыши. Уверен, они пройдут осмотр!

— Когда закончишь, поезжай кататься со своей подругой, — приказал отец. — Богом клянусь, ты заслужил отдых! А ей скажи, что Я всё одобряю! — Он сел в автомобиль и помахал на прощание, а когда колеса опять пришли в движение, повернулся к гостю, буквально сияя от гордости. — Это мой сын Джимми! — сообщил он.

— Хороший молодой челофек, да, — сказал герр Фавре.

— У меня два отличных парня, — похвастал Шеридан, — таких двух отличных парней свет не видывал, и я не вру, мистер Фарвер! Джим старший, и говорю вам, если кому придет в голову застать ЕГО спящим, то им самим лучше вообще не ложиться! Мой другой сын, Роскоу, тоже хорош, но Джим настоящий волшебник. Вы видели те новые склады, почти готовые к открытию? Ну, это ДЖИМ их построил. Я вам расскажу, мистер Фарвер. — И он поведал гостю всё с самого начала, не упуская ни малейших подробностей строительства; он так гордился достижениями Джима, что кое-что повторил несколько раз.

— Хороший молодой челофек, да, — подтвердил образцовый мюнхенец через три четверти часа. Их автомобиль давно несся по сельской местности.

— Он такой! — сказал Шеридан и добавил, будто по секрету: — У меня хорошая семья, мистер Фарвер, — хорошие ребятки. У меня есть дочь, можете смело приглашать ее куда угодно, и она там ВСЕХ затмит. В нашем городе культуру, утонченность и светское общество хоть лопатой греби, и она как раз сейчас начинает вращаться в высших сферах — вместе с моей невесткой. У меня воистину замечательная невестка, мистер Фарвер. До своего отъезда обязательно отужинайте у нас, сами всё увидите, и да, сэр, они обе, насколько я понимаю, в свете в грязь лицом не ударят. Нам-то самим с женой было не до этого, но ребяткам оно самое то; а мою дочку всегда в высшее общество тянуло. Вот приедете ко мне, я прочитаю вам стихотворение, которое она сама написала. Еще в школе — и получила за него первый приз. Уверяю вас, такую умницу еще поискать, мистер Фарвер. Да, сэр, с какой стороны ни глянь, славное у меня семейство, счастливое, да, сэр. У Роскоу пока ребяток нет, да и я с ним и его женой об этом покамест не говорил — дело-то деликатное — однако пришло время, когда и нам с матушкой охота поиграть с внучатами. Ух, усадил бы я с пяток кудрявых чертенят на коленки. Мальчиков, конечно, иначе как же, только это в счет. Джим ухаживает за воистину прелестной девушкой, нашей соседкой. Сами слыхали, как я его поддразнивал. Она вроде как голубых кровей и кажется воистину неплохой партией — если он ЕЕ окрутит! Ей палец в рот не клади! Красивая, спрашиваете? Да таких красавиц вы отроду не видали. Статная, здоровье хорошее, мыслит здраво. Повезет Джиму, если заполучит ее. И опять же, МЕНЯ радует одно воспоминание о том, как ловко мальчик управился с работой, там, на заводе. Четыре с половиной месяца! Да, сэр…

Он опять пустился в рассуждения, весь долгий путь не переставая развлекать гостя рассказами. Они въехали обратно в город с приходом сумерек, а расстались у дверей отеля, где остановился герр Фавре, лишь после пяти, когда мальчишки кричали об экстренном выпуске вечерней газеты.

— До свидания, мистер Фарвер, — попрощался Шеридан, высунувшись из автомобиля, чтобы пожать руку гостю. — Не забудьте, я за вами заеду, и мы… Пошел прочь, пацан!

Но газетчик втиснулся между ними, завывая:

— Сенсация! Спецвыпуск. Жуткое происШЕСТВИЕ. Спецвыпуск!

— Прочь! — Шеридан засмеялся. — Кому нужны такие новости? Пошел отсюда!

Мальчишка отнесся к этому философски и двинулся дальше.

— Сенсация! Спецвыпуск! — голосил он. — Трое погибших! Спецвыпуск! Гибель миллионера! Еще двое мертвы! Спецвыпуск! Спецвыпуск!

— Не забудьте, мистер Фарвер, — Шеридан продолжил прерванное расставание. — Я заеду за вами, и мы отправимся ко мне домой на ужин. Завтра где-то в половине шестого. Надеюсь, прогулка вам понравилась не меньше, чем мне. Доброго вам вечера… до свидания! — Он сел поудобнее и сказал шоферу: — Отвези-ка меня в Центральную парикмахерскую, паренек. Сначала побреюсь, потом домой поеду.

— Спецвыпуск! Спецвыпуск! — верещали мальчишки-газетчики, зигзагами передвигаясь сквозь толпу, будто летучие мыши сквозь тьму. — Сенсация! Всё о жутком происшествии! Спецвыпуск! — Шеридану вдруг подумалось, что газеты слишком увлекаются экстренными выпусками, печатая их по малейшим поводам, будь то незначительное правонарушение или несчастный случай. Он критически рассудил, что это всё неверно. Нельзя продать товар, постоянно крича «Волки!», так дело не сделаешь. Он был уверен, что газеты «получили бы гораздо больше в перспективе», если бы спецвыпуски рассказывали только о действительно важных событиях.

Когда Шеридан выходил из автомобиля, прямо перед его носом завопил мальчишка:

— Спецвыпуск! Жуть, всё о катастРОФЕ! Сенсация!

— Прочь! — с улыбкой пробурчал мужчина. Ему нравилось смотреть, как молодежь лезет из кожи вон, отвоевывая место под солнцем.

Но стоило ему пересечь тротуар и подойти к сияющим стеклянным дверям парикмахерской, как второй газетчик схватил первого, расхваливающего свой товар, за локоть.

— Эй, ты хычь знаешь, кто ЭНТО? — хриплым от восхищения голосом спросил он.

— И кто?

— Энто ШЕРИДАН!

— Да ладно! — Первый выпучил глаза.

Четыре раза в неделю — по понедельникам, средам, пятницам и субботам — примерно в одно и то же время Шеридан шел в эту парикмахерскую бриться у главного цирюльника. Здесь работали негры, считавшие его знаменитостью, и они всегда оказывали ему «торжественный прием»: Шеридан появлялся на пороге, и вокруг начиналась веселая и гостеприимная суматоха, переходящая в буйную радость и суету. Но не в этот вечер.

Зал был переполнен. Посетители, ожидающие, чтобы их обслужили, или уже сидящие в креслах, читали спецвыпуск. Газеты лежали на свободных местах и торчали из карманов висящих пальто.

Парикмахеры оживленно разговаривали с клиентами, но стоило Шеридану открыть дверь, как шум мгновенно стих. Его имя просвистело в воздухе, подобно последней ракете фейерверка; цирюльники застыли с инструментами в руках; покрытые мыльной пеной лица повернулись в его сторону; и на секунду в помещении воцарилось поразительное молчание.

Главного брадобрея, оказавшегося рядом с дверью, можно было принять за часть живой картины. Большим и указательным пальцами левой руки он растянул щеку беззащитного клиента, а бритва, зажатая в правой руке, застыла в опасной близости от намыленного лица. Звук закрывающейся двери вывел его из оцепенения, и он принял приход Шеридана как данность, вспомнив, что в жизни в любых ее проявлениях — или даже сразу после нее — нет никаких достойных причин не бриться.

С особой торжественностью он сделал шаг вперед.

— Кресло освободится через минуту, мистер Шеридан, — почти прошептал он. — Да, сэр. — И затем обратился к мрачному юнцу, глупо уставившемуся на пришедшего: — РАБОТУ потерять хочешь? — тихо, но свирепо спросил он. — Возьмешь ты у мистера Шеридана пальто или нет? — Он метнул свирепый взгляд в зал, и парикмахеры, поняв всё без слов, отвели глаза и вновь принялись трудиться, вполголоса переговариваясь друг с другом и клиентами.

— Посидите минуточку, мистер Шеридан, — вежливо попросил главный цирюльник. — У меня для вас и местечко поудобнее найдется.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Шеридан. — Продолжайте брить.

— Да, сэр. — И он на цыпочках вернулся к креслу, сопровождаемый недоуменным взором Шеридана.

Здесь явно было что-то не в порядке. Шеридан терялся в догадках. При обычных обстоятельствах он бы громогласно потребовал раскрыть тайну, но тишина, последовавшая за его приходом, и странные взгляды, устремленные на него в тот миг, по необъяснимой причине лишили его дара речи.

Чувствуя смутное беспокойство, Шеридан прошел к одному из диванов в задней части зала и пригляделся к обоим рядам парикмахеров, заметив, что на него то и дело бросают косые взгляды и тут же отводят глаза. На мгновение он решил, что кто-то из цирюльников скоропостижно скончался сегодня днем или вчера вечером, но свободных рабочих мест не обнаружил.

Рядом с ним, в пустом кресле, лежал оставленный кем-то экстренный выпуск газеты, и он, нахмурившись, поднял его и принялся читать. Крупные буквы первого заголовка ничего не объяснили ему:

Роковая ошибка. Крыша нововозведенного здания погребает под собой многообещающего предпринимателя вместе с архитектором. Семеро успевают спастись. Иск о причинении смерти…

Он успел прочитать только это, когда худая рука легла на газету и заслонила от него статью. Подняв глаза, он увидел перед собой Биббза — бледного и тихого, с искренним — безмерным — сочувствием смотрящего на него.

— Отец, я за вами, — сказал Биббз. — Вам принесли пальто и шляпу. Одевайтесь, мы едем домой.

Даже тогда Шеридан не понял, в чем дело. Он был настолько уверен в своих силе и величии, что ему и в голову не пришло, что стряслась беда. Однако он испугался.

Не вымолвив ни слова, он понуро последовал за сыном из парикмахерской, но на улице резко остановился и, схватив Биббза трясущимися пальцами за рукав, повернул к себе.

— Что… что… — От нахлынувшего ужаса язык не слушался его.

— Спецвыпуск! — завопил подбежавший к ним вплотную мальчишка. — Внезапная гибель молодого миллионера! Сенсация!

— Только не… ДЖИМ! — произнес Шеридан.

Биббз взял отца за руку.

— И об этом говоришь мне ТЫ?

Мистер Шеридан сам не осознал, как это прозвучало. Но слова повисли в воздухе, и по исполненному муки, потрясенному лицу Биббза стало ясно, что сын понял его немой крик: «Почему это был не ты?»

Глава 12

Тремя днями позже, стоя в черной толпе под чахлыми кладбищенскими деревьями, Биббз невольно вернулся к старой, старой мысли, позволив ей обрести четкие контуры: слабый брат похоронил сильного брата — сколько миллионов раз такое случалось, с тех пор как люди впервые придумали слово, обозначающее сыновей одной матери. Ему действительно выпало хоронить сильного брата, потому что смерть сына подкосила Шеридана. Отец оказался совершенно не готов к обрушившемуся удару, ибо в бога не верил и никакой определенной, да и неопределенной, «философии» не имел. Ему только оставалось рвать на себе волосы и вновь и вновь молить о собственной смерти, тогда как жена жалко металась вокруг и уговаривала его «не убиваться», тем самым усугубляя неизбывные страдания. Рыдающая Эдит пошла на перемирие с Сибил и позаботилась о безупречности траурных одежд. Роскоу будто оцепенел и отказался помогать, неловко оправдываясь тем, что «у него отсутствует опыт в подобных делах». Именно Биббз, застенчивый чужак, стал на это ужасное, пусть и недолгое, время хозяином дома, но ведь если кто-то умирает, случаются и не такие странности. Это он встретил приезжую родню на вокзале; он же определил время похорон и поминальной трапезы; выбрал цветы и гроб для Джима; именно ему пришлось взвалить на себя все скорбные хлопоты, впрочем, как и все дела иные. Джим принадлежал к Ордену рыцарей, и они вызвались провести собственную, весьма колоритную, церемонию прощания, немало удлинив похороны; поначалу Биббз не хотел принимать их предложение, но не нашел возражений, к тому же Рыцари со своими традициями могли принести если не утешение, то удовлетворение отцу. Итак, Рыцари шли весь долгий путь до кладбища во главе траурной процессии, а их оркестр играл тягучие погребальные мелодии; когда наконец добрались до места, Рыцари, скорбно держа в руках шляпы, украшенные перьями, выстроились в две шеренги, и катафалк и экипажи проехали между ними.

— Воистину красиво, — уныло отметил Шеридан. — Они все… все так любили его. Он был… — Мужчина прервался, задыхаясь от рыданий. — Он был… Верховным церемониймейстером.

Биббз не прогадал с решением.

«Прах к праху», — прозвучали слова священника под чахлой древесной сенью, и Шеридана затрясло с головы до пят. Впрочем, как только дошло до «праха к праху», затрясло всю черную толпу, за исключением Биббза. Он просто стоял, будучи единственным человеком на похоронах, давным-давно свыкшимся с мыслью о смерти, ведь он так мучительно долго ходил по краю могилы — да и сейчас пребывал на незначительном расстоянии от нее. Работа в цеху стала его путевкой в гроб, а предстоящее возвращение на Насосную станцию казалось смерти подобным: даже доктор Гурней не отрицал, что в тех условиях Биббз всё равно что труп. И сейчас, когда в семье стало на одного мужчину меньше, Шеридан, если Биббз понимал его верно, будет еще сильнее стремиться «сделать из сына человека». Насколько помнил Биббз, ничто никогда не могло сорвать отцовские планы: тот всегда доводил дело до конца; Шеридану и в голову не приходило, что что-то может пойти вразрез с его расчетами. По природе своей он не признавал поражений. Обладая немыслимым упорством и непоколебимой уверенностью, что всё должно быть так, как он сказал, он любыми способами будет «делать из Биббза человека», а тот, со своей позиции стороннего наблюдателя, прекрасно видел, что таким образом из него человека не сделают, его просто растопчут в прах. Однако от этой мысли его не бросало в дрожь.

Его ни от одной мысли не бросало в дрожь. Всю правду о себе Биббз открыл в стихотворении, присвоенном Эдит: он настолько тщательно сформировал в себе осторожную привычку скрывать чувства, что, без сомнения, успел забыть, где спрятал некоторые из них, особенно те, что непосредственно касались его самого. Хотя он не пытался скрыть свои чувства к отцу. Биббз был ему чужим, но отец не был чужим Биббзу. Молодой человек знал, что планы Шеридана зиждутся на упрямой вере, что так будет лучше для Биббза, и потому сын не обижался, пусть и ожидал плохого. Если бы их отношения были другими, Биббз не смотрел бы с комом в горле и глазами, полными жалости и участия, на большого, убитого горем человека, содрогающегося от адской муки. Роскоу часто моргал, губы его дрожали; Эдит громко рыдала; миссис Шеридан, почти потеряв сознание, опиралась на мужа; но Биббз знал, что по-настоящему страдает только отец.

Всё закончилось. Вперед вышли люди в комбинезонах с лопатами в руках, и Биббз коротко кивнул Роскоу, показав на ряд ожидающих экипажей. Роскоу понял, что Биббз останется и присмотрит за могильщиками, а остальные могут идти. Люди направились прочь через лужайку; колеса заскрипели по гравийной дорожке; кареты заполнялись и по одной отъезжали, лошади двигались неторопливым шагом. Биббз пристально наблюдал за рабочими: он ощущал, что на пути к экипажу отец не перестает оглядываться, и не хотел видеть этого. Немного погодя шум колес и копыт смолк, и Биббз, подняв взгляд, обнаружил, что все уехали. Ему оставили двухместную карету, возница которой терпеливо дремал в ожидании.

Рабочие разложили цветы и венки на могиле и вокруг нее, Биббз поправил пару венков и постоял, задумчиво глядя на неуместное великолепие празднично украшенного холмика под темнеющим ноябрьским небом. «Это ужасно!» — чуть слышно прошептал он одними губами, подразумевая, что нельзя здоровым, сильным братьям уходить первыми. Это была его последняя мысль, перед тем как отправиться к экипажу; он развернулся и увидел, что на дорожке одна-одинешенька стоит Мэри Вертриз.

Она только что вышла из облетевшей рощицы на косогоре, густо облепленном могилами; за ее спиной громоздились как безвкусные, так и изящные памятники, странная смесь форм, привычная для кладбищ: колонны с урнами на вершине и каменные обелиски, стандартные ангелочки и столь же типовые дети, балансирующие на столбах и столбиках, все как один — с немыслимым пафосом — устремив незрячие очи горе. На таком фоне длинный и худой Биббз, облаченный в черное, с мрачным, худым и белым лицом, перестал выглядеть неуместно; ожидающая его траурная карета с дремлющим на козлах потрепанным кучером и терпеливо стоящими косматыми лошадками, без надежды и без сожаления взирающими на могилы, тоже прекрасно вписывалась в пейзаж. А вот Мэри Вертриз, наоборот, казалась странной — яркое, живое создание из прекрасного мира. На кладбище не принято очаровывать.

Она была испугана и смущена, однако ее смущению было далеко до замешательства Биббза. В стихотворении, «написанном Эдит», он заявил о своем намерении спрятать душу «средь ясных звезд», как когда-то в детстве успешно спрятал тело в куче угля. Он не дружил ни с мальчиками, ни с девочками, а круг его взрослых знакомств ограничивался парой-тройкой товарищей по болезни и медсестрами в лечебнице Гуда. В течение жизни Биббз был предоставлен самому себе, будучи лишь скромным наблюдателем за миром. Тем не менее, причины испуганного взгляда, брошенного им на внезапно встреченную леди, были не только в его робости и в неожиданности встречи. Мэри Вертриз была блистательным видением его нынешнего бытия, и он не уставал тайно и скрытно любоваться ею, а сердца зрителей зачастую бьются чаще, чем у актеров на сцене. Так случилось и с Биббзом. Он вздрогнул, застыл, поднес неловкие пальцы ко лбу, судорожно нащупывая поля головного убора, и невероятно неуклюже приподнял шляпу.

— Мистер Шеридан, — начала Мэри, — боюсь, вам придется отвезти меня домой. Я… — Она замолчала, тоже на секунду замявшись от неуместности происходящего.

— Да… угу… да, — заикался Биббз. — Я буду… буду ра… Желаете в экипаж?

Вот так они впервые поговорили — в такой манере и в таком месте. Затем Мэри чинно забралась в карету, и Биббз последовал за ней, закрыв дверцу.

— Вы очень добры, — почему-то затаив дыхание, прошептала она. — Мне пришлось бы идти пешком, а уже темнеет. По-моему, до дома мили три.

— Да, — сказал Биббз. — Уже… уже темнеет. Я… я тоже заметил.

— Должна вам признаться… я… — смущенно начала Мэри. Потом прикусила губу, помолчала и спокойно продолжила: — Это может показаться странным…

— Нет же! — искренне возразил Биббз. — Ни в… коей мере.

— Это действительно странно, — сказала девушка. — Я не собиралась на кладбище, мистер Шеридан, но один из ваших работников пришел ко мне и сообщил, что «семья будет благодарна»… Думаю, его послала ваша сестра. И я поехала. Но когда мы добрались до места, я… ох, я почувствовала, что, наверное…

Биббз серьезно кивнул.

— Да, да, — пробормотал он.

— Я тайком выбралась из экипажа и пошла в другую сторону, — рассказывала она. — То есть не туда… не туда, где вы все были. Я шла в противоположном направлении, не понимая, как мало времени надо, чтобы… Я не видела, как все уехали… или просто не заметила. Когда вернулась, только что, вы стояли в одиночестве. Я добиралась сюда с незнакомыми людьми, и, конечно, они меня ждать не стали. Поэтому…

— Да, — сказал Биббз. — Я… — Ему было нечего добавить.

Мэри смотрела сквозь запыленное стекло.

— Кажется, нам пора ехать, если не возражаете, — сказала она.

— Да, — ответил Биббз, но не двинулся. — Вернемся затемно.

Она бросила на него взгляд.

— По-моему, вы очень устали, мистер Шеридан, я знаю, должны были устать, — тихо произнесла она. — Если позволите, я… — Без дальнейших объяснений она открыла дверцу и высунулась из кареты.

Биббз вздрогнул от неожиданности, не понимая, что она делает.

— Возница! — звонким голосом позвала девушка. — Кучер! Поехали! Кучер! Остановитесь у дома, что на севере от особняка мистера Шеридана, пожалуйста. — Карета тронулась, и Мэри села поудобнее рядом с Биббзом. — Я видела, что он спит, когда мы забирались внутрь, — пояснила она. — Думаю, они и по ночам работают.

Биббз сделал глубокий вдох и помедлил, пытаясь совладать с голосом.

— Я никогда не мог извиняться сразу, — сказал он, привычно растягивая слова, — потому что, если говорю быстро, я заикаюсь. Мой брат Роскоу как-то отлупил меня за то, что я наступил на его карандаш. Я так долго объяснял, что это не нарочно, что он закончил побои раньше, чем я договорил.

Мэри Вертриз ни разу в жизни не слышала, что кто-то из-за дефектов речи или иной подобной причины может «не нарочно» не заметить, что экипаж стоит. Она едва знала Биббза, хотя всегда немного сочувствовала ему, но теперь неожиданно обнаружила, что он вовсе не похож на того человека, каким представлялся ей раньше. Она ясно увидела картину, нарисованную Биббзом вовсе не в поисках участия: крепыш колотит болезненного мальчугана, а тот и не злится на него. Мэри увидела не только это, но и другое: она вдруг смогла охватить взглядом всю жизнь Биббза, проникнуть в нее. Никогда прежде она не ощущала, что может в одно мгновение узнать человека. Неожиданное открытие немного испугало девушку, а затем, не без удивления, она осознала, что рада, что он так долго просидел, не замечая, что карета не движется. Но она упустила из виду, что забыла ответить на его извинение, и они выехали с кладбища, не перемолвившись ни словом.

Биббзу так нравилось молчать, что он не заметил повисшей тишины. Сумерки, царившие в тесноте кареты, таили для него много смысла; постепенно стало настолько темно, что попутчики не видели друг друга, даже их одежда не соприкасалась. Но они не чувствовали одиночества. Колеса монотонно скрипели по мостовой; цоканье копыт будто неслось издалека; иногда возница астматически кашлял или подгонял лошадей выкриками «Эх, залётные!» и бездушными хлопками хлыста по безответным спинам. Внутрь экипажа проникали прямоугольники света от фонарей, быстро истончаясь до линии и исчезая, отчего тьма начинала казаться кромешной. Но ни один из двоих запоздавших вернуться с похорон Джима Шеридана не нарушил безмолвия.

Всю необычность ситуации первой — и с большим опозданием — ощутила Мэри. Она вдруг осознала, что уже очень долго размышляет о спутнике, не пытаясь с ним заговорить.

— Мистер Шеридан, — начала она, не зная, что скажет, но чувствуя необходимость что-то сказать, тем самым разрушив странность их поездки. — Мистер Шеридан, я…

Экипаж остановился. «Эх, залётные!» — с упреком проворчал кучер, слез с козел и открыл дверцу кареты.

— Что-то не так? — спросил Биббз.

— Барышня приказала остановиться у дома, что по соседству от Шериданов, сэр.

Мэри не поверила собственным ушам: не может быть, нет, не могли они проделать весь путь от кладбища, не произнеся ни слова.

— Что? — Биббз вновь обратился к вознице.

— Приехали, сэр, — добродушно ответил тот. — Первый дом к северу от Шериданов.

Биббз сошел на тротуар.

— Ах, да, — сказал он. — Да, кажется, так и есть. — И пока он стоял, вперив взгляд в тускло освещенные окна особняка мистера Вертриза, Мэри успела самостоятельно выйти из кареты.

— Я вам помогу, — опомнился Биббз, непроизвольно подавшись вперед, но она уже была в нескольких шагах от экипажа.

— Не надо, — пролепетала она. — Кажется, я сама… — Она хотела сказать, что сможет выйти без его помощи, но обнаружила, что и так сделала это, и решила не закачивать предложение.

— Эх, залётные! — сердито закричал кучер, забираясь на козлы. И лошадки с грохотом понесли карету прочь самым быстрым своим галопом — улиточным.

— Спасибо, что подвезли, мистер Шеридан, — сухо сказала Мэри, не протянув руки. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался Биббз и, свернув вместе с ней, проводил до двери. Мэри старалась укоротить путь — она почти бежала. Поездка с этим человеком казалась ей всё более странной, едва не пугающей. Подойдя к стеклянной двери, она старалась держаться в тени и, коснувшись старомодного звонка, резко отдернула руку.

— Я прекрасно добралась, спасибо, — немного нервно сказала она. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — эхом повторил Биббз и послушно направился прочь. На улице он оглянулся, но она уже исчезла внутри дома.

Он медленно побрел домой и на тротуаре чуть не врезался в пару, собравшуюся переходить дорогу. Это был Роскоу с женой.

— Где глаза потерял, Биббз? — строго спросил Роскоу. — Как всегда, ходишь во сне?

Но Сибил взяла деверя под руку.

— Побудь у нас немножко, Биббз, — предложила она. — Я хочу…

— Нет, я лучше…

— Да. Так надо. Твой отец ушел спать, в доме ни звука — все вымотались. Просто зайди к нам на минутку.

Он подчинился, и когда они вошли в особняк, она с чувством повторила:

— Все так вымотались! А раз все на ногах едва держатся, то ТЫ и подавно, Биббз! И неудивительно: все хлопоты легли на тебя. А тебе сейчас нельзя опять болеть. Давай-ка угощу тебя бренди.

Он не стал возражать, лишь тихо проследовал за ней в столовую и с благодарностью принял рюмку, наполненную из одного из стоявших в буфете графинов. Роскоу мрачно налил себе в стакан порцию побольше, и мужчины сели, а Сибил, прислонившись к буфету, принялась вспоминать, как прошел день и кто какие цветы и венки принес. Когда Биббз собрался уходить, она постаралась удержать его, но он был непоколебим, и она проводила его до выхода. Он открыл дверь.

— Биббз, когда мы встретили тебя, ты шел от дома Вертризов, — вдруг сказала она. — Как ты там очутился?

— Я не входил внутрь, — ответил он. — Спокойной ночи, Сибил.

— Подожди, — не сдавалась она. — Мы видели, что ты вышел оттуда.

— Нет, я просто подвез мисс Вертриз домой, — объяснил он, пытаясь уйти.

— Что? — воскликнула она.

— Именно так. — Он сделал шаг на крыльцо. — Спокойной ночи, Сибил.

— Погоди! — Она перешагнула через порог вслед за ним. — Как такое произошло? Я думала, ты остался там проследить за… за… — Она замялась, не прекращая приближаться к нему.

— Я и остался. Но там была мисс Вертриз, — неохотно сказал он. — Она отошла ото всех и не заметила, как экипажи уехали. Она вернулась, а на месте только ожидающая меня карета.

Сибил смотрела на него распахнутыми от удивления глазами.

— И она уехала с похорон Джима — с тобой! — медленно и тихо произнесла она.

И тут же расхохоталась, безуспешно зажимая рот рукой. Громко смеясь, она вбежала в дом, с грохотом захлопнув дверь.

Глава 13

Биббз шел домой и размышлял. Он не понимал, почему Сибил рассмеялась. Смех как таковой не был наигранным и не вызвал подозрений, но ему показалось, что она только сделала вид, что пытается сдержаться, в то время как сама хотела, чтобы Биббз слышал его. Но почему это было так важно? По какой причине она сочла необходимым подчеркнуть, что безудержно развеселилась? Биббз не нашел ответа, однако Сибил удалось настолько смутить его, что он жалел, что они встретились.

Дома он обнаружил слонявшихся по особняку дядюшек, тетушек и кузенов: в ожидании поездов некоторые из них печально взирали на «Неаполитанский залив», остальные предпочли созерцание мавра и водопроводной системы. Эдит с мамой укрылись в своих бастионах на втором этаже, но Биббз поговорил с Джексоном, после чего родню позвали в столовую на ужин. Одного пожилого дядюшку, старика Гидеона Шеридана из Бунвилля, никак не удавалось найти, и Биббз лично отправился на поиски. Он обшаривал дом, пока случайно не наткнулся на пропавшего патриарха. Проходя на цыпочках мимо отцовской двери, он услышал тихое бурчание и остановился. Кто-то дрожащим от старости голосом монотонно блеял: «Бо-о-ог дал, Бо-о-ог взял! Забывать нельзя, нельзя забывать! Я сми-и-ирился, Джеймс, сми-и-ирился, сколько и-их ушло на мои-и-их глазах: двух дочерей и сына дал мне Бог, Он же их и забрал. Ведь Бо-о-ог дал, Бо-о-ог взял! Вспомни слова Вилдада Савхейского[25], Джеймс. Вилдад Савхейский изрек: «Ни сына его, ни внука не будет в народе его, и никого не останется в жилищах его». Вилдад Савхейский…»

Биббз осторожно открыл дверь. Отец, в одном исподнем, лежал на кровати, зарывшись лицом в подушки, а рядом, мерно раскачиваясь в кресле-качалке, сидел дядюшка Гидеон и беспрерывно говорил, поглаживая длинную белую бороду и глядя в потолок. Биббз попытался привлечь его внимание, но безрезультатно.

— В речениях Вилдада Савхейского записано: «Если сыновья твои согрешили пред Ним, то Он и предал их в руку беззакония их…»

Пол сотрясся от приглушенного взрыва, оконные стекла задребезжали. Человек, лежащий ничком, не пошевелился, однако старый Гидеон соскочил с кресла.

— Бог ты мой! — закричал он. — Это еще что?

Раздался второй взрыв, и дядюшка выбежал в коридор. Биббз прошел к перилам большой лестницы и, взглянув вниз, обнаружил источник беспорядка. Внук Гидеона, подросток лет четырнадцати, принес на похороны фотографическую камеру и сейчас, со вспышкой, делал снимки мавра. Дядя Гидеон, успокоенный объяснениями Биббза, хотел было вернуться и продолжить толкование Вилдада Савхейского, однако Биббз удержал его и, после небольшого спора, убедил спуститься в столовую, куда прошел и сам, закрыв отцовскую дверь поплотнее.

После ужина он не спускал с Гидеона глаз и дипломатично пресек несколько попыток утешителя подняться наверх; он испытал истинное облегчение, когда Джордж объявил, что автомобиль, на котором старый Гидеон с внуком должны были отправиться на вокзал, прибыл. Они уехали последними, а Биббз со стоном удалился в свою комнату.

Там он растянулся на кровати, но вскоре встал, подошел к окну и долго смотрел на темный дом, в котором жила Мэри Вертриз. Затем открыл чемодан, извлек оттуда блокнот, наполовину заполненный отрывочными заметками, и записал:

Смех после похорон. В таких случаях люди смеются над любым пустяком или не смеются вообще. По пути на кладбище оркестр играет траурный марш, но когда идет обратно и похоронная процессия не слышит его, выдувает бравурную песнь. Это естественно… Есть на свете женщины, чей смех подобен ударам хлыста. Откуда в их смехе столько язвительности по поводу вещей, от них самих сокрытых? А если они о них не подозревают и никогда с ними не сталкивались, почему их смех так ранит? Он беспощаден. Красота к месту и среди могильных камней. Она всегда к месту. Но женщина, чей суженый обрел вечный покой, не будет хорошо выглядеть на его похоронах. Но она может сохранять очарование на похоронах человека, которого знала и ценила. И в этом случае она, вероятно, не захочет разговаривать, когда поедет с кладбища с его братом; брату тоже лучше молчать. Обычно молчание признак робости или глупости. Но когда кто-то заикается, стараясь говорить быстрее, или растягивает звуки в попытке не заикаться, а времени слушать его нет, то желательно сидеть молча. Хотя абсолютное молчание вызывает подозрения. Оно может свидетельствовать как о сдержанности, так и о пустоте. Причиной его могут служить как чувство собственного достоинства, так и искусственные зубы.

Иногда в замкнутом пространстве, например, в закрытом экипаже, угадываются самые неуловимые ароматы. Легкий запах бензина, исходящий от перчатки дамы, сидящей бок о бок с мужчиной, способен показаться ему слаще благоухания Аркадии весной. Конечно, важно, что это за дама! Три мили могут показаться тремя сотнями миль или тремя футами. Но если это три фута, у вас не будет времени рассказать обо всем, что на душе. Однако попытаться заговорить стоит.

Невозможно желать себе смерти, когда на земле есть чудесные люди. Эти люди бывают настолько прекрасны, что перестаешь понимать, как мертвые СМОГЛИ умереть. Почему позволили себе это? Обрушившемуся зданию всё равно, кто упал вместе с ним. Оно не выбирает, кому в этот момент быть на крыше. Молчание золото? Да. Но если светская дама случайно окажется в одной карете с мужчиной, а две старые клячи будут бесконечно долго брести три мили, она наверняка станет ожидать, что мужчина скажет хоть что-нибудь! Даже если она считает его слабосильным ипохондриком, даже если кто-то убедил ее, что он не оправдал надежд собственной семьи, даже если она своими глазами видела, что он бесполезен и только путается у всех под ногами, она будет ждать, что он раскроет рот и издаст какой-нибудь звук, хотя бы полает! Но если он и не попытается и просидит всю дорогу молчком, как мерзлая рыба, она подумает, что он и есть мерзлая рыба. И, вероятно, не ошибется. Она не ошибется, посчитав его столь же любезным собеседником, как… как Вилдад Савхейский!

Биббз закрыл блокнот и отправил его обратно в чемодан. Затем погрузился в меланхолические размышления, очнулся, разделся, надел халат и тапочки и тихо пошел в коридор — к отцовской двери. Но полу он увидел поднос, с которым вечером во время ужина сам же послал Джорджа, приказав поставить его на стол Шеридану. Отец не притронулся к пище. Биббз помедлил несколько минут у двери, прислушиваясь. Изнутри не исходило ни звука, и он вернулся к себе и лег спать.

Утром он проснулся в неведомом доселе душевном состоянии. Иногда при пробуждении случается такое: сна уже нет, но сознание пока не прояснилось. Человек пребывает будто в прострации, не понимая, кто он и где; и хотя в это мгновение он с трудом назовет собственные имя, возраст или пол, он точно знает, что именно он чувствует — уныние или подъем. В это время мы, как говорится, «себя не помним». Так вот, Биббз впервые в жизни испытал подобное и вдруг ощутил прилив радости. Он проснулся с чувством, что весь мир принадлежит ему; он был как мальчик, предвкушающий празднование дня рождения. Но память мгновенно вернулась, и он не мог объяснить, что послужило причиной испытанного счастья. Более того, при сложившихся обстоятельствах ему подобало горевать. Впрочем, счастье длилось лишь краткий миг и улетучилось до того, как он успел одеться. Однако оно не исчезло бесследно, оставив приятные воспоминания, пусть и привело в недоумение. Сами знаете, поездка домой с похорон редко делает чье-либо пробуждение сладким. Неудивительно, что Биббз Шеридан не догадался связать свою радость именно с ней!

Когда он спустился, отца не было дома.

— Пъехл в кнтору, во как, — сообщил ему Джексон. — Пршел, сел звтракать, весь в себе; не съел ни крошки. Да, ср, пъехал в город, как всегда. Да, ср, п-моему, пчти всё пшло своим путем.

Биббз неожиданно осознал, что Джексон прав. Этот день был похож на вереницу обычных дней. Миссис Шеридан и Эдит надели черное, миссис Шеридан пару раз всплакнула, но особой разницы не было заметно. Эдит оставалась немного подавлена, но спокойна; за обедом она нашла в себе силы поспорить с мамой о том, кто должен принимать визиты на ранних этапах «траура». Обед прошел как всегда — Джим с отцом постоянно ели в городе; вторая половина дня тоже ничем не выделялась. Биббз поехал на прогулку, с ним отправилась мать, сопровождавшая сына, если ей нравилась погода. В общем, Биббз был неприятно поражен обыденностью происходящего.

Во время прогулки миссис Шеридан то и дело заговаривала о детстве Джима.

— Но ты этого, конечно, не помнишь, — добавляла она после очередной истории. — Ты был слишком маленьким. Он всегда был хорошим мальчиком, так-то. Если папочка давал ему деньги, он их не тратил, а относил в банк. Думаю, у отца сердце разрывается при мысли, что кто-то другой встанет во главе «Строительной компании Шеридана». Я знаю, что это будет не Роскоу: папочка сказал мне на прошлой неделе, что на плечах Роскоу и так столько обязанностей, что с ума сойти можно. Ох, как жаль… — Она промокнула слезы платком. — Жаль, что ты так мало общался с Джимом, Биббз, и ничего у него не перенял. Только представь, сколько бы это сейчас значило для папочки! Ты никогда не дружил ни с Роскоу, ни с Джимом, даже до болезни. Конечно, ты был младше их, но это ВСЕГДА казалось необычным, всё-таки вы братья. Ни разу в жизни не видела, чтобы вы с Джимом сидели вместе и говорили по душам.

— Мама, меня так долго не было, — тихо ответил Биббз. — А когда я вернулся…

— Ох, я тебя не упрекаю, Биббз. Когда ты вернулся, Джим дома и вечерочка не провел: то работа, то театр или гости, да он и на ужин не всегда приезжал. За день до случившегося он ужинал в каком-то разнесчастном ресторане около Насосной станции, он не мог на ночь уехать со стройки, потому что подходил срок, к которому он обещал папочке всё доделать. Конечно, будь у Джима побольше свободного времени, вы бы начали с ним общаться почаще, Биббз. По-моему, ты и сам понимаешь, как плохо ты его знал.

— Да, я совсем не знал его, мама. Он всегда был занят, к тому же я не мог найти с ним общих тем для разговора: я едва разбирался в том, что его интересует.

— Как жаль! Ох, как жаль! — простонала миссис Шеридан. — Но СЕЙЧАС тебе придется во всем разобраться! Я тебе не говорила, потому что полагала, что это ваши с отцом дела, но я уверена, если ему придется переживать еще и по такому поводу, это его убьет! Ему НЕЛЬЗЯ переживать, слышишь, Биббз, не огорчай его! Ты сам не представляешь, как его расстраиваешь, а больше он такого не вынесет — просто не вынесет! Что бы он тебе ни приказал, СЛУШАЙСЯ его, Биббз, ДЕЛАЙ, что он говорит! Обещай, что будешь!

— Делал бы, если бы мог, — грустно сказал Биббз.

— Ну нет! Что тебе мешает? — Она повысила голос и схватила его за руку. — Он хочет, чтобы ты вернулся в цех и…

— И… «полюбил» работать там! — закончил за нее Биббз.

— Да, именно так… ты должен идти туда с хорошим настроением. Доктор Гурней говорит, что хорошее настроение всё исправит… прислушайся к врачу, Биббз. Так почему ты не можешь? Неужели ты не справишься ради собственного отца? Вспомни, сколько он сделал для ТЕБЯ. Ты живешь в красивом доме, ездишь на прогулку в автомобиле, у тебя много теплых вещей и меховых пальто, о тебе всю жизнь заботились. Ты не знаешь, сколько он трудился, чтобы дать всё это тебе! Тебе и не снилось, сквозь что ему пришлось пройти и чем он рисковал, когда мы всё только начинали; и ты НИКОГДА об этом не узнаешь! Случившееся для него как гром среди ясного неба, а тебе сложно сделать так, как он хочет! Ему всего-то и надо, чтобы ты с легкой душой отправился на работу — и всё будет в порядке! Это всё, о чем он просит. Слушай, Биббз, мы подъезжаем к дому, но пока не подъехали, пообещай мне, что сделаешь всё, что нужно. Обещай!

Она откинула черную вуаль, чтобы лучше видеть Биббза; ткань затрепетала на дымном ветру. Прежде чем заговорить, сын поправил шляпку матери.

— Я вернусь в цех и буду весел, как никогда, мама, — сказал он.

— Молодец! — довольно провозгласила она. — Умница! Это я и хотела услышать.

— Не радуйтесь прежде времени, — грустно произнес он. — У меня просто нет выбора.

— А вот ТАК говорить не надо!

— Ладно, — успокоил он. — А теперь давайте сообща поднимать настроение. Можно… — Они как раз сворачивали на подъездную дорогу, ведущую к их особняку, и Биббз взглянул на старый дом по соседству. В сумерках было видно, что на переднем крыльце перед открытой дверью стоит Мэри Вертриз. Она мрачно кивнула ему.

— Можно… что? — немного нетерпеливо спросила миссис Шеридан.

— Вы о чем, мама?

— Ты сказал «можно», но не закончил фразу.

— Разве? — рассеянно ответил Биббз. — Ну а о чем мы говорили?

— Ох уж эти чудные мальчишки! — воскликнула она. — Ты всегда был таким. Всегда! Но ты не забыл своего обещания?

— Нет, — ответил Биббз, и тут автомобиль остановился. — Не забыл. Дух мой будет весел настолько, насколько позволит тело. Негоже вести себя, как…

Он говорил очень тихо, и мать, выходившая из машины, не расслышала последних слов.

— Как вести себя, Биббз?

— Мама, продолжать не стоит.

Но в скорби своей она стала особенно раздражительна.

— Ты сказал, негоже вести себя, как КТО-ТО там. Как КТО?

— Да чепуха, — сказал он, собираясь войти в дом. — Один человек, о котором я почти забыл.

— О КОМ ты? — настаивала мать, а когда Биббз поддался ее нажиму, решила, что необходимо известить об этом доктора Гурнея.

«Как Вилдад Савхейский!» — вот что ответил Биббз.

Глава 14

На первый взгляд всё продолжало идти своим чередом и после ужина. Обычно Шеридан располагался с вечерней газетой у камина в библиотеке, пока жена, устроившись рядом, либо шила (по старой привычке), либо позволяла себе поломать голову, раскладывая простейший пасьянс. Но сегодня она застыла на стуле, уставившись на огонь, а Шеридан сидел с раскрытой газетой на коленях, временами вспоминая, что читает ее, но она быстро опускалась обратно. Биббз бесшумно присоединился к ним, укрывшись в углу и ничего не делая; из «гостиной» напротив раздавались тихие голоса, но слов было не разобрать. Лишь однажды послышалось громкое восклицание: не на шутку развеселившаяся Эдит вскрикнула: «Бобби, ты ужасен!» — и Шеридан умоляюще посмотрел на жену.

Она сразу встала и пошла в «гостиную»; последовало бурное перешептывание, после чего кто-то на цыпочках прошуршал по коридору — это Эдит с кавалером отправились в комнату подальше. Миссис Шеридан вернулась на свой стул в библиотеке.

— Они больше не побеспокоят тебя, папочка, — успокоила она мужа. — За обедом она говорила мне, что он позвонил и сказал, что хотел бы зайти вечером, а я возразила, что неплохо бы несколько дней подождать, но она заявила, что уже разрешила ему навестить ее. — Миссис Шеридан сделала паузу, после чего виновато добавила: — Мне почему-то кажется, что он не так нравится Роскоу, как прежде. Может… может, надо попросить Роскоу поговорить с ним, папочка. — Когда Шеридан мрачно кивнул, она поспешно завершила монолог: — Только меня не выдавай. Я могу ошибаться.

Он вновь кивнул, и некоторое время все сидели молча, пока миссис Шеридан не всхлипнула, погрузившись в печальные воспоминания.

— Мне так нравилась мисс Вертриз, — сказала она. — ОНА подходила ему.

Муж явно думал о том же, потому что опять утвердительно кивнул.

— А ты… Что ты решил по поводу… строительной компании? — Она замялась. — Ты уже…

Шеридан уперся в подлокотники кресла и тяжело поднялся на ноги.

— Я всё сделал, — хрипло произнес он. — Повысил Кэнтуэлла, посадил на его место Джонстона, обязанности Джонстона распределил между четырьмя сотрудниками с достойной зарплатой. — Он подошел к жене, положил руку ей на плечо и со стоном вздохнул. — Мне пора спать, мамочка, поднимаюсь к себе. — Убрав руку, он побрел прочь, но у двери остановился и заговорил, не глядя на миссис Шеридан: — А компания ничего и не заметит. Это как… это как песок, мамочка. В голову приходят детишки, копошащиеся в песочнице. Один сует пальчик в песок и получается ямка, второй хлопает по ней ладошкой, и песчинки ручейком бегут вниз и заполняют ее, выравнивая поверхность; и всё опять гладко — не скажешь, что только что здесь было углубление. Со Строительной компанией всё будет хорошо, мамочка. По-моему, вообще всё будет хорошо… всё будет по-прежнему.

Он медленно вышел в коридор и тяжело пошагал по ступеням вверх.

Миссис Шеридан тоже встала, собираясь идти следом за ним, и повернула грустное лицо к сыну.

— Как это печально. — Ее душили слезы. — Это были его первые слова с самого прихода домой нынче вечером. У него сердце кровью, должно быть, обливалось, когда он слушал, как Эдит хохочет с этим Лэмхорном. Нельзя было разрешать ей встречаться с ним, по крайней мере, не в первый же день; она не имела права так поступать! Кажется, у нее от парня голова кругом, и это меня пугает. Ты сам знаешь, что Сибил на днях рассказывала, ты… ты слышал… что… что…

— Что Эдит сказала Сибил? — Биббз закончил предложение за мать.

— Неужели всё ЭТО происходит с НАМИ! — завыла она. — Ох, кажется, переезд в Новый дом принес одни несчастья! Мне страшно! — Она закрыла лицо ладонями. — Ох, Биббз, Биббз! Если б еще и ты не был таким ЧУДИКОМ! Если б только на тебя можно было положиться! Не знаю, куда всё катится! — Рыдая, она последовала за мужем.

Биббз еще посидел, вперившись взглядом в огонь, затем резко встал с видом человека, принявшего решение, и быстро пошагал в так называемую «курительную комнату», где Эдит расположилась с мистером Лэмхорном. Они недружелюбно зыркнули на пришедшего и отодвинули свои стулья подальше друг от друга, дабы не внушать подозрений.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался Биббз, опускаясь в кожаное кресло возле них.

— Чего тебе? — удивленно спросила Эдит.

— Ничего, — с улыбкой ответил он.

Она нахмурилась.

— Ты что-то хотел? — произнесла она.

— Ничего особенного. Папа с мамой ушли спать, я еще несколько часов не засну, а в доме остались только вы с мистером Лэмхорном. Вот я и заглянул поболтать.

— ПОБОЛТАТЬ! — Эдит не верила ушам.

— Мне всё равно, о чем говорить, — необычайно доброжелательно продолжил Биббз. — Правда, МНЕ всё равно. В делах я смыслю мало, если вы сейчас разговаривали про них. Но вы же не работаете, не так ли, мистер Лэмхорн?

— Сейчас нет, — кратко ответил Лэмхорн.

— Вот и я нет, — сказал Биббз. — Когда смеркалось, я заметил, что погода портится, небо тучами затянуло, подул юго-западный ветер. Не удивлюсь, если завтра пойдет дождь.

Он намеренно завел разговор, который, как он думал, обязательно поддержат из боязни показаться неучтивыми, потому сидел и ждал, поглядывая то на сестру, то на Лэмхорна и всем видом показывая, что настала их очередь говорить. Эдит смотрела на брата со смесью недоумения и растущего гнева, а мистер Лэмхорн был откровенно напряжен, хотя Биббз тактично избрал для разговора погоду. Он не забывал, что Лэмхорн не был интересным собеседником и мог лишь обсуждать знакомых и миловаться с девушками. Отсюда и вежливый выбор темы — то, что за окном.

Но Лэмхорн не собирался вступать в беседу и, увидев, как Биббз привольно расположился в кожаном кресле, решил, что от этого полусумасшедшего братца просто так не избавиться. Надежды, что он уйдет сам, не было, и Лэмхорн опасался попасть впросак.

— Я как раз уходил, — сказал он, поднимаясь.

— Ну НЕТ! — бурно возразила Эдит.

— Да. Доброй ночи! По-моему…

— Жалко, — искренне сказал Биббз и проводил гостя до двери, оставив Эдит неверящими глазами смотреть, как они выходят в коридор. Она слышала, что Биббз предлагает Лэмхорну «помочь» надеть пальто, а тот коротко отклоняет помощь; чуть позже раздался звук закрывающейся входной двери. Эдит выбежала в коридор.

— Что с тобой не так? — задыхаясь от ярости, выкрикнула она. — Чего тебе НАДО? Как ты посмел войти, зная, что…

Она замолчала, отчаянно взмахнула рукой, кинулась вверх по лестнице, захлебываясь от рыданий, и влетела в мамину спальню. Когда через пару минут Биббз поднялся на второй этаж, миссис Шеридан стояла на пороге его комнаты.

— Ох, Биббз, — скорбно покачивая головой, произнесла она, — зачем ты так расстроил сестру? Она говорит, ты выпроводил молодого человека из дома. Надо было быть поаккуратнее.

Биббз чуть усмехнулся, заметив, что дверь в комнату Эдит приоткрыта и сестра по-детски наивно притаилась за ней.

— Да, — сказал он. — Он повел себя как-то не по-мужски. Сразу засмущался и убежал.

Тень за дверью пошевелилась, и раздался дрожащий голосок:

— Уж не тебя ли испугался?

— Нет, конечно, — ответил он. — Я же говорю — «засмущался». Я ничуть не претендую на… — Но дверь громко захлопнулась, и он обратился к матери:

— Так-то. — Биббз вздохнул. — Впервые в жизни повел себя решительно и преуспел в этом начинании. В результате чувствую себя конокрадом!

— Она расстроилась, — простонала мать. — Надо было быть повежливее, Биббз.

Он бессильно посмотрел на нее.

— В этом моя беда, мама, — пробормотал он. — Я простой, прямолинейный парень. Я не миндальничаю, я настоящий мужлан.

Миссис Шеридан вдруг поняла, что не все его слова лишены смысла.

— Хватит молоть чепуху! — добродушно сказала она, а на лице появилась тень улыбки. — Иди спать.

Он поцеловал ее и подчинился.

Наутро Эдит холодно поздоровалась с братом, спустившимся к завтраку.

— Нам надо прояснить недоразумение, — сказал он, когда они остались в столовой одни.

— Какое недоразумение? — спросила она.

— Давай поговорим. Вчера я пришел в курительную «нарочно», — без следа улыбки объяснил он. — Мне не нравится этот молодой человек.

Эдит засмеялась.

— По-моему, тебе кажется, что мне не всё равно, кто там тебе нравится, а кто нет! — Насмешничая, она заговорила умоляющим голосом: — Биббз, ради всего святого, ПООБЕЩАЙ не использовать свое ВЛИЯНИЕ на папу, не настраивай его против Роберта! — И она расхохоталась.

— Послушай, — с необычной для него серьезностью сказал он. — Я разговариваю с тобой сейчас, потому что… потому что я для себя решил, что являюсь членом семьи. — А потом, будто избранная линия поведения была для него тяжкой ношей, уже обычным тоном добавил: — Власть опьянила меня, Эдит.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она без обиняков.

— Лэмхорн состоял в отношениях с Сибил, — ответил он.

— Она САМА вешалась на него! — возмутилась сестра. — Ты говоришь так, потому что подслушал нашу ссору: это я обвинила ее, а ты просто повторяешь за мной…

— Нет, — мрачно сказал он. — Я знаю ТОЧНО.

— Откуда?

— Примерно неделю назад я был у них, вместе с Роскоу, — и слышал, как Сибил и Лэмхорн…

Эдит залилась смехом.

— Ты был с РОСКОУ… и слышал, как Лэмхорн воркует с Сибил!

— Нет, я слышал, как они ссорятся.

— Да ты еще чуднее обычного, Биббз! — воскликнула она. — Ты утверждаешь, что у них отношения, потому что они ссорились!

— Именно. Если хочешь узнать, что на самом деле происходит «между» людьми, надо послушать, как они ругаются.

— Ты убиваешь меня, Биббз! И из-за чего они ссорились?

— Просто так. Поэтому я и догадался. Если люди ссорятся без повода, они наверняка…

Эдит вдруг перестала смеяться, но не прекратила дразнить брата:

— Ты, конечно, в этом знаток. У тебя такой богатый опыт, у тебя-то!

— Опыта у меня никакого. Жизнь моя столь же увлекательна, как у цыпленка в инкубаторе. Но я привык наблюдать за людьми со стороны.

— Ладно, — сказала она. — Если ты такой наблюдательный, то должен знать, как Я отношусь ко всему этому! — Разволновавшись, Эдит вскочила. — А что если это ТАК и было? — с болью спросила она. — Было сто лет тому назад? Вот ты с глупым лицом сидишь здесь, то ли захихикать готовишься, то ли захныкать, и пичкаешь меня россказнями о том, что Сибил пристает к Бобби Лэмхорну и выводит его из себя. При этом ты полагаешь, что МЕНЯ это волнует? А что, если я уже давным-давно ЗНАЮ об этих их «ссорах»? Что, если понимаю, ПОЧЕМУ она… — Эдит с яростью рассекла рукой воздух, будто метнула что-то на пол. — Ты полагаешь, если девушка действительно влюблена в мужчину, она станет обращать внимание на ЭТО? Или на ТЕБЯ, Биббз Шеридан!

Он не отрывал от нее взгляда — смотрел пристально и долго. Она же смело и гордо встретилась с ним глазами. Наконец он кивнул, словно соглашаясь с ее невысказанной мыслью.

— А, да, — сказал он. — Больше я в курительную не зайду. Прости, Эдит. Сейчас тебя ни в чем не убедить. Ты не поймешь, пока сама со всем не столкнешься. А остальным лучше держаться подальше — особенно мне!

— Разумно, — отрезала она. — Больше всего в тебе удивляет то, что ты рассудителен, Биббз.

— Да, — вздохнул он. — Я скучный тип. Пожмем друг другу руки. Прости меня, Эдит.

Сестра немного остыла, позволила себе улыбку и вынесла краткую процедуру рукопожатия. Тут вошел Джордж и пригласил Биббза в библиотеку, где его ожидал доктор Гурней. И Биббз, робко, но дружелюбно коснувшись плеча Эдит в качестве комплимента за примирение, отправился прочь.

Доктор Гурней одиноко сидел у камина. Когда пациент вошел, он лишь обернулся посмотреть, кто это. Хотя мистер Шеридан частенько называл его «стариной Гурнеем», доктору не исполнилось и пятидесяти. Он был седым и почти таким же тощим, как Биббз. Большую часть времени казалось, что он вот-вот заснет.

— Вчера вечером мне звонил твой отец, Биббз, — сказал он, не поднимаясь с места. — Хочет, чтоб я вновь «осмотрел» тебя. Подойди и встань сюда — между мной и огнем. Проверю, не начал ли ты просвечивать.

— Гляжу, вам так спать хочется, что двигаться лень, — ответил Биббз, но подчинился. — Думаю, сами увидите, что мне всё хуже и хуже.

— Набрал двенадцать фунтов, — сказал Гурней. — Может, тринадцать.

— Двенадцать.

— Так не пойдет. — Доктор потер веки. — Хорошеешь на глазах, так я скоро тебя и без специальных устройств рассматривать смогу. Приходи ко мне сегодня после обеда. Только обязательно пешком. Полагаю, тебе известно, зачем всё это отцу.

Биббз кивнул:

— Цех.

— По-прежнему ненавидишь его?

Биббз еще раз кивнул.

— Не виню тебя! — пробормотал врач. — Да, и не удивлюсь, если твое нутро опять им поперхнется. Сам-то что скажешь? Мне предупредить отца, что ты со старым-то недугом никак не справишься? Всё мечтаешь стать писателем?

— А толку? — Биббз грустно улыбнулся. — С моей-то «писаниной»!

— Да, — согласился доктор. — По-моему, если сбежишь отсюда и примешься жить на подножном корме, пока «не заслужишь благосклонного отношения редакторов», годам к пятидесяти сможешь надеяться на четыре сотни дохода в год или даже на полтысячи.

— Как-то так, — пробормотал Биббз.

— Конечно, я понимаю, чего тебе хочется, — сонно продолжил Гурней. — Ты ненавидишь не столько сам цех, сколько всё с ним связанное: шум, грохот, грязь, суету — всё, к чему приводит «жажда процветания». Тебе бы в Алжир или, может, в Сицилию, принимать солнечные ванны на балконе, нюхать цветы и сочинять сонеты. Там бы ты толстел и наслаждался тихой жизнью. Так что решил? Я могу и с три короба наврать! Мне сказать твоему отцу, что он потеряет еще одного сына, если не пошлет тебя в Италию?

— Не хочу я в Италию, — сказал Биббз. — Хочу остаться здесь.

С доктора на мгновение слетел сон, и он пристально посмотрел на больного.

— Рискуешь. Как только мы признаем тебя здоровым, он тут же сошлет тебя работать. И что на тебя в последнее время нашло, куда вся апатия подевалась? Предупреждаю, попадешь в цех — свалишься, как в прошлый раз, или еще хуже, Биббз.

Гурней поднялся, встряхнулся и потер веки.

— Ладно, что мы скажем, после того как ты пройдешь завтрашний осмотр?

— Скажем ему, что я готов, — ответил Биббз, опустив глаза.

— Ну нет. — Гурней рассмеялся. — Пока рано, но, может, почти готов. Посмотрим. Не забывай, ко мне идешь пешком.

Днем, после медицинского осмотра, доктор сообщил Биббзу, что результаты настолько хороши, что удручают.

— Новый «зачин» для одноактного фарса, — мрачно поведал он пациенту, пришедшему вслед за Биббзом. — Врач говорит человеку, что теперь тот здоров, и тем самым подписывает ему смертный приговор. Мы живем в чертовски нелепом мире!

Биббз решил пойти домой пешком, хотя Гурней не дал никаких указаний на этот счет. По сути, у Гурнея, кажется, не осталось указаний ни на какой счет, настолько его расстроило выздоровление молодого человека. День выдался особенно тусклый, дым не просто туманом висел в воздухе, но проникал в ноздри, однако большинство прохожих так привыкли к запаху, что перестали замечать его. Практически все куда-то спешили, слишком устремленные к цели, чтобы отдавать себе отчет в том, что происходит вокруг; на лицах лежала печать неосознанного, но ни на миг не покидающего напряжения. Прохожих, снаружи и изнутри, припорошило пылью с мостовой, но они не ощущали и этого. Как и не понимали, что идут сквозь дым, хотя он пеленою окутывал их. Минуя жилой массив Шеридана, уже почти достроенный, Биббз обратил внимание на разводы сажи на мраморе вестибюля, такие же, как на его впервые надетых перчатках.

Это навеяло воспоминания о легком запахе бензина в экипаже, что вез его с похорон брата, и Биббз, погрузившись в думы, сам не заметил, как оказался поблизости от дома. Но шел он не по нужной, а по параллельной улице, к тому же, замечтавшись, прошел на квартал дальше, чем требовалось, и был вынужден сменить направление и вернуться к Новому дому с севера. Когда он подошел к углу участка Вертризов, из дверей появилась Мэри и задумчиво проследовала по дорожке к старой деревянной калитке. Она не видела, что с севера к ней подходит человек, и, покинув двор, очутилась нос к носу с Биббзом. Подняв голову и встретившись с ним взглядом, она явственно вздрогнула. Случись подобное с Робертом Лэмхорном, он бы сразу сориентировался и понял всё без слов, не то что недогадливый Биббз. И наверняка тут же заявил бы об этом. Так бы и сказал: «Вы подпрыгнули, потому что вспоминали обо мне!»

Глава 15

Мэри застыла, застигнутая врасплох. Она стояла, одной рукой закрывая за собой калитку; вся ее поза говорила, что она собирается в ту же сторону, куда идет Биббз. Вроде ничего особенного, но часть пути, хотя бы до Нового дома, им придется проделать вместе. Биббз шел очень медленно, но всё равно притормозил, и на какое-то мгновение оба онемели и не двигались: то был всего лишь краткий миг, однако достаточный для того, чтобы молодые люди всем своим видом показали: «Ах, это ВЫ!»

Они заговорили одновременно, спеша произнести имена друг друга, будто это новости чрезвычайной важности, — и тут же смолкли и пошли бок о бок, но Биббз невероятным усилием воли заставил себя продолжить беседу:

— Я… я сам ненавижу мерзлую рыбу, — произнес он. — Кажется, три мили были сложным испытанием для вашего терпения.

— Боже мой! — воскликнула Мэри, и с ее зардевшегося лица слетели всякая напряженность и смущение. — Мистер Шеридан, с вашей стороны очень любезно взять всё на себя. Но это девушки обязаны не допускать лишнего! Это я должна была показать, что мы слишком плохо знакомы и не можем вот так МОЛЧАТЬ! Я поступила самонадеянно, напросившись к вам в карету; вернувшись домой, я поняла, что надо было идти пешком. К тому же там не было трех миль до трамвайной остановки. Но мне и в голову не пришло поехать на трамвае!

— Да, — честно признался Биббз. — Я тоже про трамваи не вспомнил. Но если бы я знал, что сказать, я бы сказал. Хотя сейчас я с вами разговариваю; надо запомнить, как я это делаю, чтобы потом не мучиться. Возможно, мне только кажется, что я разговариваю: даже мне всё сказанное мной же кажется чушью. Просто я решил для себя, что, как только вас встречу, заговорю и ни за что не замолчу, неважно, что я там буду молоть. Я…

Девушка прервала его излияния смехом: как говорил отец Биббза после новоселья, «любой калека проползет пять миль», лишь бы услышать, как смеется Мэри Вертриз. Наслаждаясь этими веселыми переливами, сын отца Биббза вмиг позабыл страхи.

— Да я готов на любую глупость, только бы вы надо мной еще раз посмеялись, — сказал он. — Сваляю дурака с радостью.

И она посмеялась, отчего щеки Биббза чуть-чуть порозовели, и Мэри заметила это. Она тут же вспомнила, как легкомысленно и зло описывала его своей матери после первой встречи на приеме у Шериданов. «Довольно жалкий и совершенно невыносимый». Она осознала, насколько слепа была тогда.

Они миновали Новый дом, и никто не показал — или даже не понял — что один из них пришел, куда собирался.

— Буду продолжать болтать, — задорно сказал Биббз, — а вы смейтесь, не стесняйтесь. Сегодня днем я кое-чего достиг. Я умею производить шум, который извлекает из вас музыку. Не беспокойтесь, если вам кажется, что я заговариваюсь. Я настолько испуган, что сболтну что угодно. Меня страшат две вещи: во-первых, мне жутко осознавать, что я подумаю о себе потом, если замолчу сейчас… и я боюсь того, что стану думать о себе, если продолжу говорить. И даже если забыть об этих двух причинах для страха, я всё равно боюсь. Не могу припомнить, когда я столько говорил в своей жизни, может, всего пару раз что-то такое и было. Наверное, мне всегда хотелось поговорить, но впервые мне встретился кто-то, кто знает меня настолько плохо, что не может не слушать.

— На самом деле вы со мной не разговариваете, — сказала Мэри. — Вы просто думаете вслух.

— Нет, — серьезно возразил он. — Я совершенно не думаю; я извлекаю из себя звуки, потому что полагаю, что хорошие манеры требуют этого. Кажется, я поддался дурному влиянию собственного языка; хотелось бы мне изменить линию поведения, но не представляю, как это сделать. Мне никогда не приходилось вести бесед, откуда мне знать, как с этим справиться.

— Вам не надо менять тему, даже если хотите мне угодить, мистер Шеридан, — сказала она. — Даже если вы только и говорите, что о себе. — Она произнесла это, глядя ему в глаза, и у Биббза перехватило дыхание; его заворожил взгляд, подаренный ему Мэри. Она лучилась дружелюбием и пониманием и, что едва не повергло его в изумление, искренне интересовалась им. Биббз к такому не привык.

— Я… вы… я… сам… — Он заикался, а бледно-розовые щеки раскраснелись.

Она по-прежнему смотрела на него и видела, что лицо его будто осветилось изнутри. Она осознавала, почему некоторые могут посчитать его «чудаком», но для Мэри Вертриз он таковым не являлся, наоборот, ей еще не доводилось встречать человека более естественного и живого.

Он помолчал, пока опять не смог изъясняться внятно.

— А теперь ВЫ скажите что-нибудь, — проговорил он. — Я вроде не вхожу в состав хора, но стою здесь и пытаюсь удивить вас смешным мужским соло! Вы…

— Нет, — перебила она. — Я бы предпочла аккомпанировать.

— Тогда я просто помолчу и послушаю.

— Возможно… — начала она, но задумчиво смолкла и махнула муфтой в сторону большой кирпичной церкви, к которой они как раз подходили. — Вы видите ту церковь, мистер Шеридан?

— Я, конечно, могу посмотреть, — в приливе искренности ответил он, не отрывая от нее взгляда, — но не хочу. Как-то, когда я был болен, одна медсестра сказала мне, что лучше не скрывать своих мыслей, и я сделал это привычкой. Я не хочу смотреть на церковь, потому что догадался, что туда-то вы и направляетесь и там я буду вынужден расстаться с вами.

Она весело покачала головой, давая понять, что он ошибся.

— Не совсем так. Вдруг вы пожелает пойти со мной?

— А… как… да… Куда угодно! — И снова было ясно, что он совершенно искренен.

— Тогда пойдемте… если вам по душе органная музыка. Органист давний мой приятель, и иногда он играет для меня. Это чудесный старик. Учился в университете в Бонне, там же преподавал, но отказался от всего ради музыки. А вот и он, ждет у дверей. Разве он не похож на Бетховена? По-моему, он сам видит это и находит сходство приятным. Надеюсь.

— Да, — подтвердил Биббз, когда они дошли до крыльца. — Но и Бетховен, вероятно, был бы не против подобной схожести. Мне кажется, походить на других людей это хорошо.

— Я заставила вас ждать? — спросила Мэри у органиста.

— Нет, нет, — сердечно откликнулся он. — Кроме вас, никкого сеггодня и не будет!

— Это мистер Шеридан, доктор Крафт. Он пришел послушать со мной.

Музыкант выглядел откровенно удивленным.

— Неушшели? — воскликнул он. — Ну, я ратт вашему гостю, если он выддержит мою иггру. Он, конечно, сам игграет.

— Нет, — сказал Биббз, и все трое вошли в церковь. — Я… я играл… учился играть… — К счастью, ему удалось сдержаться, иначе он поведал бы историю о том, как в детстве не смог укротить варган. — Нет, я не музыкант, — он удовлетворился этим кратким выводом.

— Вот как? — Доктор Крафт удивился еще сильнее. — Молодой человек, вы счастливчик! Я игграю для мисс Вертриз; она всегда приходит одна. Вы первый. Больше НИКТО с ней не приходил!

Они дошли до центрального прохода, и когда органист замолчал, Биббз сразу остановился и посмотрел на Мэри Вертриз завороженным взглядом, но она не заметила этого, потому что, замерев рядом, провожала глазами музыканта, шагавшего прочь, по-мальчишески тряся седой бетховенской гривой.

— Мне претит вас обманывать, — сказал Биббз. — Вы жалеете меня, думая, что я болен, но я теперь здоров. Я так хорошо себя чувствую, что через несколько дней вернусь на работу. Мне лучше уйти, пока он не заиграл?

— Нет, — ответила Мэри и прошла вперед. — Разве что вы не любите великую музыку.

Биббз сел рядом с девушкой на одну из скамей в середине зала, а доктор Крафт поднялся к органу. Это был огромный инструмент с выстроившимися в ряд трубами — от длинных и тонких, как свирели, до толстых, похожих на пушечные стволы; они покрывали всю заднюю стену церкви, и органист, примостившийся в вышине, выглядел волшебником-лилипутом, самонадеянно вознамерившимся укротить чудовище, что вот-вот раздавит его.

— Сегодня немного Генделя[26]! — крикнул он, обернувшись.

Мэри кивнула.

— Вам нравится Гендель? — спросила она Биббза.

— Не знаю. Слышал у него только «Ларго». Я не разбираюсь в музыке. И даже не умею притворяться, что разбираюсь. Если б умел, наверняка притворился бы.

— Нет, не стали бы. — Мэри посмотрела на него с полуулыбкой.

Но сразу отвернулась, потому что воздух сотрясся и задрожал от громких звуков; они затопили пустую махину церкви и поглотили двух сидящих в ней слушателей; кажется, вся вселенная заполнилась ими и затрепетала от них. Мэри с Биббзом не шевелились, погрузившись в музыку; церковь постепенно окутывали сумерки, и только фонарь органиста крошечной звездочкой светился во тьме. Седая голова то ритмично покачивалась под ним, то металась туда-сюда с яростью дуэльных выпадов, но лилипут чудесным образом одолел великана, и тот, покорный его магии, пел.

Царственный гимн завладел душой Биббза. Его переполнили чувства, неведомые доселе: никогда прежде в его несчастной жизни не было музыки. Только, в отличие от сказки, это принцесса Будур ввела Аладдина в волшебную пещеру, отчего чары виделись Биббзу еще чудеснее. Ему показалось, что с момента его тоскливой прогулки домой от доктора Гурнея прошло очень-очень много времени; ему показалось, что с тех пор он успел отправиться в счастливое путешествие и добрался до другой планеты, где они вдвоем с Мэри Вертриз сидят и слушают могучие хоры невидимых солдат и святых ангелов. Армия голосов вокруг них восхваляла и благодарила Господа, но не нарушала их одиночества. Не верилось, что вселенная не замкнулась навсегда в стенах церкви, что прямо за ними лежит дымная улица, где вышедшие на крыльцо домохозяйки подбирают со ступеней вечерние газеты и зовут ужинать детей, спешащих хотя бы еще разок покружиться на роликовых коньках.

Биббзу подумалось, что между ним и Мэри установился необычный контакт. Он знал, что это невозможно, но всё же чувствовал, что они ведут беспрерывный разговор: «Вы слышите этот напев? Уловили тот перелив? Знаете, какие мысли навевают мне эти звуки?» И она словно отвечала ему: «Слышу! И тот напев, а теперь и эти ноты, что слышите вы. Я знаю, какие мечты навеяла эта музыка. Да, да, я слышу всё! Мы слышим — вместе!»

В церкви стало совсем темно, и остались видны лишь таинственные тени, помутневшие витражи на окнах и лампа органиста с движущейся перед ней головой, однако Биббз не ощущал, что сидящая рядом девушка тоже погрузилась во мрак; ему казалось, что он видит ее в сумерках столь же четко, как и днем, хотя не смотрел в ее сторону. И величественное пение многоголосого органа этим вечером звучало для Биббза воспеванием Мэри и рассказом о ней и ее мыслях, гимном миру, в котором сердце его смиренно благодарило ее за доброту. Эта музыка была самой Мэри.

Глава 16

Но когда, по пути обратно домой, она спросила его о впечатлениях, он промолчал. Они, не обменявшись ни словом, медленно шли от церкви.

— Я расскажу вам, что всё это значит для меня, — продолжила она, не получив быстрого ответа. — Любое творение Генделя отличается для меня прежде всего одной чертой — отвагой! Вот так. Больше не хочется трусливо ныть, это настолько мелко; едва ли не всё в суете наших крохотных жизней начинает казаться бесконечно малым.

— Да, — согласился он. — Разве не странно, что люди в центре города спешат на поезда и толкутся в трамваях, где их туда-сюда шатает, лишь бы попасть домой, поесть, поспать — и опять мчаться в центр на следующее утро. А там на самом деле ничего стоящего и нет. Они подобны слугам, рвущим жилы, чтобы в доме всё шло своим чередом, и верящим, что тяжелый труд великая вещь. Они так шумят и суетятся, что забывают, что дом создан для жизни. Работать по дому надо, но люди, которым слишком много платят за это, путают понятия и ценят домашнюю работу как таковую. Им переплачивают, но, увы, счастливее они не становятся! У них нет ничего такого, чего бы не было у петуха в курятнике. Конечно, всё изменится коренным образом, если труд будет оплачиваться разумно.

— Вы о «коммунизме»? — спросила она и пошла еще медленнее, чем до этого: до дома осталось только три квартала.

— Название не важно, я говорю лишь о том, что мир устроен неразумно… особенно для человека, который хочет, но не может держаться от него подальше! «Коммунизм»? Ну, в любом «приличном виде спорта» есть понимание справедливости: все хорошие бегуны стартуют с одной и той же отметки, давая фору слабым, чтобы каждый мог приложить приблизительно равные усилия. И действительно, неужели было бы плохо, если бы все могли пересечь финишную черту одновременно? Неужто кому-то нравится побеждать других: разве можно спокойно смотреть в глаза проигравшему? Сегодня единственный способ наслаждаться победой — это забыть про чувства остальных. Впрочем, — добавил он, — когда я слушал музыку, я думал не об этом. Понимаете, когда я говорю о том, чем она не была для меня, я могу умолчать о своих истинных впечатлениях.

— Разве вы не услышали в ней отваги, хотя бы немного? — спросила Мэри. — Конечно, в ней звучали победа и хвала, но и в них для меня таится отвага.

— Да, там было всё, — сказал Биббз. — Я не знаю названия сыгранной пьесы, но вряд ли это так важно. Музыкант должен предоставить слушателю искать смысл сыгранного самостоятельно, а название не имеет значения… разве что для композитора и, полагаю, тех, кто очень на него похож.

— По-моему, вы правы, хотя я никогда о подобном не думала.

— По-моему, музыка должна пробуждать чувства и рисовать картины в умах аудитории, — задумчиво продолжил Биббз, — а это зависит равным образом как от самого слушателя, так и от музыки. Музыкант может сочинять и играть, желая передать мысль о Святом Граале, но некоторые, слушая произведение, подумают о молитвенном собрании, кому-то придет в голову, что это о красоте его души, а какой-нибудь мальчишка вообразит себя во главе колонны на параде — со знаменем и на белом скакуне. А когда в одном из отрывков зазвучат ликующие ноты, он вспомнит о цирке.

Они дошли до ее калитки, и она положила на нее руку, но открывать не стала. Биббз почувствовал, что это милостивейшая из ее милостей — не уходить от него сразу.

— И всё-таки вы не сказали, понравилось ли вам, — напомнила она.

— Не сказал. Не надо было.

— Неправда, это я зря вас спросила. Я всё поняла. Однако вы говорили, что пытаетесь скрыть от меня свои ощущения.

— Больше скрывать не могу, — ответил он. — Музыка означала для меня… означала доброту… вашу доброту.

— Доброту? Как?

— Вы подумали, что я одинокий и всеми брошенный… больной…

— Нет, — решительно сказала она. — Я подумала, что вам, наверное, понравится, как играет доктор Крафт. И не ошиблась.

— Любопытно; временами мне казалось, что играете именно вы.

Мэри засмеялась.

— Я? Умею только бренчать. На пианино. Чуть-чуть Шопена… Грига… Шаминад[27]. Вы и слушать не станете!

Биббз глубоко вдохнул.

— Я вновь напуган, — признался он неровным голосом. — Боюсь, вы подумаете, я навязываюсь, но… — Он замолчал и пробормотал последние слова.

— Ах, так вы хотите, чтобы Я поиграла для вас! — сказала она. — Да, с радостью. Но после того, что вы слышали сегодня, моя музыка прозвучит комично. Я играю, как сотни тысяч других девиц, и мне это нравится. Буду рада заполучить слушателя, так что… — Она вдруг вспомнила что-то и печально усмехнулась. — Но завтра у меня не будет пианино. Я его… его увезут. Боюсь, если вам так хочется меня послушать, придется зайти сегодня.

— Вы мне разрешаете? — воскликнул он.

— Конечно, если пожелаете.

— Если б я умел, — мечтательно произнес Биббз, — умел играть, как старик в церкви, я бы отблагодарил вас.

— Вы пока не слышали моей игры. Я ЗНАЮ, вам понравился сегодняшний день, но…

— Да, — сказал Биббз. — Я был на седьмом небе от счастья.

В темноте она не видела его лица, но голос звучал совершенно искренне: Биббз говорил так, будто не осознавал, что признается в чем-то очень важном, и она не сомневалась в его прямодушии. Немного помешкав, Мэри открыла калитку и вошла.

— Вы заглянете к нам после ужина?

— Да, — сказал он, оставаясь на месте. — Не возражаете, если я постою здесь, пока не придет время войти?

Она уже была почти у крыльца, но задержалась, ответив смехом и веселым взмахом муфты в сторону зажженных окон Нового дома, точно предлагала ему бежать домой ужинать.

Ночью Биббз сел и записал к себе в блокнот:

Музыка может прийти в пустую жизнь — и наполнить ее. Всё, что прекрасно, и есть музыка, надо лишь уметь слушать.

Нет ничего грациознее изящной женщины за роялем. Плавная красота движений, кажется, сливается со звуками, и, глядя на пианистку, понимаешь, что видишь то, что слышишь, а слышишь то, что видишь.

Есть на свете женщины, подобные сосновым лесам на берегу сверкающего моря. Сам воздух вокруг них пьянит, и если такая женщина рядом, становишься сильнее и целеустремленнее, забываешь, что мир не принимает тебя. Начинаешь думать, что не так уж ты и плох, в конце концов. А потом уходишь и ощущаешь себя мальчишкой, влюбившимся в учительницу из воскресной школы. Тебя за это выпорют — и поделом.

Есть на свете женщины, напоминающие богиню Диану в лунном венце.

Им не обязательно обладать «греческим профилем». Вряд ли «греческий профиль» был у Елены Троянской: война бы не началась из-за столь длинного носа. Греческий нос не самая привлекательная черта лица. Красивый нос на одну восьмую дюйма короче.

Кажется, большая часть музыки Вагнера не предназначена для рояля. Вагнер был композитором, способным написать музыку о примитивных человеческих порывах; он смог бы творить музыку из заводского грохота. Но только если бы перед ним не маячила необходимость работать там. Вагнер всегда любил всё исполинское, однако цех встал бы поперек и такой грандиозной глотки, как у него.

Кажется, рояли таят в себе секрет. Иногда их надо «увозить». Так говорят о надоевшем животном. «Его увезли» — это замена для «его больше не будет в этом доме». Но рояли не надоевшие псы. Их даже не надо везти к настройщику — он сам приезжает к ним. Так почему рояли «увозят» — и куда?

Иногда солнце сияет и в самой обычной и никчемной жизни. Счастье и красота, ликуя, появляются из ниоткуда в самых мрачных жилищах, точно бродячий ангел, примостившийся передохнуть и попеть на коньке крыши. И такой день сменяется прекрасной ночью, озаренной воспоминаниями о нем. Музыка, добро и красота — вот три величайших дара, полученных человеком от Бога. И если они все разом достаются кому-то даже не помышляющему ни о чем подобном — ах! — сердце его переполняется смирением и благодарностью. Но как же сложно быть смиренным с такими великолепными воспоминаниями! После триумфа невозможно опустить голову.

Да, красивый носик короче греческого не на одну восьмую дюйма, а на целую четверть.

Есть на свете женщины, более милостивые к больным и несчастным, чем к героям-победителям. Но больным и несчастным не стоит забывать, кто они такие. Берегись, опасайся! Смирись — вот твой девиз!

Глава 17

Этот «секрет роялей», столь растревоживший Биббза, оказался тайной и для мистера Вертриза, и тот, пока Биббз царапал заметки в блокноте, как раз выслушивал объяснение загадки. Биббз ушел домой в десять, и Мэри сразу поднялась наверх, но мистер и миссис Вертриз засиделись в библиотеке за полночь, беседуя. За это время они не заговорили ни о чем приятном, напротив, с каждой новой темой и каждым поворотом в обсуждении они всё больше и больше расстраивались — впрочем, так нередко случается в семьях, старательно «держащихся наплаву» и наконец достигших точки, откуда им только и остается беспомощно глядеть на развитие финансового крушения. Именно в такой точке сейчас находилась эта несчастная пара: теперь они только и могли что озираться и обсуждать происходящее. При этом они отдавали себе отчет, что всего лишь сотрясают воздух.

— Зря она сделала это с роялем, — храбрился мистер Вертриз. — Как-нибудь перебились бы. И почему она не посоветовалась со мной? Даже если бы ей удалось настоять на своем, я бы мог уладить нюансы с… с агентом.

— Она подумала, что это, вероятно… опечалит вас, — пояснила миссис Вертриз. — Честно говоря, она полагала, что вы обо всем узнаете, когда его уже увезут… то есть послезавтра, но я решила… решила сказать вам пораньше. Видите ли, я сама до сегодняшнего утра ничего не знала. К тому же, боюсь, она задумала кое-что еще. Это… это…

— Что? — спросил муж, видя, что она не в силах продолжить.

— Она решила… ну, задумала — хотя, по-моему, этого можно избежать — задумала продать меха.

— Нет! — тут же воскликнул мистер Вертриз. — Я не допущу! Проследите, чтобы она ничего такого не сделала. Сам я предпочел бы об этом не заговаривать, но вы ей не позволяйте.

— Постараюсь, — пообещала жена. — Они такие красивые.

— Еще один повод их сохранить! — раздраженно отрезал он. — Не верю, что всё зашло ТАК далеко!

— Может, и не зашло, — сказала миссис Вертриз. — Она, кажется, переживает из-за проблем с… углем и из-за… Тилли. Конечно, рояль послужит временным выходом из ситуации и…

— Мне это не нравится. Я подарил его, чтобы она на нем играла, а не чтобы…

— Хотя бы ОДНО не должно вас огорчить, — утешила она мужа. — Она договорилась с… с покупателем, что за ним приедут после пяти вечера. Темнеет рано, за окном почти зима.

— Ну да, — мрачно согласился он. — Но, в конце концов, у людей есть право привозить и увозить мебель, не пробуждая любопытства соседей, в любое время дня. К тому же вряд ли НАШИМ соседям нынче до нас, хотя говорят, мистер Шеридан отправился на работу на следующее утро после похорон.

Миссис Вертриз пробормотала что-то сочувственное.

— Не верю, что он это сделал потому, что ему всё равно. Безусловно, у него в конторе были очень важные дела. Мэри говорила, что он так гордился успехами сына, да он только и делал, что хвалился ими. Мне кажется, он умеет хвастаться со вкусом; он ни перед кем не трясет своими… своими деньгами; он что-то такое сказал про колоски, но я не поняла, что именно. По-моему, это как-то связано с его энергией, а может, и нет. Да, он обычно не бахвалится, а превозносит свою семью и величие этого города.

— Величие этого города! — с глухой горечью откликнулся мистер Вертриз. — Да город скорее напоминает угольную шахту! Его может ценить лишь тот, кто получает от этого дивиденды. Возможно, еще он по душе МОЛОДЕЖИ, надеющейся нагреть на нем руки. Те, кому удалось вытрясти из него желаемое, твердят о его величии, а остальные просто к нему привыкают. Но когда этот город выпивает их до капли, точка зрения сразу меняется на противоположную! Конечно, Шеридан от города в восторге.

Миссис Вертриз, казалось, не заметила необычной вспышки мужа.

— По-моему, — робко начала она, — он не хвалится другим… как я понимаю, он никогда особо не любил другого… сына.

И без того печальное лицо мужа потемнело, он стал мрачнее и изнуреннее, чем был.

— Другой сын, — повторил он и отвел глаза. — Это вы… вы о третьем сыне… о том, что сегодня вечером был у нас?

— Да, об их младшем, — тихо-тихо, почти шепотом, подтвердила она.

Несколько долгих минут оба молчали и старались не встречаться взглядами.

Наконец мистер Вертриз кашлянул, пусть и не очень убедительно.

— А что… ну… что сказала Мэри о нем внизу, когда вернулась перед ужином? Я слышал, вы что-то у нее спросили, но она ответила так тихо, что я не… ну… не разобрал.

— Она… она мало что сказала. Всё было так: я спросила ее, понравилась ли ей их прогулка, а она ответила, что он самый мечтательный человек на свете.

— И всё?

— И всё. Он и правда выглядит мечтателем, такой хрупкий, хотя в последнее время вид у него здоровее. Я наблюдала, как Мэри выходила сегодня, а он присоединился к ней, и если бы я про него не знала, то подумала бы, что у него довольно интересное лицо.

— Если бы вы про него не знали? Чего не знали?

— Конечно, ничего, — поспешила оправдаться она. — Ничего определенного. Мэри заверила меня, уже давно, что он не такой ненормальный, как нам поначалу показалось. Только… ну, очень странно, как ОНИ к нему относятся. По-моему, у него что-то с нервами и иногда он… немного чудит — не может чем-нибудь заняться и, вероятно, ведет себя как-то не так. Однако это только догадки. Мы не знаем ничего — наверняка. Я… — Она умолкла, но затем продолжила: — Я просто не знала, как спросить… ну… я не упоминала об этом Мэри. Я не… Я… — Бедняжка с трудом подбирала слова и наконец промямлила: — Всё происходит так быстро после… после… удара.

— Не думаю, что успел рассмотреть его, — сказал мистер Вертриз. — Если вдруг встречу, не узнаю, но у вас сложилось впечатление, что он… — Неожиданно муж замолчал и вскочил с кресла, охваченный беспокойством. — Я не представляю ее… ох, НЕТ! — выдохнул он. И принялся выписывать круги по комнате. — Полоумный эпилептик!

— Нет же, нет! — вскрикнула жена. — С ним, может быть, всё в порядке. Мы…

— Это ужас какой-то! Я не могу… — Он плюхнулся обратно в кресло, закрыл руками лицо, затем бессильно опустил их на подлокотники.

Миссис Вертриз вся дрожала.

— Не стоит так волноваться, — сказал она, вдруг обнаружив в себе силы для откровенного разговора. — Что бы там Мэри себе ни воображала, решать не ей — решать станем мы. Но если НАМ придется подумать… подумать о таком, последнее слово будет за НАМИ. И это не потому, что мы думаем исключительно о себе.

— Ох, Господи, только не это! — простонал он. — Только не мы! Мы можем отправиться жить в богадельню, но Мэри не бывать стенографисткой!

Миссис Вертриз со вздохом возобновила обходные маневры.

— Конечно, — пробормотала она, — наверное, преждевременно размышлять о подобном, но что-то мне подсказывает, она и сама не против общения с… — Она хотела сказать «с этим типом», но сдержалась. — С этим юношей. Это вполне естественно: она всегда отличалась силой и здоровьем, а он… кажется, он из тех… кого всегда… жалеют.

— Да! — с горечью согласился мистер Вертриз. — Именно. Жалеют!

— Возможно, — она замялась, — возможно, вам станет легче, если я с кем-нибудь посоветуюсь?

— С кем?

— Я подумала, не стоит спрашивать о таком в глаза, но если кто-нибудь в разговоре случайно упомянет его имя, если мне доведется поговорить с кем-то, кто знаком с его семейством, я могла бы тогда сказать, что мне жаль слышать, что он столько болел, и… Может, что-то в этом роде?

— Вы не знаете никого, кто был бы знаком с его семьей.

— Да. Однако я… пусть и поверхностно… знакома кое с кем ИЗ его семьи. Пусть миссис Роскоу Шеридан и не… как бы выразиться, по-моему, она такая приятная женщина, правда, ничего выдающегося в ней нет. Мне кажется, она заинтересована… как бы сказать, ну, ей очень хочется сойтись с Мэри поближе. Она всегда смотрит из окна в сторону нашего дома; и сегодня днем, когда Мэри уходила, я видела, что она смотрела в окно… хотя Мэри вряд ли это заметила. Уверена, что она не сочтет неуместным… пооткровенничать по этому поводу. Она заглядывала к нам на днях, да и Мэри она вроде нравится… в тот вечер Мэри сказала, что этот визит много ей дал. Вы ведь не считаете, что это глупости?

— Глупости? Не знаю. Мне вся ситуация кажется неприемлемой.

— Мне тоже, — поспешила поддакнуть жена. — Конечно, не стоит нам рассуждать о таких пустяках. Но…

— Вынужден сказать нет! Хотя, возможно…

Они продолжили подобным же образом, перемежая рассуждения перепалками, но когда пришла пора погасить огни и подняться к себе, успели договориться, что миссис Вертриз стоит в ближайшее время изыскать возможность подробнее расспросить Сибил Шеридан об умственном и физическом здоровье Биббза. И если он всё-таки страдает психическими припадками, несчастные родители решили отговорить дочь от жертвы, которую, по их мнению, она вознамерилась принести. В общем, если бы в их старом доме водились злобные призраки, развлекавшиеся подслушиванием печальной комедии, сыгранной этой ночью, они умерли бы повторно — от смеха!

Случай поговорить о Биббзе представился миссис Вертриз на следующий же день. На улице стемнело, и за роялем явились грузчики. Они как раз спускали инструмент с переднего крыльца, когда стоявшая в распахнутых дверях хозяйка приготовилась уходить, но вдруг услышала, как кто-то громко ойкнул, — и в квадрате падающего из дома света появилась миссис Роскоу Шеридан, без шляпки.

— О господи! — воскликнула Сибил. — Как же вы меня перепугали!

— Это миссис Шеридан, не так ли? — Миссис Вертриз несколько ошарашило бесцеремонное появление соседки, однако ей удалось углядеть в нем перст судьбы. — Не желаете войти?

— Нет. Ох, спасибо, но нет! — Сибил тяжело дышала, держась рукой за сердце. — Вы не представляете, как напугали меня! И надо же, это всего-навсего пианино! — Она издала пронзительный смешок. — Знаете, после трагедии, обрушившейся на нас недавно, я вне себя от горя… того и гляди сорвусь! Пару минут назад выглядываю в окно и вижу, двери у вас нараспашку, а черные силуэты мужчин в проеме несут что-то тяжелое; я чуть в обморок не упала. Понимаете, вот так же, каких-то несколько дней назад, в соседний дом вносили моего бедного деверя. И я вспомнила, что около трех видела, как ваша дочь куда-то отправилась на автомобиле вместе с Биббзом Шериданом… Кстати, они вернулись?

— Нет. О Боже!

— И единственное, что мне пришло в голову, это то, что с ними что-то стряслось, поэтому я выскочила — а тут ваш РОЯЛЬ! — Она опять засмеялась. — Полагаю, вы отправляете его на починку?

— Его… его везут в город, — сказала миссис Вертриз. — Не хотите ли пройти в дом, ко мне в гости? Мне ТАК жаль, что ваш… ох… — Она почему-то не стала продолжать, однако повторила приглашение: — Войдете? Я буду рада…

— Спасибо, но мне нужно обратно. Примерно в это время муж всегда возвращается домой, и я взяла себе за правило встречать его там.

— Как мило. — Миссис Вертриз спустилась с крыльца и пошла вместе с Сибил на улицу. — Сегодня такой приятный вечер для конца ноября, не находите? Погода почти майская.

— Боюсь, мисс Вертриз будет скучать по роялю, — сказала Сибил, глядя, как инструмент исчезает в грузовике на обочине. — Миссис Киттерби говорила, ваша дочь чудесно играет.

— Да, играет она замечательно. Один из ваших родственников приходил послушать ее вчера; по-моему, она весь вечер для него играла.

— Вы о Биббзе? — спросила Сибил.

— О… о самом младшем мистере Шеридане. Да. Он очень любит музыку, правда?

— Никогда не замечала. Но мне кажется, не столь важно, любит он музыку или нет, если ему удалось уговорить мисс Вертриз поиграть для него. Вам скоро вернут рояль?

— Я… я думаю, не сразу. Мистер Шеридан приходил вчера послушать музыку, потому что Мэри договорилась с… потому что рояль должны были увезти сегодня. Мистер Шеридан выглядит почти здоровым.

— Да, — кивнула Сибил. — Его отец собирается отправить его на работу.

— Он такой хрупкий, — заметила миссис Вертриз. — Не думаю, что он сможет много трудиться, и физически, и… — Она замолчала, а потом добавила, довольная своей сообразительностью: — и умственно.

— Ах, с головой у Биббза всё в порядке, — странным голосом произнесла Сибил.

— Совершенно? — затаив дыхание, спросила миссис Вертриз.

— Да, совершенно.

— Это ВСЕГДА так было? — В вопросе вновь прозвучал неподдельный интерес.

— Конечно. Он долгое время страдал от нервного несварения, но он выздоровел.

— И вы полагаете…

— С Биббзом всё хорошо. Не надо вам пере… — Сибил поперхнулась и прижала платок ко рту. — Доброй ночи, миссис Вертриз, — торопливо сказала она, а из-за угла вынырнул автомобиль, фары которого озарили ярким светом тротуар, где стояли дамы.

— Может, всё-таки войдете? — радушно повторила миссис Вертриз свое приглашение, услышав веселый голос из темноты за приближающимися фарами. — Решайтесь! Это едет Мэри, и она…

Но Сибил уже переходила дорогу.

— Нет, благодарю, — последовал ответ. — Надеюсь, она не станет сильно тосковать по роялю! — Сибил вбежала в дом и бухнулась навзничь на кожаный диван в холле, всё еще прижимая платок к губам.

Ее шумное появление, по-видимому, испугало кого-то в затихшем особняке: за грохотом двери последовали звон разбитого графина в столовой в конце коридора, а затем, после череды приглушенных ругательств, вышел Роскоу с мокрой салфеткой в руке.

— Что за переполох? — строго спросил он. — Что опять за истерика? Еще кто-то из родных умер?

— Да просто анекдот какой-то! — выдохнула Сибил. — Ох уж эти примороженные соседи! Наконец-то получили поделом! — Лежа на спине, она задрала ноги и, переполненная восторгом, принялась ударять каблуками друг об друга.

— Давай уж, выкладывай! — сердито сказал муж. — Во что ты влезла?

— Я? — вскричала она, вскакивая и поворачиваясь к нему лицом. — Ни во что. Это всё они! Эти Вертризы! — Она промокнула глаза платком. — Они были вынуждены продать рояль!

— И что с того?

— Миссис Киттерсби мне всё-всё про них рассказала неделю назад, — продолжила Сибил. — Они давно едва сводят концы с концами, да так, что прошлой зимой ей говорили, что девчонка меняла подошвы и ставила латки на туфли — у того же сапожника, у которого чинит обувь КУХАРКА миссис Киттерсби! Во время приема по случаю новоселья я и сама кое-что заподозрила. На ней не было ни единого настоящего украшения, а если приглядеться, то и платье было перешитое. Мужчины такого не замечают, ты вокруг нее ужом вился, а я сразу увидела, что это за пугало! Конечно, ЭДИТ так горела желанием пригласить ее, и…

— Что? — нетерпеливо спросил он.

— Я тебе скажу, ЧТО! Миссис Киттерсби говорит, у них НИ ГРОША! Совершенно ПУСТЫЕ карманы — и не к кому обратиться! Из всего семейства остались только они, родственники у них очень дальние, да и живут на Востоке и с ними едва знаются. Она утверждает, всему городу любопытно, ЧТО с ними будет. Год или два назад у девицы были все шансы выскочить замуж, но она такая ледышка — распугала всех кавалеров, и те, что делали ей предложение, в итоге женились на других. И слава богу! Как им повезло! Жениться на НЕЙ? Да тот, кто с ТАКОЙ свяжет свою жизнь…

— Безумно смешно, обхохочешься! — саркастически заметил Роскоу. — Так смешно, что я разбил графин и расплескал кварту…

— Погоди! — прервала она его. — Это не всё. Сегодня вечером я сидела у окна и заметила, как на той стороне улицы остановился грузовик, из него вышли люди и направились к их дому. В темноте было не очень хорошо видно, и мне пришло в голову, что они переезжают: миссис Киттерсби упоминала, что дом перезаложен. Но это было бы нелепо, потому как я видела, что девчонка уехала на прогулку с Биббзом. Ну, думаю, надо поглядеть поближе: выскочила из дома, а это РОЯЛЬ! Они его продали и пытались тайком вынести в темноте, чтобы никто не узнал! — Она вновь предалась веселью, но окоротила себя, заметив, что муж вот-вот прервет ее рассказ. — Ну разве не можешь минутку подождать? Старуха следила за погрузкой, она-то себя и выдала. Я сразу догадалась, что она из ханжей, от которых и слова правды не услышишь, однако стоит им начать что-то кому-то объяснять, как они тут же путаются. Ей проще было высказать мне всё напрямик! Да, они его продали; надеюсь, им хоть частично долги выплатить удастся. Они тут всем задолжали, а на прошлой неделе приходил торговец углем и страшно поругался с мистером Вертризом — прямо в дверях. Их кухарка разговаривала с нашей горничной и призналась, что и сама не помнит, КОГДА ей в последний раз платили! Ты хоть раз в ЖИЗНИ про девчонку подобное слышал?

— Какую девчонку? Их кухарку?

— Про девчонку Вертризов! Неужели ты не понимаешь, что наше переселение в этот район стало для них последним шансом? Они как раз шли ко дну, но тут вдруг появляются простодушные и богатенькие Шериданы! И они наряжают дочку в старенькие перешитые платья и посылают добыть Шеридана — и она ДОБЫВАЕТ его! При этом поначалу идет вслепую и строит глазки ТЕБЕ. Сам помнишь, как она ЛИЧНО призналась, что собирается с тобой пофлиртовать, а когда узнала, что ты женат, тут же перекинулась на Джима и вскружила ему голову. О да, Джим попался на крючок — сомнений НЕТ! Но Джиму повезло, на крючке он провисел недолго, потому что ему посчастливилось умереть! — Веселье Сибил испарилось, и она принялась ядовито тараторить: — Ну, тебя она не заполучила: ты женат; и не заарканила Джима, поскольку он умер. И вот они полные банкроты! Но знаешь, что она надумала? Знаешь, КЕМ сейчас занимается?

— Не знаю, — огрызнулся Роскоу.

Сибил вновь перешла на радостный крик:

— БИББЗОМ! Подкараулила его на кладбище и поехала с ним с ПОХОРОН ДЖИМА! А до этого ни разу словом с ним не перемолвилась! Джима-то ХВАТАЛО!

Она принялась раскачиваться взад и вперед на диване.

— Биббз! — визжала она. — Биббз! Роскоу, только ПОДУМАЙ! БИББЗ!

Муж с неприязнью смотрел на нее, но Сибил развеселилась, ее было не остановить.

— А вчера, — продолжала она между припадками смеха, — вчера она вышла из дома… как раз когда он проходил по улице. Наверное, у окошка сидела… ждала возможности; я видела, что и старуха тоже подглядывает из окна! И вчера вечером эта девица затащила его к себе… ПОИГРАТЬ для него — это мне старуха сболтнула! А сегодня заставила его взять с собой покататься на машине! Самое смешное, что они никак не могли понять, в своем ли он уме… не были уверены, а ее всё равно с ним отпустили! Старуха нынче попыталась допросить меня про него. БИББЗ! О, господи! БИББЗ!

Но Роскоу оставался мрачен.

— Тебе всё это кажется смешным? А мне горько слышать подобное. Мне казалось, что женщинам тоже лучше об этом молчать.

— Возможно, — ответила она, став серьезнее. — Возможно, но эти люди такие напыщенные и самоуверенные наглецы. Если бы у них хватило совести стать хотя бы немного приветливее, меня бы, вероятно, всё это не так смешило, но видеть, как, не спускаясь со своего пьедестала на землю, они лопают грязь… ну, по-моему, обхохочешься! Девица восседает, как королева Елизавета, думает, перед ней все падать ниц станут, а когда подползут поближе, она даст им хорошенького пинка старыми латаными туфлями… о, она на ТАКОЕ способна, о да!.. Но вот она припудривается и начинает кокетничать с… БИББЗОМ ШЕРИДАНОМ!

— Послушай, — сурово сказал Роскоу, — мне это совершенно безразлично. Если ты закончила, то позволь поговорить с тобой на другую тему. Я собирался сделать это как раз в тот день, когда мы узнали про Джима.

Сибил мгновенно оцепенела, лишь чуть ярче заблестели глаза.

— Ты о чем?

Он нахмурился и произнес:

— То, что я собирался сказать тогда… — Он замолчал, заметив, что всё еще держит в руке мокрую салфетку. Отбросив ее в угол, Роскоу продолжил: — Никогда не думал, что мне придется говорить такое женщине, на которой ЖЕНАТ, но я хотел спросить, что происходит между тобой и Лэмхорном.

— И? — Сибил дерзко фыркнула.

— Полагаю, что пришло время разобраться с этим. Ты никогда не говорила мне…

— Это ты не спрашивал, — вклинилась она.

— Ну, мы не так уж и часто разговариваем, — сказал Роскоу. — Мне кажется, что мы, как и многие супружеские пары, отдалились друг от друга. Не отрицаю, в этом есть и моя вина. Я рано встаю и ухожу на весь день на работу, а домой возвращаюсь настолько усталым, что перед сном успеваю лишь прочесть газету, если, конечно, в городе нет приличного концерта. До недавнего времени мне казалось, что с тобой всё хорошо, но примерно месяц назад я начал подозревать, что что-то не так. Я не мог не заметить этого.

— Что-то не так? — переспросила она. — Ты о чем?

— Ты изменилась, даже выглядишь по-другому. Стала вся такая напряженная, и взволнованная, и нервная, чуть что дуешься и срываешься. Так вот, с Лэмхорном мы давно общаемся, но вдруг я заметил, что в последнее время ты набрасываешься на него по малейшему поводу, ссоришься с ним как при мне, так и без меня. Когда бы я ни застал вас вместе, вы всегда ругаетесь.

— Так чем ты недоволен? — спросила Сибил, ее дыхание участилось.

— Дело касается здоровья моей жены! — ответил он и быстро заглянул ей в глаза. — Как только начались эти конфликты, ты стала постоянно нервничать. — Он подошел к ней. — Слушай, Сибил, мне необходимо знать, что происходит.

— Необходимо? — окрысилась она.

— Ты вся дрожишь, — серьезно заметил он.

— Да. И я так зла, что одной дрожью тут не обойдется, вот увидишь. Давай же, продолжай!

— Это всё, о чем я собирался поговорить тогда, — сказал он. — Я хотел спросить…

— Да, но то было ТОГДА. Да. А сегодня что тебе надо?

— Сегодня, — коротко и быстро сказал он, — я хочу знать, почему ты названиваешь ему и зовешь к себе, хотя он прекратил ходить сюда.

Она всем видом показала, что понимает, в чем дело, а затем произнесла:

— И о чем еще Эдит попросила расспросить меня?

— Мне нужно знать, что ты говоришь Лэмхорну по телефону, — грозно сказал он.

— Эдит приказала тебе узнать только это? Вы с ней виделись сегодня вечером, вот поэтому ты задержался, ведь так? А она сама не сообщила, о чем мы с мистером Лэмхорном разговаривали по телефону?

— Нет, ничего такого она не говорила! — Роскоу повысил голос. — Лишь сказала: «Передай своей жене, чтобы она прекратила звонить Роберту Лэмхорну и просить о встрече, потому что он не желает ее видеть!» Вот что она сказала! И мне надо знать, что сие означает. Я намерен…

В конце коридора показалась горничная.

— Ужин готов, — сказала она и, бросив взгляд на ссорящуюся пару, тихо исчезла в столовой. Роскоу не обратил внимания на ее появление.

— Я намерен выяснить, что происходит, — заявил он. — Я правда узнаю, что…

Сибил вскочила, почти налетев на мужа, и встала с ним лицом к лицу.

— Ах, ты НАМЕРЕН! — оглушительно вскричала она. — Хочешь разложить всё по полочкам, так? Выслушиваешь, как сестра злобно наговаривает на твою жену, а потом заявляешься домой и устраиваешь сцену перед слугами, унижая меня в их присутствии! Думаешь, эта ирландка не слышала каждое твое слово? Иди туда сам и ешь свой ужин в одиночестве! Давай! Ужинай один — я с тобой есть не собираюсь!

Он попытался удержать ее, но она вырвалась и, задыхаясь, бросилась вверх по лестнице. Дверь ее комнаты с грохотом захлопнулась, в замке громко звякнул ключ.

Глава 18

В последнее утро месяца, проходя в семь часов по коридору второго этажа по пути вниз на завтрак, Шеридан нашел на полу пару исписанных листов. Вечером Биббз не закрыл окно; заметки случайно остались на подоконнике, и не прикрепленные к блокноту листки улетели. Дверь оказалась нараспашку, а когда Биббз вошел в комнату и закрыл ее, он не заметил, что две страницы выдуло в коридор. Шеридан узнал почерк и опустил находку в карман пиджака, намереваясь передать их через Джорджа или Джексона владельцу, но забыл и увез их с собой в город. Днем, оставшись в обеденный перерыв в кабинете в полном одиночестве, он вспомнил про записки, вынул их из кармана и мельком просмотрел. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что это не письма. Шеридан не позволил бы себе читать «частную переписку», попавшую к нему таким вот образом, хотя, «исходя из деловых соображений», он мог бы почувствовать себя обязанным воспользоваться предоставленной возможностью и забыть про такт. Удовлетворившись объяснением, что эти Биббзовы каракули всего-навсего образчик писанины, из-за которой тот не хочет работать в цеху, отец — довольно невинно — подумал, что он вправе прочесть записи.

Иногда случается, что дама вежливо кивает в ответ на поверхностное обобщение собеседника и делает вполне благосклонное лицо, принимая сказанное за аксиому, а потом — несколько дней спустя, когда для автора выдвинутый тезис успевает стать преданием былых времен, громом среди ясного неба звучит ее вопрос: «ПОЧЕМУ вы сказали, что люди, работающие в городе, получают не больше, чем петух в курятнике? Что вы имели в виду?» И спросит она это таким тоном, что разумное объяснение покажется едва ли возможным, настолько ты будешь удивлен, что она восприняла эту мысль всерьез.

И всё же, чего не хватает петуху? У него есть кров и пища; ему тепло зимой; его жены растят не один выводок, а дюжины. Над его головой чистое небо; он вдыхает свежий воздух; он гуляет по апрельскому саду под цветочной сенью. Ему грозит смерть, вероятно, насильственная, но быстрая. Неужели болезнь Мидаса[28] предпочтительнее? Жены и дети петуха должны умереть. Разве жены и дети Мидаса бессмертны? Его жизнь короче, чем у Мидаса, но и Мидас проживает лишь одну шестую срока жизни галапагосской черепахи.

Почтенный труженик-стяжатель получает отпуск, дабы поднабраться свежих сил и продолжить работать, но у него нет ничего, чего бы не было у петуха. В зданиях имеется лифт, петух может взлететь на ветку. Автомобиль доставляет Мидаса к месту работы, петух добывает червяка прямо из-под собственных ног. Временами «деловой человек» ощущает давление, не осознавая его причин, и засиживается за бутылкой до поздней ночи; на следующее утро он ругает свою голову за то, что она мешает работать, — и клянется больше никогда не расслабляться подобным образом. У петуха нет ни давления, ни алкоголя, что свидетельствует в его пользу.

Петух зависим: его жизнью управляют фермер и погода. Мидас зависим — от своих собственных фермера с погодой. Петух думает лишь о настоящем, Мидас запасается впрок. Но что он может запасти на день грядущий? Ничего такого, чего нет у обходящегося без запасов петуха.

Петух и процветающий работник: они рождаются, они копошатся, они любят; они копошатся и любят копошиться; они копошатся и умирают. Ни один из них не видит красоты, не знает познания. В конце концов умирают и Мидас, и петух; у Мидаса лишь одно отличие от петуха: Мидас получает удовольствие от копошения и накопления того, что выхлопотал, — в этом его жизнь, любовь и божество. Но когда он умирает, он не может забрать свое божество с собой. Интересно, можно ли считать достойными только тех богов, что всегда с нами.

Мидас стремится уподобить себе всех окружающих; молодежь обязана расти в его вере…

Здесь рукопись обрывалась, впрочем, Шеридану расхотелось читать дальше. Он скатал листки в шарик и (вложив немалую силу в бросок) закинул его в мусорную корзину у стола; затем, поднявшись, заглянул в «Энциклопедию имен», которую ему много лет назад всучил книготорговец: вот наконец и пришло время впервые раскрыть том — на статье о Мидасе. Прочитав легенду, Шеридан принялся мерить шагами просторный кабинет, не переставая презрительно фыркать. «Дурачина!» — бормотал он. Но эта мысль давно утеряла для него новизну, да и своенравные записи Биббза ничуть его не удивили. Вскоре он выбросил прочитанное из головы.

На него навалилось одиночество: обеденное время давалось Шеридану тяжелее всего. Когда-то они с Джимом обедали вместе. Роскоу предпочитал уезжать в клуб, но Джим с отцом шли в ресторанчик недалеко от Делового центра Шеридана, где двадцать минут поглощали пищу и еще двадцать беседовали и курили сигары. Каждый день Джим заходил за отцом в пять минут первого, а без пяти час Шеридан вновь оказывался на рабочем месте. Но Джим больше не придет, Шеридан один в своем кабинете; со дня смерти Джима он не выходил обедать и никого не посылал за едой, предпочитая поститься до вечера.

В это время он скучал по Джиму больше всего: по его голосу, глазам, рукопожатию, краткому и энергичному, очень деловому. Но не это казалось Шеридану самым мучительным, его скорбь была гораздо глубже. Роскоу, эта старая добрая рабочая лошадка, слушался беспрекословно, к удовлетворению отца, но только в Джиме Шеридан, к радости своей, находил собственные черты. Лишь на Джима можно было положиться в том, что их немалое состояние станет расти год от года. Каждую ночь Шеридан засыпал с мыслью, что благодаря Джиму процветание не остановится. Он верил, что Джим, конечно, станет одним из величайших граждан страны. Ладно, теперь всё зависит от Роскоу!

Вдруг вспомнилось, что он давно хотел задать Роскоу один вопрос. Это не было спешным делом, однако недавно жена упомянула об этом, пусть и мимоходом, и он решил всё же поговорить с сыном. Но Роскоу уже несколько дней не заглядывал в кабинет к отцу, а если они встречались дома, то поднять эту тему не представлялось возможным.

Шеридан дождался четырех — времени, когда от рабочего дня осталось всего ничего, — и спустился на этаж ниже, во владения Роскоу. В приемной офиса, состоящего из нескольких комнат, собралась очередь, и Шеридан предположил, что сын уже беседует с кем-то и их необязательный разговор можно будет опять перенести, но когда он вошел в комнату с табличкой «Личный кабинет Р. Шеридана», Роскоу сидел один.

Он расположился спиной к двери, закинув ноги на подоконник, и не повернулся, когда отец вошел.

— Сынок, в приемной тебя ожидают люди, — сказал Шеридан. — Что случилось?

— Ничего, — не шелохнувшись, пробормотал Роскоу.

— Ну, наверное, ничего страшного в этом нет. Я и сам иногда заставляю ждать! Я хотел задать тебе вопрос, но это можно отложить, если ты думаешь о чем-то важном!

Роскоу не ответил, и отец, повернувшись к двери, помедлил, взявшись за ручку и с любопытством глядя на недвижную фигуру в кресле. Обычно Роскоу радовался его визитам и охотно разговаривал с ним.

— Ты точно в порядке? — сказал Шеридан. — Не заболел?

— Нет.

Шеридан недоумевал, а потом вдруг решил задать тот самый вопрос.

— Я хотел поговорить с тобой о молодом Лэмхорне, — произнес он. — По-моему, твоя мама считает, что он зачастил к Эдит, а ты знаком с ним дольше нас, поэтому…

— Я не буду говорить об этом, — буркнул Роскоу. — Не скажу о нем ни единого слова!

Шеридан удивленно хмыкнул и быстро подошел к окну, встав там, откуда было лучше видно лицо сына. Глаза Роскоу были красны, взгляд пуст, волосы в беспорядке, рот перекошен, кожа смертельно бледна. Отец оцепенел.

— Боже мой! — только и смог вымолвить он. — РОСКОУ!

— Так меня зовут, — сказал Роскоу. — Что уж тут поделаешь.

— РОСКОУ! — Поначалу Шеридан не чувствовал ничего, кроме изумления. Ничто на свете не могло настолько поразить его: он не ожидал, что можно застать Роскоу, этого безукоризненного работягу, в таком состоянии.

— Почему ты пьян? — строго спросил отец. — Ты простудился и слишком много принял на грудь для лечения?

В ответ Роскоу хрипло загоготал.

— Угу! Простыл! Да я в последнее время не просыхаю. Впервые заметили?

— Господи! — вскричал Шеридан. — Я замечал, что от тебя идет запах, но не думал, что ты злоупотребляешь. Фу! Да ты нажрался как свинья!

Роскоу хохотнул и бессмысленно взмахнул правой рукой.

— Свинья! — повторил он с усмешкой.

— Да, свинья! — зло откликнулся Шеридан. — В рабочее время! Я не возражаю, когда кто-то выпьет, ежели захочет, но в свободные часы, а если человек пашет как вол, то я не осужу, увидев, как он раз в два-три года хорошенько надерется. САМ я так не делаю. Но пройду мимо и ни за что не стану принуждать взрослого сына жить по моим законам. Может, я неправ! Ты считаешь, что люди в приемной ждут, надеясь обсудить дела с пьяницей? Думаешь, тебе позволено являться на работу и сидеть тут нетрезвым? О, Господи! Интересно, сколько раз это повторялось, а я ничего не знал? Завтра проверю все твои бумаги, я…

Пошатываясь, Роскоу поднялся и, дико засмеявшись, вцепился, чтобы не упасть, в спинку кресла, в котором только что сидел.

— Гип-гип-ура! — завопил он и продолжил, с трудом выговаривая слова: — Я только за. Заливай зенки, когда захочешь, только не в рабочее время. А на работе ни-ни, ни капельки. Дело есть дело! Вот! Папа, вы правы. Будем пить! Упьемся до смерти! Пошлем всё к чертям, но только если оно не мешает работе!

Шеридан схватил телефон на столе Роскоу и позвонил наверх, в свой офис:

— Аберкромби? Спуститесь к моему сыну Роскоу и избавьтесь от джентльменов, ожидающих встречи с ним в комнате двести четырнадцать. Там сидят Мейплз, Ширмер и два парня от Кинси. Скажите им, что у меня срочные дела, которые нужно обсудить с Роскоу, и пусть придут послезавтра к двум. В кабинет не заходите, не сообщайте, что они ушли: не надо нас беспокоить. А Поли пускай позвонит ко мне домой и вызовет Клауса, чтобы тот прибыл сюда в закрытом автомобиле. Возможно, мы куда-то поедем. Пусть поспешит, а когда машина придет, позвоните мне сюда, в кабинет Роскоу. Приступайте!

Всё это время Роскоу не прекращал заливаться горьким смехом.

— Пьян в рабочее время! Вот жуть-то! Так нельзя! Не напивайся, не играй на деньги, не убивай — в рабочее время ни-ни! В любое другое — пожалуйста. Хочешь кого убить… дождись ухода с работы! Славно! Дело прежде всего, его не порть. Оставь проблемы дома. Не тащи их в контору. Это может делу помешать! Все похороны в воскресенье — иначе страдает работа! И жена в нее пусть не суется! Держи все, все, ВСЕ беды, и печали, и тра… трагедии… держи их ВСЕ дома! Хочешь умереть, иди домой и умирай… в конторе умирать нельзя! Может помешать делу!

Шеридан взял газету со стола Роскоу и сел спиной к сыну, делая вид, что читает. Роскоу, казалось, не замечал нарочитой позы отца.

— Знаете, что я думаю? — продолжал он заплетающимся языком. — Я думаю, что в нашей семье мозги только у Биббза. Работать не хочет, не женат. Джим работал — и умер. Я работал — и женился. Посмотрите на меня! Просто посмотрите, умоляю. Многообещающий молодой предприниматель. Посмотрите, во что я превратился! Всё отлично! — Он оторвал руку от спинки, воздел ее в скорбном жесте и, мгновенно потеряв равновесие, перелетел через кресло и с грохотом растянулся на полу, где пролежал, распластавшись, пару минут, а Шеридан, не отвлекаясь, старательно пялился в газету. Он даже не взглянул, что случилось, когда Роскоу громко шлепнулся на пол.

Придерживаясь за кресло и подтягиваясь, Роскоу медленно поднялся на ноги. Пока лежал на полу, он слегка протрезвел, растеряв вызывающий пьяный пыл. Он потер мутные глаза кистью левой руки.

— Так о чем… о чем вы спрашивали меня?

— Ни о чем.

— Это не так. О чем шла речь?

— Ни о чем. Лучше присядь.

— Вы спросили, что я думаю о Лэмхорне. Вот о чем вы спросили. Так вот, я вам не скажу. Не скажу ни единого слова, будь я проклят!

Задребезжал телефон. Шеридан поднес трубку к уху и произнес:

— Спускаемся.

Затем достал пальто и шляпу Роскоу из шкафа и подал их сыну.

— Одевайся, — сказал он. — Ты едешь домой.

— Хорошо, — послушно пробормотал Роскоу.

Они вышли в вестибюль через боковую дверь, чтобы их не заметили из приемной; Шеридан дождался пустого лифта, остановил его и приказал лифтеру не брать пассажиров, а сразу отправляться вниз. Роскоу не шатало, когда он вышел из здания и сел в автомобиль; через двадцать минут он довольно уверенно прошагал в собственный дом. За всё время отец с сыном не обменялись ни словом.

Шеридан не пошел с Роскоу, направившись к себе в особняк, а там укрылся в своем кабинете, не поздоровавшись ни с кем из домочадцев. Когда он проходил мимо комнаты Биббза, до его ушей донесся веселый молодой голос, счастливо напевавший:

Не боится кто мустанга?

Прыжком в седло,

Чертям назло.

Прочь скорей!

Э-ге-гей!

Впервые в жизни Шеридан слышал, как Биббз соприкасается с музыкой: при нем тот даже никогда не насвистывал — и то, что этот никчемный идиот сегодня веселится, показалось ему последней насмешкой судьбы.

«Дом горит, чокнутый шут распелся», — подумал Шеридан и не стал мешкать, а поспешил к себе в кабинет и заперся там.

Глава 19

Пару часов спустя он вышел к ужину, после того как его позвали дважды, и появился в столовой столь бледный и молчаливый, что жена заговорила с ним, не скрывая тревоги, но была немного успокоена объяснением, что обед «не пошел ему впрок».

Тем не менее чуть позже он разговорился. Биббз, чей аппетит разыгрался не на шутку, накладывал себе добавку — грудку каплуна с подноса белого фрака.

— У петуха и Мидаса имеется еще одно отличие, — мрачно заметил Шеридан. — Мидас может съесть петуха, а петух Мидаса не может. Полагаю, ты упустил это из вида. Мне кажется, здесь у Мидаса преимущество.

Биббзу удалось сохранить самообладание и донести каплуна до тарелки, не уронив.

— Да… и он любит кукарекать об этом, — произнес он.

Ответив на огонь противника таким выстрелом, он вспыхнул — сейчас все могли видеть его румянец — и мать, с удовольствием посмотрев на сына, подумала, что ей, конечно, не понять тарабарщину про петухов и Мидаса.

— Вы только гляньте, как поправился мой мальчик! — воскликнула она. — Биббз, верь мне, в последнее время ты иногда прямо красавчик!

— И знатный бездельник, — хихикнула Эдит.

— Сегодня утром, пока все спали, я кое-что нашел на полу у комнаты Биббза, — сказал Шеридан. — Полагаю, если в этом доме кто-то что-то теряет и надеется на возвращение потерянного, вставать ему следует так же рано, как это делаю я.

— И что он потерял? — спросила Эдит.

— Он знает! — ответил отец. — По-моему, я забыл принести это домой. Я просмотрел найденное… подумал, вдруг что-то важное, раз принадлежит такому работяге, как он. — Шеридан притворился, что ищет потерю в карманах. — Так ЧТО же я с этим сделал? Ах, да! Помнится, я оставил это в конторе… в мусорной корзине.

— Там этому самое место, — пробормотал всё еще красный Биббз.

Шеридан ухмыльнулся.

— Вероятно, очень скоро ты будешь подниматься рано и находить потерянное до того, как я его обнаружу!

В словах прозвучала угроза, и чуть позже этим же вечером Биббз повторил ее суть в разговоре с Мэри Вертриз — они успели сблизиться до такой степени.

— Наконец мой час пробил, — сказал он, когда они сидели в печальном свете газовой лампы в комнате, осиротевшей без рояля. Исчезновение инструмента настолько расстроило мистера и миссис Вертриз, что с того черного дня ни один из них не заходил сюда. Но Биббз не чувствовал ни грана меланхолии в тусклом мерцании единственного газового рожка, к тому же ни одна комната, озаренная присутствием Мэри, не могла показаться ему осиротевшей. Его голос звучал весело, без намека на грусть.

— Да, пробил. Я увиливал и оттягивал, но больше не могу. Теперь мой черед идти к нему… по крайней мере, это возможность сохранить лицо. Он не шутит, пришла пора привести приговор в исполнение. Тяжкий труд пожизненно, как я понимаю.

Мэри покачала головой.

— Поверить не могу. Он слишком добр.

— Думаете, мой отец ДОБРЫЙ? — Биббз уставился на нее.

— Да. Уверена в этом. Я чувствую, у него большое, чудесное сердце. Просто он добр по-своему — и не может иначе.

— Ну да, — сказал Биббз. — Если под словом «добрый» вы понимаете именно это!

Она серьезно взглянула на него, по-дружески и искренне сопереживая.

— Вам действительно будет так тяжело?

— Ах, теперь пора пожалеть себя! — воскликнул он с улыбкой. — Это была последняя искра бунта. Никто не возражает против труда, если работа по нраву. В мире не осталось бы бездельников, если бы всем удалось найти работу, к которой у них лежит душа, но единственное дело, что привлекает меня, бесполезно — и я вынужден от него отказаться. Завтра мне предстоит стать поденщиком.

— На что это будет похоже?

— Поднимусь в шесть, — ответил он. — С собой возьму обед в корзинке — это так аристократично и неудобно. У всех остальных будут жестяные коробки, а жестянки гораздо практичнее. Выйду из дома в половине седьмого, а в семь буду стоять в рабочем комбинезоне в цеху. В полдень мне дадут часок передохнуть, а с часу до пяти опять работа.

— Но что это за работа?

— В физическом смысле она совсем не изматывает. Они бы поручили мне что посложнее, но у меня недостаточно сноровки.

— Что вы будете делать? Вот что меня интересует.

— В прошлый раз, — сказал Биббз, — я стоял на так называемой «резке побочной продукции», туда же и отправлюсь теперь.

— А можно подробнее? — настаивала она.

Биббз объяснил:

— Всё очень легко и просто. Я засовывал длинные цинковые ленты в пару стальных зажимов, а оттуда выходили кружочки. Я следил, чтобы лента заходила в машину под определенным углом, но даже это у меня не получалось.

Он старался говорить веселее, но всё равно несколько побледнел, а в глубине глаз затаилась мука. Наверное, он понимал это и не хотел, чтобы она ее заметила, потому отвернулся.

— Весь день вы будете делать только это? — спросила Мэри, и Биббз кивнул. — Поверить не могу! — воскликнула она. — ВЫ будете вставлять цинковую полосу в станок по девять часов в день! Неудивительно… — Она замолчала, но, внимательно взглянув на него, продолжила: — Я бы и не ожидала, что вы В ЭТОМ преуспеете!

Он горестно рассмеялся.

— Стыдно признаться, но, по-моему, всему виной шум. Понимаете, станок очень мощный, а когда аппарат откусывает кружок, стоит ритмичный лязг.

— С какой частотой?

— В минуту делается шестьдесят восемь дисков, чуть чаще, чем по одному в секунду.

— А вы близко стоите?

— Ах, рабочий в это время находится вплотную к станку, — ответил он, несколько оживившись. — Другие справляются. Понимаете, всё дело во мне. У меня дурацкая привычка отдергиваться от проклятой штуковины: я дергаюсь и чуть-чуть пячусь каждый раз, когда раздается лязг, и ничего не могу поделать с этим. Все остальные в мастерской надо мной посмеивались, они обрадуются, когда я вернусь. Я веселил их днями напролет.

На сей раз это Мэри отвернулась от Биббза; она сидела, поставив локоть на подлокотник кресла и опершись о ладонь щекой. Ее горящий взгляд вперился в стену.

— Не верю, что кто-то может так поступить с вами, — тихо произнесла она. — Нет. Он не добр. Он должен гордиться, что предоставляет вам возможность писать книги; это великая честь, помогать вам печататься…

— Вы разве ЕГО не поняли? — перебил Биббз, и в его голосе звучала ирония. — Да если б он прислушался к вам… только представьте, что он внял вашим словам: тогда бы по всей стране была развешена реклама, составленная Р.Т.Блоссом «Читайте Б.Шеридана. Внемлите Энергии Стиха!» Нет. Он просто ни за что бы не стал… Но что толку в рассуждениях? Я так и не написал ничего достойного печати, никогда не напишу.

— Напишете! — воскликнула она.

— Просто вы никогда не видели, что за пустяки я царапаю.

— Вы сами не хотите показывать, но я УВЕРЕНА, у вас получилось бы! Да, жаль!

— Да нет, — честно признался Биббз. — Не получилось бы. Но вы самая добрая леди в этом мире, мисс Вертриз.

Она бросила на него взгляд — такой же добрый, как, по словам Биббза, она сама.

— Не надо так, — вырвалось у нее. — Я про «мисс Вертриз». Я всегда, с самой первой нашей встречи, мысленно называла вас по имени. Не могли бы вы называть меня «Мэри» и на «ты»?

Биббз был изумлен, он сделал глубокий вздох, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты будешь меня так называть? — спросила она, ничуть не кокетничая.

— Если б я МОГ! — прошептал он.

— Ах, как это мило! — Она засмеялась. — Ты так искренен, и приятно иногда видеть, что ты еще и галантен, для разнообразия. — Она неожиданно вновь стала серьезной. — Временами я слышу свой смех будто со стороны. И звучит он так, словно предвещает несчастье. — Она беспокойно поднялась, пересекла комнату и прислонилась к стене, лицом к нему. — Тебе действительно ПРИДЕТСЯ вернуться в то место?

Он кивнул.

— А в тот раз, когда ты был там…

— Это было давно, — сказал Биббз. — Два года назад. Но мне претит не столько повторение, сколько…

— В чем там дело? — подсказала она, когда он прервался.

Биббз застенчиво взглянул на нее.

— Я хочу это сказать, но… но когда пытаюсь, как будто натыкаюсь на стену. Я…

— Продолжай. Говори как есть, — попросила она. — Ты не скажешь ничего такого, что может мне не понравиться.

— Сомневаюсь, что вам… тебе будет дело до моих слов, — ответил он, неловко поерзав в кресле и глядя себе под ноги — он определенно чувствовал себя не в своей тарелке. — Видишь ли, всю свою жизнь, до встречи с… тобой, если мне было необходимо что-то сказать, я это не говорил, а записывал. Говорить мне в новинку, и это… ну, ничего с этим не поделать: мне всегда казалось, что никакая у меня не жизнь. Я никогда никому не был нужен, у меня самого ничего не было, разве что беспорядочные размышления. Но теперь всё переменилось: я по-прежнему никому не нужен и даже не представляю, понадоблюсь ли когда-нибудь, но у меня самого появилось нечто ценное. Я познал красоту и счастье, и сейчас моя жизнь видится мне… то есть я рад, что я это пережил! Вот и всё; а подарила мне это ты, разрешив иногда бывать рядом, и вот у меня есть эти странные, прекрасные, счастливые мгновения!

Он ни разу не взглянул на нее, а когда договорил, излив всё, что было на душе, не поднял глаз, неловко устремленных вниз. Мэри молчала, но по тихому шороху ее платья он понял, что она вернулась в свое кресло. В доме царило безмолвие; в пустой старой комнате было настолько тихо, что скрип, раздавшийся из стены, показался резким и громким.

И всё же, когда Мэри наконец заговорила, ее было едва слышно.

— Если ты был… счастлив… дружить со мной… ты, наверное, захочешь… продолжения нашей дружбы.

— Да, — так же тихо ответил Биббз.

— Ты захочешь, чтобы мы дружили до конца наших дней, правда?

— Да, — выдавил он из себя.

— Но сейчас ты во всем мне признался, потому что полагаешь, что дружбе конец.

Он старательно избегал смотреть на нее.

— Ну, поденщик не может заявиться в своей робе…

— Нет, — неожиданно резко перебила она. — Ты сказал, что делаешь это, так как уверен, что цех убьет тебя.

— Нет же!

— Да, вот что ты имел в виду! — Она вскочила и подошла к нему. — Или считаешь, что опять попадешь в лечебницу. Не отрицай этого, Биббз. Вот видишь, как легко мне называть тебя по имени! Я твой друг, иначе это не было бы так просто. Если ты не скрывал ничего и говорил всё как есть — а это так, я точно знаю! — ты не вернешься в лечебницу. Цех не посмеет убить тебя. Ни за что!

Наконец Биббз поднял взгляд. Она стояла перед ним, прямая и высокая, прекрасная в своем порыве, ее глаза сверкали от слез.

— Если я тебе ДОРОГА, — воскликнула она, — тебе ничто не сможет навредить! Возвращайся на работу — но вечером приходи ко мне. Пусть машины лязгают по шестьдесят восемь раз в минуту, помни, что каждый раз, когда шум оглушает тебя, он приближает вечер и встречу со мной!

Биббз, пошатываясь, встал.

— Ты… — выдохнул он.

— Каждый вечер, милый Биббз!

Он онемел от изумления.

— КАЖДЫЙ вечер. Я буду ждать тебя. Они не посмеют опять сделать тебе больно! — Она протянула ему руку, и он сжал ее, сильную и теплую, своей дрожащей ладонью. — Если бы было можно, я бы пошла вместе с тобой скармливать куски цинка машине, — продолжила она. — Но я весь день буду думать о тебе. Не забывай, рядом с тобой друг. А когда работа будет сделана… не послужит ли вечер наградой за день?

Она будто светилась, и его ослепило сияние ее доброты. Но он лишь прохрипел в ответ:

— Думать, что ты там… со мной… стоишь около старого пожирателя цинка…

И они рассмеялись, обменявшись взглядами, и наконец Биббз понял, что значит не быть одиноким в этом мире. У него появился друг.

Глава 20

Несколько минут спустя Биббз вернулся в Новый дом и обнаружил, что отец в одиночестве сидит у камина в библиотеке. Он сразу прошел к нему:

— Я вылечился, отец, — сообщил он. — Когда мне возвращаться в цех? Я готов.

Безутешный и мрачный старик не выразил никакой радости.

— Я засиделся здесь, чтобы дать тебе последний шанс сказать что-то подобное. По моими подсчетам, для этого самое время! Мне просто захотелось узнать, хватит ли у тебя мужества не заставлять тащить тебя туда за шкирку. Вчера вечером я решил, что дам тебе еще только один день. Ладно, ты успел раньше — почти в последний момент! Неплохо. Начинаешь завтра. Как раз первое число. Сумеешь встать вовремя?

— В шесть, — тут же ответил Биббз. — И я хотел сказать… что иду туда «с легким сердцем». Как вы говорили: пойду, и мне понравится!

— Это ТВОЕ дело! — проворчал отец. — Тебя вновь определят на станок для цинковых лент. Будешь получать девять долларов в неделю.

— Больше, чем заслуживаю, — весело откликнулся Биббз. — Кстати, когда я писал ту чепуху о «Мидасе», я писал не про ВАС. Я имел в виду…

— Да какая, к чертям, разница, кого ты имел в виду!

— Просто подумал, что вам надо знать. Спокойной ночи, отец.

— Спокойной!

Шаги Биббза, поднимающегося на второй этаж, стихли, и дом погрузился в безмолвие. Какое-то время Шеридан сидел, сердито глядя на пламя, вдруг на лестнице зашаркали тапочки, и в дверях появилась миссис Шеридан. Ее помятое лицо и неразбериха в одежде говорили, что она долго и безуспешно пыталась заснуть на одном боку, но затем встала проверить, не вломились ли в дом воры.

— Папочка! — сонно воскликнула она. — Ты что не в постели? Наверно, одиннадцать уже пробило!

Зевнув, женщина уселась рядом с мужем и протянула руки к огню.

— Что стряслось? — спросила она. Тревога в ее голосе вяло боролась с сонливостью. — Я видела, за ужином тебе было не по себе. Тебя что-то грызет, и это не то, что Джима больше нет с нами. Что печалит тебя, папочка?

— Ничего.

Она чуть ухмыльнулась.

— МНЕ-то не рассказывай! Ты ведь здесь Биббза поджидал?

— Завтра утром он идет работать в цех, — сказал Шеридан.

— Туда же, куда и раньше?

— ИМЕННО!

— Сколько… сколько ты там его продержишь, папочка? — робко спросила она.

— Пока до него НЕ ДОЙДЕТ! — Несчастный отец хлопком сложил ладони вместе, встал и принялся ходить по комнате, как привык во время разговоров. — Он вернется к станку, который так и не сумел освоить за те полгода, что проработал на нем, и не уйдет, пока не НАУЧИТСЯ с ним обращаться! Думаешь, этот балда хоть раз спросил себя, ЗАЧЕМ мне это надо? Нет! А сам я ему не скажу! Когда он начал работать, я приказал поставить его на самую простую операцию в цеху — и он на ней застрял! Ну как он управится с целым предприятием, если не может освоить простейший автомат? Я послал его туда, чтобы научить РАБОТАТЬ. И что вышло? Ему не ПОНРАВИЛОСЬ! Да он с малых лет, как осёл, упорствовал в нежелании мне подчиняться. Уж не знаю, по какой причине он так поступал, но это надо из него выбить. Сейчас труд сложнее, чем в нашей молодости. Если не брать в расчет профсоюзы, то дело обстоит так: ты сможешь руководить рабочими, только если сам побывал на их месте. Вот мне и хотелось, чтобы Биббз изучил людей и дело, а ОН застрял на первом же задании! Так-то, и эта его пробуксовка длится уже почти три года. Если он сломается опять, я опущу руки! Правда, иногда мне кажется, что еще немного, и я тоже сломаюсь!

— Так я и думала, что ты что-то скрываешь, — сказала миссис Шеридан, зевнув и моргнув одновременно. — Но утро вечера мудренее, пойдем спать, или ты не закончил?

— Вот представь, что что-то случилось с Роскоу, — продолжил муж. — И на что мне после этого надеяться? На кого положиться, чтобы дело не развалилось? На балду! На балду, который не в силах вставить полосу цинка в станок!

— А что с Роскоу? — Она опять зевнула. — Уж о Роскоу беспокоиться нечего, папочка. Он у нас самый крепкий. Здоровее его я никого и не знаю. Насколько помню, он за пять лет и насморка не схватил. Иди-ка ты спать, папочка.

— А представь, что с ним стряслась БЕДА. Ты не знаешь, как нынче тяжело управляться с делами — просто держаться НА ПЛАВУ, не говоря уж о преумножении, о котором я пекусь. Я слишком часто видел, как состояния, большие и малые, разлетаются на куски. Говорю тебе, стоит хозяину умереть, из леса выходят волки, стая за стаей, и так и норовят отхватить кусок; и ежели дети покойного не при делах, не корпят над ними круглыми сутками, волки растащат всё, над чем он всю жизнь работал. Растащат? Да я видел, как крупные капиталы исчезают в воздухе, подобно пеплу в ураган, так что остается одно пустое место — и не угадаешь, что на нем было! Это происходит вновь и вновь. Господи! Как только подумаю, что и со МНОЙ случится такое! Я этого не заслужил: никто не вкладывался в своих сыновей так, как я. Я старался-старался-старался вырастить мальчиков настоящими бойцами, способными разогнать волков, учил их строить и преумножать. Говорю тебе, нынче деловая жизнь не синекура — нужно держать ушки на макушке. Иногда посмотришь вокруг и вдруг покажется, что настал золотой век, но тут же кто-нибудь по соседству возопит о «великом смятении». И ты уже ПОКЛЯСТЬСЯ готов, что так оно и есть — грядут беды! И ни один мудрец на свете не скажет, что в конце концов с нами станет, когда котел нашей жизни взорвется, но все видят, как в нем что-то закипает и бурлит. Наша страна слишком долго наполняла его, черпая всякую всячину по всему миру, и старые добрые деньки позади, их не вернуть. Церковь давно не та. Всё не то, перевернулось с ног на голову, рост не остановить — корни не помещаются в земле и прут наружу. Кругом жуткая суматоха, и если хочешь удержаться на вершине, приходится скакать и изворачиваться. Везде лукавцы! Мир кишит авантюристами: они сбегаются, как тараканы, стоит им прослышать, что где-то можно поживиться. Прут напролом или идут окольными путями, но в основном не мудрят и не брезгуют ничем! Приходится ДРАТЬСЯ за своим же горбом заработанные деньги. Куда ни плюнь, везде неуемные стяжатели с одним-единственным девизом: «Грабь ближнего, пока он не ограбил тебя!» А когда такой, как я, создает что-то значительное и хорошее и это значительное и хорошее преумножается и растет, эти парни не упускают возможности подлезть поближе, отхватить кусок и написать на нем свое имя! И что проку от того, что я жил на свете, если такого расклада не миновать? Что с того, что я трудился не покладая рук и прирос к делу душой, если всё развеется в пух и прах, стоит мне сойти в землю?

Он мерил шагами длинную комнату и жестикулировал — едва замечая встревоженную и сонную женщину у камина. Он рвал и метал, слова лились из него горьким потоком:

— Думаешь, сейчас молодые люди могут позволить себе почивать в праздности? Говорю тебе, такого не было и прежде, раньше тоже этого позволить себе никто не мог. Пока лежебока дрыхнет, его разорят, да, Богом клянусь! Стоит прилечь, и тебя сожрут прямо во сне! Но человек живущий способен расти, пока головой не коснется небес! Сейчас время дельцов, в прошлом были времена солдат и времена политиков, но сейчас НАШЕ время! И в выходные нельзя дремать — кругом суматоха! Кругом смятение! И надо выходить и жить этим, дышать этим, сделать это своей СУТЬЮ — или ты всего-навсего мертвец, воображающий, что живешь. Именно так живет и не живет мой сын Биббз, но теперь ему лучше встряхнуться, и выйти, и следовать моей стезе. Ведь если что-то случится с Роскоу…

— Ох, хватит тебе тревожиться из-за домыслов, — прервала его речь миссис Шеридан, рассердившись настолько, что на какое-то мгновение и правда проснулась. — С Роскоу ничего не случится, ты понапрасну мучаешь себя. Да ПОЙДЕШЬ ты, в конце концов, спать?

Шеридан застыл.

— Ладно, мамочка, — скорбно вздохнув, промолвил он. — Пойдем. — И выключил электрический свет, оставив только розоватое сияние пламени в камине.

— Ты разговаривал с Роскоу? — Жена зевнула и, вновь охваченная сонливостью, неловко поднялась. — Сказал ему о том, о чем я говорила тебе на днях?

— Нет. Скажу завтра.

Но Роскоу не появился на работе ни завтра, ни послезавтра, а сам Шеридан счел неприличным без приглашения наведаться в дом сына. Он ждал. Наконец, на четвертый день месяца, в девять утра, когда Шеридан сидел в кабинете один, к нему вошел Роскоу.

— Мне там внизу сообщили, что вы желали меня видеть.

— Присаживайся, — сказал Шеридан, поднимаясь на ноги.

Роскоу сел. Отец приблизился к нему, подозрительно принюхался и отошел с печальной улыбкой на лице.

— Вот ведь! — воскликнул он. — Всё не просыхаешь!

— Да, — подтвердил Роскоу. — Утром пропустил пару стаканчиков. И что с того?

— Сдается мне, зря я не усыновил какого-нибудь приличного парня, — ответил отец. — Или не привел Биббза прямиком на твое место, раз уж он поправился. Точно, так и поступлю!

— Вам и карты в руки, — мрачно поддакнул Роскоу.

— Когда всё это началось?

— Я всегда понемногу прикладывался к бутылке. С самых ранних лет.

— Не надо со мной так говорить! Ты знаешь, о чем я.

— Ладно, не помню, чтобы я перебирал в рабочее время… до того дня.

Шеридан накинулся на него:

— Врешь. Я поговорил с Рэем Уиллзом из твоего офиса. Он не хотел предавать тебя, но я поднажал, и он сдался. До этого ты дважды напивался так, что не мог работать. И в последние три недели ты ежедневно уходил на несколько часов в город и возвращался пьяным. Я проверил документацию. В твоем отделе простой. Ты не занимался делами по меньшей мере месяц.

— Всё так. — Роскоу поник под таким допросом с пристрастием. — Всё верно.

— И что ты собираешься с этим делать?

Роскоу низко опустил голову.

— Отец, мне невыносимы разговоры об этом, — умоляюще произнес он.

— Ну уж нет! — возопил Шеридан. — А мне каково? Что, по-твоему, испытываю Я? — Он со стоном опустился в кресло за большим столом. — Мне не менее тяжело говорить, чем тебе слушать, но я намерен докопаться до сути, я тебя приведу в порядок!

Роскоу беспомощно помотал головой.

— Вам со мной не справиться.

— Посмотрим! — сказал Шеридан. — Иди в свой кабинет и не прикасайся к бутылке, пока я не закончу дела, иначе мне придется нанять пару громил, чтоб ходили за тобой по пятам и выбивали виски прямо из рук, как только заметят у тебя бутылку.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Роскоу, в глазах его читалась обида. — Я пью не оттого, что меня терзает жажда.

— Хорошо, что там у тебя на душе?

— Ничего. Ничего, что касалось бы вас. Говорю вам, ничего.

— Вот и поглядим! — Шеридан был раздражен. — Некогда мне с тобой сегодня возиться, вставай-ка со стула и иди к себе в кабинет. Завтра приведешь жену к нам на ужин. Вы не пришли в прошлое воскресенье — придете в это. Вот и потолкуем вечерком, пока женщины будут слушать фонограф. Сможешь продержаться трезвым до той поры? Лучше сам признайся, потому что я то и дело стану посылать к тебе Аберкромби, а он мне всё расскажет.

Роскоу задержался на пороге.

— Вы сказали об этом Аберкромби? — спросил он.

— СКАЗАЛ! — Шеридан презрительно хохотнул. — Полагаешь, что кто-то в этом треклятом здании, включая распоследнего лифтера, не знает об этом?

Роскоу надвинул шляпу на глаза и вышел.

Глава 21

Кто заглянет в глаз мустангу?

Цоки-цок-цок! Трам-тарарам! Бах!

Распевал Биббз, но из-за грохота механизмов эти музыкальные экзерсисы оставались неслышны его товарищам по цеху. Он давным-давно понял, что лязг ритмичен — и невыносим; однако сейчас, на четвертый день после возвращения на работу, он сопровождал звук ударов и скрежет металла веселыми ковбойскими песнями, не стесняясь импровизировать и передразнивать пожирателя цинка:

Отважен и смел —

Бах! — забраться сумел

Прыжком в седло,

Чертям назло.

Прочь скорей!

Эге-гей!

Кто посмотрит — цок-цок, трах-бах, бум!

Это крах, вниз трах-бах!

Сквозь тьму лечу,

Кричать хочу.

Прочь с пути! Бубух!

Мустанг, лети! Вух!

Трах-бах! Клац, бряк! Бах, бум, бум!

Огромная комната беспрестанно содрогалась от металлического грохота; сильно пахло смазкой; пол беспрерывно трясло; всё находилось в движении — усталому глазу было не за что зацепиться и передохнуть. Когда Биббз впервые попал в цех, его сразу начало мутить, а за полгода работы там легкое подташнивание переросло в полуобморочное состояние. Но сейчас он чувствовал себя неплохо. «Я весь день буду думать о тебе. Не забывай, рядом с тобой друг». Он видел ее рядом, около себя, и грязный, гремящий цех озарялся светом. Поэт был счастлив на заводе, он и в цеху оставался поэтом. И кормил старого пожирателя цинка, напевая:

Прочь скорей!

Эге-гей!

Трах-бах, трах-бах, клац!

В глазах огонь,

Его не тронь!

Эге-гей!

Трах, бам, бум! Бам, КЛАЦ!

Он и не заметил, как рабочие заволновались: они узрели большого босса и теперь ухмылялись, наблюдая, как он с доктором Гурнеем стоит за спиной увлекшегося Биббза. Шеридан кивнул тем, кто был у соседних станков (он знал почти всех работников по именам), и сосредоточился на сыне. Биббз трудился не покладая рук, ни разу не отвернувшись от машины. Иногда он перемежал музыкальную программу наставлениями железяке: «Давай-давай, старая погремушка! Лопай! Только не подавись вкуснотищей. Пережевывай тщательнее, свинтус! И тогда ни один кусок не застрянет в твоей глотке. Хочешь еще? Вот тебе хорошенькая, блескучая штуковина».

Оглушительный шум поглощал все звуки, но Шеридан поднес губы вплотную к уху Гурнея и закричал: «Сам с собой разговаривает! Господи!»

Гурней ободряюще засмеялся и покачал головой.

Биббз вернулся к пению:

Клац! Клац, бух, клац! Вот так я!

Кто заглянет в глаз мустангу?

Отважен и…

Отец схватил его за руку.

— Стой! — рявкнул он. — Дай Я покажу тебе, как правильно вставлять ленту. Бригадир говорит, что сейчас ты справляешься лучше, но всё равно делаешь не так… Посторонись, дай мне показать.

— Вы бы поосторожнее, — предупредил Биббз, делая шаг в сторону.

— Осторожнее? — Шеридан фыркнул и взял кусок цинка из ящика. — А о чем это ты болтал сам с собой? Пытаешься убедить себя, что свихнулся от обид?

— От обид? Нет! — прокричал Биббз. — Я ПЕЛ… потому что мне «нравится»! Я же говорил вам, что вернусь сюда с «легким сердцем».

Наверное, Шеридан не расслышал. По крайней мере он ничего не ответил, сосредоточившись на работе. Он неловко вставил цинковую полосу в станок — результат был плачевный.

— Ну вот! — возгласил он. — Так и надо. Смотри и учись. Дело пустячное, ежели подойти к нему с умом. — Но всё происходящее говорило о том, что приложения ума делу не хватало. Шеридан не унимался: — Всего-то и надо, что следить, чтобы ленту прижало…

— Осторожнее с руками, — предостерег Биббз, подавшись вперед.

— А что с руками? Надо…

— Берегись! — в один голос закричали Биббз и Гурней и подскочили к Шеридану. Но его правая рука успела уехать слишком далеко вслед за лентой, и пожиратель цинка отхватил кончики указательного и среднего пальцев. Шеридан громко чертыхнулся и принялся мотать кистью, разбрызгивая красные капли на себя и Биббза, но Гурней сразу пережал ему запястье и строго сказал:

— Пойдемте отсюда. Поднимемся в уборную в конторе. Биббз, прихвати мой саквояж. Он в автомобиле, на улице.

Когда Биббз пришел с сумкой в туалет, он увидел, что врач по-прежнему сжимает запястье Шеридана, держа поврежденную руку над раковиной. Шеридан был бледен и растерял весь задор. Когда Биббз отдавал саквояж Гурнею, отец со злобой оглянулся на сына.

— Отправляйся работать, — приказал он. — Видали мы ранения и похуже, чем эта царапина от точилки для карандашей.

— А вот и нет, не видали! — сказал Гурней.

— Видали! — огрызнулся Шеридан. — Биббз, вернись к станку. Нечего стоять столбом и глазеть, как старина Гурней старается проснуться, обрабатывая царапину, хотя всего-то и требуется чуть-чуть пластыря. Я поскользнулся, иначе ничего бы не случилось. Иди работать.

— Хорошо, — ответил Биббз.

— ЭЙ! — взревел Шеридан, когда Биббз выходил. — И осторожнее, когда работаешь! Слышишь, что говорю? Я поскользнулся, потому и поцарапался, но тебе… тебе наверняка руку целиком оттяпает! Не спи у станка!

— Хорошо, сэр. — И Биббз в раздумьях вернулся к пожирателю цинка.

Полчаса спустя доктор Гурней постучал его по плечу и пригласил с собой, туда, где можно было разговаривать.

— Я отправил его домой, Биббз. Ему надо быть аккуратнее с рукой. Снимай комбинезон. Я проедусь с тобой и довезу до дома.

— Не могу, — сказал Биббз. — Обязан работать до гудка.

— Нет, надо идти, — ответил врач, подавляя зевок. — Он хочет, чтобы ты проехал со мной для осмотра, я должен выяснить, как эти четыре дня за станком отразились на твоем здоровье. Кажется, вы расстроили старика всем семейством, дружно, в его же доме! Хотя осмотр тут и не нужен. Чтобы всё видеть, мне не надо и глаз открывать…

— Вы и не открываете, — вставил Биббз.

— Я вижу, что ты начал по меньшей мере в хорошей форме. Откуда такая перемена?

— Влюбился в станок, — сказал Биббз. — Подружился с ним. Пою ему серенады, мы беседуем — и он отвечает.

— Правда-правда? И что он говорит?

— То, что мне хочется услышать.

— Ну-ну! — Доктор потянулся и постучал ногой по полу. — Но тебе лучше отправиться со мной и прокатиться. Можешь воспользоваться временем, что он выделил на твой осмотр, как пожелаешь, и…

— Ни за что, — возразил Биббз. — Я останусь с пожирателем цинка до пяти. Говорю же, он мне НРАВИТСЯ!

— Тогда, полагаю, это конец твоим мечтам писать.

— Не знаю, — задумчиво ответил он, — но пожиратель цинка хотя бы не мешает мне размышлять. Это лучше, чем корпеть над счетами, уж в этом я уверен. Не хочу ничего менять. Буду рад жить так, как сейчас, до конца своих дней.

— Чёрта вокруг пальца обводишь! — воскликнул Гурней. — А твой отец прав, когда убеждает меня, что ты непрост. Может, Господь и ведал, что творил, когда лепил тебя, но почему-то в это не верится! Ладно, я пошел. Возвращайся к своему кровожадному станку. — Он залез в автомобиль, который водил сам, но чуть задержался, добавив: — Мне удалось убедить старика, что ты его предупреждал — далеко руку запускать нельзя, а он поранился из-за того, что проигнорировал твое предупреждение, к тому же пытался показать тебе, как делать то, что ты сам умеешь делать гораздо лучше него. Передай, я заеду завтра утром узнать, как он там, и сменить повязку. До встречи.

На следующее утро врач нанес обещанный визит и сделал больше, чем просто поменял бинты на поврежденной руке. Рана оказалась серьезной, и Гурней долго с ней провозился. Сам же Шеридан презрительно фыркал и протестовал так, что его пришлось не на шутку припугнуть ампутацией, лишь бы он вел себя спокойнее. Он спустился к столу с рукой на перевязи, всем видом показывая, что творится настоящее безобразие, а когда его спросили о здоровье, он воспринял это как намеренное оскорбление. Миссис Шеридан в течение дня несколько раз не смогла сдержать порыв позаботиться о муже, и он ее одергивал столь грубо, что она испуганно бледнела, посему, когда Роскоу и Сибил пришли в пять, она поспешила предупредить их о том, чтобы они ни в коем случае не касались в разговоре его травмы, а по возможности вообще не смотрели на повязку.

По воскресеньям Шериданы ужинали в пять. Сибил с большим трудом давалось приходить точно в срок, а не чуть раньше или позже; через две минуты после прибытия супругов все члены семьи сидели за столом.

То было мрачное собрание, полное зловещих знамений. Сам воздух звенел от напряжения, каждую секунду от малейшей искры мог произойти взрыв, а выражение лица, с каким миссис Шеридан взирала на мужа, ни на миг не отрывая взгляда, скорее подобало молитвенному экстазу. Эдит была бледна и сосредоточена. Роскоу выглядел больным; Сибил выглядела больной; Шеридан выглядел больным и раздраженным. Биббз казался румянее любого из них, лицо его будто озарилось внутренним светом. Это нескрываемое счастье словно бросало вызов тяжелой атмосфере, царившей в доме.

Эдит почти не ела, но не осмеливалась поднять глаз от тарелки. Она ни разу не посмотрела на Сибил, хотя та время от времени нехорошо косилась на нее и тут же отводила взгляд. Роскоу не проглотил ни крошки, но, как и сестра, уставился в тарелку и притворился, что созерцает кушанье на ней, погружая в него вилку, но так и не поднимая ничего ко рту. Он ни разу не взглянул на отца, хотя отец всё это время не сводил с него глаз. Между Эдит и Сибил, как и между Роскоу и отцом, будто протянули беспроводной телеграф, по которому беспрерывно шли сообщения, хотя вся живительная церемония воскресной трапезы проходила в изредка прерываемом молчании.

— Ты не был этим утром в церкви, Биббз? — спросила мать, пытаясь хоть как-то разбавить эти жуткие паузы.

— Что вы сказали, мама?

— Ты не ходил этим утром в церковь?

— По-моему, ходил, — ответил он из своего счастливого забытья.

— По-твоему! Ты разве не уверен?

— Ах, да. Да, в церковь я ходил!

— В какую?

— В кирпичную, что дальше по улице.

— И о чем была проповедь?

— Что, мам?

— Ты меня плохо слышишь? — воскликнула она. — Спрашиваю, о чем была проповедь?

Он встряхнулся.

— По-моему, она была… — Биббз нахмурился, силой воли заставляя себя вспоминать. — По-моему, там говорили что-то про Библию.

Облаченный в белый фрак Джордж с радостью воспользовался возможностью выскользнуть из столовой и поделиться услышанным с «мистром» Джексоном, фыркая тому в плечо:

— Он даж не знает, была ль там пропыведь! — сказал он в заключение пересказа диалога хозяев. — Он токмо и помнит, что был с соседской леди!

Джордж не ошибся.

— Ты ходил в церковь один, Биббз? — спросила Сибил.

— Нет, — ответил он. — Не один.

— Вот как?! — Сибил произнесла это восклицание с интонацией насмешливого вопроса, а затем повторила, уже утвердительно, весело показав, что всё и так ясно: — Вот как!

Биббз пристально смотрел на нее, ожидая продолжения, но она молчала. Этот разговор стал завершением мрачного пиршества.

Наконец подали кофе, его быстро выпили, и компания разбрелась по особняку. Биббз отправился за отцом и Роскоу в библиотеку, однако ему сразу дали понять, что он там лишний.

— А ТЫ иди слушать фонограф с женщинами, — приказал Шеридан.

Биббз уступил со словами:

— Иногда мне кажется, что с вами невозможно поладить!

Тем не менее он послушно прошел в комнату, всю в позолоте и парче, куда, следуя воскресной традиции, беспрекословно удалились его мать, сестра и невестка. Эдит сидела в уголке, постукивала пяткой о пятку и взирала на остальных; Сибил расположилась в центре комнаты и разглядывала брошь, отстегнутую от воротничка; миссис Шеридан перебирала коллекцию записей, состоявшую исключительно из Карузо и регтайма. Наконец она выбрала одну, заметив, что это «миленько», а затем еще одну, сопроводив той же репликой.

Вторая запись смолкла, и в широких дверях появился Джордж, всем видом показывая, что пришел с поручением, однако не произнося ни слова. Вместо этого слуга снисходительно улыбнулся Эдит, и она незамедлительно покинула комнату. Джордж, как дипломат с успешно выполненной миссией, уступил ей дорогу и пошел следом в коридор. Он позаботился о том, чтобы все поняли, что он исполняет секретное поручение Эдит, и был счастлив и горд, что ему удалось соблюсти всю договоренность до мелочей.

Сибил напряженно застыла в кресле; ее губы приоткрылись, а глаза с любопытством вперились в удаляющуюся спину белого фрака.

— Что происходит? — тихо, но резко спросила она.

— А вот еще миленькая песня, — произнесла миссис Шеридан, весьма неуклюже притворяясь, что не слышала вопроса. Она включила музыку.

Сибил прикусила губу и принялась постукивать брошью по подбородку. Затем повернулась к Биббзу, с закрытыми глазами растянувшемуся в золотом кресле.

— Куда пошла Эдит? — не скрывая интереса, сказала она.

— Эдит? — переспросил он, распахивая глаза. — Она ушла?

Сибил поднялась и встала в дверном проеме. Прислонившись к косяку, она всё еще постукивала брошью по подбородку. Ее глаза были широко раскрыты; она сильно нервничала, пребывая в чрезвычайном возбуждении, и напряженно вслушивалась.

Фонограф стих, и ей удалось различить, как в библиотеке громыхает Шеридан, а Роскоу, охрипший от раздражения, отвечает: «Ничего не скажу. Ничего вы от меня не добьетесь — и не пытайтесь!»

Были и иные звуки: шорох, бормотание, шепот, приглушенные протесты мужским голосом. Когда миссис Шеридан завела очередную запись, глаза Сибил вдруг вспыхнул решимостью. Она вышла в коридор и направилась прямо в курительную комнату.

Лэмхорн и Эдит вскочили, размыкая объятия. Эдит мгновенно побледнела от гнева, и ее затрясло с головы до ног, Лэмхорн принялся неуверенно оправдываться.

Но бледность и гнев Эдит были несравнимы с белизной и яростью Сибил. Завидев, что парочка обнимается, она позабыла о последствиях. Она присела в реверансе, зашуршав юбками и скривив губы в насмешливой улыбке.

— Вы оба… сидите-сидите! — сказала она и обратилась к Эдит: — Это ты сообщила моему мужу, что я звонила Лэмхорну?

— Пошла прочь! — злобно выкрикнула Эдит. — Пошла отсюда прочь!

Сибил показала пальцем на Лэмхорна.

— Это ты сказал ей, что я звонила тебе и просила прийти?

— О господи! — выдохнул Лэмхорн. — Замолчи!

— Ты знал, что она доложит моему мужу, ВЕДЬ ТАК? — вскричала она. — Ты всё знал!

— ЗАМОЛЧИ! — взмолился он, охваченный паникой.

— Как это ПО-МУЖСКИ! Ох, как по-джентльменски! И ко мне не пришел… на пять минуточек не заглянул выслушать, что я хотела сказать! Тебе всё ОПОСТЫЛЕЛО! Ты же это тысячу раз слышал — и не пожелал прийти! Нет! Нет! НЕТ! — бушевала она. — Не захотел заглянуть на пять минуточек, а этой драной кошке доложил! А ОНА донесла моему благоверному! Вот какой из тебя МУЖЧИНА!

Эдит мигом сообразила, что после такого скандала Сибил несдобровать, и разгневанная девушка поддалась искушению высказать всё, что накопилось.

— Пошла вон из этого дома! — надсадно крикнула она. — Это дом моего отца. И не смей так разговаривать с Робертом!

— Ну уж нет! Я не должна ГОВОРИТЬ…

— Не СМЕЙ!

Встав лицом к лицу, Эдит и Сибил начали яростно осыпать друг друга визгливыми оскорблениями. Они завопили, и заверещали, и заорали — и захрипели. Им удалось перекричать духовой оркестр, запись которого как раз проигрывал фонограф. Их было слышно по всему дому. Их слышали на кухне, их слышали в подвале. Но им было всё равно.

— Ты донесла моему мужу! — горланила Сибил, всё ближе придвигаясь к Эдит. — Рассказала моему мужу! А этот вот сам вложил КНУТ в твои руки, чтобы ты могла посильней меня ударить! Это всё ОН!

— Надо будет, еще раз всё расскажу! Всё-всё, что знаю! ПОРА бы твоему муженьку…

Забинтованная рука разогнала их в стороны.

— Вы хотите, чтобы и соседи это услышали? — прогромыхал Шеридан.

Стало поразительно тихо. Взбешенная Сибил обнаружила, что на пороге застыли ее муж и свекровь, и сразу поняла, что натворила. Она медленно направилась к двери — и вдруг перешла на бег. Выскочила в коридор, промчалась по нему и вылетела из дома. Роскоу, вперив глаза в пол, тяжело пошагал вслед.

— НУ-КА! — сказал Шеридан Лэмхорну.

Смысл сказанного был смутен, однако тон не оставлял сомнений. Как и раздраженный взмах повязки по направлению к двери: он оказался настолько выразителен, что Джордж, Джексон и несколько служанок, собравшихся было за спиной миссис Шеридан, мгновенно испарились. Совершенно беззвучно.

— Папочка, папочка! — взвыла миссис Шеридан. — Посмотри на руку! Ну что ж ты так с Эди, ты ж руку об ее плечо разбил. Только погляди!

Действительно, по бинтам на кончиках пальцев расплывалось красное пятно, и Шеридан вдел руку обратно в перевязь.

— Ну-ка! — повторил он. — Так вы наконец уберетесь из моего дома?

— Он НЕ уйдет! — всхлипнула Эдит. — НЕ СМЕЙТЕ его выгонять!

— Не переживай, детка, — спокойно сказал Лэмхорн. — Он не понимает. ТЕБЕ нельзя волноваться.

Он смертельно побледнел, отчего стал необычайно красив, и когда покидал комнату, обезумевшей девушке показалось, что это уходит подвергнутый гонениям аристократ, равнодушный к нападкам беснующейся черни — роль черни исполнял ее отец.

— И чтоб ноги твоей здесь не было! — весьма правдоподобно для предполагаемой роли продолжил Шеридан. — Прочь из моих владений! — разъяренно выкрикнул он в коридор. — Эта семья не для тебя!

— Это неправда! — Эдит вырывалась из объятий матери. — Вы ПОЖАЛЕЕТЕ! Вы поймете! Вот увидите, чем всё обернется! Что ОН вам сделал? Это же мое дело, не суйте в него свой нос! Чем ОН не угодил, хотелось бы мне знать? Вам ничего об этом неизвестно. Неужели вы думаете, что он МНЕ ничего не рассказал? Она вешалась на него с самой первой встречи, а он лишь немного пофлиртовал. Вот и всё, а потом познакомился со МНОЙ! После этого он на нее и не взглянул, не стал бы глядеть — она для него ничего не значила. Это ОНА хотела отношений, она поклялась, что не отпустит его. Он давно ей рассказал о чувствах ко мне, а она всё не отставала и…

— Да, — строго сказал Шеридан, — ведь это ЕГО часть истории! Хватит! Больше он в наш дом не войдет!

— Вот увидите! — не унималась Эдит.

— Да, увижу! Я нынче сказал, что больше его к нам не пущу, но я знаю о нем кое-что еще. Я тайно поручил Аберкромби разузнать всё об этом человеке, он никто! Пустое место! Никчемная душа! НИКТО! Да будь он самим Джорджем Вашингтоном, после всего этого и того, что я выяснил, ноги его здесь не будет!

— Но, папочка, — начала миссис Шеридан, — если Эдит говорит, что во всем виновата Сибил, что это она бегала за ним, хотя он ее не поощрял…

— Довольно! — взревел он. — Он сюда не придет! А если я хоть от кого из вас еще раз услышу его имя…

Эдит завизжала, закрыв уши ладонями, чтобы заглушить собственный вопль, и побежала наверх, громко хлюпая носом. Мать последовала за ней. Однако через несколько минут вернулась и прошла в библиотеку к мужу. Биббз, сидя в золотом кресле, увидел ее, заставил себя очнуться от грез и тоже отправился туда.

— Она заперлась, — сообщила миссис Шеридан, печально качая головой. — Не хочет разговаривать даже со мной. Из ее комнаты ни звука.

— Ну, — ответил муж, — это ее дело. Но больше она с этим парнем не заговорит, и если он завтра позвонит по телефону… да!.. Скажешь слугам, что если он завтра позвонит, пусть сразу вешают трубку — таков мой приказ. Хотя не надо, я всё скажу им сам.

— Лучше не так, — тихо предложил Биббз.

Отец метнул в него свирепый взгляд.

— Так не пойдет, — продолжил сын. — Мама, когда вы влюбились в отца…

— О боже! — воскликнула она. — Только не сравнивай отца с этим…

— Эдит чувствует к нему то же самое, что вы чувствовали к отцу, — сказал Биббз. — И если бы ВАШ отец приказал вам…

— И слушать не хочу подобный ВЗДОР! — сердито возгласила она.

— Ты что-то хочешь посоветовать, Биббз? — спросил Шеридан. — Выкладывай.

— Пусть они видятся, сколько им будет угодно.

— Ах ты, маленький… — Шеридан задохнулся. — Даже не знаю, как тебя назвать!

— Пусть видит его, сколько хочет, — задумчиво повторил Биббз. — Вы столкнулись с тем, что сильнее вас. Если бы Эдит не была сильной натурой, у вас бы получилось, но она сильная. В ней много вашей решимости, отец, к тому же она влюблена, и вам с ней не справиться. Вам не удастся запретить им встречаться — пока в ее сердце живут эти чувства. Вам не запретить ей думать о нем. Это никому не под силу. Единственная возможность — это дать ей перегореть: если вы какое-то время не будете давить на нее, вероятно, так и получится. Самый быстрый способ охлаждения это брак, но именно его вы и не желаете, а раз уж ЭТОГО вы не хотите, вам лучше…

— С меня хватит! — взорвался Шеридан. — Если уж БИББЗ принялся советовать мне, как командовать в доме, пора мне в отставку. Мамочка, где там черный Джордж? Может, ОН знает, что мне лучше делать со своей семьей. Биббз, ради бога, уйди, ложись спать! «Пусть видит его, сколько хочет!» Господи! Вот уж посоветовал, так посоветовал…

— Биббз, — сказала миссис Шеридан, — если тебе нечего делать, можешь пойти и отнести шубку Сибил к ней домой: она оставила ее в холле. Вряд ли тебе сейчас удастся успокоить своего бедного отца.

— Хорошо. — И Биббз отнес меха Сибил и передал их Роскоу, встретившему брата на пороге. Биббз только и сказал ему: «Она забыла» и «Доброй ночи, Роскоу» — доброжелательно и весело, а затем вернулся в Новый дом. Родители всё еще разговаривали в библиотеке, и он осторожно проскользнул мимо них и поднялся к себе, а там сделал очередную запись в блокнот.

Глава 22

Вот еще что любопытно в Любви (писал Биббз). Пока Любовь жива, она слепа, но стоит ей умереть, как глаза открываются — и им более не закрыться. Но до той поры ее лучше не трогать.

Разум бессилен, если дело касается любви или иной страсти. Мудрец любви не возжелает, впрочем, у него вообще нет устремлений. Страсти и всё им подобное — ненависть, ревность — слепы. Мудрые предпочитают дружбу и покой в сердце.

Смятение любви! Как оно опасно для слепца, ведь вокруг пропасти жизни. Нельзя пройти по горному перевалу с повязкой на глазах. Но влюбленные делают это. Дружба ступает осторожно, с открытым взором.

Сходить с подругой в церковь! Сидеть с ней рядом! Вставать, когда встает она, держать в руке псалтырь, которую одновременно с тобой держит она! Какому влюбленному, с его бурным сердцем, понятно это божественное счастье?

В дружбе есть всё, что способны даровать небеса. Любая работа станет наслаждением, если знаешь, что в минуты, пока ты трудишься, друг думает о тебе. И ты работаешь и поешь. Ведь твоя работа сейчас в мыслях твоего друга — и она тебе по душе!

Любовь требовательна, придирчива, настойчива. В дружбе воплощена доброта — и весь мир становится необычайно добр к тебе. А какие цвета вокруг, когда ты гуляешь с другом! Серое небо мерцает и сверкает, дым чарует теплыми коричневыми оттенками, а насколько красивы его клубы — сам воздух переливается перед твоими глазами. Ты замечаешь золото в русых волосах. Всё пронизано светом.

Когда идешь с другом в церковь, понимаешь, что смог получить всё на свете. И молишься, чтобы ничего в этой жизни не менялось.

Восхитительно вдруг обнаружить маленькую слабость в подруге, налет тщеславности, лишь заставляющий обожать ее еще сильнее! Холодным утром она неожиданно решит пойти в церковь без шубки, а если ты спросишь, отчего так, она вспыхнет и даст уклончивый ответ. Ты промолчишь, ибо поймешь всё. Она прекрасна в мехах; тебе нравится смотреть, как они оттеняют цвет ее лица; но ты осознаешь, что они скрывают изящество ее шейки и изысканность подбородка, и она тоже знает об этом и, желая казаться еще более очаровательной, отказывается от теплой шубы, не боясь подхватить простуду. И ты сохраняешь спокойствие, делая вид, что не думаешь об этом.

Теория могла бы показаться состоятельной, если бы не отсутствие муфты. Ах, да, в чем-то должна быть тайна! Тайна — часть волшебства.

Лучший труд — физический труд. Пока руки работают, душа поет, а сам ты витаешь в облаках. Нельзя петь и мечтать дни напролет, если постоянно думаешь о получении дохода или складываешь цифры в столбцы. Этому надо отдавать всё свое внимание. Невозможно думать о друге, пока занимаешься деловой корреспонденцией. Но весь день работать руками, размышлять и петь, а потом, после прихода сумерек, слышать неподдельную доброту в приветствии друга — вот это счастье! Кому захочется пробуждаться от такого сна?

Рассвет и море… музыка в залитом лунным светом саду… соловьи, распевающие серенады в цветущих зарослях миндаля… Как вместить их в городскую суету? Однако они там, и в грязи цветут розы. А причина ясна: одиночество уже в прошлом! Это всё дарит друг!

Показав таким образом, что ему двадцать пять и что у него самые смутные, пусть и вынесенные из собственного опыта (не без помощи Мэри), представления о дружбе, Биббз отправился в постель и оказался единственным Шериданом, в ту ночь забывшимся здоровым сном и пробудившимся на рассвете с легким сердцем.

Неприятности в семье несколько испортили его безоблачное настроение. Он признал это, написав: «Кому захочется пробуждаться от такого сна?» Биббз был отзывчивым человеком, легкоранимым, но он действительно жил словно во сне, и всё, что непосредственно не касалось его, виделось как в тумане, впрочем, так всегда бывает у юных мечтателей. А Биббз, никогда доселе не испытывавший гнета возраста и не ощущавший себя ни молодым, ни старым, наконец вступил в пору юности.

Насвистывая, он вышел из дома, еще до того как из спальни спустился отец. На улице стоял туман, щедро сдобренный сажей, и хотя Биббз скользнул взглядом по смутному силуэту автомобиля у особняка Роскоу, он не понял, что это машина доктора Гурнея, поэтому весело продолжил путь сквозь прокопченную дымку. Он насвистывал и пел верному пожирателю цинка, когда наконец предстал перед ним: так иногда ведут себя рабочие, если жизнь прекрасна. Товарищи по цеху то и дело с усмешкой поглядывали на него. Он им нравился, к тому же ел свой обед в полдень с группой социалистов, одобрявших его идеи и поговаривавших, что пора ему вступить в их союз.

Дни стали значительно короче, и заводской гудок прозвучал уже в темноте. Услышав его, Биббз прошел в контору и снял комбинезон: впрочем, от собратьев по цеху он отличался только этим. Затем тщательно помылся с мылом. И преобразился: в кабинет он заходил довольно изможденным молодым трудягой, перепачканным сажей, а вышел игриво настроенным джентльменом, аккуратным и почти элегантным.

Тротуар был запружен людьми с емкостями для обедов — мужчинами и юношами, женщинами и девушками, толпой повалившими на улицу в конце рабочего дня. Многие торопились, некоторые не спешили; они шли на запад и на восток, пихая друг друга, и Биббз, направившийся домой, был вынужден сбавить ход.

Ему навстречу, медленно продираясь сквозь поток прохожих, вышла высокая девушка. Она заметила его длинное, худое тело и застыла, ожидая, когда он пойдет мимо нее, но в плотной толпе и сгустившихся сумерках он ее не узнал, хотя и задел плечом. Он бы прошел дальше, однако она счастливо рассмеялась, и он встал как вкопанный, не в силах совладать с изумлением. Между ними проскользнули два мальчишки, один за другим, но Биббз не шелохнулся, пораженно взирая на нее. Она наклонилась к нему.

— А вот и ТЫ! — сказала она.

— Бог мой! — воскликнул Биббз. — Я думал, что твой голос звучит прямо со звезд!

— Над головой лишь дым, — сказала Мэри, вновь залившись смехом. — И никаких звезд.

— А были… когда ты смеялась!

Она взяла его за руку, и они пошли.

— Я здесь, чтобы проводить тебя домой, Биббз. Просто захотелось.

— Но ты пришла сюда в…

— В темноте? Да! Ждала тебя? Да!

Биббз сиял, он задыхался от счастья. Однако принялся бранить ее:

— Это небезопасно, я того не стою. Не надо было… впрочем, тебе виднее. И сколько…

— Я ждала около двенадцати секунд. — Опять зазвучал смех. — Только что подошла.

— Но проделать путь в эту часть города по темноте…

— Я уже была в этом районе, — сказала она. — Всего в семи-восьми кварталах отсюда; когда я вышла, успело стемнеть, и чтобы не отправляться домой в одиночку, я предпочла зайти за тобой.

— Как же мне повезло, — с придыханием ответил Биббз. — Тебе не понять, что значит услышать твой смех из тьмы… а потом… увидеть тебя саму! Это было похоже… похоже… ну разве мне ОБЪЯСНИТЬ, на что это было похоже? — Теперь они шли параллельно с толпой, и в свете фонаря на перекрестке он заметил, что она опять без шубы. Это озадачило его. Что за милое самолюбие заставляет ее не надевать меха в ТЕМНОТЕ? Конечно, она вышла задолго до сумерек. По неясной причине объяснение не удовлетворило его, однако он быстро оставил раздумья об этом, ибо в голову пришла иная мысль.

— По-моему, тебе нужна машина, — сказал он, — особенно после наступления темноты. В любом случае, зимой она не помешает. Ты не просила отца купить тебе автомобиль?

— Нет, — ответила Мэри. — Не считаю, что он мне так уж и нужен.

— А мне кажется, что нужен. — В голосе Биббза слышалась искренняя забота. — По-моему, зимой…

— Нет, нет и нет, — весело перебила она. — Не нужен…

— А вот моя мама настаивала, чтобы по вечерам за мной присылали машину. Но я не разрешил: люблю пройтись пешком, однако для девушки…

— Девушка тоже любит прогуляться, — сказала Мэри. — Давай расскажу тебе, где была сегодня днем и как оказалась так близко, что мы вместе идем домой. Я навещала одного старичка, рисующего дым. У него есть складское помещение, которое он приспособил под мастерскую, а живет он там с матерью, женой и семерыми детьми — и совершенно счастлив. Я видела его картину на выставке и захотела посмотреть еще, и он мне показал. Почти всё, что он написал, хранится у него дома; вряд ли за жизнь он продал больше полудюжины картин. А зарабатывает уроками рисования.

— Что значит «рисует дым»? — спросил Биббз.

— То и значит. Он пишет картины, глядя из окна мастерской, и на улице… да везде. Просто отображает то, что вокруг него, — и это прекрасно.

— И дым?

— Он чудесен! Каким-то образом художник через него видит небо. И рисует, как уродливые крыши дешевых домов проглядывают сквозь дымную пелену; рисует дымные закаты и дымные рассветы; рисует всё что угодно — и тяжелые, плотные, неспешные столбы дыма уходят вдаль, рассеиваясь и смешиваясь с призрачным светом на горизонте; у него есть и иные картины, где небо ломается об очертания города, всё окутано хмарью, клубами испарений и струями выбросов, но цвета при этом легко поспорят с красой апрельского сада. Я собираюсь взять тебя с собой, когда пойду к нему в одно из воскресений.

— Ты открываешь мне глаза на город, — сказал Биббз. — Я и не знал, что здесь такое есть.

— В городе много создателей красоты, — мягко продолжила она. — Живут в нем и другие художники, более удачливые, чем мой друг. Чего здесь только нет.

— Я и не знал.

— Да. С тех пор как городок вырос и назвался городом, в нем можно провести жизнь, видя только одну ее сторону.

— Кажется, создатели красоты глубоко упрятали себя, — промолвил Биббз. — И думаю, что твой друг, способный извлечь прекрасное из дыма, похоронил себе глубже всех. Мой отец обожает дым, но вряд ли захочет приобрести хоть одно его полотно. Он лучше купит «Неаполитанский залив» — и не посмотрит в сторону таких картин. Сочтет, что дым в живописи ужасен, если, конечно, нельзя воспользоваться этим для рекламы.

— Да, — задумчиво подтвердила она. — Твой отец воплощение города. Иногда мне кажется, Биббз, что художники здесь действительно ХОРОНЯТ себя.

— Но это не убивает красоту, — сказал он. — Я ее вижу.

— Ты правда видишь тут красоту?

— Да, с тех пор как ты зовешь меня другом, всё вокруг преобразилось. Город лишь помеха на горизонте. И он не застит мне свет, пока ты позволяешь думать, что целыми днями стоишь рядом со старым пожирателем цинка, помогая мне. Мэри… — Он со вздохом замолчал. — Я впервые свободно назвал тебя по имени!

— Да. — Она засмеялась, несколько неуверенно. — Как я и желала!

— У меня это вышло само собой. Наверное, потому что ты сама захотела пойти со мной домой. Да, поэтому.

— Женщинам нравится слушать, — сообщила Мэри, всё еще нервно посмеиваясь. — Ты рад, что я зашла за тобой?

— Нет, не «рад». Мне показалось, что меня уносит всё выше, выше, выше — за облака. И это чувство не исчезло. По-моему, я большую часть времени парю в небесах. Уже не помню, кем я был до встречи с тобой. Мне кажется, это был кто-то другой, совсем не Биббз Шеридан. И это было так давно. Душа моя ныла и страдала… Это был кто-то иной… сейчас я даже не понимаю его, то был трус, боящийся теней… боящийся того, чего нет на самом деле… Я боялся старины пожирателя цинка! А сейчас я боюсь только того, что всё может перемениться.

Она немного помолчала и спросила:

— Биббз, ты счастлив?

— Ох, неужели ты не видишь?! — воскликнул он. — Я хочу, чтобы это не прекращалось еще тысячу, тысячу лет, хочу, чтобы ничего не менялось! Ты сделала меня таким богатым, что я стал скупцом. Ничего не хочу менять — ничего, ничего!

— Милый Биббз! — сказала она и счастливо рассмеялась.

Глава 23

Биббз продолжил укрываться в стране мечтаний. После несостоятельной попытки помочь Эдит в делах сердечных, он не преминул сообщить ей, что отныне решил, что он «член семьи», однако быстро пошел на попятную после первого же провала, ибо мысли его по-прежнему витали далеко от «членства». То было суровое время для Нового дома, но Биббз держался в стороне от треволнений, оставаясь рассеянным чужаком, случайно забредшим в это жилище и не совсем осознающим, куда он попал. Пока Эдит яростно сражалась с отцом или Шеридан горько сетовал на беспробудное пьянство угрюмого Роскоу, который и пил-то, лишь бы не слышать сих иеремиад, Биббз просто сидел, чуть улыбаясь приятным мыслям или дорогим воспоминаниям, проносящимся в голове. Счастливый мечтатель брел сквозь бури, подобно сомнамбуле, и выходил из них, так и не пробудившись ото сна. Ему было жаль и отца с Роскоу, и мать с Эдит, но их страдания и крики о помощи приходили будто издалека.

Сибил теперь наблюдалась у Гурнея. Роскоу послал за ним в воскресенье вечером, почти сразу после того как Биббз занес к ним забытую шубку; и в первые дни болезни врач навещал ее, как только улучал момент, к тому же он счел необходимым приставить к Сибил мускулистую сиделку. Хотел он того или нет, но Гурнею пришлось выслушать от истеричной пациентки множество пикантных подробностей, которые огорошили бы кого угодно, но не семейного врача. Помимо прочего, доктор не мог не заметить разительную перемену в Биббзе и тут же понял, отчего пожиратель цинка более не застревает у того в глотке, как в былые времена.

Сибил не бредила, однако ее хрупкое, маленькое эго металось в корчах и завывало от боли. Жизнь заставила ее страдать, и теперь она сама действовала себе во зло; она вела себя как взрослая, гиперболизированная карикатура на маленького ребенка, который рыдает после сильного ушиба и бесконечно долго рассказывает мамочке, как всё случилось и как это больно. Пока Гурней не дал ей морфина, она всё повторяла и повторяла ту же историю, договорившись до хрипоты. Ей удавалось рассказать всё на едином дыхании. И ее было не остановить — ничем.

— Дайте мне умереть! — выла она. — Жестоко удерживать меня на земле! Кому я причинила столько зла, что вы не даете мне положить конец этой жизни? Только посмотрите, на что она похожа! Я вышла замуж за Роскоу, только уйти из дома, и к чему это меня привело!.. глядите, где я сейчас! Он привез меня в этот город, но кого я тут вижу, кроме его РОДНИ? У них даже приличных знакомых нет! Вот если б были, всё было б ПО-ДРУГОМУ! У меня на этом свете нет ничего… ничего… ничего! Я хотела веселиться — но как? Как можно веселиться с этими Шериданами? Да они вино на стол никогда не поставят! Я-то думала, что выхожу за богача, что у нас станут бывать привлекательные люди, о которых пишут в газетах, мы будем путешествовать, посещать балы… и, о боже, получила я одних Шериданов! Я из кожи вон лезла, выбивалась из сил! О да! Просто старалась жить. У каждой женщины есть право «жить» хотя бы часть ее века! И только-только всё начало вставать на места: мы переехали в собственный особняк, та надутая семейка через дорогу начала подсовывать Джиму свою дочь, они бы свели нас с нужными людьми… и вдруг я замечаю, как Эдит уводит его от меня. Она тоже положила на него глаз! Заполучила его! Девице с деньгами всегда проще, чем замужней женщине… она может всё в любое время! А что я могла? Что вообще можно сделать в моем положении? И мне оставалось только ТЕРПЕТЬ — но я не могла вытерпеть такое! Пошла к этой ледышке, Вертризовой дочке, она могла бы мне помочь, не развалилась бы. Ей ничего не стоило сделать для меня ТАКУЮ малость! А она повела себя со мной, как с грязью, которую ей из дома лень вымести! Пусть ПОДОЖДЕТ!

Голос Сибил, уставший от бесконечной стрекотни, превратился в хриплый шепот, несмотря на все ее потуги говорить громче. Она попыталась сесть на кровати, но медсестра удержала ее.

— Вот встану и покажу ей, что так со мной поступать нельзя! Я была с ней предельно вежлива, а она просто вышла, оставив меня одну! Она УВИДИТ! Погналась за Биббзом, не успели гроб Джима в землю опустить, и думает, что охомутала этого чокнутого… но она увидит! Увидит так увидит! Как только смогу перейти через дорогу, я ей задам, научу обращаться с попавшими в беду дамами, пришедшими к ней за помощью! Ей бы это ничего не стоило… ничего… ничего… И Эдит не следовало говорить то, что она сказала Роскоу… ей ничего не стоило оставить меня в покое. А ОН заявил ей, что устал от меня… что я названиваю ему и молю о встрече. Не надо было так поступать! Не надо ему было, не надо…

От изнеможения она говорила тише и тише, хотя была готова повторить всё сначала, лишь только силы вернутся к ней. Она лежала, тяжело дыша. Затем, заметив в дверном проеме растрепанного мужа, забормотала:

— Не входи, Роскоу. Видеть тебя не желаю.

А когда он повернулся, собираясь уйти, добавила:

— Мне даже жаль тебя, Роскоу.

Ее антагонистка, Эдит, оказалась столь же невнятна в причитаниях, правда, у нее имелось преимущество: она заполучила свою мать в слушатели. Но родительница в качестве дуэньи тоже была не лучшим выходом: миссис Шеридан, под чутким руководством мужа, довольно ловко справлялась с возложенными на нее обязанностями. Теперь Эдит могла звонить Лэмхорну только из магазинов и только в случаях, если удалось на мгновение отвлечь маму чем-нибудь на прилавке.

Голова девушки кружилась от любви еще сильнее, чем до изгнания Лэмхорна. Всем существом она стремилась преодолеть преграды, лишь бы воссоединиться с ним. Ее можно было вразумить тонкой и аккуратной дипломатией внушения, однако Шеридан, подобно легионам других родителей, разжег пламя ее страсти, ежечасно подбрасывая в него поленья в виде противления сокрушительной силы. Он поклялся остудить ее и этим самым раздул огонь.

Эдит планировала каждый свой шаг. Едва не всякий божий вечер она вступала в схватку с отцом и частенько раньше времени отправлялась спать, дабы он увидел, что сотворила с ней его жестокость. Затем, когда он как-то начал раздувать ноздри от одного ее вида, она с трагизмом сообщила, что ей будет проще справляться с горем, если она уедет, ведь невозможно находиться в одном городе с Лэмхорном и ежесекундно не думать о нем. Вероятно, она смогла бы немного забыться в Нью-Йорке. Она уже написала школьной подруге, тихо живущей там вместе с тетушкой: месяц или около того посещений театров и ресторанов наверняка принесет мир в ее душу. Шеридан возопил от облегчения и выписал щедрый чек, а в понедельник утром она уехала, прицепив к траурному костюму букетик фиалок и расцеловав на прощание всех, кроме Сибил и Биббза. Не исключено, что она поцеловала бы и Биббза, но он забыл, что настал день ее отъезда, и, вернувшись вечером от пожирателя цинка, немало удивился тому, что ее не оказалось дома.

— Полагаю, они собираются там пожениться, — будничным тоном заметил он.

Шеридан, разувшись, сидел у камина и грел ноги, однако, заслышав это, рассерженно вскочил.

— Или ты убирайся отсюда, или уйду я, Биббз, — возмутился он. — Не хочу находиться в одной комнате с таким отъявленным идиотом, как ты! Она порвала с этим подонком; всего-то и надо было, что подержать ее пару-тройку недель вдали от него, и я СДЕЛАЛ это, всё в прошлом. Господи, убирайся прочь!

Биббз подчинился, отправившись туда, куда указывала всё еще забинтованная рука. Черный шелковый платок, придерживающий ее, тоже был на месте, на шее Шеридана, но ни предписания Гурнея, ни мучительная боль не могли удержать руку на перевязи. Раны, изначально бывшие легкими повреждениями, загноились, как только он впервые снял повязку, после чего лечение затянулось. Шеридан привык жестикулировать; у него, как он сам выразился, «не было времени помнить», что нужно соблюдать предосторожности, а когда пальцы беспокоили его, относился к боли с недоуменным негодованием, упорно отказываясь признавать, что она существует в действительности.

В субботу, последовавшую за отъездом Эдит, Гурней пришел в контору Шеридана перевязать раны и поговорить об одном неотложном деле. Но врач появился там чуть раньше назначенного времени и был вынужден подождать несколько минут в приемной, пока в кабинете шло что-то вроде рабочего совещания. Дверь оказалась чуть приоткрытой, и сквозь щель просачивались сигарный дым и голос — и то и другое исходило от Шеридана. Гурней прислушался.

— Нет, сэр; нет, сэр; нет, сэр! — Густой бас сначала рокотал, а затем взорвался громом. — Говорю вам, НЕТ! Меня уже от кое-кого из вас подташнивает! Стоит букашке-таракашке присесть на вас, и вы теряете всякую веру во всемогущество господне! Говорите, в стране плохо с капиталами. И что, даже если так? Хотя с чего бы вдруг, да и с НАШИМИ капиталами всё в порядке! Какая-нибудь газетенка напишет, что на рынке нелады, и вы вприпрыжку бежите в сарай прятать монетки по щелям! Наслушаетесь уличных болтунов, приходите сюда, рассаживаетесь и давай отговаривать МЕНЯ от большого дела! Но мы УЖЕ в деле, понимаете? Говорю вам, ЛУЧШЕ, чем сейчас, еще не было. Нынче самое время, большое время, и я не потерплю подобных разговоров. Страна крепко стоит на ногах, гораздо крепче, чем раньше, и этот город стоит вместе с ней — ему не рухнуть! — Тут Гурней услышал череду постукиваний и хлопков по столешнице. — Плохие времена! — горланил Шеридан, аккомпанируя себе ударами. — Трусливые толки! Говорю вам, настало великое время! Мы в благословенном краю, и мы отсюда НЕ уйдем! Вот и всё, джентльмены. Берем заём!

Из кабинета, тихо переговариваясь, вышли раскрасневшиеся начальники отделов, а Гурней поспешил внутрь. Интуиция не обманула его: Шеридан стучал по столу правой рукой. Врач устало побранил его, как можно тщательнее обработав вновь открывшиеся раны, а затем сказал то, что собирался, по поводу Роскоу и Сибил. Как и ожидалось, его слова были встречены с дружелюбной враждебностью. Но последствия разговора не заставили себя ждать: получив телефонный приказ, Роскоу через час сидел в библиотеке Нового дома.

— Гурней говорит, твоя жена в состоянии путешествовать. — Шеридан, как только вошел в комнату, сразу приступил к делу.

— Да. — С несчастным видом, уже привычным всем, Роскоу сидел в кресле. — Да, это так.

— Эдит уехала, и Сибил полагает, что и ей стоит попробовать!

— Ну, я бы так не сказал, — вяло возразил Роскоу.

— Да, мне передали, что ТЫ против! — В голосе отца звучала горькая насмешка. Затем он добавил: — Это же хорошо, что она отправится за границу… здесь-то ее не будет. Вряд ли кто из нас станет по ней скучать, а ты тем более!

— Не надо так говорить, — ответил Роскоу. — Этим вы никому не поможете.

— Ладно, а когда ты обратно на работу собираешься? — Отец вроде бы оживился и подобрел. — В последний раз ты был там три недели назад. Когда перестанешь пить виски и валять дурака, опять занявшись делом? Тебе придется многое наверстать и восполнить, как только эта женщина наконец исчезнет с глаз и оставит тебя и нас в покое.

— Отец, прошу вас, не надо так. Я знал, о чем Гурней хотел поговорить с вами. Я не собираюсь возвращаться на работу. Со мной ПОКОНЧЕНО!

— Не спеши заявлять такое! — Шеридан принялся, как обычно, мерить шагами комнату. — Думаю, тебе известно, что два хороших работника там, у тебя в кабинете, не разгибались по шестнадцать часов в сутки, пытаясь разобраться с твоими делами и не дать ничему пойти наперекосяк?

— Они, должно быть, свое дело знают. — Роскоу равнодушно кивнул. — Хотя я считал, что тружусь за восьмерых. Рад, что вам удалось найти двоих, способных со всем этим справиться.

— Слушай! Если я наседал на тебя, то делал это ради твоей же пользы. Но другие могут быть и суровее, так что…

— Да. Есть люди, способные прогнуть под себя всех, кто работает с ними. В конце концов они либо умирают, либо сходят с ума, либо увольняются и жизнь их теряет всякий смысл. Я из последней категории, к тому же обременен проблемами в семье!

— Это ты сейчас мне заявляешь, что увольняешься? — Голос Шеридана задрожал, и он в умоляющем жесте вытянул руку в сторону мрачно сидящего сына. — Не делай этого, Роскоу! Не говори так! Скажи, что ты пойдешь опять на работу, как настоящий мужчина! Эта женщина больше не причинит тебе беспокойства. Труд пойдет только на пользу, если она перестанет донимать тебя, а ты сам откажешься от проклятого виски, пока не поздно. Не говори…

— Перестаньте, — пробормотал Роскоу. — Всё напрасно.

— Послушай, если тебе нужен еще месяц отпуска…

— Я знаю, ЧТО Гурней сказал вам, поэтому что толку говорить об отпуске?

— Гурней! — Шеридан с неприязнью выкрикнул это имя. — Всё время Гурней, Гурней, Гурней! Всегда он! Не понимаю, куда катится этот мир — все только и делают, что носятся и вопят: «Доктор сказал то, доктор сказал сё!» Глядеть противно! Как нашей стране завершить свои Труды, если Гурней и прочие старые бараны беспрестанно блеют: «Ах, ах! Не поднимай эту палочку, НЕРВЫ шалить начнут!» Итак, он утверждает, что у тебя психическое переутомление из-за чрезмерной работы и эмоционального перенапряжения. Они всегда клеймят Работу, дай им только шанс! Я считаю, что у тебя правда было «эмоциональное перенапряжение» — всего-то. Когда эта женщина уедет, ты поправишься, а Работа поможет тебе забыться и перестать беспокоиться.

— Гурней сказал вам, что я могу работать?

— Замолчи! — взревел Шеридан. — Я так устал слышать это имя, что готов застрелить любого, кто его упомянет! — Он рвал и метал, изрыгая невнятные проклятия, затем встал перед сыном. — Слушай, ты думаешь, что поступаешь со мной по-честному? Ведь так? Сколько у тебя денег?

— Не считая зарплаты, у меня выходит семь-восемь тысяч в год чистыми. Они никуда не денутся, буду я работать или нет.

— Неужели? Что-то мне подсказывает, что тебе кажется, что к твоему возрасту, без моей поддержки, ты бы их и так смог накопить?

— Нет. Но они у меня есть, и этого достаточно.

— Господи! Столько в год получает конгрессмен, и ты хочешь на этом остановиться! Чувствую, ты полагаешь, что когда я сыграю в ящик, ты получишь, что причитается, а до той поры можешь плевать в потолок и просто ждать! Хорошо, скажу тебе прямо в глаза: ты не получишь ни цента из наследства. Вот выйдешь ты сейчас из дела, а лет через пять-десять-двадцать и знать не будешь, как им управлять. Мне осталось НЕДОЛГО, сынок! Они либо оттяпают всё у тебя, либо сам продашь за бесценок, позволив растащить контору на куски… — Он резко развернулся, прошел в дальний конец комнаты и застыл там на какое-то мгновение. Затем мрачно произнес: — Смотри. Если ты выходишь из дела сейчас, то я в западне и единственный на этом белом свете человек, на кого я могу положиться, — твой брат, а ты знаешь, какой он. С тех пор как умер Джим, я рассчитывал ТОЛЬКО на тебя. Ты же наслушался проклятого доктора, твердящего, что ты уже не тот и еще год, а то и больше, в себя не придешь. Так вот, это всё ложь. В твоем возрасте мужчины и не такое выдерживают. На МЕНЯ посмотри! Говорю тебе, ты справишься. Всё, что тебе нужно, это ВСТРЯХНУТЬСЯ и взять себя в руки. Нельзя на ГОДЫ уйти, а потом вернуться в ЖИВОЕ дело, наподобие нашего: растеряешь все связи. Да даже если бы можно было, я бы тебя не отпустил… если бросишь меня сейчас, я стану бороться… и всё потому, что если ты откажешься вернуться, в моих глазах ты перестанешь быть тем, за кого я тебя принимал. — Он кашлянул и спокойно закончил: — Роскоу, ты возьмешь месячный отпуск, а после него вернешься к работе?

— Нет, — бесстрастно ответил Роскоу. — Со мной покончено.

— Ладно, — сказал Шеридан, взял со стола вечернюю газету, прошел к креслу у камина и сел спиной к сыну. — До свидания.

Роскоу встал, понурив голову, но в потухших глазах мелькнуло облегчение.

— Это лучшее, что я могу сделать, — пробормотал он, показывая, что уходит, однако оставаясь в библиотеке. — Я думал, что всё так и будет. Я НЕ ЗНАЛ, как напрягаюсь на работе, я справлялся, но от Гур… но мне сказали, что я на грани нервного срыва от переутомления, и беда… беда в том, что дома я тоже ходил по краю, и вот поэтому всё и случилось. Я старался взбодриться виски, чтобы ни работа, ни проблемы дома не подкосили меня, и это меня доконало! Я… я больше не пью так много, как раньше, и мне кажется, если у меня хватит сил, я совсем брошу пить… но не знаю. Я погряз в этом… и доктор тоже так говорит. Еще несколько месяцев назад я думал, мне всё по плечу, но на самом деле я был на грани, сам того не ощущая. Однако мне не хочется, чтобы вы во всем винили Сибил, и на вашем месте я бы не называл ее «этой женщиной», она ваша невестка и останется ей. Она не сделала ничего дурного. Не отрицаю, я был в шоке, обнаружив, что она… поощряет этого парня, видится с ним, даже после того как он стал ухаживать за ней; она совсем потеряла из-за него голову. Не отрицаю, это ошарашило меня, и рана никогда не затянется. Но я сам виноват, я не понимал, что нужно женщине. — Бедняга Роскоу говорил не кривя душой. — Женщина мечтает об обществе, веселье, встречах с интересными людьми, о поездках. Ну, я не могу дать ей всё, но способен отправить в путешествие — настоящее, а не просто в Атлантик-Сити или Новый Орлеан, куда она уже два… три раза ездила. Женщине нужен не только бизнесмен, но и что-то помимо него в жизни. А я был лишь бизнесменом. И не понимал этого, пока она не заболела и не призналась во всем; по-моему, если бы вы ее услышали, вы бы так бессердечно о ней не отзывались; мне кажется, вы бы простили ее, как это сделал я. Вот и всё. Я в жизни никого, кроме нее, не любил, но дела поглотили меня с головой — и я отодвинул ее на задний план. Никогда НЕ ДУМАЛ о ней, а думал только о работе. Ладно, мы имеем, что заслужили; и когда вы говорите мне о «деле», в груди моей те же чувства, что у вас, когда вы слышите о Гурнее. У меня от одного слова «работа» кружится голова, ей-богу, меня подташнивать начинает. Уверен, когда я поеду в город и войду в свой кабинет, упаду прямо на пороге замертво на пол. Вот вы предлагаете «месячный отпуск»… и мне плохо. Я пугаюсь… я не могу планировать… мне нечего планировать… совершенно… разве что схватить мою девочку в охапку и броситься прочь из конторы… и больше не появляться там. Сначала мы отправимся в Японию, и если нам…

Отец зашуршал газетой.

— Я попрощался с тобой, Роскоу.

— До свидания, — равнодушно ответил сын.

Глава 24

Шеридан подождал, прислушиваясь, закрылась ли входная дверь, затем поднялся и нажал на круглую кнопку в стене. Появился Джексон.

— Биббз вернулся с работы?

— Мистр Биббз? Нет, ср.

— Придет, передай ему, что я хочу его видеть.

— Да, ср.

Шеридан вернулся в кресло и свирепо накинулся на газету. Читать получалось только заголовки и подзаголовки — в мире не произошло ничего необычного или ужасающего, способного отвлечь его от домашних проблем:

Шофер винит тормоза. Три жертвы автокатастрофы.

Большое ограбление банка.

Городской совет одобряет грандиозное строительство дорог.

Бандиты напали на двоих. В парке найден мужчина с проломленным черепом.

Ужасающая история, рассказанная во время бракоразводного процесса.

Возводится новый дом в восемнадцать этажей.

Школьница гибнет под колесами автомобиля.

Негр набрасывается с ножом на троих. Один мертв.

Несчастный случай со смертельным исходом. Заведено дело из-за третьего подряд падения лифта в одном и том же здании.

Бухгалтер отравился из-за недостачи в три с половиной тысячи долларов.

Замерз насмерть. Без дров и еды. Пришедшие после поисков работы родители обнаружили, что ребенок умер.

Министр вернулся из заграничного лекционного тура на тему «Большое будущее нашего города». Рад видеть значительный рост после столь краткого отсутствия. «Европейские города нам в подметки не годятся». (Шеридан одобрительно кивнул).

Биббз, насвистывая, пересек коридор и быстро вошел в библиотеку.

— Отец, вы звали меня?

— Да. Присаживайся. — Шеридан встал, а Биббз сел у камина и протянул руки к потрескивающему дровами огню: на улице было холодно.

— Мне осталось семь заготовок до цехового рекорда по выработке, — объявил Биббз. — Мой дневной показатель больше, чем у любого другого рабочего за любой день в этом месяце. Тот, кто на втором месте, сдал на шестнадцать заготовок меньше, чем я.

— Вот как! — довольно воскликнул обрадованный отец. — А я что тебе говорил? Пусть только этот Гурней попробует намекнуть, что я был неправ, отправляя тебя к станку… пусть только скажет! А ты… самому не стыдно, что так сопротивлялся? А?

— Тогда я не знал, в каком настроении надо работать. — Биббз расплылся в улыбке, лицо его разрумянилось в веселых отблесках пламени. — Я не думал, что любовь к делу по-настоящему помогает.

— Видишь, я оказался прав и полностью доказал это. Уверен, так и ЕСТЬ! Я же говорил, ты справишься с работой на заводе, вот оно и вышло. Говорил, что это тебе не повредит, и не повредило. Всё получилось, как я и предсказывал, разве нет?

— Похоже на то! — с радостью согласился Биббз.

— Ну хоть где-нибудь я ошибся, а, хоть в чем-то?! Оно не повредило тебе, оно пошло тебе на пользу — ты окреп физически. Ты и меня на дюйм перерос, а если прибавишь мяска на свои кости, то, пожалуй, будешь покрупнее, чем я; да ты УЖЕ немного веса набрал. Если дело так пойдет, станешь у нас в семействе самым рослым и крепким. Правда, с головой… всё несколько иначе. Я не со зла такое говорю, Биббз, но надо тебе заняться своим умственным образованием, прямо как ты начал заниматься физическим. И я тебе помогу.

Шеридан решил опять присесть. Он пододвинул стул к сыну, наклонился поближе и доверительно шлепнул Биббза по коленке.

— У меня на тебя планы, Биббз, — сказал он.

Неожиданно Биббз встревожился и отпрянул.

— Я… у меня теперь всё в порядке, отец.

— Слушай. — Шеридан уселся поудобнее и принялся увещевать юношу тоном мудреца. — Слушай-ка, Биббз. Сегодня меня постиг еще один удар, сильный, прямо в челюсть, хотя совсем недавно я ОЖИДАЛ его. Ну, я мог бы быть готов к такому. Буду с тобой откровенен. Как я сказал минуту назад, ты всегда был слабоват умишком. Да и здоровьем не отличался, большую часть жизни. Не то чтоб я считал, что ты СТАНЕШЬ крепче умом, если научишься его задействовать, но меня радует, что ты наделен силой воли. Никогда не видел никого — ни старого, ни молодого — упрямее тебя, никого на свете! А теперь ты показал, что можешь научиться работать на станке лучше всех в цеху, и сделал это очень быстро. И сейчас я думаю, ты сможешь научиться и чему-то другому. Не отрицаю, это хороший знак. Этого нельзя отрицать. Ну, оно также наводит на мысль, что дела не столь безнадежны, как кажутся. Ты всё, что у меня осталось после нанесенного удара, но, вероятно, ты не так плох, как я думал. Ты сказал, что сегодня до лучшего показателя по выработке тебе осталось всего семь единиц, и для меня это великолепная новость, пришедшая как раз вовремя. Итак, я собираюсь повысить тебя. Я-то думал, что придется подержать тебя пару лет в цехах, но теперь я сам не могу этого себе позволить. Я потерял Джима, а нынче у меня не стало и Роскоу. Он уволился. Бросил меня. Если он вообще вернется, он еще долго будет вынужден вникать в дело; в любом случае он не тот, за кого я его принимал. Я не могу на него рассчитывать. Мне нужен кто-то верный, такой, чтобы я ТОЧНО знал, что он надежен. Вот я и подошел к главному: Биббз, ты мой последний шанс. Мне надо научить тебя правильно распоряжаться мозгами, какие уж у тебя там есть; посмотрим, можем ли мы их чуть-чуть развить. Кто знает? Я собираюсь заняться этим вплотную. Я возьму тебя с СОБОЙ в контору и не стану давить, если поначалу ты не будешь кое с чем справляться. Я намерен сделать для тебя большое дело. И ты почувствуешь, что — взамен — ты тоже сможешь дать мне многое. Я доказал, что был прав, отправляя тебя в цех, но теперь я развернусь на сто восемьдесят градусов и поставлю тебя туда, откуда даже мои мальчики не начинали; я намерен подтолкнуть тебя вперед так, что у тебя голова закружится! — Он опять хлопнул сына по колену. — Биббз, я намерен начать твою карьеру следующим образом: сделаю тебя директором Насосной станции Шеридана, ты станешь одним из управляющих Строительной компании и Трастовой компании Шеридана!

Биббз побледнел и вскочил на ноги.

— О нет! — вскричал он.

Шеридан принял его отчаяние за трепет внезапной радости.

— О да! А к этим должностям прилагается жирненький окладик. И вместе с постом директора идет пачечка акций Насосной станции. Ты-то думал, я вредничаю, отсылая тебя в цех, — точно-точно, так и думал! — но твой старик умеет играть по-разному. С этой самой минуты, с этой отправной точки пути, на который я тебе поставил, наши отношения меняются коренным образом. Я буду наделять тебя всё большими и большими полномочиями, как только ты будешь доказывать, что справляешься с тем, что я поручил тебе. И начинаешь ты с довольно высоких позиций, мой мальчик!

— Но я… я не… я не хочу этого! — Биббз заикался.

— Что ты сказал? — Шеридану подумалось, что он ослышался.

— Я не хочу этого, папа. Я благодарен… благодарен вам…

На лице отца было написано недоумение.

— Что с тобой? Ты понял, о чем я говорил?

— Да.

— Уверен? Да, по-моему, ты не понял. Я предложил…

— Да знаю, знаю! Но не могу принять.

— Что с тобой происходит? — Удивление и подозрения обрушились на Шеридана. — Что-то не в порядке с головой?

— Никогда в жизни я так прекрасно не отдавал себе отчет в собственных действиях, — ответил Биббз, — как в последнее время. У меня появилось всё, о чем мечталось. Я живу так, как всегда желал. Я зарабатываю на хлеб насущный и счастлив этим. Мне хватает моей зарплаты. Мне не надо денег больше, чем уже есть, я не заслуживаю…

— Проклятье! — Шеридан вскочил. — Ты стал социалистом! Наслушался там этих парней и сам…

— Нет, сэр. Я согласен со многим из того, что они говорят, но сам я не из них.

Шеридан постарался совладать с растущим гневом и почти справился с задачей.

— Тогда что? Что с тобой?

— Ничего, — нервно ответил сын. — Ничего… кроме того, что меня всё устраивает. Я не хочу ничего менять.

— Почему?

Биббз сделал невероятную глупость, попробовав объяснить причины:

— Я бы сказал вам, отец, если бы мог. Знаю, сложно понять…

— Точно, понять сложно, — мрачно произнес Шеридан. — Тебя РЕДКО когда легко понять. Продолжай!

Взволнованный и расстроенный, Биббз невольно встал; он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Ему нравилось жить как во сне — и вот его трясли грубыми руками, заставляя пробудиться. Он прошел к столу, начал водить по нему пальцем и заговорил, не поднимая глаз:

— Вы оказались не совсем правы по поводу цеха… то есть ошиблись в одном, отец. — Он с опаской посмотрел на Шеридана. Тот стоял к нему лицом, не выражая никаких эмоций и не перебивая. — Это сложно объяснить, — продолжил Биббз, вновь опустив взгляд и уставившись на неспокойный палец. — По-моему… по-моему, мне было бы опять плохо на заводе, если бы у меня не было… если бы кое-что не помогло мне… ох, не только вынести этот труд, но и полюбить его. Да, я ЛЮБЛЮ его. Я хочу остаться там, где работаю. И больше всего на свете мне не хочется… не хочется начинать деловую карьеру… не хочу, чтобы меня в это втягивали. Не считаю это ЖИЗНЬЮ, потому что сейчас я ЖИВУ. У меня здоровый труд — и есть возможность подумать. Такое большое предприятие, как ваше, не дало бы мне времени размышлять ни о чем, кроме дел. Я не… не считаю, что деньги того стоят.

— Продолжай, — приказал Шеридан, когда Биббз робко перевел дух.

— По-моему, этот путь никуда не приведет, — сказал Биббз. — Вы полагаете, город силен и богат… но что проку быть богатым и сильным? Дети мало чему учатся в школе, потому что город богат и силен. Но знаний им предлагается больше, чем раньше, ведь другие люди — небогатые и несильные — продумали, как и чему учить детей. Однако, когда вы читали газету, я услышал, что вы не считаете нужным учить детей тому, что не пригодится им в заработке денег. Вы сказали, это пустая трата налогов. Вы хотите, чтобы их учили зарабатывать на жизнь, а не жить. Когда я рос, город был не столь уродлив, но сейчас он отвратителен. К чему размер, если он делает тебя уродом? То есть, по-моему, всё это не движение вперед, а лишь разбухание, грязь и шум. Разве не был наш край счастливее и во многом мудрее, когда всё было меньше, чище, добрее, тише? Я знаю, вы, папа, считаете меня законченным идиотом, но не являются ли бизнес и политика простыми служанками настоящей жизни? Не потеряете ли вы всякое уважение к женщине, которая не только сделала работу по дому целью своего существования, но выполняет ее так шумно и грязно, что своей беспрестанной суетой мешает всем соседям в округе? И представьте, что она без умолку твердит лишь о ведении хозяйства, и думает только об этом, и не прекращает пристраивать к своему дому комнаты, тогда как сама не успевает прибраться даже в тех, что уже есть; а теперь вообразите, что в доме ее жить неспокойно и невозможно…

— Минуточку! — перебил Шеридан и с невероятной любезностью спросил: — Не позволишь и мне вставить словечко? Ты когда-нибудь в жизни делал что-либо правильно?

— Я не совсем…

— Я задал простой вопрос: ты когда-нибудь за всю свою жизнь бывал хотя бы раз прав? Ты когда-нибудь не ошибался по поводу любой темы, которую обдумывал и на которую рассуждал? Можешь напомнить мне хоть один случай, когда ты доказал свою правоту?

Во время речи Шеридан без остановки размахивал перевязанной рукой, но Биббз не побоялся дать ответ:

— Если раньше я всегда ошибался, то, конечно, сейчас мои шансы на правоту существенно возросли. Логично предположить, что в конце концов я приду к среднему арифметическому.

— Так я и думал, что ты сделаешь неверный вывод. И есть еще кое-что, что ты не в силах заметить, но я возьму на себя смелость обратить на это твое внимание. Всю свою жизнь ты артачился и упирался. Из всего, что я тебе предлагал, ты устраивал цирк, впрочем, как и сейчас, но что-то я не припомню случая, когда бы ты не сдался и не сделал того, что я сказал. А так давай, продолжай свои сказки про город и дела в нашем краю. Я слушаю!

— Я не желаю в этом участвовать, — неожиданно твердо заявил Биббз. — Я хочу идти своей дорогой, и я делаю это сейчас. Если я соглашусь отправиться с вами, потеряю себя. Бизнес меня съест. Мне не так сильно нужны деньги…

— Нет, — с прежним опасным спокойствием прервал отец. — Тебе никогда не приходилось зарабатывать на жизнь. Услышь тебя люди, все как один поймут это. Вот теперь я напомню тебе: ты спишь в мягкой постели, ты сладко кушаешь, ты хорошо одет с ног до головы. Представь, что одна из этих твоих крикливых хлопотуний — например, я — решила, что ты тоже можешь обзавестись своим хозяйством. Могу я спросить, как ты это будешь делать?

— Я зарабатываю девять долларов в неделю, — не сдавался Биббз. — Этого достаточно. Я справлюсь.

— Кто платит тебе девять долларов в неделю?

— Я сам работаю! — ответил Биббз. — Я так хорошо управляюсь со станком, что, по-моему, смогу заработать пятнадцать или даже двадцать долларов в неделю в другом месте. Уверен, через несколько месяцев из меня выйдет хороший слесарь. Я лучше займусь ремеслом, чем пойду в бизнес… да, точно!

— Тогда тебе лучше чертовски быстро обучиться! — Шеридана распирало от гнева, но и в этот раз ему удалось совладать с собой. — У тебя выходные на освоение профессии, ибо в понедельник утром ты или идешь в мою контору… или в другое место — слесарничать!

— Хорошо, — спокойно согласился Биббз. — Я справлюсь.

Шеридан воздел руки в небу в молитвенном жесте и с сарказмом произнес:

— Господи, этот мальчишка и так был сумасшедшим, а начал зарабатывать девять долларов в неделю, так деньги совсем вскружили ему голову! Не можешь ли Ты не помогать ему? — Он резко вскинул обе руки вперед ладонями вверх, указывая сыну на дверь. — Выметайся из комнаты! У тебя череп толще китового, но весь в трещинах! Я послал тебя в цех, и ты так возненавидел его, что два года не мог поправить здоровье, а теперь, когда я тебя оттуда вытаскиваю и предлагаю настоящий заработок, ты с воплем просишься обратно, как теленок к мамке! Ты чокнутый! Эх, уж мне повезло так повезло! Один сын умер, другой сбежал, третий ненормальный! Ненормальный — это всё, что мне осталось! У Эллерсли был чокнутый шурин, и они забрали его к себе домой. В первое же утро он выскочил во двор, разбив десятидолларовое стекло в окне. И при этом сказал: «Ой, глядите, какой красивый одуванчик!» И ты такой же! Хочешь всю жизнь говорить: «Ой, какой красивый одуванчик!» И тебя ни черта не волнует, что при этом разбито! Ладно, мистер, чокнутый ты там или нет, с прибабахом, сумасшедший или еще какой, я беру тебя с собой в понедельник в контору и буду муштровать и обучать — да, если надо, то и поколочу — но я сделаю из тебя человека, которому можно доверить бизнес! Не слезу с тебя, пока хватает сил, а если помру, то всё равно не перестану нашептывать тебе в ухо, пока гробовщик со мной возится! А теперь иди — и чтоб я тебя больше не слышал; потом явишься ко мне в полной готовности и скажешь, что наконец проснулся, несчастный, жалкий, любящий одуванчики ЛУНАТИК!

Биббз бросил на него странный взгляд, в котором читался и упрек и нечто иное: кажется, последнее произнесенное отцом слово испугало его.

Глава 25

Вечером с неба падала ледяная крупа, как бичом, подгоняемая сильным ветром; но ни буран на улице, ни буря, грозящая в ближайшем будущем, не помешали Биббзу Шеридану со светлыми очами предстать пред ликом Мэри. Мир был прекрасен, пока они сидели бок о бок, читая «Алладину и Паломида» Мориса Метерлинка. Блеклый свет газового рожка уподобился для Биббза яркому майскому утру, сияющему янтарем и рубином сквозь великолепные витражи Сент-Шапель[29]. И казалось, пока пожиратель цинка продолжит дарить ему такие золотые вечера, как этот, всей королевской коннице и всей королевской рати не удастся разрушить чары.

Он читал медленно и размеренно-вдумчиво, как и говорил, и Мэри, опершись лбом о кулачок и поглядывая на Биббза, кажется, находила это нормальным. Смотреть на него при малейшей возможности сделалось ее привычкой. Можно сказать, ничуть не соврав, что когда они были вместе и вокруг не царила тьма, она всё время на него смотрела.

Он дочитал пьесу, и они немного помолчали, размышляя, затем он вновь пролистнул несколько страниц и сказал:

— Мне кое-что захотелось перечитать. Вот этот отрывок: «Это словно распахнуть окно и увидеть рассвет… У нее такая душа, что не вмещается в нее саму… душа, что обнимает и прижимает к себе, как больного ребенка, и, не произнося ни слова, дарует утешение… Я никогда не смогу ее постичь. Я не знаю, как такое возможно в этом мире, но стоит мне о ней заговорить, колени мои подгибаются…»

Он замолчал и поднял глаза на Мэри.

— Такой еще мальчик! — едва слышно прошептала она.

— О да, — сказал он. — Всё это правда… особенно про колени!

— Мальчик! — вновь пробормотала она и залилась очаровательным румянцем. — Ты мог прочитать и другой отрывок. Биббз, когда я впервые увидела тебя, ты смотрелся в зеркало. Сделай это снова. И тебе даже не придется искать нужную строку, я и так ее помню: «Юный греческий раб, прибывший из сердца Аркадии[30]!»

— Это я! Я один из рабочих Насосной станции… и не собираюсь уходить оттуда, до тех пор пока не решу учиться на слесаря.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты любишь всё прекрасное, тонкое, спокойное и тянешься к этому; всё, к чему ты стремишься в жизни, это искусство, ты всегда мечтал о нем. С первого взгляда на тебя я поняла, что еще не встречала столь задумчивого и печального человека; я увидела, чего ты жаждешь.

Биббз с сомнением поглядел на нее как никогда прежде задумчивыми глазами, но через пару мгновений всё прояснилось само собой.

— Нет же, — сказал он, — я мечтал и о кое-чем другом. Я мечтал о тебе.

— Но я же здесь! — Она засмеялась, поняв всё и сразу. — По-моему, мы схожи с парой из «Монастыря и домашнего очага»[31]. Я простой бургундский арбалетчик Дени, последовавший за благородным Жераром и сообщивший всем, что дьявол мертв.

— Хотя он жив, — сказал Биббз, заслышав, как ходики в соседней комнате хрипло и отрывисто пробили десять раз. — И всегда забирается в часы, стоит нам только встретиться. — Глубоко вздохнув, он поднялся, собираясь прощаться.

— Ты всегда покидаешь меня в положенное время.

— Я… стараюсь делать это, — сказал он. — Не так-то просто быть осторожным и не рисковать всем, что имею, задержавшись дольше, чем следует. Если я хоть раз замечу скуку на твоем лице…

— А замечал?

— Пока нет. Ты всегда… всегда такая…

— Какая?

— Беззаботная. Вот. Такая прекрасная, если, конечно, не жалеешь меня из-за чего-нибудь. С тобой становишься смелым. Случись мне сражаться, я буду вспоминать твое лицо — и ни за что не сдамся! У тебя храбрый вид, будто веселость это тоже выражение доблести, хотя я не совсем понимаю, как такое может быть. — Он загадочно улыбнулся, посмотрев на нее. — Мэри, у тебя нет «тайной печали»?

В ответ она лишь рассмеялась.

— Нет, — сказал он. — Не могу представить, что тебя что-то гнетет на этом свете. Думаю, поэтому ты столь добра ко мне: твоя собственная жизнь наполнена счастьем, и тебе не жалко времени, чтобы поделиться им со мной, обратив мои невзгоды в радости. Но в сутках есть несколько минут, когда я несчастен. Это случается, когда я вынужден прощаться с тобой. Каждый раз, уходя, я чувствую горе… покидая твой дом, будто окунаюсь в несчастье, в черную пропасть, словно умираю на какой-то миг, но вскоре понимаю, что грядет новый день, который закончится встречей с ТОБОЙ. И грусти как не бывало. Но сейчас мне плохо… и я должен преодолеть это. Итак, спокойной ночи. — А потом он с горечью, едва ли видной ему самому, добавил: — Как же я это ненавижу!

— Ненавидишь? — сказала она, поднимаясь, чтобы проводить его. Но он не двигался, лишь вопросительно глядел на нее.

— Мэри, у тебя глаза такие… — Он замолчал.

— Какие? — Она быстро отвернулась.

— Не знаю, просто подумалось…

— О чем?

— Не знаю… мне показалось, есть что-то такое, что я должен понять, но не понял.

Она рассмеялась и открыто встретила его вопрошающий взгляд.

— Глаза у меня довольные, — сказала она. — Я рада, что ты начинаешь скучать по мне, как только уходишь.

— Но завтра может наступить быстрее, чем другие дни, если ты ему позволишь, — произнес он.

Она наклонила голову вбок.

— Да… позволяю!

— Поход в церковь, — сказал Биббз. — Когда я иду к тебе, я словно иду в церковь!

Она проводила его до крыльца, как всегда; не сговариваясь, они создали ритуал прощания и не изменяли ему. Пока Биббз шел по двору, Мэри стояла в дверях; у калитки он оборачивался, и она махала ему рукой. Он шел дальше и на полпути к Новому дому опять смотрел назад: Мэри уже не было, но дверь оставалась открытой и в холле горела лампа. Этим девушка словно говорила ему, что никогда не закроет перед ним дом; он же мог всегда видеть, что для него, за незапертой дверью, горит дружественный свет, и если ему захочется вернуться, то он сможет это сделать. Он шел и смотрел на огонек, пока не доходил до своего двора и флигель Нового дома не вставал между ними. Открытая дверь представлялась Биббзу красивым символом ее дружбы, ее мыслей о нем, иными словами, олицетворяла саму Мэри и ее безмерную доброту.

Девушка оставила дверь открытой даже сегодня вечером, хотя ледяной дождь, смешанный со снегом, хлестал по обнаженной шее и рукам, а в русых волосах запутались крошечные белые звездочки. Он обернулся, и сердце радостно забилось, когда он увидел, что Мэри всё еще там и машет ему рукой, как будто не замечая бурана. Он пошагал дальше, а она сделала то же, что и всегда: прошла в темную комнату, что располагалась напротив той, где они провели вечер, и провожала его глазами, пока он не скрылся за поворотом. Из-за непогоды она почти ничего не видела; она смогла рассмотреть Биббза лишь однажды, когда он проходил под фонарем между особняками и оглянулся на ее дом. Затем, но не раньше, она бросила взгляд на окна верхнего этажа в доме Роскоу. Света там не было. Мэри подождала, потом ушла, закрыла входную дверь и вновь вернулась наблюдать в темноту комнаты. Чуть погодя в особняке Роскоу зажглись два окна и на одном из них опустилась штора. Мэри поежилась: уже третий вечер подряд она видела, как зажигаются те окна и опускается занавеска — сразу после ухода Биббза.

Но Биббз не взглянул в сторону дома брата. Он остановился в последний раз посмотреть на открытую дверь и, с плечами, припорошенными снегом, продолжил путь сквозь порывы ветра, спеша укрыться от него за стенами Нового дома.

Его впустил, хрипло ворча, взбудораженный Джордж, и Биббз понял, что в доме смятение и неразбериха. Из библиотеки доносились ужасные звуки: Шеридан сыпал ругательствами, его жена всхлипывала и пронзительно-высоким от необычайного волнения голосом пыталась остановить серии приглушенных взрывов — это муж в гневе настукивал перевязанной рукой по столу; затем раздался резкий и повелительный голос Гурнея: «Положите руку в перевязь! И не дергайте ее оттуда, говорю!»

— ГЛЯНЬТЕ! — выдохнул Джордж, с восторгом играющий роль вестника в столь захватывающей трагедии; на лице его застыло смертельно-мрачное выражение, и он драматическим жестом указал Биббзу на обломки: — Гляньте на энту ламидальную статую!

Посмотрев вглубь холла, Биббз увидел эпические руины, судя по всему, византийские: огромные раскрашенные фрагменты поверженного изваяния, чудовищно напоминающие настоящего человека; блистающее золотом и серебром величие, разбросанное среди варварски покалеченных пальм и наводящее на мысли о берберском поле брани. В оазисе отгремела битва — мавр главою вниз сверзился с постамента.

— Он стукнул ламидальную статую, — сообщил Джордж. — БАМ!

— Мой отец?

— Да, ср! БАМ! Ударил ее! Ваша ма гворит, беги, мол, к телефому, зови дохтура… ему, мол, кровь в голову вдарила. Он и ТЕПЕРИЧА бушует. Но чего там ужо было. Ох, мистр Биббз, не видали вы того. Дохтур его поуспокоил. БАМ! Как шарахнет! Да, ср! — Он взял пальто Биббза и протянул измятую телеграмму. — Вот, пришло, — сказал он. — Я ее подбрал, а то он ее ногами-ногами. Прчитайте, мистр Биббз… Ваша ма дала ее мне, чтоб я дал вам, когда придете.

Биббз пробежал телеграмму глазами. Она пришла из Нью-Йорка и была адресована миссис Шеридан.

Конечно все вы одобрите мой шаг ведь я так страдала здоровье мое могло пошатнуться мы с Робертом сегодня поженились посчитали лучше сделать это тихо конечно вы поймете мудрость этого шага когда узнаете Роберта получше я самая счастливая женщина на свете уезжаем во Флориду пришлю адрес когда обоснуемся останемся там до весны привет всем папа его тоже полюбит когда узнает как я он безупречен

Эдит Лэмхорн

Глава 26

Джордж удалился, и Биббз остался в одиночестве взирать на хаос и внимать грому проклятий. Чтобы пройти к лестнице, ему пришлось бы миновать распахнутые двери библиотеки, но он был убежден, что даже мимолетный взгляд, брошенный на него отцом, будет для того по меньшей мере невыносимым. Руководствуясь этими соображениями, он решил незаметно проскользнуть в золотопарчовую комнату, но вдруг услышал, как Шеридан шумно требует его присутствия:

— Пусть он войдет! Он же там. Я слыхал, как Джордж его впустил. Вот теперь-то вы УВИДИТЕ!

Заплаканная миссис Шеридан выглянула в холл и жестом поманила сына.

Биббз застыл на пороге библиотеки. Гурней, сидя в кресле, сматывал бинт, рядом стоял раскрытый саквояж; Шеридан мерил шагами пол, а рука его была так щедро перемотана, что напоминала небольшую боксерскую перчатку. Глаза его налились кровью, на лбу выступили капли пота, расстегнутый воротничок болтался, на правой манжете виднелись алые пятна.

— А ВОТ и наше солнышко! — возгласил он при появлении Биббза. — ВОТ он, надежда нашей семьи, моя гордость и радость! Хочу…

— Руку из перевязи не вынимать, — приказал Гурней.

Шеридан повернулся к нему и издал что-то вроде воя.

— Бога ради, да заведите вы какую-нибудь другую песню! — выкрикнул он. — Сами сказали, что пришли как врач, но будете вести себя как друг. И после этого запросто сидите и позволяете себе критиковать МЕНЯ…

— Ох, будьте благоразумны, — произнес Гурней и нарочито зевнул. — Что вы хотите услышать от Биббза?

— Расселись тут и говорите, что у меня «истерический»… «истерический» — Бог ты мой! — «припадок», заявляете, что я из-за пустяка закатываю «истерику»! Расселись и рассказываете, что забот и бед у меня не больше, чем у других. А вот теперь послушайте-ка ЭТО. Ну, слушайте! — Он нервно развернулся к сыну, притихшему в дверях: — Биббз, ты поедешь со мной в город в понедельник утром и приступишь к исполнению обязанностей управляющего двух компаний и директора, примешь долю в акционерном обществе и будешь получать хорошие деньги? Отвечай.

— Нет, папа, — негромко сказал Биббз.

Шеридан взглянул на Гурнея и вновь обратился к сыну:

— Биббз, правда ли, что ты хочешь остаться в цеху и зарабатывать девять долларов в неделю, вместо того чтобы принять мое предложение?

— Да, сэр.

— И главное. Слушайте, доктор: Биббз, что ты сделаешь, если я решу, что ты просишь за работу слишком много и не стоит тебе жить в моем доме и трудиться в моем цеху?

— Я найду другую работу, — ответил Биббз.

— Вот! Вы всё сами услышали! — прогремел Шеридан. — Слышали, что…

— Руку держим в перевязи! Да, слышал.

Шеридан нагнулся к Гурнею и завопил осипшим голосом, то и дело срывающимся в фальцет:

— Хочет стать СЛЕСАРЕМ! СЛЕСАРЕМ хочет стать! Заявил мне, что ежели в бизнес подастся, ДУМАТЬ не сможет, а ежели в слесаря — сможет ДУМАТЬ!

Он отступил на шаг, левой рукой отирая пот со лба.

— Так-то! Вот это сыночек! Теперь единственный, больше у меня не осталось! Одним им живу, — громыхал он с горечью, испепеляющей его изнутри. — Моя единственная надежда — вон то создание в дверях!

Доктор Гурней задумчиво посмотрел на смотанный им за время этой тирады бинт и кинул его в раскрытый саквояж.

— Почему бы не дать Биббзу возможность пожить своим умом? — холодно сказал он. — На вашем месте я бы не вмешивался. У вас уже ДВОЕ делом позанимались.

Челюсть Шеридана заходила ходуном, прежде чем он смог заговорить.

— Джо Гурней, — начал он, взяв себя в руки, — вы обвиняете меня в смерти моего сына Джеймса?

— Ни в чем я вас не обвиняю, — ответил врач. — Но пришла пора прояснить вопрос с Биббзом, пока он тоже здесь. — Доктор встал, подошел к камину, повернулся к огню спиной, грея сцепленные сзади руки, и улыбнулся. — Слушайте, старина, будем разумны. Вы решили отправить Биббза назад в цех, и я дал вам обоим понять, довольно ясно, что он идет туда работать с риском для жизни. Ладно, и что он сделал? Сказал, что хочет туда. И пошел, и преуспел в работе. Смотрите: неужели этого недостаточно? Неужели нельзя его сейчас отпустить? Он мечтает писать, и откуда вам известно, что у него это не получится, если вы и возможности-то такой не дали? Откуда вам знать, что ему нечего сообщить миру, что он не сможет сказать ничего такого, что сделает людей немного счастливее или мудрее? Вдруг СМОЖЕТ, со временем, нельзя же отрицать саму вероятность этого. Но он ничего миру не поведает, если отправится с вами делать деньги: ему будет НЕЧЕГО сказать. Не берусь утверждать, что работа в конторе плохо отразится на его здоровье, как это могло быть с цехом, впрочем, в первый-то раз в цеху Биббзу действительно стало плохо. Сейчас я, однако, говорю не как врач. Я твердо уверен в одном: если вы заставите его заниматься бизнесом, вы убьете в нем то, что, насколько я вижу, в нем заложено; это нечто более хрупкое, чем телесная оболочка, и если вы погубите это нечто, его больше не оживить! Так почему бы не подарить этому жизнь? Старина, вы ходите по самому краю. Зачем вы продолжаете эту проклятую войну, не давая Биббзу ни одного шанса?

Шеридан стоял и пристально смотрел на Гурнея.

— Какую еще «войну»?

— Вашу войну — с природой. — Доктор одарил своего свирепого противника столь же внушительным взглядом, как и у того. — Кажется, вы не понимаете, что сражаетесь против естественных законов.

— Каких законов?

— Законов природы, — ответил Гурней. — Из-за чего, как вы думаете, вы проиграли схватку с Эдит? Разве это Эдит, сама, победила вас? Не подчинялась ли она, не задавая никаких вопросов, чему-то могущественному, обращенному против вас? ЭДИТ не шла вам наперекор, вы хотели ЕЙ добра, но вы противопоставили себя некой силе, удерживающей ее, вспыхнул пожар — и вы уже на лопатках! Почему вы потеряли Роскоу? Даже железо имеет свойство ломаться, старина; однако вы пошли напролом, а в этой ситуации хоть пугайте, хоть улещивайте — всё едино: где тонко, там и рвется. И здесь вы бессильны! Вернемся к Биббзу. То, что вы предлагаете делать ему, по плечу многим — и Биббзу тоже. Да половины его мозгов достаточно, чтобы стать столь же ловким предпринимателем, как Джим и Роскоу вместе взятые.

— Даже ТАК! — Шеридан ошалело уставился на него.

— Ваш сын, — не теряя самообладания, продолжил врач, — Биббз Шеридан, обладает таким количеством «серого вещества», что заткнет за пояс любого в любом деле… если сумеет проснуться! Лично я не хотел бы прерывать его сон. Но те многие, способные жить по вашей указке, вряд ли смогут вести ту жизнь, какая ПРЕДНАЗНАЧЕНА для Биббза. Он слепо стремится к ней, повинуясь той самой субстанции, что не хочет умирать у него внутри; и неосознанно он чувствует, что вы повергнете ее в прах. Вы решительно гнете свою линию. Скажу вам еще кое-что. Вы сами не понимаете, во что превратились после трагедии, унесшей Джима: вы не смогли ее преодолеть, горе оказалось сильнее вас. Вы сходите с ума от поглощающей вас ярости, направленной против естественного закона жизни, того самого, что отобрал у вас сына. Этот же закон отвечает за сцепление молекул. Этот самый закон отнял у вас Роскоу и придал Эдит уверенности в победе; этот закон сегодня заставляет Биббза отвернуться от вас. ЗАКОН вас сильнее. Мало на вас обрушилось ударов? Но нет, вы желаете хлестнуть закон в ответ, идете против него, мечтаете прогнуть под себя, подчинить себе, скрутить его…

И тут раздался рев, исходящий из вздымающейся груди Шеридана:

— Да! Клянусь Богом, так я и сделаю!

— Аякс тоже бросил вызов молнии[32], - сказал Гурней.

— Да слышал я эту дурацкую сказку, — свирепо отрезал Шеридан. — Она для ребятни да черномазых. А не для двадцатого столетия, скажу я вам! «Бросил вызов молнии», да ладно, каков болван! Будь он хоть наполовину нормальным человеком, ему бы это сошло с рук. МЫ напоказ с молниями не сражаемся: мы их запрягаем и заставляем ишачить на нас! Нынче люди такими глупостями не занимаются!

— Ладно, а что скажете о Биббзе? — спросил Гурней. — Будете вести себя как по-настоящему большой человек и…

— Гурней, много вы знаете о больших людях! — Шеридан опять принялся метаться туда-сюда, а доктор угрюмо уселся в кресло. Он метнул перун, когда посчитал, что попадет в яблочко, но мишень и не почувствовала, что в нее стреляли.

— Я хочу сделать несчастного плюгавца большим человеком, — продолжил Шеридан, — а вы вмешиваетесь, умоляя меня позволить бог знает что… ну нет! Подозреваю, вам пришло в голову, что раз у меня объявился ЗЯТЕК, мне и сын станет не нужен! Да, зятем я обзавелся, дармоедом и кутилой!

— Ох, руку назад! — устало произнес Гурней.

На столе стояла бронзовая чернильница. Шеридан засунул правую руку обратно в перевязь, но левой смел чернильницу с поверхности, и та кометой с черным хвостом улетела на середину комнаты. Миссис Шеридан с причитанием кинулась к ней.

— Пусть валяется! — грозно прикрикнул муж. — Оставь!

Жена всхлипнула и повиновалась.

— Да, сэр, — неожиданно тихо и оттого зловеще сказал Шеридан. — Зять у меня расточитель! К кому только состояния в руки ни попадают! Жил-был на свете старик Трейси, вы его помните, доктор, Дж. Р. Трейси, богатый финансист. В семнадцать он начал рассыльным в банке, а в сорок три встал во главе сего учреждения — и просидел в этом кресле сорок лет. В девять утра приходил и в четыре вечера уходил, и так до смерти, а самому девятый десяток пошел. Был ли тот банк надежным? Да одним из лучших! На обед Трейси съедал горсть арахиса и яблоко, но не от скупости: он жил своим делом. Он плевал на удобства и автомобили — он думал лишь о банке. Это было солидное учреждение, там в свое время билось сердце города. И этот старик каждый день проходил мимо курносого короткоштанного мальчишки, что торговал на углу сигаретами. Ни разу в жизни ему слова не бросил. Да о чем им было говорить? Господи! Он в его сторону никогда не смотрел! Да его б плевательницы в банке чистить не пустили бы! Если б тот посмел пройтись у ДВЕРЕЙ банка, его бы тут же прогнали на другую сторону улицы. И всё же вышло так, что весь свой век Трейси гнул спину на этого мальчишку! Он-то думал, что всё ради банка; полагал, что отдает свою жизнь, здоровье, умственные силы делу, ан нет. С самого своего семнадцатилетия до последнего вздоха в восемьдесят три он горбатился на курносого, голоштанного торговца сигаретами. Да Трейси ИМЕНИ ЕГО НЕ ЗНАЛ! Умер, так и не познакомившись, хотя однажды прогнал его со своего крыльца. И на следующей день после смерти финансиста его засидевшаяся в девицах дочь выскочила замуж за этого оборванца — и прощай, банк! А сейчас, — Шеридан опять перешел на крик, — сейчас у меня такой же сигаретный зятек!

Гурней молча показал на рассекающую воздух правую руку, и Шеридан в очередной раз засунул ее в перевязь.

— Этой зимой моему зятьку приглянулась Флорида, — продолжил бизнесмен. — Это хорошо, пускай себя потешит, а то на следующий год вряд ли там побывает. У них двенадцать тысяч на траты, и я слыхал, что в тех краях богатым зятьям есть где их спустить. Когда женушка Роскоу выклянчила такие деньги на крыльцо для нового особняка, Эдит мне и минуты спокойной не давала, требуя столько же для себя. Так что у нее эта сумма, плюс чек, который я выписал ей для поездки на Восток. Но до будущей зимы у них ни гроша не останется, и когда она вернется домой, бросив сигаретчика — ради своего же блага! — она получит еще кое-что. Я не Трейси, и в семье Шериданов такое не пройдет. И не будет никакой благотворительности, пожертвований колледжам, попечительства и прочей чуши, лишь бы моя собственность жила, когда я умру! Эдит вернется, а когда покончит с сигаретчиком, получит причитающуюся ей долю в наследстве, но…

— Кстати, — вмешался Гурней, — а не говорила ли мне миссис Шеридан, что Биббз предупреждал вас, что в Нью-Йорке Эдит выйдет замуж за Лэмхорна?

И Шеридан взорвался — рвал и метал, а жена, закрыв ладонями уши, пустилась в крик. В порыве гнева он колотил по столу израненным кулаком, а врач, после нескольких грозных попыток образумить его, вскочил и схватил больную руку, но Шеридан вывернулся, порвав повязку. И продолжил колошматить по столу так, что тот подпрыгнул.

— Глупец! — пыхтел и задыхался он. — Но раз впервые в жизни у него хватило сметки оказаться правым, значит, пришла пора начать его обучение! — Продолжая сражаться с доктором, он с перекошенным и смертельно бледным лицом рванулся к Биббзу. — Я не Трейси, уж поверь! — хрипло рычал он. — Сдавайся, упрямый осел! Я всегда с тобой справлялся — и сейчас справлюсь!

Биббз был не менее бледен, чем отец, но он помнил «храбрый взгляд» Мэри, который, как он говорил ей, придаст ему сил в борьбе, и не собирался отступать.

— Нет. Вы не справитесь со мной, — сказал он. И, послушный красноречивому кивку Гурнея, быстро покинул библиотеку.

Глава 27

На рассвете следующего дня миссис Шеридан, в пеньюаре, бесшумно отворила дверь спальни мужа и принялась всматриваться в полутьму помещения. В «старом» доме они спали в одной комнате, но в Новом архитектор предпочел разделить супругов, они же не сумели возразить, хотя им обоим виделось в этом непривычном порядке что-то несколько предосудительное.

Шеридан не шевелился, но заговорил, когда она уже начала убирать голову из щели в дверном проеме обратно в коридор.

— Ох, да НЕ СПЛЮ я! Заходи, если хочешь, только дверь закрой.

Жена вошла и села у кровати.

— Я проснулась и сразу подумала об этом, — объяснила она. — И чем больше думала, тем яснее понимала, что это может оказаться правдой и ты лежишь тут без сна и мучаешь себя мыслями… ну, на тебя столько всего обрушилось, но я уверена, ты не собираешься всё испортить еще и с Биббзом, кажется так.

— Ты УВЕРЕНА, значит, — проворчал муж.

— Послушай, он так охотно подчинился тебе и пошел работать в цех, — продолжила она. — Он хороший, добрый мальчик, на самом деле, и иногда я сама вижу, что он довольно умен. Время от времени он говорит очень правильные вещи. Конечно, он часто мелет чепуху, так что я даже рада, что он делает это не при гостях, потому что они бы подумали, что у него не все дома. Но всё-таки вспомни, как он вел себя, когда Джим… когда Джим пострадал. Он быстро сообразил что к чему. Да, он очень сильно болел… нам такое и не снилось… но к несчастью мы не были готовы, не знали, что надо делать… однако он взял всё на себя, и у него получилось; ты должен признать это, папочка. И доктор Гурней говорит, что он очень умный, а ты и сам знаешь, что он хорошо разбирается в людях. Кажется, что он всё время спит, но это лишь оттого, что у него большая практика… В какой-то мере он из тех, чьи глаза всегда открыты. Так вот, вчера он сказал, что Биббз живет как во сне, а если его удастся разбудить, то он многого достигнет… не могу перестать думать об этом. Ты слышал его, папочка; он сказал, деловой хватки в нем будет побольше, чем у Джима и Роскоу вместе взятых… если он проснется, так он сказал. Разве он не это говорил?

— Кажется, всё так, — ответил Шеридан, не проявляя особого интереса. — Гурней дурнее Биббза, но если бы он был в своем уме… если говорил правду… Впрочем, что с того?

— Послушай, папочка. Только представь, что Биббз захочет жениться. Ты знаешь, куда он всё время ходит…

— Господи, да! — Шеридан перевернулся на другой бок и лег лицом к стене, одна только седая шевелюра осталась торчать из-под одеяла. — Иди-ка ты лучше назад спать. Он бегает туда… стоит ей поманить. Иди в постель. Всё это пустое.

— ПОЧЕМУ пустое? — возмутилась она. — Мне виднее… что-то там есть! Погоди, увидишь своими глазами. На свете только одно может разбудить самого отъявленного соню, да так, что он ПОДПРЫГНЕТ… и всё равно, кто там спит и как крепко. Подпрыгнет, лишь только ему втемяшится в голову выбрать девушку, успокоиться, обзавестись домом и детишками. И вот ТОГДА, думается мне, он начнет искать деньги! Сам убедишься. Я такое сто раз видала, а после этого неважно, лунатик ты или нет, какие там у тебя понятия и не в монастырь ли ты собирался, всё едино: оно случается и всё меняет, и идут они прямиком в коммерсанты. Ладно, я никогда не понимала, что там у Биббза в голове творится, хотя в пасторы его не тянуло… мысли вечно где-то вдали у него витают, а объяснений от него не дождешься… но я знаю, это точно опустит его на землю. Я вижу, пока он жениться не собрался, иначе не стал бы нести ту чушь про девять долларов в неделю на прожитье. Но оно БЛИЗКО, папочка, скоро он сам ПРЫГАТЬ станет за тем, что ты ему предложишь. Скоро-скоро! И вот что я тебе еще скажу: он захочет и зарплату, и акции, какие только дашь, а потом и этого ему мало будет. У него такая девушка, ради которой молодой муж из кожи вон лезть станет! Красавица, и платья ей к лицу; помяни мое слово, парой нарядов она не ограничится. Знаю, нынче у нее их негусто, поэтому она за любую перемену в жизни схватится. На днях видала я в окне кухни, как она рукава закатывает, а Джексон вчера мне сказал, что их кухарка две недели назад уволилась, а они новую и не нанимают. Говорит, они с матерью давно сами по дому хлопочут, а теперь еще и готовить своими руками принялись. Конечно, Биббзу это невдомек, если она молчит, но сдается мне, скоро она ему скажет; она далеко не простушка, а Биббз витает в облаках и сам ничего ни за что не заметит. Они ни разу его к столу не приглашали, а он и ухом не ведет: такой он у нас бесхитростный. Вот я и подумала… знаешь, по-моему, после ухода Джима мы ни разу не произносили ее имя вслух, но мне кажется, что если…

С полустоном-полузевком Шеридан выпростал руки из-под одеяла.

— Не на ту лошадку ставишь! Иди-ка ты спать, мамочка!

— Почему не на ту? — сердито спросила она. — В чем это я ошиблась?

— Потому не на ту. Всё это пустое.

— Спорим, — сказала она, поднимаясь, — спорим, утром он пойдет с ней в церковь? Так спорим?

— Отправляйся к себе в кровать, — приказал он. — Я ЗНАЮ, о чем говорю. Пустое всё это.

Она озадаченно покачала головой.

— Думаешь, раз Джим… проводил с ней столько времени, всё это будет выглядеть неправильно?

— Нет. Это вообще ни при чем.

— Тогда… ты знаешь о ней что-то такое, что мне не говоришь?

— Да, знаю, — буркнул он. — Давай, иди. Может, посплю немного. А то всю ночь глаз не сомкнул!

— Ладно… — Она, расстроенная, пошла к двери. — Я подумала, может… хотя… — Она кашлянула, прочищая горло. — Ох, папочка, я собиралась тебе еще кое-что сказать. Совсем забыла, что вчера вечером, как только мы телеграмму получили, я говорила с Роскоу по телефону… Короче, Сибил хочет прийти к нам сегодня днем. Роскоу говорит, у нее есть что сказать нам. Это будет ее первый выход с тех пор, как она начала вставать, и мне кажется, она желает извиниться перед нами за то, что произошло. В конце недели они уедут, и, по-моему, ей хочется чувствовать, что она сделала всё, что могла, для примирения с нами. По крайней мере, так Роскоу говорит. Я ему еще раз позвонила насчет Эдит, и он сказал, что Сибил из-за свадьбы не расстроится, потому что она этого ожидала; была уверена, всё так и будет; к тому же, мне кажется, она настолько сильно болела, что выкинула все глупости из головы. Вот я и подумала, что не стоит грубить ей, папочка… По-моему, она и так настрадалась… поэтому не надо нам ее мучить, ради Роскоу. Ты уж с ней повежливее, хорошо, папочка?

Он пробормотал что-то невнятное из-под одеяла, натянутого на голову.

— Что? — робко спросила она. — Я просто сказала, надо бы с Сибил помягче, когда она придет сегодня. Хорошо, папочка?

Он с яростью откинул одеяло.

— Постараюсь! — взревел он.

Она с виноватым видом ретировалась.

Если бы миссис Шеридан и правда поспорила с мужем, что Мэри Вертриз пойдет утром с Биббзом в церковь, она бы проиграла. Тем не менее Биббз с Мэри действительно покинули дом Вертризов с намерением посетить службу. Иных планов у них не было. Именно в церковь они и шли.

Но так получилось, что, когда они добрели до нее, их слишком увлек разговор; Мэри посмотрела направо, Биббз налево, и их левый и правый взгляды пересеклись — и больше направление не меняли. Так уж вышло, что, чуть потершись в сутолоке у церкви, они миновали это довольно приметное строение, даже не осознав, что были с ним рядом, и успели пройти невероятное количество кварталов, прежде чем обнаружили допущенный промах. Впрочем, поняв, что возмутительно опоздали на службу, они решили не возвращаться, к тому же прогулка тоже выглядела неплохой перспективой. Утро было безветренным, под ногами хрустел снежок. Они гуляли по большей части молча, но на пути домой, свернув обратно примерно в полдень, вновь разговорились.

— Мэри, — после долгой паузы начал Биббз, — я лунатик?

Она усмехнулась, но мгновенно стала серьезной:

— Это тебя твой отец так называет?

— Да… если у него есть настроение мне польстить. Когда оно другое, прозвища иные. У него их целый список.

— Не принимай близко к сердцу, — мягко сказала она. — На него в последнее время свалилось столько бед. Вот ты это спросил, и мне его сразу стало жалко. Я всегда знала, что у него большая душа.

— Да. Большая и… слепая. Он как Геркулес, лишенный зрения и мыслей, кроме тех, что про могущество и желание стать еще сильнее. Но для чего эта сила? Ни для чего.

— Биббз, ты в этом уверен? Она НЕ МОЖЕТ быть ни для чего; надо быть сильнее для чего-то, даже если и сам не осознаешь цели. Не исключено, что он и подобные ему тянутся к чему-то настолько великому, что просто НЕ СПОСОБНЫ разглядеть венец своих устремлений… Цель так велика, что никому из нас ее не увидеть.

— Нет, он больше походит на слепое, неразумное существо, копошащееся под землей…

— Которое однажды прыжком вырвется оттуда на дневной свет, — весело закончила предложение Мэри.

— Выскочит в дым, — поправил Биббз. — Вот сегодня воскресенье, а ты только посмотри на всю эту сажу, замаравшую благородный снег. Это поросята расстарались — большие особи не так пачкают, по воскресеньям! У тебя на щеке пятнышко копоти. Какой-то поросенок запустил ее в воздух, а это всё равно что кинуть ей в тебя. Был бы этот пачкун посмелее, имел бы дело прямо со мной — я б его выпорол.

— Я и ПРАВДА испачкалась, Биббз, или ты говоришь гипотетически? Так КАК?

— Как? Щечки твои в саже — на каждой по пятну. Стоило мне упомянуть первое пятнышко, второе не заставило себя долго ждать.

Она тут же остановилась и протянула ему носовой платок, и он с успехом перенес почти всю черноту с лица на батист. И эта сценка выглядела совершенно естественно.

Так получилось, что в это время их обогнала пожилая пара, уже примерно квартал следовавшая за ними. «Смотри! — сказала жена. — Ты всегда ошибаешься, когда гадаешь про незнакомцев. И вовсе у них не медовый месяц, они давным-давно женаты. Это и слепой разглядит».

— Жаль, я не знаю, кто бросил в тебя сажей, — продолжил Биббз, осматривая печные трубы на крышах окружающих домов. — И эти люди ругают детей, кидающих снежки в трамваи, а сами…

— Эти же люди молчат, когда трамваи, проезжая, так трясут стены, что картины перекашиваются. И шум им тоже не мешает. Интересно, какова цена нервов, ежегодно страдающих от городского гула. Да, жизнь в «растущем городе» обходится недешево, даже если нам нечего достать из кармана.

— А кому идет вся плата? — спросил Биббз.

— Не мне! — засмеялась она.

— Никому. Никакой платы нет, есть лишь деньги. Да и те в достаточном количестве только у толстосумов из деловых кварталов. Именно такой судьбы для меня хочет отец.

— Да. — Она улыбнулась и кивнула. — А ты не хочешь этого, тебе это не нужно.

— Но ты же не считаешь меня лунатиком, видящим сны наяву, Мэри? — И он рассказал ей о новых планах мистера Шеридана, умолчав о страстности и живописности их представления. — Думаешь, правда на моей стороне?

— Никаких сомнений! — воскликнула она. — По-моему, в мире и без того слишком мало счастливых людей, а ты говоришь, что понял, что делает тебя счастливым. И если это мечты и сны — пусть так и будет!

— Сама мысль о том, что придется идти туда… иметь дело с деньгами… переполняет меня такой ненавистью, какую я не испытывал, отправляясь в цех! — сказал он. — Ненавижу! Ненавижу этот город, живущий только кучей денег… — да ты оглянись вокруг! Посмотри на него зимой. Снег так старательно пытается сделать его уродство выносимым, но уродство побеждает; оно само делает снег ужасным; он черен на поверхности и замаран у земли, там, где грязь и мерзость нечистых улиц. Но грязь, и уродство, и суета, и шум еще не худшее; хуже то, ЧТО эти грязь, уродство, суета и шум несут в себе! Внешнее внушает отвращение, но оно лишь выражает дух происходящего — этот слепой зародыш души, но пока он не душа… а просто алчность! И всё из-за глупых порывов «вперед»! Разве братство не лучше? Я бы не хотел никого обгонять, даже если бы мог; я бы с большей радостью помогал остальным не отставать от меня.

— На днях я кое-что прочитала и заучила наизусть для тебя, — произнесла Мэри. — Однажды Бёрн-Джонс[33] сказал о картине, которую собирается написать, следующее: «На полотне я изображу человека, идущего по большому городу, где всё наполнено счастьем и жизнью: изображу детей, гуляющие парочки, женщин, прильнувших к окнам в домах по всему огромному пространству длинной улицы, заканчивающейся у городской стены, а в нее я помещу распахнутые ворота с видом на зеленый луг и на жатву в поле; и над головой этого человека будет бушевать вихрь осенней листвы, принесенной из-за ограды маленького кладбища».

— Если бы я мог писать картины, — ответил Биббз, — то изобразил бы девушку, идущую по улице большого города, наполненного оглушительной и пустой жизнью: детей там учат лишь зарабатывать деньги, влюбленные стремятся обогатиться, женщины давно оставили попытки отмыть окна; ворота в тот город широко открыты, и через них видны трущобы, бойни, склады, а вокруг головы этой девушки вьется ураган из сажи… — Он задумался и добавил: — И всё же я рад, что твои щеки запачкались. Я почувствовал себя твоим братом… из-за того, как ты протянула мне платок и разрешила стереть грязь. Хотя Эдит никогда…

— Никогда? — спросила Мэри, потому что он вдруг умолк.

— Никогда. И я… — Он не сказал больше ни слова, только покачал головой. Потом понял, что они идут мимо Нового дома, и громко вздохнул. — Мэри, наша прогулка почти завершена.

Она выглядела столь же отрешенной.

— А ведь верно, Биббз.

Молодые люди молча дошли до калитки Вертризов. Не успели они остановиться там, как дверь особняка Роскоу отворилась и появился хозяин с пугающе бледной женой. Но по Сибил не было видно, что болезнь ослабила ее: она довольно бодро шла рядом с Роскоу, не держась за его руку. Они пересекли улицу и, кажется, не заметили Биббза и Мэри; войдя в Новый дом, они исчезли из вида. Мэри мрачно поглядела им вслед, но Биббз в это время смотрел на Мэри, потому не видел брата с женой.

— Мэри, — сказал он, — ты такая серьезная. Что-то беспокоит тебя?

— Нет, Биббз. — Она одарила его веселым взглядом, отчего душа его внезапно запела.

— Я знаю, тебе хочется домой… — начал он.

— Нет. Не хочется.

— Мне не следует тебя задерживать, и пойти с тобой тоже нельзя… но… я хотел сказать… я так глупо вел себя утром, ворчал на сажу и всё такое… хотя в то же самое время я… Мэри, я думаю, что это была самая счастливая наша прогулка. Правда. И… сам не знаю, почему… мне показалось, что я буду помнить ее вечно. А ты, — он заикался, — ты такая… такая красивая сегодня!

— Наверное, это из-за сажи на щеке, Биббз.

— Мэри, можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно.

— Я много думал об одной вещи, но всё равно ничего не понимаю. Осенью ты носила меха, но сейчас гораздо холоднее, а ты… ты их больше не надеваешь. Почему?

На мгновение она опустила глаза и вспыхнула. Потом весело посмотрела на него.

— Биббз, если я тебе отвечу, обещаешь больше ничего не спрашивать?

— Да. Почему ты перестала их носить?

— Потому что поняла, что без них теплее! — На секунду она взяла его за руку, рассмеялась ему прямо в лицо и убежала в дом.

Глава 28

Нечитанные книги обладают одним отрадным свойством: красота их корешков может сделать даже закупленную оптом библиотеку уютнее всякой гостиной для тех семейств, для которых расставленные на полках тома всё равно что запечатанные намертво. Таким вот уютным прибежищем библиотека стала для Шеридана, не читавшего ничего, кроме газет, деловой корреспонденции и счетов, и смотревшего на книги, как иные смотрят на безделушки или макраме; если он был дома и при этом не спал или не ел, значит, он находился в библиотеке.

Когда пришли Роскоу с женой, он, являя собой воплощение импозантности, стоял в пестром свете витража в дальнем углу этого вытянутого помещения. Как всегда, он свято чтил день воскресный, посему облачился в длинный сюртук и накануне вечером тщательно побрился; выражение его лица еще более соответствовало этой благочестивой помпезности, но самым устрашающим проявлением торжественности происходящего было то, что он держал руку на перевязи.

Сибил дошла до середины комнаты и остановилась, вперив взгляд в муфту и не глядя на свекра; было заметно, что под мехом пальцы ее в беспрестанном движении. Роскоу проследовал к креслу в другом углу библиотеки. Повисла мертвая тишина.

Наконец, судорожно сглотнув, Сибил неуверенно подала голос, по-прежнему не в силах поднять глаза, прикрытые темными веками. Говорила она сбивчиво и быстро, как бездарный ребенок, декламирующий что-то по памяти, однако усомниться в ее искренности было невозможно.

— Папа Шеридан, вы с мамой Шеридан всегда были добры ко мне, и мне больно думать, что вам по моим поступкам может показаться, что я не ценю этого. Я пришла извиниться за то, что сделала тем вечером, и сказать, что понимаю не хуже остальных, что вела себя неприемлемо. Этого больше не повторится, я усвоила урок; однажды, когда мы вернемся, я надеюсь, вы увидите, что вам больше не придется краснеть за свою невестку. Прошу простить меня за всё и могу добавить, что не держу зла на Эдит, а желаю ей лишь счастья и всяческих благ в новой жизни. Спасибо вам за вашу доброту; я знаю, что отплатила черной неблагодарностью, но если вы сможете забыть мое недостойное поведение, мне станет гораздо легче… и Роскоу тоже. Мне хотелось бы пообещать, что в будущем не натворю глупостей, не повторю ошибки, так сильно расстроившей нас всех, если вы будете столь великодушны и простите меня.

Шеридан молча и пристально смотрел на Сибил, а она застыла перед ним, не поднимая взора, только колыхание меха выдавало нервное движение рук внутри муфты.

— Хорошо, — наконец произнес он.

Сибил с огромным облегчением взглянула на него, и тяжелые слезы блеснули в уголках глаз.

— Спасибо, — проговорила она. — Есть еще кое-что… совсем не о том… Я хочу сказать это вам, и чтобы мама Шеридан тоже слышала.

— Она наверху, в своей спальне. Роскоу…

Сибил замолчала, успев заметить, как Биббз миновал холл и принялся подниматься по лестнице; женщина подсознательно и мгновенно увидела представившуюся возможность произвести именно то впечатление, на которое рассчитывала.

— Нет, я пойду к ней сама, — сказала она. — В любом случае мне надо перемолвиться с мамой Шеридан наедине.

Она быстро вышла и взбежала на второй этаж как раз тогда, когда Биббз закрыл за собой дверь в свою спальню. Сибил знала, что оттуда он слышал, как она ссорилась с Эдит в коридоре, потому как обозленная сестра, желая уязвить ее еще сильнее, не преминула сообщить ей об этом обстоятельстве. Сибил только что вспомнила об этом, и в голове сразу созрел план: привыкнув судить других по себе, она полагала, что люди придают гораздо большее значение подслушанному тайком, чем сказанному в глаза. Сибил решила не упускать шанса заставить Биббза слушать. Она не колебалась и была готова свести старые счеты, искренне веря, что правда на ее стороне, и не сомневаясь в справедливости того, что намеревалась сказать. Фортуна улыбнулась ей — девушка, посмевшая нанести Сибил оскорбление, теперь оказалась в ее руках.

Миссис Шеридан была в своей комнате. Приход Сибил и Роскоу прогнал ее из библиотеки, а всё потому, что она неверно оценила настроение мужа и почувствовала, что стукни он хотя бы раз больной рукой по столу в ее присутствии, ее (как она мысленно определила) «тут же хватит удар». Услышав шаги Сибил, она встала перед зеркалом, притворяясь, что поправляет прическу.

— Я как раз собралась спускаться, — произнесла она, когда дверь отворилась.

— Да, он звал вас, — сказала Сибил. — Всё хорошо, мама Шеридан. Он меня простил.

Миссис Шеридан шмыгнула носом, блеснули слезы. Она поцеловала невестку в щеку и молча повернулась к зеркалу вытереть глаза и припудриться.

— Надеюсь, Эдит будет счастлива, — добавила Сибил, чем заставила миссис Шеридан еще энергичнее обратиться к платку и пуховке.

— Да, да, — бормотала добрая женщина. — Не надо усугублять.

— И мне надо признаться еще кое в чем, и он хочет, чтобы и вы это слышали. Нам лучше спуститься, мама Шеридан.

Она пошла вперед, а миссис Шеридан послушно последовала за ней, но стоило им приблизиться к двери Биббза, как Сибил остановилась.

— Сначала поговорю с вами, — вдруг начала она. — Конечно, это совсем не секрет, об этом должна знать вся семья — и чем быстрее, тем лучше. ВСЕ мы должны принять это ПРАВИЛЬНО, и, конечно, папа Шеридан в первую очередь должен быть в курсе дела. Но мне хотелось бы предварительно обсудить всё с вами — это поможет мне понять, верно ли я поступаю. Мне самой подобные разговоры ни к чему, однако я делаю то, что будет благом для всего семейства; мне-то всё равно, я к этому не причастна, но осознаю долг родственницы. Мне не следовало вести себя так тем вечером, и мне кажется, что теперь я обязана хоть чем-то помочь семье, потому что это станет подтверждением моих добрых намерений. Ладно, я просто должна предупредить, что кое-кто хочет оставить Шериданов в дураках. Мне неприятно видеть, как этот кто-то совершенно хладнокровно мечтает использовать нас и обвести вокруг пальца, что принесет не меньшие беды, чем… чем ошибка Эдит. Вот такие дела. Я просто опишу положение с моей точки зрения и удивлюсь, если сказанное не поразит вас в самое сердце, как меня.

В комнате Биббз недовольно постучал по уху карандашом. Надо же им было устроиться болтать прямо под его дверью, когда он пытается писать! Он только-только вытащил из чемодана стихотворение, начатое в воскресенье вечером, и ему не терпелось излить на бумаге новые мысли, прежде чем те ускользнут от него на своих призрачных крылах. Биббзу нравились первые строфы, и если ему удастся продолжить в том же духе, то сбудутся самые дерзкие его мечты — он пошлет стихотворение в редакцию. Теперь у него была четко распланированная жизнь: днем он трудится физически и думает — то о друге, то о новых размерах и рифмах — под грохот мощного станка, а если отец всё же выгонит его из дома и из цеха, он найдет другую работу и жилье. Отец в своем праве, но это уже не столь важно. Биббз без малейшего трепета смотрел на перспективу жизни в дешевом пансионе. Он был уверен, что писать можно и на тумбочке, и каждый вечер после встреч с Мэри он будет записывать по несколько строк, а еще станет сочинять по праздникам и воскресеньям… да, по воскресеньям после обеда. Там, в меблированных комнатах, его хотя бы не будут отвлекать разговоры невестки в непосредственной близости от его двери — столь важные для нее, а для него назойливее мушиного жужжания. Он жалобно наморщил лоб, не в силах выдумать ни одного вежливого способа попросить ее уйти. Но вдруг она заговорила громче, и он гневно вскочил, уронив на пол рукопись и карандаш.

— Не знаю, слышали ли вы, мама Шеридан, — сказала она, — но этот старый дом Вертризов, что по соседству, продан за долги, и всё, что ОНИ за него выручили, это право пожить там еще чуть-чуть. Это Роскоу мне рассказал и добавил, что, по слухам, мистер Вертриз уже пару лет обивает пороги контор в поисках работы, которую сможет называть «должностью», и не находит таковой. Вы слышали об этом, мама Шеридан?

— Ну, мне ГОВОРИЛИ, что у них давно нет горничной, — ответила миссис Шеридан. — А с недавнего времени они сами готовят.

Сибил едко хихикнула.

— Надеюсь, у них хотя бы есть что готовить! Джим умер, и она довольно быстро продала рояль!

Биббз подпрыгнул. Его трясло с головы до ног и мутило: ему и во сне не могло привидится ничего подобного тому, что сейчас представилось явью. Он чувствовал, что творится нечто невероятное и он не в силах остановить это. Ему показалось, что на него обрушилось небо — и на Мэри тоже; показалось, что их с Мэри повалили на землю и топчут ногами — что грядет неизбежный ужас. Ему захотелось кричать, заставить Сибил умолкнуть, но он не мог; ему осталось лишь замереть, глотать слезы и дрожать.

— По-моему, всей нашей семье необходимо понять одну вещь, — без обиняков продолжила невестка. — Эти люди запутались настолько, что мисс Вертриз пришлось начать обхаживать Биббза, даже не удостоверившись, не СУМАСШЕДШИЙ ли он! Они знали, что он неспроста был в лечебнице, и миссис Вертриз ПРЯМО спросила меня о его душевном здоровье, а случилось это в тот день, когда Биббз впервые отправился с ее дочерью на автомобильную прогулку! — Она смолкла, не сводя глаз с миссис Шеридан и прислушиваясь к звукам за дверью. В комнате Биббза было тихо.

— О нет! — воскликнула миссис Шеридан.

— Такова правда, — возгласила Сибил. — Ох, конечно, поначалу эта девчонка вскружила головы нам всем. Мы только-только переехали сюда и не понимали, что к чему, более того, подумали, что она станет нашим ПРОПУСКОМ, однако Я быстро сориентировалась! У ее семейки не оказалось ни гроша — и они рыскали в поисках дохода, ВСЁ РАВНО какого! И она взялась за Роскоу, но сразу смекнула, что он женат, и тут же переметнулась к Джиму — и поймала его на крючок! Сомнений нет, Джима она окрутила, и если бы не его гибель, у вас сейчас была бы еще одна невестка — это совершенно точно, как и то, что в каждом моем слове истинная правда! А как только гроб Джима опустился в землю, она подкараулила Биббза на кладбище и отправилась с ним домой! Джим ОСТЫТЬ не успел, а она сама даже не была уверена в здравости рассудка Биббза. Но он оказался последним из богатеньких сынков Шеридана. Вот она и решила его заполучить.

Реальность и воображение смешались воедино в голове Сибил; она верила каждому произносимому слову и тараторила в порыве горячей убежденности.

— Я твердо знаю, — продолжала она, — этого нельзя допустить. Какова подлость! Мне нравится бедняга Биббз, не хочу видеть, как его обводят вокруг пальца, мне больно знать, что всю семью пытаются обдурить! Мне симпатичен Биббз, но если он хоть на минутку остановится и взглянет на себя, то сразу поймет, что в таких, как он, ДЕВУШКИ не влюбляются. В последнее время он стал выглядеть получше, но вы-то помните, каким он БЫЛ — долговязый заморыш в хорошем костюме. Девушки любят мужчин с ХАРАКТЕРОМ, с какой-то УДАЛЬЮ! На Биббза никто прежде не глядел, да и она тоже; сначала-то погналась за Роскоу с Джимом! А вот когда ее семейка совсем отчаялась, она…

Биббз — бледнее, чем был по приезде из лечебницы, — открыл дверь. Переступил порог и застыл, глядя на Сибил. Обе женщины завизжали.

— О господи! — закричала Сибил. — Ты был ТАМ? Ох, я бы ни за что… — Она схватила миссис Шеридан за руку и потянула ее к лестнице. — Пойдемте, мама Шеридан! — позвала она, и растерянная, сбитая с толку женщина повиновалась. Было слышно, как, спускаясь, Сибил не перестает причитать: «Боже мой! Ох, я бы не… вот беда! Я и ПОДУМАТЬ не могла, что он там! Я бы не стала задевать его чувства! Ни за что! Конечно, он и сам СО ВРЕМЕНЕМ узнал бы! Но, святые небеса…»

Не успели они добраться до лестничной площадки, как дверь в комнату Биббза закрылась. Сибил бросила взгляд назад, но никто их не преследовал: Биббз вернулся в себе.

— Он… он… ох, краше в гроб кладут! — заикалась миссис Шеридан. — Я… жаль…

— Ладно, даже хорошо, что он обо всем узнал, — сказала Сибил. — Не удивлюсь, если это обернется к лучшему. Пошли!

Женщины спустились в библиотеку и предстали перед Роскоу и его отцом. Сибил тотчас подробно и правдиво поведала о происшедшем, повторив слово в слово свои реплики, умолчав лишь о том, что Биббз подслушал их по ее задумке.

— Но как я уже сказала маме Шеридан, возможно, это к лучшему, что он всё узнал… пусть и таким образом. — Она завершила свой рассказ. — Не правда ли, папа Шеридан?

Он что-то проворчал в ответ и уселся перед камином, перебирая густую шевелюру на макушке левой рукой. Казалось, разоблачение натуры Мэри Вертриз ничуть не впечатлило его; но Сибил совсем не расстроилась из-за равнодушия тестя — она-то желала поразить Биббза и была довольна, что ей это удалось.

— Уверена, так даже лучше, — сказала она. — Дело сделано, он теперь знает, что это за девица. По-моему, всё вышло очень удачно, потому что, когда человек узнает всё таким образом, он понимает, что это ПРАВДА… и сомнений, что я не держу камень за пазухой, а всего лишь стремлюсь оградить его и его семью, не будет.

Миссис Шеридан взволнованно подошла к двери и встала на пороге, глядя на лестницу.

— Знать бы… знать бы, чем он там занимается, — сказала она. — Он так жутко выглядел. Как будто ему приговор подписали… и представить тяжело. Никогда не видела ничего подобного. Он был… такой странный. Будто… — Тут она позвала: — Джордж!

— Да, мэм.

— Ты идешь не из комнаты Биббза?

— Да, мэм. Он позвонил в клокольчик, прказал огонь рзжечь. Ужо я расстарался. Кажись, ему поплохело. Да, мэм. — Джордж ушел.

— Как думаешь, зачем ему разжигать камин? — спросила она мужа. — В доме тепло, знать бы…

— Ох, хватит ныть! — сказал Шеридан.

— Ну, мне… мне как бы жаль, что ты, Сибил, всё это рассказала. Конечно, ты хотела как лучше, однако мне не верится, что он всё нормально воспринял…

— Мама Шеридан, вы же не ХОТИТЕ, чтобы такая девица вошла в нашу семью? Ведь она…

— Не знаю, не знаю, — лепетала расстроенная женщина. — Если она ему так нравилась, то как бы не очень хорошо всё портить. Он и так чудной и в жизни мало хорошего видал. К тому же, по-моему, с ней ему было легче делать то, что от него хочет папа. А если бы она захотела стать его женой…

Шеридан с уханьем захохотал.

— Она никогда! Тут ты попала впросак, Сибил. Она не из тех девушек.

— Но, папа Шеридан, разве не она…

Он окоротил ее:

— Довольно. Может, у тебя и благие намерения, но догадки ошибочные. И у тебя тоже, мамочка.

Сибил возмутилась:

— Ах так! Да только ВСПОМНИТЕ, как она бегала за Джимом…

— Не бегала, — строго оборвал Шеридан. — Она не приняла его предложения. Наоборот, пыталась образумить.

— Но это невозмо…

— Возможно. Я ТОЧНО знаю.

Сибил не верила своим ушам.

— А ТЫ не беспокойся, — сказал он жене. — К твоим домыслам это отношения не имеет, потому что все они чушь. Думаешь, она согласится выйти за Биббза… после отказа ДЖИМУ? Она добрая девушка, вот Биббза и привечает, но если бы она хоть раз намекнула ему на большее, на то, о чем вы, женщины, тут говорите, он бы как упрямый тупица себя не вел… давно бы ко мне заявился и принялся умолять о работе, с которой смог бы обеспечить жену. Так что всё это пустое… мы с ним, как и в старые добрые времена, на ножах — и на что только он ни способен, лишь бы со мной управиться! А вот то, что вы сейчас натворили, сделает его в два раза упрямее, хотя…

— ТСС! — Миссис Шеридан, стоя в дверях, поднесла палец к губам. — Шаги… он спускается. — Она отдернулась от порога, будто опасалась, как бы Биббз ее не заметил. — Интересно… — почти прошептала она, — интересно, что он намерен… делать.

Остальные, глядя на нее, тоже притихли. Шеридан, нахмурившись, поднялся, но не отошел от кресла; Роскоу присоединился к Сибил, тревожно вглядывающейся в коридор. Все слушали, как Биббз медленно спускается по лестнице и идет к библиотеке.

И вот он замер на пороге, переводя воспаленный, дикий взгляд с одного на другого, пока наконец не остановил его на отце. Затем направился к нему и встал лицом к лицу.

— Мне жаль, что я настолько расстроил вас, — тихо сказал он. — Больше этого не повторится. Я принимаю ваше предложение о работе.

Шеридан молчал, глядя на сына ошеломленными, неверящими глазами; Биббз покинул комнату, не дожидаясь, пока кто-то опомнится, хотя и сделал это столь же медленно, как и пришел. Первой очнулась миссис Шеридан. Она нервно кинулась к двери, а оттуда в холл. Биббз ушел из дома.

Ей показалось, что она совсем не знает собственного сына. Чувство было смутным и неясным, но очень болезненным: душа ее вдруг затосковала по нему. Она ощутила, что с ним произошло нечто ужасное, но не понимала, что именно. Миссис Шеридан поднялась в его комнату.

Огонь, разведенный Джорджем, едва тлел под грудой обугленной бумаги. Биббз оставил чемодан открытым; верхнее отделение, которое она помнила разбухшим от лежащих там блокнотов и записок, опустело. И она осознала, что Биббз оставил свои мечты о таинственном призвании, так манившем его еще недавно: он навсегда отрекся от них. Ей подумалось, что он поступил очень мудро, однако, по непонятной причине, она опустилась на кровать и немного поплакала, прежде чем вернуться к остальным.

Итак, Шеридан всё же справился с Биббзом.

Глава 29

Биббз, покинув Новый дом, столкнулся на тротуаре с шествующим там воскресным трио: пышной молодой женщиной с ничем не примечательным лицом; облаченным во всё черное худым молодым человеком, преисполненным привычных забот, привычных тревог и привычного напряжения; он толкал перед собой коляску с третьим членом компании. Вся овоскресененная троица лучилась чистотой и готовностью отужинать с родственниками жены.

— Хочешь, чтоб я оказался на месте ТОГО парня, мамочка? — прошептал муж. — Он один из сыновей-наследников, а их сейчас осталось всего двое.

Жена метнула любопытный взгляд на Биббза.

— Ну, не знаю, — ответила она. — По-моему, ему несладко приходится.

— Наверное. Такое со всяким случиться может, — сказал молодой муж, — но с его-то деньгами мы бы что угодно сумели пережить.

— Ну, если у тебя всё пойдет по плану, наш малыш тоже будет обеспечен не хуже Шериданов. Знать бы наперед. — Она оглянулась на Биббза, свернувшего на север. — Какой-то он весь сутулый и ноги едва волочит.

— Должно быть, карманы, набитые монетой, к земле тянут, — с горькой завистью пошутил муж.

Мэри случайно заметила приближающегося Биббза из окна и, внезапно встревожившись, сцепила руки у груди. Она встретила его в дверях.

— Биббз! Что случилось? Как только тебя увидела, сразу поняла, что-то стряслось… Ты такой… — Она замолчала, он вошел, опустив лицо, хотя раньше всегда заходил в дом с поднятой головой и грустными глазами, ищущими ее ответного взгляда. — Ах, бедненький ты мой! — воскликнула она, сопроводив реплику жестом понимания и сочувствия. — Я знаю, что это!

Он последовал за ней в комнату, где они обычно сидели, и упал в кресло.

— Ни слова! — сказала она. — Они принудили тебя сдаться. Твой отец одержал верх… теперь ты сделаешь так, как хочет он. Ты отступился.

Он кивнул, всё еще не глядя на нее.

Она жалобно вскрикнула, приблизилась и села рядом с ним.

— Биббз, меня радует одно, пусть это и кажется эгоизмом. Я счастлива, что ты пришел прямо ко мне. До этого ты приходил ко мне, потому что был счастлив, а сейчас происходит нечто более важное для меня. — Она опять помолчала и продолжила: — Биббз, милый… скажи, в чем дело. Скажешь?

Он не поднимал глаз, однако голосом дрожащим и хриплым задал столь небывалый вопрос, что поначалу она подумала, что ослышалась.

— Мэри, — произнес он, — ты выйдешь за меня замуж?

— Что ты сказал, Биббз? — тихо спросила она.

— Ты выйдешь за меня замуж? — так же хрипло и уныло повторил он.

Она схватилась руками за щеки — покраснела и резко побледнела. Медленно встала и попятилась, не отрывая от него широко распахнутых глаз: сперва она не поверила ушам, а затем на ее лице стали всё ярче и откровеннее читаться удивление и смущение, она будто сама задавала ему вопрос. В комнате сделалось невыносимо от затянувшегося молчания — они оба точно не понимали друг друга. Наконец она заговорила:

— Что заставило тебя сказать такое?

Он не ответил.

— Биббз, посмотри на меня! — Голос ее был громок и четок. — Что заставило тебя сказать такое? Смотри на меня!

Он не мог поднять глаз, не мог вымолвить ни слова.

— Что заставило тебя? — повторила она. — Я хочу это слышать.

Мэри приблизилась к Биббзу, глаза ее всё сильнее распахивались от невыразимого удивления.

— Ты сдался… твой отец победил, — медленно продолжила она, — и ты пришел просить меня… — Она прервалась. — Биббз, ты хочешь видеть меня своей женой?

— Да, — едва слышно сказал он.

— Нет! — воскликнула она. — Не хочешь. Что заставило тебя задать этот вопрос? Что произошло?

— Ничего.

— Ладно. Сама додумаюсь. Этим утром мы гуляли, потом что-то случилось… да, после того как ты ушел от меня днем. Произошло нечто… — Вдруг она замолчала, пробормотав что-то изумленное, в ее глазах мелькнуло понимание. Она вспомнила, как в Новый дом прошла Сибил.

Биббз с трудом сглотнул и сумел пробормотать:

— Я правда… правда хочу… чтобы ты… вышла за меня… если… если можно.

Она посмотрела на него и медленно покачала головой.

— Биббз, ты… — Ее голос тоже дрожал, она почти шептала: — Ты думаешь, я… влюблена в тебя?

— Нет, — ответил он.

В воздухе повис немой вопрос — казалось, Мэри хочет, но не может задать его, но Биббз отчетливо слышал: «Почему?»

— В моей жизни были одни только мечты, — грустно начал он, — и они были совсем иными. Сибил сказала, ни одна девушка не полюбит меня. — Он слабо улыбнулся, всё еще не глядя на Мэри. — Когда я вернулся из лечебницы, Эдит говорила, что Сибил так стремилась выскочить замуж, что даже Я сгодился бы для этого. Так она пыталась подчеркнуть одержимость Сибил, понимаешь? Но я и без того всё прекрасно видел. И так не считал себя, ну, особенно привлекательным!

Внезапно на бледных щеках Мэри вспыхнул злой румянец.

— Ох уж эта парочка! — сердито воскликнула она, добавив с бескомпромиссным презрением: — И Лэмхорн! Как это на них похоже! — Она отвернулась к пустой полке на черном камине и встала, облокотившись на нее. Через некоторое время прозвучало: — КОГДА миссис Роскоу Шеридан сказала, что ни одна девушка тебя не полюбит?

— Се…годня.

Мэри возмущенно вдохнула.

— По-моему, я начинаю понемногу… понимать. — Она прикусила губу, ее взгляд и голос выдавали истинное негодование. — Давай попробуем еще раз. Биббз, ты знаешь, почему я перестала носить меха?

— Да.

— Так я и думала! Это твоя невестка объяснила, так?

— Я слышал, как она сказала…

— Именно, теперь я всё отлично понимаю. — Мэри тяжело дышала, голос дрожал, но говорила она без запинок: — Ты слышал, «как она сказала» не только это. Ты слышал, «как она сказала», что мы концы с концами не сводим и поэтому я сначала попыталась выйти замуж за твоего брата, а потом… — Здесь она запнулась и смогла продолжить, только с усилием взяв себя в руки: — Потом… я попыталась выйти замуж… за тебя! Ты слышал, «как она сказала» это, — и поверил, что мне на тебя плевать и ни одна девушка тебя не полюбит… однако, полагая, что я тоже «одержима», как была Сибил… ты… И вот, не желая меня и к тому же думая, что и мне нужен не ты и всё это просто моя «одержимость» замужеством, — ты принимаешь предложение отца и приходишь сюда просить… моей руки! Что в моем поведении заставило тебя думать, что мне надо…

Она вдруг обмякла, опустилась на колени и спрятала лицо в руки, бросившись на сидение стула. Ее трясло от рыданий.

— Мэри, Мэри! — беспомощно звал Биббз. — Ох, нет… ты… ты не понимаешь.

— Да ладно, понимаю! — всхлипывала она. — Всё понимаю!

Он подошел к ней и встал рядом.

— Ты меня убиваешь! — сказал он. — Я не могу выразиться яснее. С самого первого дня, когда ты проявила доброту ко мне, я был эгоистом. Ты всегда отдавала, а я только и делал, что брал. Я зависел от тебя… прицепился к тебе и повис. Мы говорили всегда только обо мне, не о тебе. О моих идиотских расстройствах и бедах. Я думал, ты из тех чудесных созданий, кого не касаются страдания смертные и людские, кто лишь сочувствует несчастным. Ты словно склонилась — из розового облака — и протянула мне руку. Я и не мечтал, что могу что-то сделать для ТЕБЯ! Мне в голову не приходило, что ты можешь нуждаться в чьей-либо поддержке. А сегодня я услышал, что ты… ты…

— Ты услышал, что мне надо замуж… за человека… любого… с деньгами… — Она рыдала. — И ты подумал, мы так… так отчаялись… поверил, что я хотела…

— Нет! — отрезал он. — Я не поверил, что ты была ко мне добра… из-за этого. Нет, нет и нет! Я знал, у тебя и В МЫСЛЯХ не было расчета, одно лишь желание… отдавать. Я не могу выражаться яснее! — с чувством воскликнул он.

— Подожди! — Она подняла голову и инстинктивно, как ребенок, протянула к нему руки. — Помоги мне встать, Биббз. — Вновь оказавшись на ногах, она вытерла глаза и грустно, но ободряюще улыбнулась, будто показывая, что понимает, что он не хотел ее обидеть. И от этой ее улыбки — такой печальной и столь искренне дружелюбной — у него навернулись слезы, но он наконец перестал стыдливо смотреть в пол.

— Позволь мне сказать всё самой, — промолвила она. — Ты этого не сможешь, потому что не найдешь слов: они слишком унизительны для меня, а ты чересчур галантен, чтобы произнести их. Это ведь правда, да? Ты же не поверил, что я пыталась заставить тебя в меня влюбиться…

— Никогда! Ни на миг!

— Ты не поверил, что я хочу женить тебя на себе…

— Нет же, нет!

— Я верю тебе, Биббз. Ты думал, что нравишься мне; знал, я к тебе неравнодушна, но при этом и помыслить не мог…что я влюблена в тебя. Однако ты посчитал, что я, не будучи в тебя влюбленной, выйду за тебя замуж, потому что поверил, что я пыталась выйти замуж за твоего брата и…

— Мэри, я просто узнал…впервые услышал… что вы… вы…

— Безнадежно разорились, — закончила она за него. — Ты даже это сказать не в силах! Биббз, правда такова: я действительно пыталась женить Джима на себе. Это так! — Она упала в кресло и вновь горько зарыдала. У Биббза разрывалось сердце.

— Мэри, — простонал он, — я и не думал, что ты МОЖЕШЬ плакать!

— Послушай, — сказала она. — Не перебивай, пока не закончу… мне необходимо твое понимание. Мы были бедны и не умели с этим справляться. Раньше у нас всегда имелись деньги, поэтому мы не знали, как нам теперь жить. Мы были почти богаты, нам хватало с избытком, но отец не хотел упустить выгоду от роста города, хотел стать богаче, но вместо этого… ладно, примерно к тому времени как твой отец достроил особняк по соседству, мы обнаружили, что остались ни с чем. Иногда так говорят, когда сравнивают себя с другими людьми из того же круга, но у нас действительно не осталось ни гроша — ни единого, Биббз! И ПОДЕЛАТЬ с этим мы ничего не могли. Ты можешь спросить, почему я «не пошла в секретарши», да я и сама удивляюсь этому: когда семья разоряется, дочери, как правило, подыскивают себе такое место. Но ведь по мановению руки стенографировать не научишься. Меня воспитали так: либо я подыскиваю себе обеспеченного мужа, либо, если замуж не захочу, доживаю в комфорте старой девой. Бедность подкралась не сразу, Биббз, но мы ее не миновали, а стенографировать я так и не научилась. Я ничему не научилась, знаю лишь, как жить на накопления — свои или мужа, но на свои-то жить я не могла. И тогда, Биббз, я сделала то, к чему меня готовили. Вышла в свет, чтобы очаровать и женить на себе богача. По крайней мере, я этого не скрывала, не потеряла лица. Я сразу предупредила твоего брата, что завлекаю его, не любя, пусть и оставила ему надежду, что замуж за него когда-нибудь выйду. Я, кажется, правда собиралась стать его женой. Мне никогда и никто не был дорог, и я думала, что ЛЮБВИ не существует, есть лишь пылкая влюбленность. Я, конечно, не могу сказать с уверенностью, но я бы не вышла за него, хотя и собиралась, потому что такой брак… это скорее кощунство… меня обязательно что-то остановило бы. Впрочем, так и было — твоя невестка Сибил остановила меня. Она не желала зла… но ее поведение было жутким, она описала то, что я делаю, такими ужасными словами — и такими правдивыми, что я всё УВИДЕЛА сама! Она предложила мне мерзкую сделку… и я не смогла находиться с ней в одной комнате, даже после того как я собственным позорным поведением позволила ей думать, что пойду на ВСЁ. Но я не смогла! Я бросила ее и написала твоему брату — просто несколько слов. Я призналась ему во всем, молила о прощении и сказала, что не стану его женой. Я отправила это письмо, однако он его так и не получил. Он погиб именно в тот день. Вот так, Биббз. Теперь ты знаешь, что я натворила, знаешь… МЕНЯ! — Она сжала кулаки и закрыла ими глаза, низко склонив перед ним голову.

Биббз давным-давно перестал думать о себе, его сердце обливалось кровью.

— Перестань… Разве… Ты же… — заикался он. — Мэри, теперь я буду работать с отцом. Неужели ты никак не можешь принять деньги без… без…

Она сдавленно хмыкнула.

— Ты дала мне цель в жизни, — продолжил он. — Помогла мне выжить, а я так обидел тебя!

— Не ты, ох, нет же!

— Ты сможешь простить меня, Мэри?

— Ах, тысячу раз да! — Она взмахнула правой рукой и на какой-то миг коснулась его. — Но тут нечего прощать.

— И ты не можешь… не можешь…

— Не могу что, Биббз?

— Не можешь…

— Выйти за тебя? — сказала она вместо него.

— Да.

— Нет, нет и нет! — Она вскочила, встала к нему лицом и, сама того не осознавая, тихонько оттолкнула его от себя. — Не могу, не могу! КАК ты не понимаешь?

— Мэри…

— Нет, нет! Тебе пора, Биббз, не могу больше слышать этого… умоляю…

— МЭРИ…

— Никогда, никогда, никогда! — вскрикивала она, заливаясь слезами. — Не смей сюда приходить. Милый, я не могу тебя видеть! Никогда, никогда, никогда!

Он сам не понял, как доковылял до двери и покинул дом, беспомощно подчинившись ее мольбе.

Глава 30

Сибил и Роскоу как раз собрались уходить, когда Биббз вернулся в Новый дом. Он направился прямо к Сибил и заговорил хоть и тихо, но так, чтобы слышали все.

— Когда ты сказала, что стоит мне лишь остановиться и задуматься, я сразу пойму, что никто не полюбит меня настолько, чтобы выйти за меня замуж, ты не ошиблась, — произнес он. — Поначалу мне показалось, что ты не права, и поэтому я предложил руку и сердце мисс Вертриз. Но твои слова обо мне подтвердились, а вот насчет нее ты прогадала. Она отказала мне.

Высказавшись, он покинул библиотеку так же стремительно, как и вошел в нее.

— Он ТАКОЙ чудной! — выдохнула миссис Шеридан. — Кто бы мог подумать, что он решится на ЭТО?

— Я же говорил, — сурово заметил ее муж.

— Но ты и сам не думал, что он пойдет прямо туда и…

— Я говорил, ей он не нужен. Раз уж ей не был нужен ДЖИМ, вот видишь?

Сибил была выбита из колеи.

— Неужели это правда? Вы поверили, что она ОТКАЗАЛА?

— Он не похож на человека, которого только что осчастливила девушка, — сказал Шеридан. — Как по мне, ни капли не похож!

— Но почему тогда…

— Я вам всем говорил, — рассерженно перебил он, — она не из тех девиц! Если тебе хочется подтверждения, повторю это еще раз и закончим, хотя я бы предпочел не обсуждать личную жизнь моего безвременно ушедшего мальчика. Она написала Джиму, что не может выйти за него, и это было хорошее, честное письмо. Оно пришло на адрес конторы, но Джим его не увидел. Она написала его в тот день, когда Джим погиб.

— Я помню, что видел, как она опускает письмо в почтовый ящик, — вмешался Роскоу. — А ты, Сибил, не помнишь? Я еще сказал тебе об этом… Я тогда ждал, когда ты выйдешь из их дома после длинного разговора с ее матерью. Как раз перед тем как мы заметили, что здесь что-то стряслось; потом пришла Эдит и позвала меня.

Сибил отрицательно мотнула головой, но она помнила. И ничуть не смутилась: где-то в глубине ее глаз мелькнуло замешательство, но его тут же погасил разгоревшийся жар победы; и она ушла — после недолгого прощания — окрыленная успехом. В конце концов, вина и ликование несовместимы; и она смутно, но всё с большей уверенностью понимала, что ее обида с лихвой отомщена. Пересекая дорогу с мужем, она бросила довольный взгляд на увенчанный куполом старый дом.

Они ушли, а миссис Шеридан погрузилась в раздумья. Немного погодя она с тревогой спросила:

— Папочка, как считаешь, надо сказать Биббзу про письмо?

— Не знаю, — ответил он и хмуро прошел к окну. — Как раз об этом я и думаю. — Наконец он принял решение: — По-моему, надо, — и направился в комнату сына.

— Ну, отступаться от своего слова станешь? — Едва открыв дверь, он взял быка за рога. — Заберешь свои слова обратно и опять против меня пойдешь?

— Нет, — произнес Биббз.

— Ладно, пока причин тебя в этом обвинять нет. Не припомню, чтобы ты отступался от своих же решений, хотя, видит бог, крови ты уж у меня попил. Ох и попил! — Шеридан был сбит с толку. Он пришел не за этим, но говорил и не мог остановиться; он вдруг ощутил, что не контролирует себя и обидные слова вырываются изо рта сами. — Да я от тебя особо многого и не жду: ты всегда был ни рыба ни мясо, что тогда, что сейчас. Пока не увижу, что ты начал жизнь с чистого листа, не поверю, что ты на ТАКОЕ способен! Ну, если ты всё же придешь в контору и вдруг ПРОЯВИШЬ себя, по-моему, там все в обморок упадут. Но уж коли ты решился на инициативу, не мешкай, куй железо, пока горячо, прямо с завтрашнего утра.

— Да… постараюсь.

— Уж будь добр, раз вызвался! — Шеридан не понимал, что такое с ним творится. Он всегда говорил только то, что намеревался сказать, но тут его будто заколдовали. Он пришел к Биббзу рассказать про письмо Мэри, а вместо этого, к своей же бессильной злости, мог лишь браниться как извозчик. — Ты уж выйди в контору и будь готов гнуть спину похлеще, чем самые трудяги-работяги, а то от меня добра не жди, сразу предупреждаю! Работать надо так — ты уж в свой блокнот-то запиши — так работать, чтобы самый твой прилежный подчиненный и десятой доли твоей работы не выполнить не сумел бы. Но пока тебе невдомек, что значит этот самый труд. Ты до этого только и делал, что стоял весь день и в станок, с которым и ребенок управится, железки пихал, а потом шел домой, принимал ванну и топал в гости. Предупреждаю, сейчас так просто не отделаешься, и если тебя стоит кормить… хоть пока и не было понятно, стоит ли… да даже если кого по башке хлопнуть и заставить смотреть, стоишь ли ты своего хлеба, он и то не поймет… ладно, вот что, так скажу… а ты слушай, потому как скажу то, что СКАЖУ. Говорю…

Он запутался окончательно. Рот его открылся, в голове не было ни единой мысли.

Биббз терпеливо смотрел на него — своим старым, давно привычным взглядом.

— Да, отец, я слушаю.

— Это всё, — объявил Шеридан и нахмурился. — Вот это я и пришел сказать, а ты уж будь добр, не забудь!

Предостерегая, он покачал головой и удалился, захлопнув за собой дверь. Однако звука шагов, подтверждающего его уход, так и не раздалось. Он просто стоял за дверью — одну минуту, две. Затем резко повернул ручку, и сын увидел обильно покрытый испариной лоб.

— Слушай, — сердито произнес мистер Шеридан. — Девушка, ну, наша соседка, написала Джиму письмо…

— Знаю, — сказал Биббз. — Она мне говорила.

— Ладно, просто подумалось, что от этого тебе будет не так обидно… — Дверь закрылась, отец ушел, но Биббз всё же услышал окончание предложения: — …если ты узнаешь, что она и Джиму отказала.

Шеридан тяжело протопал вниз сообщить жене, что она достаточно ворчала и теперь ей пора прекратить доставать его дурацкими поручениями. Она чуть было не спросила, что ответил Биббз, но тут же передумала и, промычав, что поняла, совсем замолчала — больше словесное общение супругов в тот день не возобновлялось.

Биббз с отцом ушли из дома до того, как миссис Шеридан проснулась следующим утром, и день у нее выдался тяжелый. Она мучительно скучала по Эдит и не находила себе места, представляя, что делается в конторе у мужа. Она чувствовала, что судьба Биббза зависит от того, как он «проявит себя», и лишь только стоило мужу вечером появиться на пороге, как она тут же спросила, как всё прошло. Он был немногословен. Разве можно что-то понять по первому дню? Он не раз видел, как всё замечательно начинается, а потом летит к чертям. Любой выглядит неплохо, когда только приступает к работе. Но впереди еще куча дел. А такой «тип»- как, сами понимаете, Биббз — ну, пока войдет в курс и сориентируется в том, с чем справлялся Роскоу; а затем, пусть и в качестве наблюдателя, ему предстоит занять место Джима в Строительной компании. Сказать точнее будет можно где-то через месяц.

Но во время ужина миссис Шеридан всё же удалось уяснить из несвязных замечаний мужа, что они с Биббзом пообедали вместе в том ресторанчике, куда он обычно наведывался с Джимом, и это показалось ей благоприятным знаком. После ужина Биббз сразу ушел к себе, а из мистера Шеридана, погрузившегося в газету, нельзя было вытянуть ни слова.

Она превратилась во взволнованного зрителя, следящего за успехами Биббза в бизнесе, однако узнавать о них имела возможность лишь по вечерам, да и тогда ей почти ничего не говорили — и приходилось черпать сведения из обрывочных разговоров отца с сыном. Как правило, Биббз молчал, если к нему не обращались напрямую, но в первый вечер третьей недели после начала карьеры он вдруг сам подал голос, по-видимому, продолжая ранее затеянный спор.

— Я просто хочу, чтобы вы поняли, почему я так сказал про те склады, — произнес он, когда Джексон поставил перед ним кофе. — Аберкромби придерживается того же мнения, но вы и его слушать не желаете.

— Ладно, если хочешь, говори, я выслушаю, — ответил Шеридан, — но ты всё равно не докажешь, что Джим сделал что-то нет так. Крыша упала, потому что не успела должным образом закрепиться, а погода была плохая. Я настаиваю на продолжении строительства по плану, утвержденному Джимом.

— Это невозможно, — сказал Биббз. — Джим был уверен, что здание устоит, а оно обрушилось. А второе — то, что не упало, — всё в трещинах, мы даже не решились поместить туда продукцию. Оно не выдержит ее тяжести. Действовать надо следующим образом: как можно скорее снести оба склада и построить новые. Лучше и дешевле всего из кирпича, так они простоят дольше.

Шеридан скептически посмотрел на сына.

— Отлично! А как мы обойдемся без складов, пока ждем, когда сложат кирпичи?

— Будем арендовать, — быстро ответил Биббз. — Если не арендуем, потеряем деньги. В любом случае после обрушения крыши все слишком долго ждали, пока вы разберетесь со складским вопросом. Вы не представляете, сколько товаров у нас уже скопилось. Даже пока идет устранение имеющихся недостатков, мы будем вынуждены связаться с арендой. А помещение фабрики Кривича, что прямо через дорогу, пустует. Сегодня утром я договорился о его использовании.

Лицо Шеридана приобрело странное выражение.

— Вот как! — резко сказал он. — Ты ходил договариваться, не посоветовавшись со мной?

— Нам это ни гроша не стоило. Договор вступит в силу только завтра в два часа дня. Я решил, что смогу убедить вас до этой поры.

— Ах так! — В тоне Шеридана чувствовался сарказм. — Ну, значит, убедить меня не удалось.

— У меня еще есть время — и желание, — спокойно сказал Биббз. — Не думаю, что вы осознаете, в каком состоянии склады, которые собираетесь подлатать.

— Так, слушай, — медленно и отчетливо начал Шеридан, — представь себе, я всё давно решил. ДЖИМ думал, что со складами всё в порядке, так вот, для меня это, ну, дань памяти ему: я докажу, что он не ошибся.

Биббз с сочувствием поглядел на отца.

— Мне жаль, что вы принимаете этот вопрос так близко к сердцу, отец. Но дань то или не дань, не суть важно. Вы подвергнете людей опасности, если продолжите в том же духе, а это недопустимо. Если вам столь необходим памятник Джиму, то вряд ли вы желаете, чтобы и он обрушился. К тому же меня удивляет, о какой памяти может идти речь в данном случае.

— Даже так?

— Да, но жаль, что я не знал, как всё это ранит вас.

Шеридана озадачила интонация Биббза.

— Почему тебе жаль? — с любопытством спросил он.

— Потому что сегодня днем у нас был строительный инспектор, — ответил Биббз, — и с моего ведома подписал акт о негодности обоих зданий.

— Что?

— Раньше он боялся сделать это, но теперь я сам его вызвал… Он опасался, что вы добьетесь его увольнения. Но он не мог дать положительного заключения: склады придется снести.

Шеридан долго и пристально смотрел на сына из-под нахмуренных бровей.

Наконец он спросил:

— Сколько времени они дали тебе на то, чтобы убедить меня?

— Срок заканчивается завтра в два.

— Хорошо, — по-прежнему натянуто произнес отец. — Ты меня убедил.

Биббз вскочил на ноги.

— Я знал, вы поймете. Сейчас я позвоню агенту Кривича. Он дал нам времени до завтра, но я обещал, что решу вопрос сегодня.

Шеридан проводил его взглядом до двери, а затем, ничуть не изменившись в лице, издал звук, напугавший его жену. Давненько она не слышала, как он усмехается, а сейчас, пусть мрачно и сухо, он явственно усмехнулся.

Она просветлела.

— Начал он не так уж и плохо, да, папочка?

— Начал? Господи! Да он намял мне бока! Конечно, ОН знал, что мне нужно, потому и вызвал инспектора: подготовил все позиции заранее. Ты его слыхала? «О какой ПАМЯТИ может идти речь». А как он произнес «нам»: «дал НАМ времени да завтра», «сколько товара у НАС скопилось»!

Но миссис Шеридан всегда ухитрялась добавить ложку дегтя:

— Мне не нравится, как он выглядит, папочка.

— Ох, опять ты за свое! Как только птенец прочь из гнезда, у тебя паника!

— Нет. Он изменился. Будто окаменел, и…

— Полагаю, он обрел немного здравого смысла, — сказал Шеридан. — Насколько я понимаю, если ты присмотришься хоть к кому из деловых людей, обнаружишь в них то же самое.

— Ну, и цвет лица у него стал гораздо хуже. Он только-только начал набирать вес, а тут…

Шеридан вновь сухо усмехнулся, обошел стол и легонько похлопал жену левой рукой по плечу: правая всё еще была густо забинтована, хотя перевязь он больше не носил.

— У тебя, мамочка, всегда одно и то же. Ну поворчи ты по какому-нибудь другому поводу, раз уж успокоиться не можешь!

— Нет. Он плохо выглядит. Не так ужасно, как когда-то, в начале болезни, но он всё равно потерял вес.

— Да, возможно, кое-что потерял, — согласился Шеридан. — По-моему, он подрастерял немало дури, а с ней и проклятую уверенность, что сможет писать стишки и…

— Нет, — настаивала жена. — Я вижу, как он изможден. А вчера, пока сидел с нами, всё в окошко глядел. И книжку не раскрывал.

— А почему бы ему не посмотреть в окно?

— Он глядел куда-то вдаль. И ни словечка за весь вечер не прочел.

— Слушай! — сказал Шеридан. — Да Биббз всю жизнь мог в облаках провитать, но то, что он услышал от Сибил, изменило его коренным образом. Ее слова вывели его из транса. Его жизнь с грохотом взорвалась: он прекратил ходить к соседям, перестал сочинять стихи — но что-то мне подсказывает, он получил нечто значительное взамен. Думаю, многим юношам подобные страдания пошли бы впрок; чтобы сейчас идти в ногу со временем, надо уметь КОЕ ОТ ЧЕГО отказаться, а я считаю, мамочка, что у Биббза впереди большое будущее. Так-то, зуб даю, не пройдет и года, как он НАВСЕГДА забудет о стихах! Ну не смешно ли? Он мечтал остаться в цеху, чтобы «размышлять»! А под «размышлениями» понимал бесполезные глупости. Но теперь ему придется крепко подумать о многом другом. Да, господа, проснуться ему было тяжко, но без этого никак. — Он опять похлопал жену по плечу, а затем совершенно неожиданно разразился самодовольным смехом.

— Честное слово, мамочка, он пашет как вол!

Глава 31

Вот так Биббз уселся на ступени храма вместе с торговцами и менялами. Но никто не явился, дабы изгнать его оттуда, ибо был то храм Величины и Роста, где все верующие истово поклоняются движению денег. Каждый жрец в нем будто «окаменел», как выразилась мать Биббза, заметив у сына перемены во взгляде и улыбке; на самом деле ей было не дано понять, что все, кто священнодействует в этой кумирне, пребывают всегда настороже; Биббзу пришлось слишком резко окунуться в особенности служения, поэтому изменения оказались разительными.

Биббз сумел почти позабыть о «бесполезных» размышлениях, не оставив себе на них времени. Он беспрестанно трудился и возвращался домой по вечерам, продолжая думать о работе, да и говорил он теперь исключительно о ней. Но он ее не воспевал. Он часто бывал в городе, где людям на улицах петь воспрещается. Они могут издавать любые — самые чудовищные — шумы, сотрясая здания вокруг; они громыхают громче грома, оглушают глухих и убивают больных одним лишь гомоном; они могут идти или ехать, оглашая округу ревом, воплями или скрежетом, когда им заблагорассудится, но только если эти звуки по делу; а вот уличным музыкантам здесь не место — уж слишком эти чудаки всем мешают. Если бы кто для собственного удовольствия запел на улице, как какой-нибудь сумасшедший неаполитанец, его бы сразу схватили и посадили под замок: Свобода вовсе не означает, что дозволено делать всё, что взбредет в голову. По улицам и в здравом рассудке ходить опасно, до песен ли тут! К тому же Союз автомобилистов без устали предупреждал, что жизнь пешехода — забота самого пешехода, а потому, если есть желание избежать несчастья, необходимо следовать правилам. Однако Биббзу Шеридану и без того не хотелось петь на улице, впрочем, как и где-то еще. Он приступил к работе, и это начало было преисполнено горечи, убившей в его душе все песни.

Он познакомился со своими деятельными согражданами. Некоторые из них, как правило, потомки первопоселенцев, показались Биббзу сердечными малыми, динозаврами ушедшей эпохи добрососедства; также ему встречались — особенно среди оптовых торговцев и фабрикантов — люди «кристальной честности»; иногда попадались те, кто заслужил уважение жертвами ради доброго имени; многие отличались щедростью и более благородного характера. Там и тут он сталкивался с книжниками, посвящавшими любую редко выпадающую свободную минуту чтению; были и музыканты — из немецких семей. Но все они вместе с остальными поклонялись Величине и Росту, каждый работал ради себя и благ, которые он извлечет из трудов. Объединенные общей верой, они воздавали осанну своему божеству.

Почти все без разбора почитали служение высшей жизненной ценностью, за исключением важных, но кратковременных эпизодов, связанных с тяжелыми болезнями супруги или ребенка. Для «расслабления» некоторые служители прибегали к гольфу; кое-кто рыбачил; были и те, что посещали «представления» — смесь из ребяческого и негроидного юмора, чулок и оглушительной музыки; кто-то временами уходил в загул, кто-то путешествовал, кто-то играл в карты, а иные не делали ничего. Верховные жрецы бдительно следили, чтобы «расслабление» не влияло на службу. Стоило человеку отвлечься на что-то помимо трудов, как он тут же оказывался под наблюдением; его кредит доверия снижался, что было подобно смерти. Рвение старых служителей не уступало рвению молодых; миллион стремился расти не меньше, чем тысяча; все гнули спины, что в семьдесят, что в семнадцать. Каждый боролся за выживание, и больше всех старались старые жрецы — самые осторожные, самые ловкие, самые опасные. Биббз быстро научился остерегаться их: держи ухо востро и опасайся паучьих тенёт!

Вокруг самого храма толпились мошенники, и воры, и жулики, и живоглоты, негодяи хитрые и негодяи наглые, но Биббз, однажды столкнувшись с ними, перестал их остерегаться, увидев их слабину, к тому же у него имелся неплохой проводник. Иногда, как он узнал, эти типы бывали полезны; многие из них выступали посредниками там, где бизнес соприкасался с политикой. Биббз также усвоил, что пивоварни, транспортные компании, банки и иные предприятия сражаются друг с другом за политический контроль над городом. Он обнаружил, что пресса растеряла былое влияние на общество; люди знающие смотрели на нее с ехидной ухмылкой, не сомневаясь, что журналисты, как адвокаты, либо охотно продаются, либо являются глашатаями личных амбиций собственников газет. Власть над городом принадлежала не им, а тем, кто легко наделял толпы чернокожих деньгами на выпивку и не скупился на другие дары. Прибыль распределялась по возможности честно среди многих, если только они оказывались полезны победившей стороне. Отдельные деятели и организации получали многочисленные награды, но ожидалось, что они еще не раз проявят себя во славу города, и, конечно, некоторые из них честно и преданно работали во имя общественных благ.

Биббз никогда доселе не интересовался ничем подобным. И эти простые истины, столь привычные всякому, поначалу огорошили его, и вдруг, на миг позабыв, что с литературой покончено, он представил, какой памфлет мог бы выйти из-под его пера, если бы он знал обо всем раньше и собрался лишь описать происходящее! Однако больше всего его поражал ярый и искренний патриотизм. Он слышал лозунги отовсюду, они просачивались изо всех щелей; школьник-первоклашка усваивал их мгновенно, даже если его родители только-только прибыли из Венгрии и по-английски он мог пробормотать пару-тройку слов. На каждом углу люди кричали о власти, размере, богатстве и росте города. Они твердили, что здесь живет лучший, отборнейший, сильнейший, Величайший народ на земле. Для них не существовало авторитетов — да они и не были им нужны: народ славил сам себя. А если бы кто-то посмел поставить под сомнение его величие или намекнул, что есть что-то, в чем горожане не превосходят других или даже уступают им, то никто не стал бы тратить время, проверяя правоту критика: они бы накинулись на него, и затравили, и прокляли, потому что обладали чувствительной натурой. Итак, Биббз, изучив их повадки и приспособившись к ним, принялся внимать гласу народному и служить Величию и Величине заодно со всеми. Ибо глас народа — глас Божий.

* * *

Шеридан отвел комнату по соседству с собой под кабинет сына, и дверь между ними всегда оставалась открытой: это отец настоял на такой задушевности. Как-то февральским утром, когда Биббз был один, Шеридан вошел к нему с листками напечатанных на машинке документов.

— Биббз, — сказал он, — вот не хотел я так часто с тобой ругаться, потому что каждый раз мне приходится жалеть об этом, но, ради бога, объясни, зачем ты накупил этой железной рухляди?

Биббз выпрямился.

— Потому что цена ей тысяча сто пятьдесят пять долларов. Всего лишь только.

— Ладно, но она и тысячи ста пятидесяти пяти центов не стоит. Сам разве не знаешь? Не понимаю, зачем ты это затеял. Совершенно дохлый номер!

— Однажды всё это будет иметь цену.

— Точно?

— Не так уж это всё и дохло… раз мы вступили в игру, — хладнокровно произнес Биббз.

— Вот оно как! — Шеридан поразмышлял и добавил: — У кого ты это купил?

— У агента… у Фэнсмита.

— Ну, его, должно быть, какие-нибудь несчастные простофили слезно умоляли избавить их от этого барахла. Не знаешь, кто бывший владелец?

— Знаю.

— И не говоришь? Как так? Почему?

— Всё это принадлежало мистеру Вертризу, — кратко ответил Биббз, вновь склоняясь над столом.

— Ага! — Шеридан взглянул на худое лицо сына. — Извини, дело твое. — И направился в свой кабинет. Но вдруг оглянулся.

— Надеюсь, ты сегодня сможешь пообедать без меня, — сказал он, натягивая пальто, — потому что я поеду домой и покажу ЭТО мамочке. — Он, будто извиняясь, посмотрел на свою правую руку, появившуюся из рукава. Этим утром с нее наконец сняли бинты, открыв три пальца: указательный и средний пришлось ампутировать. — Ох уж она и раскудахчется, но лучше испортить обед, чем ужин. Вернусь около двух.

Но ему удалось так точно рассчитать время прибытия в Новый дом, что обед миссис Шеридан прошел спокойно. Когда он переступил порог столовой, жена как раз вставала после одинокой трапезы. Шеридан снял пальто в холле и держал руки в карманах брюк.

— Что случилось, папочка? — быстро спросила она. — Что-то не так? Ты не заболел?

— Я-то? — Он хохотнул. — Я — и ЗАБОЛЕЛ?

— Ты обедал?

— Пока не хотелось. Хотя налей-ка мне чашечку кофе.

Она позвонила в колокольчик и приказала Джорджу сварить кофе, а когда тот ушел, проворчала:

— Так и знала, что что-то произошло.

— Ничего подобного, — добродушно ответил Шеридан, усаживаясь во главе стола. — Просто подумалось, что неплохо бы нам переговорить кое о чем. Есть тут дельце, скорее женское, а не мужское.

— О чем это ты?

— Ну, старина доктор Гурней нынче утром заглянул ко мне в контору…

— Руку осматривал? И что говорит?

— Всё хорошо. Пришел, с Биббзом чуток поболтал…

Миссис Шеридан недоверчиво кивнула.

— Полагаю, он с тобой тоже поговорил. Так и ЗНАЛА, что с Биббзом…

— Мамочка, придержи лошадей! Я попросил его просто взглянуть на Биббза, ПРЕЖДЕ чем с ним что-то случится. Ты же не думаешь, что я с БИББЗОМ начну пытать судьбу? А потом я закрыл дверь и поговорил со стариной Гурнеем с глазу на глаз. С ним воистину тяжко; это же он мне все уши прожужжал, что как только Биббз проснется, он нам всем покажет. На минуту мне померещилось, что Гурнею от меня что-то надо: он вдруг принялся меня улещивать! «У Биббза наверняка деловое чутье, — говорит, — он же ВАШ сын, — говорит. — Наследственность это не шутки; ХОЧЕТ он или нет, а успех у него в кармане, раз уж вам удалось вовлечь его в дело. Это у него в крови. Да, сэр, — говорит, — тут и УМА особого не надо, — говорит, — хватит, — говорит, — и трети мозга, чтоб дело делать, но мозг должен быть НЕОБЫЧНЫМ, — говорит, — если хочешь миллионы заработать. Ну, — говорит, — это если толчок нужный дали. А если толчка не было, то, конечно, тут без удачи И правильных мозгов не обойтись. Тут другое удивляет, — говорит, — откуда у Биббза ИНОЙ талант — тот, что вы ему запретили использовать и выкинули на помойку».

— А о здоровье-то его что сказал? — не вытерпела миссис Шеридан. Джордж как раз поставил чашечку кофе на стол, и мистер Шеридан, добавив сливок и сахара, отпил глоточек.

— Наберись терпения, — спокойно ответил он. — Видишь, как ловко я управляюсь с чашкой левой рукой, мамочка?

— Ты всю зиму так делал. Но что?..

— Диву даешься, — восхищенным голосом перебил ее муж, — что можно вытворять одной левой рукой. Я уже научился подписываться ей не хуже, чем правой. Поначалу это мне тяжело давалось, но сейчас, честное слово, сам удивляюсь, КАК это удобно. В любом случае мне ничего и писать-то не надо — знай себе, ставь подписи. А остальное я диктую секретарю. — Он аккуратно подул на горячий напиток. — Хороший кофе, мамочка! Ладно, теперь о Биббзе. Старина Гурней говорит, что если на Биббза опять найдет то настроение, с каким он работал в цеху… то есть, если вдруг он начнет думать о своей новой должности, как о работе в цеху… я не про стихи и не про его писанину, а… — Он замолчал и сопроводил свои слова кивком в сторону дряхлого особняка по соседству. — Он говорит, Биббз повзрослел и стал не таким чувствительным, каким был, когда у него случился срыв, к тому же он уже не витает в облаках, как раньше, — и, надо сказать, больше НЕ СОБИРАЕТСЯ! Показали бы МНЕ хоть одного его ровесника, так же крепко взявшегося за ум! Гурней говорит, что у Биббза не будет проблем со здоровьем, если…

Миссис Шеридан покачала головой:

— Помощи от НЕЕ не жди. Сам знаешь, она Джиму отказала.

— А кто сказал, что она за него замуж пойти должна? Господи! Да ему просто СМОТРЕТЬ на нее достаточно! Что злиться-то из-за одного предложения? Что, она его после этого в дом не пустит? Парень он у нас воистину любопытный; в какой-то мере, я считаю, его понимать что китайскую грамоту разбирать, но Гурней натолкнул меня на мысль, что если она иногда станет принимать его, проводить с ним вечерок или пару — не постоянно, нет же, то почему бы… Ладно, я приехал узнать, что ТЫ скажешь об этом. С самим Биббзом такое не обсудишь, да и с тобой он вряд ли о таком заикнется, однако мне подумалось, а не можешь ли ты как-нибудь к ним заскочить, поболтать с ней, намекнуть там, почву прощупать, спросить ее…

— Я! — Миссис Шеридан выглядела испуганной и беспомощной одновременно. — Нет. — Она решительно затрясла головой. — Так не пойдет.

— И не попытаешься?

— Не хочу, чтобы она и меня выставила из дома. Что-то мне подсказывает, что с Сибил она так и поступила, по крайней мере Роскоу упоминал о чем-то подобном. Нет, НИ ЗА ЧТО… к тому же это может наделать бед. Когда люди видят, что ты увиваешься за ними, они начинают считать тебя дешевкой и пальцем не пошевелят, только и будут хотеть, чтобы их оставили в покое. Не вижу, как это может помочь, да и если б могло, всё равно я бы к ним не пошла.

Шеридан вздохнул, но смирился:

— Ладно, мамочка. Вот и побеседовали. — Затем, уже веселее, он произнес: — Нынче утром старина Гурней снял с меня повязку. Всё зажило. Говорит, больше бинтовать не надо.

— Так это чудесно, папочка! — Она сияла. — Я так боялась… Дай посмотреть.

Она подошла к нему, но он встал, всё еще держа руку в кармане.

— Погоди минутку, — с улыбкой сказал он. — Ты можешь сначала немножко напугаться, но по правде… ну, ты помнишь, как-то воскресенье Сибил пришла к нам, начал кричать из-за пустяков… ну, когда я избавился от мозолившей глаза статуи, в тот день еще была телеграмма от Эдит…

— Дай посмотреть на руку! — громко потребовала жена.

— Ну подожди! — Он рассмеялся и оттолкнул ее левой рукой. — По правде сказать, мамочка, тем утром, когда ты не видела, я ускользнул из дома и пошел в кабинет старины Гурнея… он сам назначил… а, ладно, была не была! — И он протянул ей искалеченную руку. — Понимаешь, я сейчас всё равно по большей части диктую, мне не мешает, что пара…

Ему пришлось быстро подскочить к ней: миссис Шеридан начала оседать. Во второй раз в жизни она потеряла сознание.

Глава 32

Он пробыл с женой целый час и ушел, оставив на ее тахте в спальне; миссис Шеридан ни на секунду не прекращала причитать, хотя он горячо заверил, что его увечье пустяки по сравнению с ее «нытьем» по этому поводу. Позволив ей думать, что сразу возвращается в контору, он направился не туда, а прошел пешком к Вертризам, приказав шоферу ждать его перед их домом.

Мистер Вертриз радовался продаже половины своей бесценной собственности как манне небесной; это был дар божий, он даже не спросил, с кем заключена сделка. Агент сообщил ему, что «стороны заинтересованы в сохранении имущества», и не исключено, что позднее стоимость большей части того, что пока остается у клиента, поднимется. Приблизительно в течение года «цены подскочат», добавил он и посоветовал «держаться за товар покрепче». Мистер Вертриз вернулся домой и помолился.

Он поднялся с колен с ощущением, что фортуна вновь поворачивается к нему лицом. Это не было простой вспышкой облегчения, к тому же жена разделила его надежды, но Мэри всё равно не разрешила выкупить ее рояль, а про меха сказала: «Весна совсем близко». Однако они расплатились с мясником, в булочной и за свечи и опять наняли кухарку. Именно она открыла дверь Шеридану и чуть позже доложила, что мисс Вертриз сейчас «сойдет вниз».

Мистер Шеридан не привык скрывать восхищение, если оно охватывало его, поэтому вспыхнул и расцвел в улыбке, едва завидев Мэри, появившуюся вслед за поварихой. Как только девушка посмотрела на гостя, тревога вмиг слетела с ее лица, глаза тепло засияли, щеки раскраснелись.

— Не удивляйтесь, — начал мистер Шеридан. — По правде сказать, я заглянул к вам по делу. Думаю, оно не займет много времени.

— Жаль, — ответила Мэри. — Я-то надеялась, что вы зашли к нам по-соседски.

Он хмыкнул.

— По-соседски! Нынче люди редко видятся с соседями, не то что раньше. Хоть и было это, слыхал я, не так уж и давно.

— Вы же пройдете, побудете у нас?

— Ну, это можно. — И они сели почти рядом, друг напротив друга.

— Конечно, от дела у меня одно название, — сказал мистер Шеридан чуть более серьезно. — Да это и не дело вовсе. Но у меня есть кое-что ваше, и, вероятно, мне следует вернуть это вам. Вот я и подумал, что лучше занести всё лично и объяснить, как это попало ко мне. Я пришел с письмом… тем самым, что вы послали моему мальчику. — Левой рукой он торжественно протянул ей конверт, и она осторожно взяла его. — Оно было в его почте, после несчастного случая. По-моему, он так его и не получил.

— Да, — тихо сказала Мэри.

Мистер Шеридан вздохнул.

— Я рад, что он его не читал. Однако вы поступили совершенно правильно, отправив письмо, — поспешно добавил он. — Так было надо. Вы не могли действовать иначе, раз дошло ДО ЭТОГО. На вас нет вины, вы повели себя очень честно и достойно.

Мэри, склонив голову, полушепотом поблагодарила его.

— Но вам придется простить меня за то, что я его прочитал. Мне пришлось просмотреть всю почту сына, а ваш почерк был мне незнаком, и я прочитал письмо до конца… раз уж начал.

— Хорошо, что вы читали его.

— Ладно. — Он наклонился вперед, собираясь встать. — Кажется, это всё. Мне просто подумалось, что надо вам его вернуть.

— Спасибо, что принесли его.

Мистер Шеридан с надеждой посмотрел на Мэри, будто ожидал, что она что-то добавит, и хотел этого. Но девушка не заметила его взгляда: она сидела, печально опустив глаза.

— Ну, кажется, мне пора назад в контору, — сказал мистер Шеридан и, не видя иного выхода, поднялся. — Я сказал своему… сказал своему партнеру, что вернусь к двум, и боюсь, он подумает, что делец из меня худой, раз опаздываю. А мне нынче промахов допускать нельзя: ЭТОТ парень мне спуску не дает!

Мэри встала вместе с гостем.

— Я-то считала, что это ВЫ шутить не любите.

Он саркастически усмехнулся:

— Я-то? До моего партнера мне далеко. Вам и не снилось, как он наседает, продыху мне не дает. Не удивлюсь, если однажды получу пинок под зад, а командовать всем цирком будет он. Сами знаете, что он за человек — ВСЕГДА берет быка за рога!

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Я и не подозревала, что у вас есть партнер. Наоборот, слышала…

Мистер Шеридан засмеялся, не глядя на нее.

— Да я так своего мальчика называю, Биббза.

Он смотрел в коридор, застыв в ожидании, хотя и принял беззаботный вид. Он думал, что она, конечно, ответит ему, хотя бы удивившись: «Как? Неужели ЭТО Биббз?». Но она ничего не сказала, хотя он тянул с уходом, пока молчание не стало неловким.

— Ладно, кажется, мне пора, — наконец произнес он. — А то еще партнер разволнуется.

— До свидания. И спасибо, — сказала Мэри.

— За что?

— За письмо.

— Ах да, — рассеянно сказал он. — Не за что. До свидания.

Мэри протянула ему руку.

— До свидания.

— Извините, что я прощаюсь левой — с правой рукой небольшое несчастье.

Она сочувственно вскрикнула, увидев, что стряслось:

— Ох, бедный мистер Шеридан!

— Ничего страшного! Я уже давно всё диктую секретарю. — Он весело рассмеялся. — Вам никто не рассказывал, как это произошло?

— Я слышала, вы поранились, но нет… не знаю, как это было.

— Вот как всё случилось, — начал он, и оба, словно забывшись, уселись на прежние места. — Может, вы не знаете, но я всегда сильно волновался за своего младшенького — того самого, что временами навещал вас, после Джима… иными словами, я про Биббза. Это его я называл партнером, и, по правде сказать, он им скоро станет… если здоровье не подведет. Ну, вы, наверное, помните, я поставил его за станок в цеху у себя на заводе и иногда я вроде как заглядывал его навестить, смотрел, как он справляется. Доктора с собой брал, потому что со здоровьем у Биббза ВСЕГДА плоховато было. Старину Гурнея, вы тоже, наверное, с ним знакомы? Высокий, худющий, вечно притворяется, что хочет спать…

— Да.

— Ну, однажды мы со стариной Гурнеем туда пошли, и я попробовал показать Биббзу, как управляться со станком. Он мне говорит, мол, осторожней, а я не слушаю, даже не смотрю… вот так руку и покалечил, пытаясь показать Биббзу, как делать то, что он делать умеет, а я нет. Разозлился жутко, даже не сообразил, что ПРАВДА поранился… ну, то да сё, и старине Гурнею пришлось прибегнуть к крайним мерам. Он чертовски хороший врач. Ведь так, мисс Вертриз?

— Да.

— Да, он такой! — Шеридан говорил с воодушевлением завзятого болтуна и сплетника с уймой свободного времени. — Вот хотя бы случай Биббза. Этим утром мы с ним как раз его обсуждали. Ну, вы обхохочетесь, когда услышите, что старина Гурней про всё ЭТО думает! Конечно, он не только врач, но и друг семьи, да и заботится о Биббзе, словно о родном. Он говорит, что Биббз ПОКА выкарабкался, и думает, что всё будет хорошо и скоро Биббз нагуляет жирок, если… ну, услышали бы ВЫ это своими ушами, посмеялись бы, честное слово, животик бы надорвали! — Он умолк, сдерживая смех, и тайком глянул на собеседницу. Она вперила взгляд в стену, приоткрыла рот и — тут не могло быть ошибки — тяжело и часто дышала. Шеридан испугался, что она начинает злиться, однако ему было необходимо высказаться, и он продолжил, решив довести дело до конца. Наклонившись к ней поближе, он продолжил дружески и доверительно, хотя не изменил тон, показывая, что по-прежнему относится к словам Гурнея как к шутке, над которой и ей посмеяться не грех. — Правда-правда, обхохотались бы! Ведь старик думает, что всё дело в ВАС. Он сам так сказал, юная леди, так что если вам это не по нраву, все шишки на него! У него действительно есть ТЕОРИЯ: он говорит, Биббз не болел, потому что, когда работал в цеху, вы поддерживали его. Говорит, если вы вновь позволите ему бывать с вами — может, совсем немножко, изРЕДКА, Биббз, вероятно, продолжит чувствовать себя хорошо. Конечно, это только мнение врача. Что до меня, я-то в этом совсем не разбираюсь, но скажу так: никогда в жизни я не видел такого УМСТВЕННОГО роста и развития, как в последнее время у Биббза. Думаю, вы и сами найдете его гораздо более интересным, чем раньше… Понимаю, возобновленное общение может немного смущать вас, после того как он заявился сюда с предложением предстать с ним перед священником, но старый доктор Гурней уверен, что Биббз не сможет стереть вас из памяти…

Мэри вскочила.

— Мистер Шеридан! — воскликнула она.

Он глубоко вздохнул.

— Так я и знал! Так и понял, что вы злитесь. Но я не…

— Нет, нет и нет! — вскричала она. — Я одного не понимаю, впрочем, по-моему, вы тоже. Чего именно вы хотите от меня?

Он опять вздохнул, на этот раз с облегчением.

— Так, так! — сказал он. — Вы правы. Нам проще говорить без обиняков. Всё это время я не сомневался, что надо быть честным. Я надеялся, вы позволите моему мальчику снова иногда бывать у вас. Позволите?

— Вы не понимаете. — Она в отчаянии сцепила руки у груди. — Да, давайте начистоту. До Биббза дошли слухи, что я пыталась влюбить в себя вашего старшего сына из-за своей бедности, и вот Биббз пришел и предложил мне руку и сердце… потому что пожалел меня. Я НЕ СМОГУ опять встретиться с ним. — В ее голосе звучало страдание. — НЕ СМОГУ!

Шеридан почувствовал себя неловко.

— Вы отказываетесь, потому что он так подумал о вас?

— Нет же! Всё, что он сказал, ПРАВДА!

— Ну… то есть он часто бывал здесь… вы так много для него значили… — Слова не шли Шеридану на язык, он словно нехотя выталкивал их, потом умолк, но заставил себя повторить: — Вы думаете, что он настолько увлекся вами, что вы не сможете переносить его общество?

— НЕТ! Он меня жалел. Заботился обо мне, я ему нравилась, он уважал меня — даже чересчур! Можете сказать, что он любил меня особой любовью, сделал бы для меня всё на свете, как и я для него, и он знал об этом. Это было прекрасно, мистер Шеридан, — сказала она. — Однако всё зло, что творит человек, всегда возвращается к нему, но не сразу, оно обрушивается на него, когда счастье кажется безоблачным. Понимаете, Биббз увидел мою суть, к тому же он никогда не был в меня «влюблен».

— Не был? Ну, сдается мне, он отказался от всех своих прежних устремлений — пусть глупых, но действительно важных для него; отринул их и отправился работать туда, куда никогда не хотел, только ради вас. Мой опыт подсказывает, что парень, решившийся на такое, должен быть по уши влюблен в девушку, ради которой он это делает! Вы говорите, он просто вас пожалел, но уверяю, что ТАК жалко ему могло быть только ОДНУ девушку на свете! Даже не сомневайтесь!

— Нет же, — сказала она. — Биббз не похож на других, он готов на жертвы ради кого угодно.

Шеридан усмехнулся.

— Сегодня, наверное, уже не так и готов, — ответил он. — Например, у меня закралось подозрение, что он считает бизнес и чувства вещами несовместимыми. Но мы не об этом. Его желание было простым и понятным — он хотел на вас жениться. Правда, мне показалось, что его привязчивость несколько утомила вас — так иногда случается. Но теперь из ваших слов я уяснил, что беда не в том. — Он кашлянул, и голос его дрогнул: — Вот что я скажу вам, мисс Вертриз, хотя вы всё прекрасно понимаете и без меня, потому как сами всё видите. Зря я вот так к вам заявился… Мне пришлось заставить Биббза свернуть с его пути на мой… я пошел на это во имя дела моей жизни и ради самого Биббза… уверен, вы осознаете, как больно ему было сдаваться. Но он справился. Не затаил на меня зла, не стал плевать в потолок, а честно погрузился в работу! Но она его не греет, он сжал зубы и несет свою ношу. И на это можно взглянуть так: ему НЕ ДЛЯ КОГО трудиться. К тому же такой выбор стоил ему вашей дружбы, и я уверен, что хуже всего ему именно по этой причине. Вы сами предложили открыть все карты, теперь ваш черед: почему вы не хотите его возвращения?

Она в отчаянии закрыла лицо руками.

— Я не могу принять его!

Сраженный мистер Шеридан поднялся на ноги.

— Ладно, зря я на вас давлю, — тихо произнес он.

Услышав это, она всхлипнула и уронила руки, открыв лицо.

— Он всего лишь жалел меня!

Мистер Шеридан не сводил с нее взгляда. Мэри была не только гордым, но и трагически честным человеком: она выдала свои беспомощность и отчаяние с головой. Это настолько бросалось в глаза, что даже теряющийся в происходящем Шеридан смог понять ее чувства. Он тут же преобразился: от печали не осталось и следа, он расплылся в улыбке.

— Нет! Нет, — восклицала она. — Не надо…

— Я ему не скажу, — произнес мужчина, стоя на пороге. — Ничего никому не скажу!

Глава 33

В тот день стоял туман, настоящая дымовая завеса, особенно густая в сердце святилища. По храму сновали люди, деловитые и грязные, всё плотнее обрастая снаружи и изнутри слоями смолы, угольной пыли, битума, сернистой кислоты, купоросного масла и иных привычных веществ, без которых и воздух не воздух, одежда не одежда, а домочадцы не домочадцы. И дым, и шум, и суета — всё указывало на то, что город растет. Дыма было больше, чем в такой же февральский день годом раньше; было больше шума; толпы стали гуще — и, несмотря на это, быстрее. Дорожной полиции приходилось несладко: все перемещались, как им заблагорассудится, сохранив эту привычку со времен старого города; пешеходы переходили улицу кто во что горазд и не только гибли чаще, чем на узаконенных переходах, но и мешали автомобилям, трамваям и грузовикам, отчего водители впадали в буйное негодование. Регулировщики света белого не видели, к тому же и сами, конечно, иной раз попадали под колеса, но никак не могли заставить горожан осознать, насколько страшно и смертельно опасно передвигаться по улицам. Это поражало, ибо в городе вряд ли нашелся хотя бы один житель, лично не знакомый с кем-то погибшим или пострадавшим в аварии или с водителем, под машину которого попадал пешеход. И вместе с тем необычайно озабоченные лица прохожих давно перестали удивлять: все куда-то спешили, думая о чем-то своем, и ничуть не волновались из-за грязи или опасности.

Мэри Вертриз редко появлялась в городе и потому ни разу не видела аварии — до этого времени. Сегодня она отправилась в торговый район по поручению матери, боязливо приступавшей к восстановлению полуразвалившегося хозяйства. Походив по универмагам, Мэри вдруг осознала, что находится рядом с небоскребом Шеридана. Его было видно с любой точки улицы: он нависал над головами огромной, мрачной прямоугольной тенью, устремленной вверх и исчезающей в колышущихся клубах смога. Высоченный, закопченный, отвратительный, он казался олицетворением силы и размера — но в глазах Мэри это громадное здание не было лишено красоты. Шеридану удалось внушить ей нечто важное и потому никак не выходящее у нее из головы. Она вновь и вновь мысленно прокручивала их беседу, начиная верить в правдивость его слов: «ТАК жалко ему могло быть только ОДНУ девушку на свете!.. Гурней уверен, что Биббз не сможет стереть вас из памяти…» Если в тот день эти высказывания смутили ее, то теперь ее душа запела. И случилось это преображение тогда, когда она увидела аварию.

Мэри как раз стояла напротив Делового центра Шеридана, ожидая, что машин станет поменьше и она сможет перейти на другую сторону, хотя людям вокруг не терпелось и они то и дело перебегали улицу, рискованно маневрируя между автомобилями. Из толпы позади девушки вышли двое мужчин и, не прерывая серьезного разговора, направились через дорогу. Оба носили черное; первый был высоким здоровяком, а второй, еще более высокого роста, отличался изящным телосложением. У Мэри перехватило дыхание: это были Биббз с отцом. Они не заметили ее, она же уловила восклицание, произнесенное густым голосом Биббза, обретшим некоторую хрипотцу: «Шестьдесят восемь тысяч долларов? Да ни за какие коврижки!» Мэри вздрогнула, не ожидая от него подобных слов, а когда посмотрела на его профиль, вдруг впервые отметила его сходство с отцом.

Она наблюдала за ними. Посреди улицы Биббз на шаг обогнал мистера Шеридана, и они разделились. По дороге, на бешеной скорости проскочив трамвайную линию, промчался грузовик, перепугав стайку деревенских кумушек, в эту секунду переходивших дорогу перед Биббзом: они отпрянули, с силой толкнув его назад. Он инстинктивно отступил и оказался на пути движущегося трамвая. Улица не место для раздумий, но Биббз был погружен в размышления о том, что он только что говорил отцу. Последовали крики и вопли; Биббз посмотрел не в ту сторону — и Мэри увидела, как старший Шеридан метнулся вперед прямо под колеса. Ни на миг не задумавшись о собственной жизни, он набросился на Биббза, как футболист на противника, и Мэри показалось, что они оба упали. Больше она ничего не видела — бесчисленный транспорт закрыл ей обзор. Она поняла, что трамвай резко затормозил. Все вокруг застыли, и сквозь мгновенно слетевшуюся толпу пробрался полицейский. Ездоки привстали в открытых автомобилях, а прохожие старались вскарабкаться повыше — на колеса и подножки, лишь бы не пропустить ужасное зрелище.

Мэри тщетно пыталась приблизиться к месту происшествия. Вскоре на помощь полицейскому прибыл наряд, и через пару минут движение восстановилось. Толпа послушно поредела: на земле не было жертвы, скорая не приехала. Рука в женской перчатке твердо и настойчиво легла на рукав регулировщика.

— ЧТО вам нужно, барышня?

— Где они? — воскликнула Мэри.

— Кто? Старик Шеридан? Уж ОН-то не пострадал!

— Его СЫН…

— А, это тот, кто с ним был? Видал, как отец его повалил… Не, кажись, и с ним всё в порядке, барышня. Старикан вовремя столкнул его с путей, а самого Шеридана только шибануло трамвайной решеткой, ну, может, он маленько стукнулся. Они оба своими ногами пошли в Шеридановский центр. Извините, барышня, мне пора.

В эту самую минуту Шеридан с Биббзом поднимались на лифте.

— Не забудь в конторе почистить костюм, — говорил Шеридан. — Сколько раз тебе повторять, не зевай на перекрестках. Сам не знаю, что меня дернуло толкаться… ну да, ведь я пошел сразу за тобой. Вот на тебя и наскочил. Надеюсь, ты понял, что надо быть осторожнее. Ладно, мы разговаривали о том, что Мёртри хочет арендовать квартиру стоимостью шестьдесят восемь тысяч на девяносто девять лет. Он своего не упустит, раз о таком просит, даже не знаю…

— Нет, — бурно возразил Биббз, когда лифт остановился, — он ее не получит. Мы ему не позволим, и я объясню вам причину. Мне потребуется всего пять минут. — Он вошел вслед за отцом в приемную — и отец признал его правоту. Темнокожий юнец тщательно почистил щеткой костюм Биббза, и молодой человек вошел в свой кабинет, закрыв дверь за спиной.

Он не показал отцу, насколько его перепугало случившееся, к тому же болел бок, ушибленный Шериданом. Ему хотелось побыть в одиночестве, стряхнуться и еще раз бесполезно поразмышлять. Он понимал, что отец не просто «наскочил» на него; знал, что Шеридан мгновенно — и инстинктивно — доказал, что его жизнь ничто в сравнении с жизнью сына и наследника. Биббз так и не смог заставить себя поговорить об этом с отцом — и даже намекнуть, что он всё понимает, потому что Шеридан, столь же инстинктивно, отказался упоминать об этом: а, пустяки, всё нормально, вернемся к делу.

Биббз погрузился в мысли об отце. Он особенно ясно ощутил рядом с собой нечто великое, неистовое — и безудержное; это было выше законов самой природы; этому были нипочем бури, раны, увечья; то была сила всепокоряющая, неукротимая — и слепая в своем благородстве. Впервые в жизни Биббз осознал, что значит действительно быть сыном этого человека.

Впредь он будет его настоящим сыном в еще большей степени, пусть Шеридан и верил, что Биббз честно, без задней мысли, погрузился в работу в конторе. На самом деле Биббз дал слово трудиться там исключительно ради денег для Мэри Вертриз, нуждающейся в них. Он содрогался от ужаса, вспоминая, как пришел к ней и предложил их вместе с рукой и сердцем, а сам всё ниже опускал голову, потому что испытывал постыдный страх: он боялся, что она согласится! Он не знал ее, а когда узнал — потерял навсегда, и вот тогда-то у него и открылись глаза, и теперь он понимал, насколько глубок был его сон, раз он столько размышлял о превосходстве «дружбы»! Лунатик пробудился и узрел горькую правду любви и жизни, поняв, что проиграл на обоих полях. Он сжег свои мечты на алтаре, и жертва его причинила Мэри такую боль, что ему нет прощения. И теперь он будет просто работать там, где никогда работать не собирался, но хотя бы в этом ему удастся преуспеть, пусть и «сжав зубы». Ах, если бы было «ради чего» это делать…

Он подошел к окну, открыл его и прислушался к уличному гулу. Он взглянул вниз, на смазанный, спешащий рой; взглянул вдаль, на трубы, изрыгающие дымные столбы, что сливаются в огромное, чадное ядро смога; посмотрел на шаткое стальное кружево, окутанное туманом и издающее звоны и скрежет, пока крошечные человечки балансируют на его нитях на фоне грязно-серого неба. Эти небоскребы будут выше здания его отца. Да восславится Величина!

И ради чего всё это? Старый вопрос повлек новую волну отчаяния. Здесь, насколько хватало глаз, когда-то расстилались зеленые поля и бежали речки, но как же ныне искалечена и искорежена матушка-земля! Сюда прибыли работать первопроходцы, но уже тогда, в старое доброе время, зазвучали речи о том, что надо трудиться не покладая рук, рисковать и жертвовать всем во имя мира и процветания грядущих поколений, ибо им пожинать плоды сего. Ну, грядущие поколения уже пришли — и пожали одну только суету. Так где же та земля обетованная? Ее обещали солдатам, идущим в бой; ее обещали потомкам тех первопроходцев; но вот то самое поколение, которому она обещана, и оно так же трудится, рискует и жертвует — ради чего?

В открытое окно врывался пронзительный городской шум и бил по перепонкам Биббза, пока тот не начал отчетливо ощущать пульсацию — рваный, нестройный напев. Биббзу померещилось, что он слышит голос мощный, несносный, хриплый, дребезжащий металлом — голос бога, Величия и Величины. И голос взывал к Биббзу, как взывал ко всем своим служителям.

«Иди и работай! — громыхал он. — Вы все, давайте, работайте на Меня! Сложите к Моим ногам свою юность и надежды! В старости и отчаянии работайте на Меня, пусть меньше, пусть на исходе сил. Заклинаю вас вашим домом! Любовью женщин призываю! Придите ко Мне во благо ваших детей!

Станьте Моими слепыми рабами, не видящими ничего, кроме Меня, вашего Хозяина и Поводыря! И наградой вам будет Мой мерзкий лик. Вы отдадите Мне свои труды и жизни, вы падете ниц пред Моим уродством в поклонении и обожании! Вы сгинете с Моим именем на устах, и ваши дети сойдут в могилу, не зная иных богов!»

Биббз плотно закрыл окно и услышал, как отец басит в соседнем кабинете. Слов было не разобрать, но говорил он очень громко, сопровождая речь ударами искалеченной руки по столу — БАХ! БАХ! Биббз догадался, что отец расхваливает город и Величие заезжему гостю.

Биббзу подумалось, что Шеридан истинный первосвященник Величины. И вновь всплыла старая-старая мысль «Ради чего?». Где-то вдали забрезжил слабый свет. Всю свою жизнь Шеридан боролся и покорял и будет продолжать бороться и, безусловно, покорять, ибо такова воля, хотя и не его собственная. Служение Шеридана было слепым — но была ли слепой эта воля? Биббз спросил себя, а не стал ли он сам еще более рьяным служителем? Надо развести огонь, чтобы обжечь глиняную вазу; Акрополь покрыли мрамором не за один день.

И опять зазвучал голос, но теперь в нем слышался иной напев, будто из горнила суеты рождалось нечто высокое. «Мерзок я, — гремело в ушах, — но Я твой бог! — Затем голос обрел особую зычность и торжественность: — Лучшие обязаны служить, но пока ты поклоняешься мне ради меня самого, я тебе бесполезен. Это люди своим обожанием делают меня уродом. Но если мне разрешат служить человеку, я преображусь!»

Биббз опять посмотрел в окно, представив, как из мутных очертаний дыма и тумана над крышами вырастает гигант и ноги его попирают самые высокие здания, а голова уходит за облака, и весь он из стали, и весь черен от сажи. Фантазия унесла Биббза еще дальше, ибо в глубинах его сознания по-прежнему жил поэт: там, над облаками, невидимые снизу, руки гиганта движутся в ярком свете солнца; Биббз мгновенно вообразил, что гигант делает там: возможно, ради детей тех детей, что качаются сейчас в колыбелях, он строит прекрасный и счастливый город, невероятно белый…

Громкий телефонный звонок привел Биббза в чувство.

Он поднял трубку, однако, услышав тихий голос на том конце провода, он с грохотом уронил ее на стол. Дрожа всем телом, он поднял упавшую трубку, полагая, что ошибся — не мог не ошибиться. В трубке звучал самый красивый на свете голос, поразительно добрый, столь схожий с тем, что он так жаждал услышать.

— Кто говорит? — Его голос дрожал, как и рука.

— Мэри.

В ответ он лишь тихо прошептал удивленное:

— МЭРИ?

— Биббз… я хотела… просто увидеть тебя… — Биббз почувствовал, что девушка грустно улыбнулась.

— Да… Мэри?

— Я видела, как тебя чуть не сшибло трамваем. Видела, Биббз. Говорят, ты не пострадал, но я хочу убедиться сама.

— Нет же, Мэри, я совсем не пострадал. Отец был ближе к трамваю. Он спас меня.

— Да, я видела, но ты упал. Я не могла пробиться сквозь толпу, а когда пробилась, вы уже ушли. И мне надо было УБЕДИТЬСЯ.

— Мэри… тебе… не всё равно? — спросил он.

Она ответила после долгой паузы:

— Нет.

— Так что же…

— Что, Биббз?

— Не знаю, что и сказать, — прокричал он в трубку. — Я так рад, что опять слышу тебя… Я весь дрожу, Мэри… Я… Я не знаю… знаю только, что это ты! Ведь это ТЫ… Мэри?

— Да, Биббз!

— Мэри… Я видел тебя из окна своей комнаты… только пять раз… с того дня… когда я… с того дня. Ты была… ох, как бы выразиться? Мне показалось, что я узник, прикованный в пещере и узревший клочок чистого неба, Мэри. Мэри, ты не… позволь увидеть тебя еще раз… рядом. По-моему, мне удастся убедить тебя подарить мне прощение… ты простишь меня…

— УЖЕ простила.

— Нет… не совсем… иначе ты не сказала бы, что не хочешь меня видеть.

— Причина была иной, — очень тихо ответила она.

— Мэри, — сказал он еще более дрожащим голосом, — я не могу… НЕУЖЕЛИ всё потому… потому что… тебе было не всё равно?

Последовало молчание.

— Мэри? — хрипло позвал он. — Ты и ПРАВДА… ты позволишь мне повидаться с тобой… разрешишь?

Она опять заговорила, тише, чем прежде, он едва слышал ее, но она ответила:

— Да, Биббз… милый.

Слова звучали не из трубки… такие робкие и тихие, почти не слышные, словно сотканные из воздуха — словно бывшие воздухом.

Медленно и осторожно он повернулся — и глаза засверкали от счастья. Дверь в кабинет Шеридана была открыта.

На пороге стояла Мэри.

Перевод Евгении Янко

Примечания

1

Роскоу Конклинг (1829–1888) — американский адвокат и политический деятель.

2

Даниэль Бун (1734–1820) — американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев Соединённых Штатов Америки.

3

Неаполитанский залив (ит.)

4

«Черный крюк» («The Black Crook») — первый мюзикл (водевиль), поставленный на Бродвее в 1866 году.

5

Псише — большое зеркало в раме на шарнирах.

6

Гамаши — вязаные или сшитые из плотного толстого материала чехлы без подошв, закрывающие щиколотки, иногда доходящие до колена. Надевались поверх ботинок.

7

Чарльз Локк Истлейк (1793–1865) — английский художник, создатель «художественной мебели» простого дизайна с геометрическим рисунком.

8

Джон Ландсир (1769–1852) — английский гравер-пейзажист.

9

Э́двард Бу́львер-Ли́ттон, 1-й барон Литтон (1803–1873) — популярный в девятнадцатом веке английский писатель, известный оккультист и мистик.

10

Тан — глава шотландского клана, шотландский лорд.

11

Министериал — представитель мелкого рыцарства.

12

Банко — персонаж пьесы «Макбет» Уильяма Шекспира, генерал Дункана, убитый по приказу Макбета. Ведьмы предсказывали ему, что он не станет королем, но будет основателем новой королевской династии.

13

Жорж Бизе́ (1838–1875) — французский композитор периода романтизма. «Тореадор» — «Песня тореадора с хором» из оперы «Кармен».

14

Фермуар — застежка особой формы на ожерелье.

15

Мадам де Ремюза (1780–1821) — французская светская дама, автор мемуаров о времени Наполеона.

16

Палатин — центральный из семи главных холмов Рима высотой 40 м, одно из самых древних заселенных мест в Риме.

17

Цитата из Роберта Луиса Стивенсона.

18

Бробдингнег — страна великанов из «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта.

19

Шеридан путается в именах, имея в виду Ральфа Уолдо Эмерсона, американского эссеиста, поэта и общественного деятеля.

20

«Джейн Эйр» — роман Шарлотты Бронте. «Тайна Ист-Линнского замка» — роман Эллен Вуд.

21

Кабинетный портрет — фотография размером 10,8 на 16,5 сантиметров.

22

«Sartor Resartus» (лат. «Перекроенный портной») — роман Томаса Карлайла; «Virginibus Puerisque» (лат. «Для мальчиков и девочек») — сборник очерков Роберта Льюиса Стивенсона.

23

Джеймс Уиткомб Райли (1849–1916) — американский поэт, прославившийся стихами для детей, а также стихотворениями, имитирующими простонародную речь.

24

Иеремиада — горькая жалоба, сетование. От библейского рассказа о плаче пророка Иеремии по поводу разрушения Иерусалима.

25

Вилдад — один из трех друзей Иова, савхеянин, т. е. уроженец Шуаха. Ложно истолковав суть Божественного правосудия, Вилдад произносит три пространные речи, чем навлекает на себя гнев Божий, отвести который позволяют жертвоприношения и ходатайство Иова.

26

Геóрг Фри́дрих Ге́ндель (1685–1759) — немецкий и английский композитор эпохи барокко.

27

Сесиль Шаминад (1857–1944) — французский композитор и пианистка.

28

Мидас — царь Фригии, сын Гордия. В награду за почет, оказанный учителю Диониса Силену, получил от божества необычный дар — все, к чему прикасался, Мидас превращалось в чистое золото. Только во время пира царь понял ошибочность своей просьбы — золотыми становились все яства и вина у него во рту.

29

Сент-Шапель (Святая капелла) — готическая часовня-реликварий на территории бывшего Королевского дворца (затем Консьержери) на острове Сите в Париже.

30

Аркадия — территория в Древней Греции, поэтический образ счастливой и беззаботной жизни.

31

«Монастырь и домашний очаг» (1861) — исторический роман Чарльза Рида.

32

Участник Троянской войны Аякс Оилид разгневал Афину, за что та метнула в него молнией. Аякс спасся и, уцепившись за скалу, похвалялся, что он жив вопреки воле богов. Тогда Посейдон расколол трезубцем скалу, Аякс упал в море и погиб.

33

Э́двард Ко́ли Бёрн-Джонс (1833–1898) — английский живописец и иллюстратор, один из наиболее видных представителей движения «Искусств и ремесел».

Content

Бут Таркингтон
Суета и смятение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания