Питер Хеджес

Что гложет Гилберта Грейпа?

Моей матери,

которая не располнела,

и моему отцу,

который не умер

Часть первая

1

Стоим с братом Арни на окраине города — это у нас ежегодный ритуал.

Мой брат Арни жутко перенервничал, потому как через несколько минут, а может, часов, ну, короче, в течение дня к нам в городок Эндора, штат Айова, войдут колонны большегрузных фур, и прицепов, и жилых вагончиков. На одной фуре прикатит к нам «Спрут», на другой — карусель «Сюрприз» с синими и красными машинками; колесо обозрения приедет аж на двух грузовиках, игровые аттракционы — на прицепах, но что самое-то главное: приедут карусельные лошадки.

Для Арни такое событие — лучше Рождества. Лучше феи, которая приносит подарочек за выпавший зуб, лучше пасхального зайчонка: этих дурацких персонажей могут, похоже, терпеть одни только малявки да недоразвитые взрослые. Арни у нас даун. Ему скоро восемнадцать, и наша семья планирует отметить это событие на широкую ногу. Врачи нам твердили, что дотянет он хорошо если до десяти лет. Стукнуло ему десять — и ничего, живет себе дальше, а врачи теперь говорят: «Ждите с минуты на минуту: Арни может вас покинуть в любой миг». Так что каждый вечер, укладываясь спать, мои сестры, я сам, ну и мама, конечно, все мы думаем: а проснется ли он утром? Иногда хочется, чтоб он еще пожил, а бывает, что и не хочется. В данный момент меня, например, так и тянет столкнуть его под колеса транспорта.

Моя старшая сестра Эми собрала нам корзину для пикника. В литровый термос залила черешневую шипучку «кул-эйд», которую Арни заглотил так стремительно, что у него над верхней губой образовались лиловые усы. Первое, что вам надо усвоить насчет Арни: у него на физиономии вечно красуются следы жратвы и питья, будь то шипучка «кул-эйд», или кетчуп, или хлебные крошки. Физиономия у него — как витрина для демонстрации четырех основных групп продуктов.

Арни — добрейшая душа, но брата своего, то бишь меня, способен удивить. Летом для него самое милое дело — наловить кузнечиков и бежать с ними к почтовому ящику: сажает каждого по очереди, придерживая за хвост, на край прорези и опускает железную заслонку — головы им рубит. А сам истерически ржет, кайфует. Но вчера вечером, когда мы сидели на крыльце и ели мороженое, ему, как видно, явилось бескрайнее море убиенных за все годы кузнечиков, потому что он разревелся и захлюпал, будто с жизнью прощался. А сам приговаривает: «Я их убил, я их убил». Ну, мы с Эми его обняли, по спине погладили, стали внушать, что ничего страшного не случилось.

Арни ревел без передышки, пока не заснул. А его старший брат, то бишь я, призадумался: каким был бы наш мир, если бы похоже раскаялись все уцелевшие фашисты. Вот вопрос: их когда-нибудь терзают угрызения совести, да так, чтобы от мыслей о былых злодеяниях всем телом корчиться? Или они до того умны, что научились обманывать не только нас, но и себя? Чем хорош Арни: он слишком туп, чтобы обманывать. А может, слишком умен.

Стою с биноклем, вглядываюсь в бесконечную трассу номер тринадцать — никаких признаков наших ежегодных увеселений. Братик мой опустился на коленки, роется в корзине для пикника. Чипсы — оба пакета — уже стрескал, потом оба сэндвича с арахисовым маслом и джемом оприходовал, оба шоколадных пончика, теперь откопал зеленое яблоко и грызет.

Хочу заставить себя не обращать внимания на чавканье Арни, но это несбыточная мечта. Поймите: жует он так, будто только что обнаружил у себя рот и теперь издает смачные звуки добротного секса. От этого сосания и чмоканья меня так и тянет заняться продолжением рода с целой компанией лучших в Эндоре девушек.

Сегодня двадцать первое июня, начало астрономического лета, самый длинный день в году. Еще нет семи утра, а я уже тут, с мелким на буксире. А кто поумнее, тот в это время сладко спит.

— Гилберт?

— Что?

Арни оттягивает футболку ниже колен; с нее сыплются хлебные корки и плевки арахисового масла.

— Гилберт?

— Ну чего тебе?

— Сколько еще миль?

— Я не в курсе.

— Сколько, сколько еще до лошадок и до всякого такого?

— Три миллиона.

— Тогда ладно.

Арни надувает губы, изображает рокот мотора и бегает вокруг корзины, роняя слюни. Потом наконец садится по-турецки и начинает размеренно считать мили.

Я тоже нашел себе занятие: набрал камешков и кидаю в дорожный указатель города Эндора, штат Айова. Указатель зеленый, с белыми печатными буквами, в отличном состоянии, если не считать вмятин, оставшихся после моих прошлогодних упражнений в меткости. На нем указана численность населения Эндоры — 1091 человек, и я вижу здесь неточность, потому как моя учительница миссис Брейнер (преподавала у нас во втором классе) вчера, сидя в кресле-качалке у себя на крыльце, подавилась куриной косточкой и задохнулась. Никто особо не расстроился.

Миссис Брейнер давным-давно ушла на пенсию. Жила поблизости от центральной площади, мы там сталкивались, считай, каждый день, и она ко мне с улыбочкой: небось думала, я забыл, как она меня в школе гнобила. Клянусь, эта карга лыбилась постоянно. Как-то раз закупилась она в магазине, идет к дверям — а у нее пакет с продуктами лопнул. Консервированные персики, фруктовый коктейль — все банки на пол посыпались и ей голые стопы поранили. Мы с боссом своими глазами видели. По щекам слезы катятся — и улыбка от уха до уха. Я, конечно, банки ей перепаковал, но она остановиться не может: лыбится и слезы льет, а у самой пальцы ног в крови.

Говорят, когда нашли ее на крыльце, она руками горло сжимала, шея вся была расцарапана, губы в трещинах, а под ногтями следы кожи, до мяса содранной. Неужели и тогда она лыбилась?

Короче, увезли ее труп в Мотли, где Макбёрни держит похоронное бюро. Завтра в землю зароют.

— Гилберт?

— Да?

— Э-э-э…

— Чего тебе?

— Это. Лошадки, карусели, лошадки — они же приедут? А?

— Приедут, Арни.

Живем мы, стало быть, в Эндоре, но, доложу я вам, описывать этот городок — все равно что плясать без музыки. Ну, городок. Фермерский. В центре — площадь. Старая киношка закрылась, теперь ездить приходится за шестнадцать миль, в Мотли, — только там и крутят фильмы. Наверно, половина здешнего народу — шестьдесят пять плюс, так что нетрудно представить, как весело в Эндоре по выходным. В выпускном классе нас было двадцать три человека, из них в городе остались четверо. Ребята большей частью перебрались в Эймс или в Де-Мойн, а самые пробивные рванули в Омаху. Среди тех, кто остался, — мой дружбан-одноклассник Такер. И еще братья Байерсы, Тим и Томми. Эти двое почему остались: из-за жуткой, почти смертельной аварии. Теперь оба вокруг площади гоняют, если можно так выразиться, на своих инвалидных колясках с электроприводом. Братья — главная, можно сказать, городская достопримечательность, тем более что они — близнецы. До того случая их вообще все путали. Но у Тима обгорело лицо, и кожу ему пересадили прямо как поросячью. Парализованы оба, но у Томми вдобавок ступни оторвало.

На днях в интервью нашей ежедневной газете «Эндора экспресс» Тим, который с поросячьей кожей, отметил в этом позитив: теперь их легко различать. Выйдя из детского возраста, каждый из братьев стал отдельной личностью. А это в Эндоре нынче дорогого стоит. Быть личностью. И видеть позитив. Среди наших земляков есть такие, кто лишился своей фермы — банк отобрал за долги, у кого-то сыновья на войне погибли, родня померла от болезней, а они смотрят с полуулыбкой тебе прямо в глаза и рассказывают что- нибудь позитивное.

Но сегодня утром никакой позитив не идет в голову. От фактов никуда не деться: мне двадцать четыре года, из Айовы я выбирался аж целый один раз, и жизнь моя уходит на то, чтобы пасти братишку-недоумка, бегать за сигаретами для матери да упаковывать продукты для уважаемых граждан Эндоры.

— Гилберт? — окликает Арни. На губах — глазурь, над нормальным глазом — комок джема.

— Что, Арни?

— А они точно приедут? Очень уж долго.

— С минуты на минуту будут здесь. — Плюю на бумажную салфетку, вытащенную из корзины.

— Нет!

— Подойди ко мне, Арни.

— Нет!

— Подойди ко мне.

— Все меня слюнявят!

— И почему это происходит, как по-твоему?

— Потому что потому.

Для Арни это нормальный ответ.

Забив на генеральную уборку его физиономии, смотрю вдаль. Трасса пуста.

В прошлом году фуры приехали довольно рано. Трейлеры и пикапы — позже. Арни на самом-то деле интересуется только карусельными лошадками.

Я говорю:

— Слушай, Арни, я сегодня не выспался.

Но ему по барабану. Покусывает нижнюю губу: какую-то идею прокручивает. Мой брат — пухляк, а волосы у него такие, что каждая встречная старушка рвется его причесать. Ростом он на голову выше меня, зубы вразнотык. То, что он даун, не скроешь. Сразу заметно.

— Гилберт! Они не приедут!

Шикаю на него, чтобы не орал.

— Никто не приедет, Гилберт. Карусели в аварию попали, а работники повесились…

— Скоро будут здесь, — говорю ему.

— Они же повесились!

— Ничего подобного.

— Ты просто не знаешь! Ты не знаешь!

— Не всем же вешаться, Арни.

Он этого не слышит, потому что роется в корзине, достает второе зеленое яблоко, сует его себе за ворот и мчится в сторону города. Кричу ему, чтобы остановился. Но не тут-то было; пускаюсь за ним в погоню, хватаю поперек живота. Отрываю от земли; яблоко падает в жухлую траву.

— Отпусти. Отпусти.

Несу брата туда, где осталась корзина. Он стиснут, ногами обвил меня за пояс, пальцами впивается мне в шею.

— А ты вверх тянешься. Это тебе известно?

Он мотает головой: дескать, ты не прав. По сравнению с прошлым годом росту в нем не прибавилось, зато округлился еще больше, жирку накопил. Если так и дальше пойдет, я скоро его поднять не смогу.

— Ты еще растешь, — добавляю. — Мне все тяжелее на руках тебя таскать. И сил набираешься.

— Не-а. Говоришь на меня — переводишь на себя, Гилберт.

— Почему же на себя? Верь мне: Арни Грейп тянется вверх и набирается сил. Точно тебе говорю.

Опускаю его возле корзины. Еле дышу, на лице пот выступил.

Арни говорит:

— А ты вниз тянешься.

— Неужели?

— Я точно знаю. С каждым днем ниже и ниже. Все время унижаешься.

У глупых иногда проскальзывают умнейшие фразы. Даже Арни понимает, что я опустился ниже плинтуса.

Поскольку часов я из принципа не ношу, точное время назвать не могу, но этот миг, когда полоумный брат срывает бинты с моего сердца, отмечен воплем. Это вопит Арни. Он тычет пальцем на восток, и я навожу бинокль на крошечную точку, ползущую в нашу сторону. За ней тянутся другие точки.

— Это они? Это они едут?

— Они, они, — говорю.

У Арни отвисает челюсть. Он уже пляшет:

— К нам лошадки едут. Лошадки едут!

Завывая, он скачет кругами и пускает слюни. Арни сейчас почти в раю. Я не свожу глаз с него, а он — с растущего каравана. У меня одно опасение: как бы у него не прорезались крылышки — упорхнет ведь.

2

Утром того же дня ложусь вздремнуть на диване в гостиной.

Еле дождался, когда смогу передохнуть, придавить часок, но не тут-то было: в нос шибает жуткий запах, прямо голова раскалывается пополам. Глаза сами собой распахиваются. Озираюсь, еще окончательно не проснувшись, и вижу младшую сестру: расселась тут в шортах и в бюстике — ногти красит. А шмон-то какой идет… Боже правый.

Сестренку мою зовут Эллен. В прошлом месяце стукнуло ей шестнадцать. Недавно избавилась от брекетов, теперь целыми днями расхаживает по дому, зубы языком проверяет и завывает: «Уу-аа», как будто не верит, что все зубы на местах.

С тех пор как сняли ей брекеты, от нее спасу нет. В ней вдруг проснулась страсть к блеску для губ и к ярко-красному лаку; ей, надо сказать, идет, но вредина такая стала, что не знаю, сколько еще смогу терпеть.

Запах лака поднимает меня с дивана и заставляет посмотреть на сестрицу в упор. А она знай изучает палец на ноге, поэтому приходится окрикнуть:

— Сестренка, тебе здесь удобно?

Эта не отрывается, мажет себе ноготь за ногтем. Ни ответа ни привета. Тут я не выдерживаю:

— НЕУЖЕЛИ ДРУГОГО МЕСТА НЕ НАШЛОСЬ?

Не поднимая глаз, сестра заводит свою песню:

— Гилберт, здесь некоторым всего шестнадцать лет. Некоторые пытаются использовать единственный шанс, предоставленный им жизнью. Я пробую нечто новое: экспериментирую с незнакомым цветом, и тебе ничего не стоит меня поддержать, приободрить. Тогда я, возможно, подумала бы над тем, чтобы перейти в другое место, но ты — мой брат, и если не ты, то кто же поддержит мой новый опыт? Кто? Отвечай: кто?!

Она часто и с присвистом дышит через нос.

— У меня такой непростой возраст. У девушек в моем возрасте случаются кровотечения. Кровотечения бывают у нас каждый месяц, и отнюдь не в наказание. Допустим, сидишь в церкви…

— Ты же не ходишь в церковь.

— Это для примера, Гилберт.

— Нечего прикрываться громкими словами.

— Хорошо. Допустим, я на работе, готовлю топпинги, скручиваю вафельные рожки. И вдруг чувствую: вот-вот начнется, но я же ничего плохого не сделала. Ты — парень. Тебе не понять этих ощущений. Так прояви хотя бы сочувствие, не дергай меня, когда я занимаюсь единственным делом, которое приносит мне радость и удовлетворение. Спасибо тебе Гилберт, большо-о-ое спасибо!

Смотрю на нее — и думаю, как бы ее прикончить, чтобы все было шито-крыто. Но она вдруг разворачивается и с топотом удаляется из гостиной, оставляя за собой едкий запах своих экспериментальных ногтей. Я решаю покончить с собой через удушение — это самый доступный вариант. Накрываю лицо видавшей виды оранжевой диванной подушкой; процесс пошел. Вскоре я достигаю той точки, в которой легкие требуют воздуха, а сердце — наоборот, и чувствую: кто-то тычет меня в плечо. Ну и семейка. Если это Эллен, первым делом надо удушить ее. А если это Арни, то мы сперва устроим драку подушками, чуток посмеемся, а уж потом я займусь удушением.

Но на сей раз со мной заговаривает старшая сестра, Эми. Она шепчет:

— Гилберт, поди-ка сюда.

Я не двигаюсь.

— Гилберт, прошу тебя…

Меня уже почти нет в живых. Она не может этого не видеть.

— Гилберт!

Легкие одерживают верх над сердцем, и я говорю: «Мне не до тебя», но подушку не отпускаю.

— По тебе не скажешь, что ты так сильно занят.

Эми хватает подушку за угол и стаскивает с моей головы. В глаза резко ударяет свет. Сестра стоит с растревоженным, озабоченным видом. Но что тут нового? Эми частенько напускает на себя выражение ужаса, оно мне даже полюбилось. Его предсказуемость как-то успокаивает. А вот когда Эми улыбается — жди беды.

Из всех нас, четверых детей семьи Грейп, Эми самая старшая. На десять лет старше меня: ей уже тридцать четыре. Я в ней вижу скорее мать, чем сестру. Во время учебного года она ездит на работу в Мотли, в начальную школу Кловер-Хиллз. На подхвате у буфетчицы — подает малышне сосиски с зеленой фасолью и сахарное печенье. А кроме того, помогает учителям: по вечерам рисует аккуратные улыбающиеся рожицы на контрольных работах, написанных без ошибок. Но что самое главное: все лето Эми свободна. Во время учебного года наша семья неизбежно рассыпается, и за июнь, июль, август старшая сестра вновь собирает нас под крыло.

— Я сплю, — говорю ей. — Пытаюсь уснуть.

Мощной ручищей Эми прижимает подушку к своей нежно-голубой футболке с портретом Элвиса. Щурится, обжигая меня взглядом.

— Эми, я тебя умоляю. Боже милостивый, если Ты существуешь, молю Тебя. Сегодня мы с мелким ходили встречать аттракционы. В полпятого утра были уже у шоссе. Я не выспался. К десяти мне на работу. Прошу тебя, Эми, ну пожалуйста! Не надо так на меня смотреть!

— Мог бы подумать о маме.

Меня так и тянет сказать, что о маме я думаю постоянно, что каждый свой шаг соизмеряю с ней, но Эми не ждет ответа: она хватает меня за руку и рывком поднимает с дивана.

— Ох. Иду, иду.

Сестра пинками подталкивает меня к столовой.

— Весь дом смердит, — говорю я. — Господи, ну и вонища!

Эми останавливается. Мы пришли на кухню, где громоздятся скопившиеся за несколько дней горы немытой посуды и многочисленные мешки с мусором. Она шепчет:

— А чего ты хочешь? Прислуги у нас нет. От Эллен проку никакого, ты все время пропадаешь на работе или неизвестно где. Меня на все не хватает.

С глубоким вздохом она делает разворот на триста шестьдесят градусов, как манекенщица на подиуме:

— Посмотри на меня. Нет, ты посмотри.

— Ну? — говорю я.

— Ты ничего не замечаешь?

— Новые шмотки? Хм. Сдаюсь. Что я, по-твоему, должен заметить?

— Я становлюсь похожей на маму.

Скатываясь до вранья, возражаю сестре:

— Ничего подобного.

— У меня из-под одежды складки выпирают. Я уже в кресле еле умещаюсь.

— Мама — это совсем другая история. Ты даже близко не…

— У меня начальная стадия, Гилберт. Ты видишь начальную стадию. — Обеими руками утирая глаза, Эми улыбается.

Приплыли.

Ну ладно.

Придется все же растолковать вам некоторые редко упоминаемые вслух истины насчет моей матери, Бонни Грейп.

Изящных выражений для этого не подберешь. Моя мать — жирная туша. Объедаться начала семнадцать лет назад, когда отца нашли мертвым. С того самого дня жует без передышки, год за годом, и прибавляет фунт за фунтом; дело дошло до того, что ее реальную массу тела определить невозможно. Ни одни бытовые весы не выдерживают.

Мамина спальня — наверху, первая комната от лестницы, но взбираться по ступенькам и вообще двигаться мама не любит. Днем она дремлет в этом мягком синем кресле, но часто просыпается, чтобы перекусить и перекурить. По ночам она не спит, сидит в том же кресле, дымит как паровоз и смотрит телевизор. Мы поднапряглись и купили ей телик с пультом. При ходьбе мама держится за мебель, стараясь передвигаться вдоль столешниц и шкафчиков. Чтобы дойти до туалета и присесть на унитаз, ей требуется минут пятнадцать. Мыться она терпеть не может и, если честно, скоро перестанет умещаться в ванне. Радостей в ее жизни мало: смеется она лишь в тех случаях, когда Арни устраивает для нее пляски-шоу, и лучится улыбкой, когда кто-нибудь из нас приносит ей блок сигарет (обычно я). Курит она исключительно «Кул».

Вот уже три года мать не выходит из дому; видим ее только мы — дети, да редкие бывшие подруги. В городе, разумеется, о ней судачат, но шепотом. Правда, рассмотреть ее вблизи удается сантехнику, который ежемесячно приходит снимать показания счетчика воды. Однажды приезжал еще доктор Гарви — мы сами его вызвали, решив, что у мамы случился инфаркт. Но на самом деле она то ли чем-то подавилась, то ли кишечные газы в кровоток попали — что-то в таком роде.

Если указать маме на ее полноту или выразить опасения по поводу стойкой прибавки веса, она скажет: «Эй! Я покамест здесь! Жива еще! Не отдала концы в отличие от некоторых!»

Я пытаюсь ей внушить, что неумеренное обжорство равносильно суициду. Но такие слова произносить нелегко.

Короче.

Эми тащит меня через кухню. Мы останавливаемся на пороге столовой: мама с разинутым ртом сидит в кресле и храпит. Эми указывает пальцем на ее стопы. Отечные, красно-лиловые, сухие, в трещинах. Ни одна пара обуви уже не налезает.

— Можно подумать, — шепчу, — я ног ее не видал.

Сестра снова тычет пальцем куда-то вниз и одними губами произносит:

— Пол.

Не верю своим глазам. Пол под маминым креслом просел, выгнулся наподобие контактной линзы.

— Боже милостивый. — Ничего другого выдавить не могу.

— Это уже не шутки, Гилберт.

Однажды мы с сестрой сели попить пива, и, когда она подобрела, я предположил, что мама когда-нибудь провалится в тартарары и нас освободит. В тот раз мы от души посмеялись.

— Надо что-то делать, — говорит Эми, которой теперь не до смеха.

Чтобы вы понимали: я не плотник. Ремонтировать, чинить — это не мое. А Эми, заметьте, хочет, чтобы я укрепил половицы.

— Причем втайне от нее, — добавляет Эми свистящим шепотом.

Сестра права. Если мама узнает, что под ней вот-вот проломится пол, она будет днями напролет лить слезы.

— Надо с Такером поговорить.

Такер — мой лучший друг. Он обожает работу по дереву: своими руками делает скворечники, вырезает фигурки уток, мастерит стеллажи для своей коллекции пивных банок.

— Когда ты с ним поговоришь?

— Скоро. Реально скоро, обещаю.

— Давай прямо сегодня.

— Сегодня мне на работу.

— Тянуть нельзя.

— Ясное дело, Эми. — Пытаюсь уклониться, потому что ее лицо искажается все той же нелепой гримасой.

— Тогда вечером. Ладно, Гилберт? Гилберт, мы договорились?

Рявкаю: «ЛАДНО!» — и мама, всхрапнув, просыпается.

— Доброе утро, мама, — говорит Эми. — Завтракать будем?

Дальше — по накатанной. Мама возмутится: «А сама-то ты как думаешь?» Эми спросит: «Что сегодня приготовить?» — и мама закажет либо стопку блинчиков, либо пару вафель, либо гренки, а к ним полфунта бекона, причем, скорее всего, с яичницей — глазуньей или омлетом — из нескольких яиц, и перца не жалеть. Каждое блюдо должно быть перченым. Эми выполнит любой мамин каприз, и все получится очень вкусно, и мама, как большая девочка, съест все подчистую.

Напрочь лишившись аппетита, собираюсь выйти на свежий воздух. Резко отворяю сетчатую дверь от насекомых: у меня на глазах Арни ныряет в заросли хвойников за почтовым ящиком. Моего братца хлебом не корми — дай поиграть в прятки, но только при условии, что искать его будут долго. Сдается мне, того же хочется почти всем, однако признать это готов лишь дурачок или малолетка.

— Где, интересно знать, наш Арни? — преувеличенно громко вопрошаю я. — Куда же он подевался?

На пороге появляется Эми и цедит из-за сетки:

— Спасибо, что переговорил с Такером.

Я морщусь — дескать, да какие проблемы, указываю на колючий куст и спрашиваю:

— Ты, случайно, не видела Арни? Как сквозь землю провалился.

Эми в этой игре — профи.

— Гилберт, я думала, Арни с тобой.

— Что ты, со мной его нет.

— Плохо дело: я рассчитывала, что он поможет мне готовить завтрак.

— Я сам его обыскался.

Вечнозеленые заросли хихикают.

— Мама проснулась, кушать хочет. Наверно, придется мне самой над блинчиками колдовать!

Тут поднимается дверь гаража, и оттуда выходит Эллен, в красно-белом полосатом бикини. Ногти на ногах и на руках покрыты одинаковым ярко-алым лаком. Она раскладывает наш единственный шезлонг и ложится позагорать на утреннем солнце. Чтобы вовлечь ее в редчайшую общесемейную забаву, спрашиваю:

— Эллен, ты, случайно, не знаешь, где твой брат?

Полный игнор. Перевожу взгляд на Эми. Хвойники проявляют беспокойство.

— Сестренка, ты меня слышишь? У нас Арни пропал.

Эллен листает журнал «Космополитен». Еще злая после утренней свары.

Эми говорит:

— Ищем-ищем, а найти не можем. Ты не подскажешь, где его искать?

Изображается внимательное чтение.

Эми терпеть не может, когда ее вопросы остаются без ответа.

— Эллен, ты меня слышишь?

— Где-где… в кустах!

Убил бы.

— Да нет же, — возражает Эми. — Гилберт проверял.

— Конечно проверял, — поддакиваю я.

— Гилберт слеп, лжив и предельно глуп!

Ни о чем не догадываясь, Арни поднимается из кустов и выкрикивает свое традиционное: «Гав!» Я со стоном падаю оземь:

— Ты меня напугал, Арни. Боже, как ты меня напугал.

С пригоршней свежей хвои в волосах и с жирной полосой грязи на губах, он хохочет, да так, что мы волей-неволей вспоминаем о его слабоумии.

Эми объявляет: «Завтрак», — и Арни мчится в дом — поглазеть, как она готовит.

А я иду к своему пикапу, сажусь за руль, движок заводится с полтыка. У меня синий «форд» семьдесят восьмого года: хотя днище разъедает коррозия, вы бы не отказались на таком прокатиться.

Прежде чем сдать задом и выехать с дорожки, изучаю свою сестрицу. Обычно все нормальные люди загорают у себя за домом — по крайней мере, так принято у нас в Айове. Но Эллен сразу вам скажет, что она — не все. Для нее не секрет, что в здешних краях она самая симпатичная девчонка. Занимая стратегическую позицию на нашей закапанной маслом подъездной дорожке, она прекрасно сознает, что весь день мимо того места, где она поджаривается на солнце, будут проезжать легковушки, грузовики и велосипеды со всей округи. Эллен любит быть в центре внимания.

У меня давно зреет мысль приобрести для Арни киоск по продаже газировки. Это будет золотое дно: не пропадать же стараниям сестрицы. Сигналю, хотя звук этот терпеть не могу. Эллен поднимает глаза, и я, делая шаг к примирению, машу ей и кричу:

— Хорошего дня!

Она молча выставляет вперед кулак, из которого к солнцу поднимается средний палец. И остается торчать, как свечка.

Вообще-то, сестра меня любит — просто сама еще об этом не догадывается.

Жду, чтобы сложился средний палец, но, поскольку этого не происходит, выруливаю на дорожку и убираю ногу с тормоза. С пикапом вдвоем неспешно надвигаемся на Эллен. Она по-прежнему смотрит вверх, уверенная в своей победе. Чем я ближе, тем громче хохочет. В метре от нее резко сигналю, и она, вздрогнув, соскакивает с шезлонга. Оттащить его с дорожки уже не успевает: я ударяю по газам, и шезлонг с треском исчезает под колесами.

Шезлонг умер.

Эллен шарахается в сторону, вся красная, под цвет своих ногтей и полосок на бикини. Готова разреветься, но кому охота портить макияж?

Все было бы еще терпимо, говорю я себе, сдавая задом, если бы не этот средний палец. Гилберт Грейп хамства не прощает. Так и знайте.

Эллен пытается кое-как собрать шезлонг, а я задним ходом двигаюсь к проезжей части. Вижу: из окна гостиной смотрит Арни. И бьется лбом о стекло. Раз семь или восемь, пока его не оттаскивает Эми.

3

В Эндоре два продуктовых магазина. Прямо на главной площади стоит гастроном «Лэмсон», где я работаю, а на окраине города — супермаркет «Фудленд», где закупаются все кому не лень.

«Фудленд» построили в октябре минувшего года. Там, по слухам, продаются любые хлопья для завтрака, какие только можно вообразить, а откуда-то с потолка свисают итальянские колбасы. Говорят, в любом из четырнадцати проходов тебя встречает улыбчивый дежурный персонал. На входе установлены особые двери с электроприводом, которые распахиваются сами собой, как только покупательская нога ступает на черный резиновый коврик. Многие утверждают, что подобных чудес в Эндоре отродясь не бывало. Ко всему прочему в торговом зале включается стереосистема, из которой льется музыка, как в зубоврачебном кабинете или в лифте, — не знаю точно, как такая называется. В свое время «Эндора экспресс» писала, что эта музыка призвана успокоить покупателя, умиротворить. Куда там! В «Фудленде» все не как у людей, даже кассовые аппараты: к ним подъезжают ленты-транспортеры, какие разве что в Де-Мойне увидишь, — кто бы мог подумать, что они придут к нам в Эндору.

В марте этого года «Фудленд» устроил типа празднество. Эми потребовала, чтобы я отвез туда ее и Арни. Заранее решив, что ноги моей не будет в этом супермаркете, я отсиживался в пикапе, пока Эми водила нашего слабоумного по рядам. А потом рассказывала, что Арни орал и завывал, увидев, как по транспортеру едут корзиночки с джемом, фасоль, арахисовая паста.

Кто меня дернул за язык расписывать вам «Фудленд»? Я вообще не намеревался упоминать эту помойку, но разве о ней умолчишь? Иначе ведь толком не объяснить, что представляют собой мистер Лэмсон и гастроном «Лэмсон» и почему я, Гилберт Грейп, до сих пор держусь за эту свою работу.

В гастрономе «Лэмсон» вы не найдете ни дверей с электроприводом, ни транспортеров, ни электронных кассовых аппаратов. В магазине всего четыре прохода, каждый семи метров в длину. При этом в «Лэмсоне» есть все, что требуется нормальному человеку. Но если кому нужны всякие технологические примочки, чтобы убедиться в правильности своего выбора, то таким недоумкам прямая дорога — в «Фудленд».

У нас в «Лэмсоне» все ценники пишутся от руки. Мы общаемся с покупателями, здороваемся, не натягивая фальшивую улыбочку, каждого знаем по имени. «Здорово, Дэн». «Здрасьте, Кэрол». «Приветик, Марти, помощь нужна?» Если вы пожелаете расплатиться чеком, мы не станем требовать кучу сведений и никого не заставим доказывать, что он не верблюд. У нас таких загонов нет. Мы даем понять, что своим покупателям верим на слово. Покупки ваши разложим по пакетам и донесем до машины.

Возможно, из-за такой непомерной порядочности к нам и не ломятся толпы. Возможно, мистер Лэмсон — постоянное мерило людских недостатков. Человек, который с утра до вечера вкалывает, причем изо дня в день, который любуется каждым яблоком, вынутым из коробки, и благоговеет перед каждой жестянкой супа, служит для каждого из нас немым укором.

Я начал подрабатывать у мистера Лэмсона в четырнадцать лет, а после окончания школы, то есть семь лет назад, перешел на полную ставку.

Гастроном занимает белое, декорированное красным здание, ступеньки серые, вывеска без затей: «Продуктовый магазин «Лэмсон». Обслуживаем вас с 1932 года».

Толкаю дверь с надписью «Вход» и за кассой вижу мистера Лэмсона. Его супруга — женаты они сто лет — сидит в каморке, где у нас контора величиной с чулан, и считает мелочь. Покупателей — ни души. Я надеваю снятый с крючка фартук; хозяин говорит:

— Доброе утро, Гилберт.

— Здравствуйте, босс. — Просовываю голову в чулан. — Доброе утро, миссис Лэмсон.

Хозяйка поднимает голову и светится добрейшей улыбкой. Беру в торце зала швабру и начинаю мести проход номер один.

Мистер Лэмсон, засунув руки в карманы, направляется ко мне:

— Все в порядке, сынок?

— Ну… да. А что?

— Тебе как будто десять лет прибавилось. Мамулик, ты только посмотри на Гилберта.

— Не сбивай меня.

— Дома какие-то неурядицы?

Дома всегда неурядицы.

— Нет, сэр, — отвечаю ему, — ничего такого.

Миссис Лэмсон высовывает голову из чулана:

— У него усталый вид, вот и все. У тебя усталый вид, вот и все.

— Это точно?

— Вы на меня смотрите как на умирающего, не надо так, пожалуйста, я не умираю. Просто очень рано встал. Водил Арни встречать аттракционы. Не выспался.

— И как они выглядят?

— Аттракционы? Вроде обыкновенно. Все то же старое рухло.

Мистер Лэмсон кивает, как будто и впрямь знает, о чем я. Возвращается за кассу, с треньканьем отпирает ящик и приносит мне хрустящую пятерку:

— Пригодится.

— То есть? — не понимаю я.

— Арни, карусели. Этого хватит, чтобы пару раз прокатиться, верно?

— Конечно, сэр. На целую пачку билетов хватит.

— Вот и славно. — Мистер Лэмсон уходит.

Ради Арни он готов на все. Убираю пятерку в задний карман и мету дальше.

Приближаюсь к концу прохода номер четыре: набираю скорость — и вдруг вижу две ступни в женских туфлях. Над туфлями клубится пыль. Поднимаю взгляд: передо мной стоит миссис Бетти Карвер, одетая как училка воскресной школы. Чихает.

— Гилберт.

— Здрасьте, — говорю.

— Пожелай мне здоровья.

— То есть?

— Когда при тебе кто-нибудь чихает, полагается говорить «будьте здоровы».

— А. Будьте здоровы.

— Не могу дотянуться до овсянки «Квакер». Достанешь?

— Да, мэм.

Слыша в свой адрес «мэм», она улыбается. Замечаю, что у меня под ногтями чернозем. Пытаюсь спрятать руки.

Овсянка «Квакер» стоит у нас на верхней полке в проходе номер три: мне хватает росту, чтобы дотянуться. Вручаю покупательнице коробку. Из-за угла появляется мистер Лэмсон и говорит:

— Вижу, Гилберт уже достал. Вот и славно.

И тут миссис Бетти Карвер как прорвало:

— Гилберт — хороший работник?

— Конечно. Лучшего у меня не бывало.

— Надежный, как я понимаю? Ответственный?

— Да. Очень.

Шагает за мистером Лэмсоном к расчетному узлу.

— В таком случае я, видимо, чего-то не понимаю. Почему, как по-вашему, он просрочил выплату страховых взносов? За свой пикап. Как вы считаете, почему?

Миссис Бетти Карвер — жена Кена Карвера, который владеет единственным уцелевшим в Эндоре страховым агентством.

— Боюсь, об этом придется спросить Гилберта.

Она поворачивается ко мне.

— Простите, — говорю. — Я сегодня все улажу.

— Обязательно, — говорит мистер Лэмсон. — Вообще-то, Гилберт, лучше тебе прямо сейчас сбегать и утрясти это недоразумение.

— Нет! — Миссис Карвер почти кричит. Потом переводит взгляд на меня и замогильным голосом, как в церкви, продолжает: — Я считаю, приходить лучше после обеда.

Молча изучаю свои кроссовки.

Миссис Бетти Карвер исчезает вместе с овсянкой «Квакер».

— Вот артистка, ей бы в кино сниматься, — изрекает миссис Лэмсон. — Верно, папулик?

— Отчего же нет? — глядя на меня, отвечает мистер Лэмсон. — А ты как думаешь, Гилберт: получится из нее кинозвезда?

Я иду за шваброй и возвращаюсь к уборке.

Проходит минут сорок; после миссис Бетти Карвер других покупателей нет как нет. Я держусь в торце зала. Мистер и миссис Лэмсон — у входа. Открывая коробку яиц, две штуки я выронил. Еще три раздавил в руках. С шумом валюсь на пол и ору:

— Зараза! Вот черт! Как такое может быть!

По проходу номер три ко мне спешит мистер Лэмсон:

— Что такое? Что случилось?

Видит разбитые яйца. Я сижу на полу, закрывая лицо руками:

— Ну что за невезуха? Простите, босс, я так виноват…

— Ничего, сынок. Просто сегодня не твой день.

— Вы правы, сэр.

— Послушай меня. Ты тут прибери, ладно? А потом ступай, отдохни как следует.

— Нет, это невозможно.

— Я настаиваю.

— Но…

— Гилберт, я же вижу, когда тебе требуется отдых.

Собираю руками скорлупу, потом замываю остальное, отчасти доволен своим лицедейством, отчасти стыжусь обмана. Такого доброго, такого честного человека, как мой хозяин, еще сыскать.

Вешаю свой фартук на крючок; приближается мистер Лэмсон:

— Одно дружеское напоминание. Конечно, мое дело — сторона, но…

— Страховка? — уточняю.

— Именно.

— Как раз собирался сегодня решить этот вопрос, сэр.

— Я так и думал. Ты хороший работник, сынок. Лучший из всех, какие у меня были.

Некоторое время тому назад я бы с ним согласился.

Иду к дверям, а он меня окликает:

— Гилберт, постой-ка.

Останавливаюсь, смотрю на него.

— Как по-твоему, что тебя держит на плаву?

У меня язык отнялся. Вопрос на засыпку.

— То, что… — Мистер Лэмсон делает паузу: как бы готовится изречь жизненно важную истину. — То, что…

— Да? — Уже хочется его поторопить.

— То, что жизнь готовит нам прекрасные сюрпризы.

Делаю вид, что обдумываю такое пророчество, затем с улыбкой, мол, «будем надеяться», продолжаю двигаться в сторону выхода — и тычусь не в ту дверь.

Сажусь за руль, включаю зажигание.

В магазине хозяйка приносит мужу чистую ветошь, и он принимается драить кассовый аппарат. Не иначе как они почувствовали мой взгляд: оба повернулись в мою сторону и дружно машут.

Отъезжаю.

Жалко их: напрасно они в меня так уверовали. Я давно не образцовый мальчик. А вдобавок что может быть хуже, чем постоянно слышать, какое ты сокровище, хотя на самом-то деле ты порядочный урод. На миг меня охватывает жалость к разбитым яйцам. Они приняли безвременную, трагическую смерть от руки обманщика-разнорабочего. Не исключено, что жизнь, как считает мистер Лэмсон, готовит нам прекрасные сюрпризы. Но я считаю иначе. Жизнь готовит нам одну несправедливость за другой. И судьба яиц подтверждает мою точку зрения.

4

Еще нет одиннадцати утра, но жарища адская, сиденье пикапа раскалилось, я плаваю в поту. Как рыба.

Через два квартала меня ждет цитадель надежности и защиты — страховая компания Карвера. Расположенная в здании бывшей бензоколонки, страховая компания Карвера относится к тем городским постройкам, которые за последнее время были переоборудованы или капитально отремонтированы, — только гастроном «Лэмсон» остается в неприкосновенности.

Заезжаю на покрытую гравием парковку. Вылезаю из пикапа — и по ляжкам слезами катится пот. В дверь вхожу опасливо, потому что над притолокой висят колокольчики, которые звякают тебе прямо в ухо. Динь-дон, трень-брень.

Мелани, секретарша мистера Карвера, встревоженно поднимает глаза, будто не верит, что в приемной оказался еще кто-то живой. Закрутив колпачок на флаконе с корректирующей жидкостью, она говорит:

— А, приветик, Гилберт Грейп.

— Привет, — отвечаю.

На голове у Мелани высоченный рыжий начес, уже сто лет немодный. На лице бородавка — потянет фунта на полтора. При этом тетка не вредная. Ей уже за сорок, но она требует, чтобы к ней обращались запросто, по имени. Когда я учился в школе, она там работала помощницей библиотекаря. Иногда пускала меня в конференц-зал — вздремнуть. Однажды я увидел, как она курит; это зрелище чем-то меня огорчило.

— Ты к мистеру Карверу?

Тот подает голос из кабинета:

— Это ты, Гилберт? Мелани! Это Гилберт Грейп?

— Да, — говорю, — это я. Здравствуйте. Кажется, у меня просрочен взнос.

Мелани даже не проверяет мое досье:

— Просрочен, Гилберт. Выпиши нам чек на сто двадцать три доллара сорок три цента — и ступай на все четыре стороны. — Она прикрывает дверь в кабинет мистера Карвера. — Но ведь на тебе постоянно висят задолженности… откуда вдруг такая сознательность, почему именно сейчас?

— Да вот, понимаете, решил в корне изменить свою жизнь.

Мелани улыбается. Изменить свою жизнь, начать с чистого листа, стремиться к лучшему. Начнешь ежедневно разглагольствовать подобным образом — и в Эндоре можно будет выжить, а если повезет, даже преуспеть.

— Тебе ведь на прием к директору не нужно, правильно я понимаю? Тебе только средства внести.

— Да, верно. Хотя… мм… я тут слегка подзапутался, когда изучал эти… как их… на что можно рассчитывать по страховке.

— Наверно, ты хочешь узнать, какие тебе положены компенсационные выплаты.

— Вот-вот.

— Я правильно тебя услышала: ты все-таки решил записаться на прием?

Ну, не знаю, что там услышала Мелани. У меня язык заплетается от ее прически. Сейчас бы сюда баллончик краски да секатор. К счастью, я редко говорю то, что думаю. Привык держать свои мысли при себе.

— Записаться на прием было бы весьма своевременно.

— Гилберт, какой у тебя богатый лексикон.

Хочу объяснить, что любые мои проблески интеллекта — это памятники долгим часам самоподготовки, отданным сну в библиотеке.

— За свой лексикон могу благодарить только вас. Я всем обязан вам, Мелани.

— Подхалим.

— Нет-нет, я серьезно.

— Значит, ты преувеличиваешь.

— Вовсе нет. Под вашим руководством мы занимались самоподготовкой. У нас в школе вы были самым лучшим педагогом продленки. В этом не сомневался ни я, ни кто-либо другой.

— Как мило.

— Допустимо ли сказать «как мило», если это правда?

— Вот не знаю. Могу тебя заверить: работа у мистера Карвера мне по душе — ты никогда не услышишь от меня ничего иного, а кроме того, я убеждена в полезности страхования. Но строго между нами — без школы я скучаю.

— А школа, я уверен, скучает без вас.

— Школу прикрыли, Гилберт. Как она может скучать?

— Непременно скучала бы, будь у нее такая возможность.

— Меня разозлить не так-то просто, и ты это знаешь, но я бы головы поотрывала тем, кто принял решение о закрытии нашей школы. Теперь детей автобусом возят в Мотли.

— Вообще говоря, народ разъезжается.

— Я понимаю, но тем не менее.

— В старшие классы нас пришло тридцать девять человек, а к выпускному осталось всего двадцать три.

— Ой, ну надо же. Мы с тобой могли бы хоть целый день болтать, правда? У нас так много общего, ты согласен?

Не знаю, как ответить на такой вопрос, не скатываясь до самого бессовестного вранья.

— Да, если вдуматься, очень много общего.

— Я всегда жалела, что мы с тобой не одногодки. Быть бы тебе постарше или мне помоложе. Из нас получилась бы дивная пара, согласись. В самом деле, такая жалость.

— Досадно.

— Вот-вот — досадно, хорошее слово.

После завершения этого разговора прошел не один час, но почему-то у меня до сих пор шевелятся губы, а с языка готовы слететь какие-то слова, причем совершенно не ругательные. Удивительная все-таки штука — разум. Мой разум, естественно. А не ее.

Внезапно Мелани перешла на деловой тон. Голос сделался резким, колючим:

— Значит, ты желаешь записаться на прием к мистеру Карверу?

— Да, мэм. Если можно.

— Одну минуту.

Встав со своего кресла, она идет в сторону кабинета и в высшей степени деликатно стучится. Мягко толкает дверь. Из кабинета доносится классическая музыка. Через несколько минут Мелани с улыбкой появляется на пороге, как будто у нее для меня есть потрясающая новость:

— Как удачно. При желании ты можешь зайти к мистеру Карверу прямо сейчас.

Мистер Карвер кричит:

— Буду счастлив повидаться! Заходите, прошу — что-нибудь придумаем.

— Благодарю вас, мистер Карвер, но я зайду позже. Мне тут надавали поручений — одно, другое.

У мистера Карвера только и вырывается «Ох», как будто он вот-вот заплачет, Мелани улыбается, причмокивает и говорит:

— Кто-кто, а я-то знаю, как это бывает. Сама изо дня в день бегаю по разным поручениям. Как будто у меня других дел нет. Ну что ж…

Она открывает ежедневник, в котором сегодняшняя страница — среда, первый день лета — девственно-чиста.

— Итак, день выбран как нельзя лучше. Мистер Карвер уходит на обед в двенадцать. Возвращается ровно в час. В четыре часа они с супругой едут в Бун, сюрпризом проведать сыновей в церковном лагере. Так что до четырех часов можешь выбирать любое время.

— В два нормально будет?

— Идеально. Как раз в приемные часы. Если, конечно, тебя устраивает.

— Да, вполне.

— Стало быть, ждем тебя ровно в четырнадцать.

— Годится.

— Хорошего дня. Передавай привет Эми и всем родным. Маме. Вашу маму сто лет не видела. Как она поживает?

— Да вы, наверно, сами знаете…

— Нет, откуда? Я давно не…

Отвечаю:

— У нее намечаются существенные перемены, весьма существенные. — И пячусь к выходу.

Мелани прикладывает палец к губам — дает мне знак помалкивать. Потом жестом подзывает к себе и шепчет:

— Ты ничего не сказал про мою новую прическу.

— Да, верно.

— Нравится?

— Как для вас придумана.

— Ты так считаешь?

— Вам очень идет.

Мелани на миг умолкает. Прямо светится вся с головы до ног — метр с кепкой на коньках. Сам не знаю, как это получилось, но я эту женщину осчастливил на весь день.

— Будь я помоложе…

Господи. Опять начинается. Надо рвать когти, Гилберт.

— Ну, пока!

Дверь отворяю медленно, а колокольчик все равно звенит и тренькает.

5

Опустив стекла в дверцах, трогаюсь с места. Ветер треплет мою шевелюру, норовит выцарапать глаза. Я так оброс, что волосы уже проедают мне плешь.

Проезжаю мимо «Шика», одного из двух городских салонов красоты, и вдруг меня начинает преследовать невесть откуда взявшийся образ Мелани с ярко-оранжевой копной типа сахарной ваты на голове. Копна стоит строго вертикально, будто нетронутая стёрка на карандашном огрызке. Пробую представить, как выглядит Мелани, когда утром выходит из ванной с мокрыми, обвисшими волосами. Смотрится в зеркало и хочет сотворить ложь, которая расшевелит ее и заставит двигаться. Мне никогда не понять, каким образом она сохраняет свой позитивный настрой. Я бы на ее месте, наверно, день и ночь слезы лил.

Смотрю на стрелку — она диктует мне дальнейшие действия. Еду через весь город, на бензоколонку к Дейву. Заправляться у него — одно удовольствие, и причиной тому — отбивка или отбойник, ну, короче, та черная штукенция, которая тянется через всю площадку. Когда по ней проезжают шины, она должна пинькать, или тренькать, или дребезжать. На бензоколонке у Дейва эта фигня давным-давно вышла из строя, и чинить ее он не планирует — придерживается того же мнения, что и я: человек не обязан лишний раз напоминать о своем существовании.

Потому-то я и заправляюсь только здесь. Никакого тебе отбойника, ничего не пинькает, не тренькает, не дребезжит. Просто блаженство.

Заливаю горючки на пару баксов, выбираю себе в шкафчике-автомате апельсиновую газировку и пакет «Читос». Деньги приготовил под расчет.

Дейв говорит:

— Луна-парк, однако.

— В смысле?

— Для бизнеса — золотое дно.

— В самом деле? — переспрашиваю.

— Часть аттракционов на бензине работает.

— А закупают его, надеюсь, у тебя.

— Ну да.

Дейв расплывается в улыбке. Никогда не видел, чтобы он светился такой гордостью.

На выезде из города замечаю Чипа Майлза — рассекает на тракторе по отцовской ферме. Сигналю, и Чип в ответ машет, весь из себя счастливый, оттого, как мне кажется, что хоть кто-то его узнал. Парнишка он ладный, накачанный, всем своим видом будто говорит: «У меня мышца́ спортсмена: день-деньской сгребаю сено». Он у нас был чемпионом по борьбе на руках — в Мотли выступал за команду старшеклассников. Пару месяцев назад окончил школу. Трагедия Чипа в том, что за все четыре года учебы в старших классах у него ни разу не получилось девчонку закадрить. Понимаете, ему на передний зуб поставили коронку из белого металла, а в наших краях девушки этого на дух не переносят. При разговоре он старается не шевелить верхней губой. Но если застичь его врасплох (как вот я сейчас), он разинет рот, гаркнет «А-а-а!» — и сверкнет зубом.

Перед возвращением в страховую контору мне нужно как-то убить время, и я планирую немного расслабиться. Выжимаю семьдесят, потом семьдесят пять миль в час и сворачиваю на мою любимую проселочную дорогу.

Вокруг Эндоры все дороги прямые, плоские, как блин, и безликие, за исключением шоссе номер два, где я в данный момент и нахожусь. Здесь дорога петляет, а под аккуратным мостиком бежит Скунсова речка — на самом-то деле всего лишь протока, но раз ее официальное название — речка, все думают, что так оно и есть.

Еще одиннадцать миль — и я на сельском кладбище. Проезжаю сквозь какую-то железную раму — бывшие ворота, что ли. Заглушив движок, иду среди могил. Нашел свое насиженное место, устраиваюсь. Жую «читос», запиваю апельсиновой шипучкой. Откидываюсь на спину, гляжу в небо. Каждые минут пять слышу, как мимо проезжает легковушка или тягач. Изучаю облака, хотя какие это облака — так, белый пух, мелкие потеки, отдельные мазки белил, и все они движутся, но как-то бестолково; даже облака валяют дурака.

На каждый глоток шипучки — два «читоса»; и то и другое быстро кончается. Переворачиваюсь на живот и пытаюсь вообразить, как выглядит сейчас мой отец. Кожа, естественно, сошла, сердце, мозг и глаза превратились… во что положено, в то и превратились. Рассыпались в прах, не иначе. Где-то я слыхал, что наиболее устойчивы к тлену волосы. Наверняка и кости остались, гниют себе помаленьку.

Слева от надгробья — пара сорняков. Выдергиваю их с корнями и отбрасываю подальше, на кого бог пошлет.

Сердце стучит: напоминает, что я еще жив. Оказавшись именно здесь, на кладбище, именно в этот день, ощущаю себя избранным. Как будто я возвышаюсь над всеми.

Переворачиваюсь на спину, дышу полной грудью и засыпаю.

Разбудил меня въехавший на кладбище экскаватор. В кабине двое мужиков — не иначе как могилу копать собираются.

Солнце уплыло далеко к горизонту. Провожу рукой по лицу — кожа горяченная. Надо же было так сглупить: задрыхнуть прямо на солнцепеке, даже не смазав физиономию защитным кремом. Теперь вот сгорел, как головешка, к вечеру светиться начну. Подхожу к могильщикам, спрашиваю:

— Время не подскажете?

— Да уж пятый час, наверно.

— Спасибо.

Уже чувствую ожог и начинаю искать, чем бы себя отвлечь.

— Вот, значит, как теперь могилы копают? Я-то думал, вы лопатами махать будете.

— Нет, парень, лопатами уж сто лет никто не машет.

Меня вдруг охватывает неподдельный интерес к их работе.

— Много нынче могил требуется?

— Да, немало. Мы с напарником все три местных кладбища обслуживаем.

— А не знаете, случайно, в эту свежую могилу кто ляжет?

— Как не знать, знаем. У нас же вот — списочек имеется.

Список сейчас изучает его напарник — тот, что помалкивает.

— Я не зря спрашиваю, — говорю им, — у меня вчера знакомая умерла.

— Сочувствую, парень.

— Да, бывают такие дни.

— Ага, бывают такие дни, когда смертушка приходит.

— Во-во, надо же когда-нибудь и помирать.

— Именно так, — поддакиваю им.

— Вот, нашел: Брейдер ее фамилия.

— Брейнер — точно, это она.

— Так мы, выходит, для твоей знакомой могилу копаем?

— Ну да.

Напускаю на себя печальный, сиротливый вид.

— Не больно-то ты горюешь.

— Это как посмотреть: я скорблю в уединении.

— А, ну-ну.

Углубились они где-то на метр; тогда я говорю:

— Поглубже бы надо.

— А, чего?

— Да так, ничего. Бывайте.

Отхожу, а молчаливый что-то бормочет главному.

— Эй, парень, погоди-ка!

— Да?

— У моего напарника вопросец есть.

— Ну? — Это я уже отошел могил на десять.

— Он стесняется спросить: ты сам не из Грейпов ли будешь? Мы-то родом из Мотли. Но у нас об этом семействе много чего болтают…

Со второй попытки захлопываю дверцу пикапа. Обдавая могильщиков пылью, оставляю их в недоумении. Разворачиваюсь к дому. И еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть: «Естественно, из Грейпов! Я — Гилберт Грейп».

6

По пути в Эндору миную городскую водонапорную башню: серебристая, с черной надписью, смахивает не то на старый свисток, не то на низкобюджетную ракету. Будь она ракетой, я б тут же забрался внутрь и усвистал куда подальше.

Опять еду мимо Чипа Майлза. Он машет, а я в этот раз даже не сигналю.

Беглый взгляд в зеркало заднего вида — и опасения подтверждаются. Кожа уже сделалась ярко-малиновой. К ночи станет багровой.

В нескольких домах от нашего посреди проезжей части валяется нечто. Сбрасываю скорость, несколько раз сигналю. Бревно не двигается.

Затормозив, паркуюсь и подхожу вплотную. Шепчу: «Проооооочь». Шамкаю, как будто сейчас плюну. Бревно ни разу не шелохнулось. Тогда я ору во все горло:

— ОЙ, БЕДА! АРНИ УМЕР!

Он улыбается — как бы одобряет мою смекалку.

— Я заметил, — говорю.

— Что ты заметил?

— Улыбочку.

— Но я же умер, Гилберт. Беда.

— Ничего подобного.

— Умер, умер!

Я начинаю завывать, стонать и всхлипывать. Бью себя в грудь. Напоказ, конечно: Арни-то покуда живехонек. Соседи наши, случись им увидеть такое зрелище, сочли бы мое лицедейство полной фальшью. Я никогда не плачу. Не плачу — и точка. От меня этого и не ждут. А сейчас так и тянет заорать. Пусть хоть что-нибудь тут произойдет! Пусть хоть братское действо! Открыли глаза, выглянули в окно — а там какая-никакая Жизнь течет! Я и впрямь заорал, но только молча, внутри, а сам поднимаю Арни: одну руку просунул ему под плечи, другую под коленки. У него запрокидывается голова: опять Арни умер. Укладываю его в кузов пикапа и сворачиваю к нам на подъездную дорожку.

Арни выскакивает и несется в дом, не потрудившись придержать дверь с сеткой. Просто чудо, что он дожил до этого возраста. Скоро ему восемнадцать стукнет, шестнадцатого июля, меньше месяца осталось. Кто бы мог подумать? Сейчас мы планируем такую вечеринку, что всем вечеринкам вечеринка будет. Для нашей семьи, особенно для моей матери, восемнадцатилетие Арни станет знаменательным днем. Дороже, чем День благодарения, богаче на подарки, чем Рождество, день рождения Арни вместе с тем соберет, к сожалению, за одним столом всех блудных Грейпов.

Моя мать — женщина немногословная. Слова у нее отфильтрованы, и разговоры ведутся только на три темы.

Первая, наиболее частотная: «Где моя еда?» Или: «Что на ужин?» Или: «Не чую запаха стряпни, а ты?» Короче, еда.

Вторая начинается примерно так: «Сигареты не забудь купить». «Кто взял мои сигареты?» «Спички! Даст мне кто-нибудь спички, в конце-то концов?!» Курение.

Третья, и последняя, вариантов не допускает. Мама поднимает эту тему как минимум раз в день. Тут проявляется все материнское красноречие. Звучит это так: «Я прошу о сущей малости. Мне бы только дожить до восемнадцатилетия моего мальчика. Неужели я прошу слишком многого?» На похоронах отца, как я заметил, мама что-то записывала на бумажной салфетке. Утверждать не могу, но, сдается мне, там были аккурат эти слова.

Отворяю дверь, вхожу в дом. Вижу: Арни прячется под столом у мамы, обхватив руками ее щиколотки. Она говорит:

— …до восемнадцатилетия моего мальчика. Неужели я прошу слишком многого?

— Привет, — говорю, — мама.

Она закуривает сигарету. Синюшные губы делают длинную затяжку. Мама улыбается, но не столько мне, сколько мальчику, прильнувшему к ее ногам, и сигаретке у себя во рту.

— Гилберт, кушать хочешь?

И вдруг у меня на глазах мама куда-то исчезает вместе с Арни. Я подскакиваю к образовавшейся под ними дыре в полу, и мне видится, как они летят без остановки, поднимая ветер, минуют центр Земли, чтобы выпасть с другой стороны, не иначе как во Вьетнаме или где-то рядом, но не останавливаются, а летят еще дальше — естественно, к Солнцу, и, когда мама с Арни врезаются в Солнце, оно вспыхивает немыслимо ярким светом, полыхает жаром и дотла испепеляет Землю. К счастью, это происходит лишь в моем воображении.

Разглядываю просевший под мамой пол. Углубление стало заметнее, чем было утром. Иду в кухню, где Эми на двух сковородах готовит мясную запеканку.

— Вкусно пахнет, — говорю.

— Ты так считаешь?

— Угу.

Эми мечтает, чтобы я, приходя с работы, каждый раз ее обнимал. Но Гилберт Грейп не снисходит до телячьих нежностей.

— Я тебе звонила — хотела попросить, чтобы ты к ужину картошки принес. Мистер Лэмсон сказал, что ты… — Эми осеклась, заметив, какого цвета у меня кожа. — Боже мой, Гилберт.

— Ну да, ну да, смотреть страшно, это ты хочешь сказать? Солнце сегодня, как…

Повернувшись спиной к плите, Эми качает головой.

— Мистер Лэмсон дал мне выходной.

— Нам деньги нужны. Где это видано: взять выходной, чтобы отправиться позагорать… — Она берет зубочистку и проверяет, готова ли запеканка.

— День сегодня не задался…

Протыкая вторую запеканку, она обжигает два пальца:

— Ай! Черт! Черт!

Чертыхаться — не в ее привычках. Эми подставляет руку под струю холодной воды. Я беру прихватки и вытряхиваю вторую запеканку из сковороды.

— Полегчало?

— Конечно.

Приготовившись солгать, говорю:

— До чего аппетитно выглядит.

— Кстати, звонила Мелани. Насколько я поняла, ты пропустил какую-то встречу с мистером Карвером…

— Тьфу, зараза. — Совсем из головы вылетела эта встреча.

— Она была недовольна…

— Я повторно к нему запишусь…

— Она сказала, что у мистера Карвера вряд ли найдется для тебя время.

В столовой мама передала пульт Арни, и тот неистово давит на кнопки.

— Я, кажется, догадываюсь, зачем ты отпросился с работы. Но по крайней мере, хочу верить, что у тебя все же была веская причина. Он возьмется нам помочь? Скажи, что он согласен.

— Кто «он»?

— Такер.

— А как же, конечно.

— Стало быть, вы с ним договорились.

— Э… мм…

— Вот, значит, для чего ты отпросился. Чтобы решить проблему с нашим полом.

— Да?

— Это вопрос? Ты спрашиваешь или подтверждаешь?

— Такер охотно поможет.

Эми уже не знает, можно ли мне верить. Она закручивает кран и вытирает руки о фартук. С полуулыбкой поднимает стопу и вдруг громко топает.

— Муравьи, — сообщает Эми. — Так и тянутся к нам в дом.

— Хоть кому-то мы полюбились.

— Как остроумно, Гилберт.

— Если бы Эллен сразу мыла посуду…

Мытье посуды — обязанность Эллен, я отвечаю за стирку, а Эми — за все остальное.

— Да, чуть не забыла: до чего же умно ты поступил сегодня утром. С папиным шезлонгом, если ты еще не понял.

— Я понял.

— Это был папин любимый шезлонг.

— Ну…

— И Эллен все утро сходила с ума.

— Не сомневаюсь.

— Очень прошу. Пожалуйста, прекрати свои провокационные выпады. — Эми у нас любит трескучие фразы из серии «я ж педагог». — Ей сказано, что я ожидаю разрешения этого конфликта сегодня, и ни днем позже. В семье должно быть нормальное взаимодействие. Мы не обязаны друг друга любить, но обязаны находить общий язык. Ты меня слушаешь?

— Да.

— Так прояви добрую волю. Как старший по возрасту…

Завершив сегодняшнюю нотацию, Эми указывает пальцем в сторону холодильника: к дверце скотчем приклеен розовый конверт. На нем красуется огромная лиловая буква «Г». Уношу его с собой вниз, иду в туалет, сажусь на толчок и читаю послание.

Дорогой брат.

Приношу свои извинения.

Делаю это из-под палки, я же на самом деле ни в чем не виновата. Со мной кое-что происходит, но объяснить не могу. Парню этого не понять.

Твоя сестра.

Внизу листка — расплывшееся пятно. Эллен обвела его бирюзовым фломастером и приписала: «Одна из многих слез, до которых меня довел ты». Не спеша комкаю листок, бросаю в унитаз и спускаю воду.

Первую запеканку Эми разломила надвое. Половину дала Арни, половину мне. Вторую запеканку целиком перенесла на мамину тарелку, но съестное там долго не залеживается. Мама съедает первый кусок и, пощелкав по каналам, отправляет в рот следующий.

— А ты не будешь, Эми?

— Нет. Я сажусь на диету, — шепчет она. — Прямо сегодня.

— Вот оно что. Но перекусить-то надо.

— Ты посмотри на меня, Гилберт.

Лучше не смотреть.

Если Эми так озабочена проседанием пола, зачем она приготовила для мамы целую запеканку? Спрашивать бессмысленно. Вместо этого лезу в ящик за вилкой — и что я вижу: к одному из зубцов присохла какая-то крошка. Выбираю другую вилку: на ней полоса то ли жира, то ли масла. Проверяю одну за другой: все либо жирные, либо со следами пищи — хоть не прикасайся. Так что запеканку ем пальцами, как животное. По крайней мере, рассуждаю сам с собой, я знаю, к чему прикасался этими руками; тут в кухне появляется Эми.

— Что за дела, Эми, ты посмотри на эти вилки. — У меня полон рот мяса. — Как тебе такое?

Эми не разобрала ни слова:

— Сперва прожуй, потом говори.

— Эти вилки… любовно вымытые в предменструальный период моей сестрицей, которую я люблю и обожаю, холю и лелею… — Делаю паузу, чтобы вытолкнуть языком застрявший в зубах комок мяса. — Эти вилки доказывают…

Эми улыбается. Ей приятно видеть меня в расстроенных чувствах. Полагаю, в этом ей мерещится подтверждение, что у ее брата есть хоть какие-то чувства.

— Эти вилки доказывают…

— Что они доказывают?

— СУЩЕСТВОВАНИЕ ДЬЯВОЛА!

Мама роняет свой столовый прибор:

— Эми?

— Да, мама?

— Скажи ему, что это мой дом. Скажи ему, что кричать за ужином здесь никому не позволено. Так ему и скажи.

— Гилберт сам знает, мама. Он нечаянно повысил голос.

Черта с два нечаянно.

— Пусть сгоняет маме за сигаретами.

Эми идет в столовую и на ходу говорит:

— У тебя еще целая пачка есть, неначатая.

— А на потом? ПОТОМ ЧТО Я БУДУ КУРИТЬ?

Из стоящей на холодильнике банки от кофе «Фольджерс» Эми достает десятку и протягивает мне:

— Купи ей сигарет. И умоляю: переговори с Такером. Чтобы впредь меня не обманывать, ладно? А в девять забери Эллен с работы. Она любит, когда ты за ней заезжаешь. Это послужит добрым знаком.

— Конечно, Эми. Все будет сделано.

— Вот и славно. Я знала, что на тебя можно положиться.

В такие вечера мне просто необходимо вырваться из дому. Поколесить по городу, помечтать о путешествиях. Припомнить семьи, которые в детстве видел по телику. Помечтать о красивых лицах и гоночных автомобилях, вообразить, что я — это я и есть, но родственники у меня совсем другие. Воображаю, что я — это я и есть.

7

Такер спрашивает:

— Ты слышал? Нет, ты это слышал?

— Что я должен был слышать?

— У нас наконец-то строят… — Он вынужденно умолкает: ему в рот залетела мошка.

— Что у нас наконец-то строят?

— «Бургер-барн». — И смотрит на меня так, будто я должен теперь пуститься в пляс.

— Ну, — говорю, — и что дальше?

— Неужели до тебя не доходит? Неужели непонятно, какие будут… э-э-э… мм…

— Последствия?

— Во, точно, забыл слово. «Бургер-барн» — это только начало. А там, глядишь, появится у нас и «Пицца хат», и «Кей-Эф-Си». А может, даже «Тако белл». Я на работу устроюсь. Мне форму выдадут.

— Круто, — говорю.

— Гилберт, я тебя ненавижу. Весь день собирался тебе это сказать. Ну что ты тут вытянулся, как телеграфный столб?

— У тебя пиво есть?

— Есть ли у Такера пиво? У Такера есть канадское пиво.

— Ну и какой в нем кайф?

— Для канадского пива используется особая вода.

— Надо же, какая важность.

— Очень даже большая важность, Гилберт. Не каждый сорт пива производится на особой канадской воде.

Он кидает мне две банки, я ловлю и начинаю дегустацию.

Такер живет в переоборудованном гараже позади родительского дома. Там у него есть маленький холодильник и электроплитка, но больше для виду — он все равно харчуется у родителей. Гараж он перестроил своими руками, на пару с отцом; получилось, может, и неказисто, зато вполне функционально: этакая квартирка со спальным местом. В двери прорезано отверстие и поставлено витражное окно с изображением лошади. Но в целом жилище пыльное, темное, под стать самому Такеру. Сделали там подсветку для его коллекции пивных банок численностью более девятисот штук. Заходишь — и в нос шибает запах, как в пивном баре. В баре без женщин: Такер с женщинами не знается.

Допиваю первую банку; он говорит:

— Вся фишка — в этой канадской воде.

— Да брось ты.

— Признай: вода — это главное.

Лучше я кругом облажаюсь, чем признаю правоту Такера. И ни в одной игре не дам ему одержать верх: если увижу, что к тому идет, придется изменить правила.

— Короче, насчет «Бургер-барна». Прикинь: сюда вызвали бригаду мастеров, и они не позднее чем за месяц сдадут работу под ключ. Я сегодня ездил посмотреть что да как. Это рядом с «Фудлендом». Уже площадку разровняли, откроются… к середине июля.

Такер нынче в ударе. Чтобы к себе подобреть, ему обычно требуется две банки пива, но сегодня хватило одной, да и то неполной.

— Я что хочу сказать, — продолжает он, — как раз сегодня утром просыпаюсь, смотрю вокруг и замечаю подвижки. Замечаю, что жизнь моя налаживается. У многих даже угла своего нет, верно? А у меня отдельное жилье. И руки растут откуда надо, согласен?

Я киваю, но мысли блуждают где-то далеко.

— В общем, я даже с постели не сразу встал. Пошевелиться не мог! У тебя такое бывает? Не свисти! Так вот, выбрался я наконец-то из койки, пошел к своему грузовичку…

Пикап у Такера появился на неделю позже, чем у меня. Только новый. Причем его папаша кредит взял, чтобы расплатиться, а сам он не потратил ни цента. Грузовичок у него и сейчас как новенький: на ночь Такер укрывает его черным брезентом.

— …он у меня заводится с полтыка, движок не кашляет, красотища… и поехал я в «Фудленд» пончиков прикупить…

Лучшие пончики, вертится у меня на языке, продаются в гастрономе «Лэмсон». Сжимаю кулак, чтобы двинуть Такеру в плечо, но останавливаюсь, потому что у него навернулись слезы.

— …и жизнь моя вдруг оказалась совсем не такой, как я хотел, понимаешь? Я задумался: «Неужели это все?» Понимаешь меня? Неужели это весь мой… э-э-э… как его…

— Потенциал.

— Точно, потенциал.

Не может же быть, чтобы у него из-за этого слезы потекли? Наверняка комар в глаз попал или клочок пыли.

— Надеюсь, еще хоть что-нибудь за душой осталось, а иначе зачем из койки вылезать? Понимаешь? И тут я вижу щит с надписью, что, мол, будет у нас «Бургер-барн», и… даже не знаю, как сказать… но в жизни вдруг появился… э-э-э… как его… появился…

— Смысл.

— Точно. Ну вот… — Такер утирает глаза. Он и впрямь прослезился, и на меня вдруг накатывает тошнота. — Тогда-то до меня и дошло, что это непременно… мм… сбудется. Я опустился ниже плинтуса, а теперь пойду в гору.

Такер умолкает в ожидании ответа. Я откупориваю вторую банку и присасываюсь к пиву.

— Ты за меня не рад? Ты за меня не рад? Ты за меня не рад?

Заглотив две банки пива, могу и ответить.

— Такер, — прерываю его, — я за тебя рад.

Он расцветает. Не сечет, когда я лгу. Забрав у меня пустую жестянку, он прополаскивает ее над маленькой раковиной и вытирает полотенцем. Включает подсветку и без лишней суеты подселяет банку ко всем прочим.

— Фух. Непростой денек был. Надо сбавить обороты. Сейчас начнутся бои без правил. Оставайся, вместе посмотрим.

— Нет, спасибо, братан, от боев без правил меня избавь.

Он вытаскивает свое кресло-мешок на середину комнаты, включает телик, усаживается, и наполнитель кресла издает характерные звуки.

— Ну, о’кей, — говорит Такер. — Ладно, давай тогда, пока.

— Такер, у меня к тебе просьба.

— Кто бы сомневался. Я, как услыхал от тебя «братан», сразу понял. Неподходящий день ты выбрал, чтобы меня загружать. Ох и утомился я сегодня!

— Всего лишь…

— Я только что тебе рассказал, какой у меня сегодня выдался день. Невероятный. Куда уж больше…

— Речь идет о маме.

— Что?

Повторяю: речь идет о маме, и смотрю — Такер вдруг встрепенулся. Любит он мою мать едва ли не больше, чем свою собственную.

— Приболела? Как она?

— Слушай, Такер, ты один из немногих, кто в последние годы видел маму.

— Ну да, это для меня много значит.

— Тебе известно, что в наших краях она самая тучная.

— Я тут на ярмарку штата ездил — там мужик один был еще малость тучней…

— Допустим, но…

— Я только хочу сказать, что она не самая тучная, кого я видел. Вот и все.

Рассказываю ему, как у нас проседает пол. Он говорит:

— Твоя мама не до такой степени грузная.

— Боюсь, уже до такой степени.

— Да ладно тебе.

— Это надо видеть.

— Завтра к вам загляну.

Встаю, подхожу к телевизору. Загораживаю собой экран, тыльной стороной ладони, не глядя, нажимаю на кнопку выключения:

— Мама ждет тебя сегодня.

Направляемся к нам домой, по пути делаем остановку, чтобы купить блок сигарет в «Хэппи-ЭНДоре», — глупее названия для магазина не придумаешь. Обычно при моем появлении Мэгги, Джош, или кто там сидит за кассой, сразу пробивает блок «Кула», не дожидаясь, пока я подойду. В этом, пожалуй, состоит единственное преимущество незыблемости материнских привычек.

Дома застаем маму и Арни перед телевизором: идет игра «Новое свидание вслепую»; Арни спит на полу.

— Мы с Такером, — говорю, — хотим в картишки переброситься. — А сам передаю Эми блок сигарет. — Или дротики покидать.

— С дротиками поаккуратнее, — предупреждает Эми.

Такер машет рукой:

— Ау, миссис Грейп!

Мама только что выбрала холостяка под номером два и не отрывается от экрана. С Такером не поздоровалась, за сигареты спасибо не сказала. Она считает, что благодарность надо выражать не словом, а делом. Меня, надо думать, она благодарит тем, что выкуривает каждую пачку без остатка. Спускаемся в подвал; у Такера отвисает челюсть. Если смотреть снизу, просевший пол выглядит еще страшнее. Доставая из кармана рулетку, Такер говорит:

— Тянуть нельзя. Балки того и гляди обрушатся. — Он вознамерился поговорить с мамой. — Посмотрим: может, она согласится на время перебраться в другую комнату.

— Ее с места не сдвинешь, — говорю ему. — И потом, если она узнает, что вот-вот проломит пол, нам от нее житья не будет. Тем более что обрушение намечается как раз над тем местом, где повесился мой отец.

— Что? — Такера вмиг перекосило. — Прямо тут? Вот здесь нашли твоего папу?

— Ага. Висел вон на той балке. Под ним лужа мочи, блевота кругом. — Указываю на моечный шланг и строительный фен. — Когда его нашли, он еще покачивался. Даже тепловатый был. Но время упустили.

Такер не знает, куда деваться; объясняю, что у человека перед смертью напоследок срабатывают внутренние органы.

— Случается и обделаться, и в штаны напрудить. Пока в петле болтаешься.

Он говорит: не понимаю, дескать, как можно быть настолько бесчувственным.

А я ему: если, мол, с этим давно живешь, такие разговоры в порядке вещей.

— Ну допустим, начну я по этому поводу слезы лить — что от этого изменится? Дело прошлое: как он решил, так и сделал, а сейчас главное — поторопиться, чтобы мама в подпол не провалилась.

По прикидкам Такера, провалится она в начале следующей недели.

— Но может и сегодня.

С этими словами он за плечи оттаскивает меня в сторону.

— Ты что?

— Или даже прямо сейчас.

Поднимаемся по лестнице — нужно дойти до моего пикапа.

Эми отмечает:

— Быстро вы в картишки перекинулись.

У меня, говорю, пропала охота в игры играть, а сам ей подмигиваю — хочу намекнуть, что мы вплотную занялись половым вопросом. Сдается мне, намек до нее не дошел, поскольку она опять за свое:

— Не забудь Эллен с работы забрать.

— Ладно, — отвечаю, — ладно-ладно.

— До свидания, миссис Грейп, — гаркает Такер.

Мама не шевельнулась. Я вот что думаю: Такер, вероятно, потому так обожает мою мать, что она к нему не суется.

Загружаемся в пикап, но тут до меня доносится вопль Арни. Мчусь обратно в полной уверенности, что мама провалилась в преисподнюю. Распахиваю дверь и вижу, что Эми прижимает к себе нашего мелкого, которому просто-напросто приснился страшный сон.

— Все нормально, Гилберт. Езжай с Такером. Вам давно пора оттянуться. — А сама подмигивает.

Из чего я заключаю, что мой намек все же был понят.

8

— Для спасения твоей мамы нужно как следует продумать план работ. Никакой пол не выдержит этого… этого…

— Знаю, братан, знаю. Но если кто и может ее спасти…

— Спасибо. От тебя такое услышать — дорогого стоит.

Подбрасываю Такера домой. Он выпрыгивает на ходу, кричит: «Срочно за работу!» — и несется к себе составлять план.

Моя сестра Эллен работает в «Сливочной мечте». Мечта — это сильно сказано. Что там есть: вафельные рожки с мороженым, несколько видов подкрашенной газировки, сладкие батончики, обсыпка для кексов, эль, орешки, молочные коктейли, а также реально мерзкая, зверская штуковина, способная довести меня до бешенства, — дверной колокольчик с подвесками, которые своим звяканьем, а может, бряканьем сообщают о приходе покупателя.

Прежде чем сунетесь в эту «Мечту», советую заглянуть в окошко и выяснить, чья сегодня смена. Сперва нужно убедиться, что девчонка тебя не видит, а затем понаблюдать, до какой же степени она ненавидит свою работу. Всем своим видом показывает: ей бы больше подошло рассекать на скоростной тачке или даже сидеть дома и ногти красить, а она прозябает в «Мечте». Но достаточно толкнуть дверь, чтобы звякнул этот колокольчик, — и перед тобой вспыхнет лучезарная улыбка, словно кто-то рывком расстегнул молнию. Или словно сам Господь Бог взял в руки эту физиономию и вывернул наизнанку. Перед тобой вдруг нарисуется сияющая королева красоты, уж такая приветливая, такая внимательная, такая счастливая. Нефигово, да?

Торможу перед «Сливочной мечтой»; у окошка сегодня ждут целых три девахи. Две пухлые, неказистые — за Мечтой явились. Вроде где-то я их уже видел. А третья — незнакомка. Стоит над рамой мужского велосипеда, не шелохнется, что-то разглядывает. От этой, третьей, не оторваться.

Брюнетка, волосы густые, пышные. Закрывают плечи. А ноги-то, ноги… Обалдеть. Смотрю на нее с водительского места — и глазам своим не верю. Инопланетянка.

Паркуюсь, выключаю двигатель, гашу фары, опускаю окно — все как в замедленной съемке. Дыхание перехватывает. Может, у меня глюки? Озираюсь, чтобы проверить: неужели это все наяву, в реале? Пикап вроде мой. Руки — мои. В окне младшая сестренка моя, драит аппарат для горячего шоколада. Да, все в реале.

Две девчонки заходят, чтобы сделать заказ, а та, на которую я запал, не двигается с места. Колокольчик то ли звякает, то ли пинькает, то ли дзинькает, и одна девочка придерживает дверь — думает, что велосипедистка тоже зайдет. А та что-то разглядывает на грязно-белой оштукатуренной стенке и отмахивается: спасибо, мол, не надо.

Ну, Гилберт, давай, время пошло.

Спохватываюсь, что от меня пивом шмонит, откапываю в бардачке «Базуку» и торопливо жую. Медленно закрываю дверцу пикапа; сердце колотится, стреляет кровавыми пулями. Еще минуту назад спокоен был, как коматозник, а теперь в считаные мгновения ожил, что, конечно, радует. И пугает.

Разглядывает она каких-то мошек или, скорее, паука. Я приближаюсь, хочу понять, что она там узрела, но на нее стараюсь не смотреть. Подобрался совсем близко, уже вдыхаю запах ее волос, вижу, какая у нее линия носа, какой формы губы-подушечки. Круглые черные очки. Кожа кремовая, идеальная.

Я увидел божество — это она и есть.

Нужно срочно придумать, как начать разговор. Останавливаюсь прямо у нее за спиной и слышу:

— Богомол. Самец подкрадывается к самке. Жаждет совокупления. Но если потеряет бдительность, она обернется и откусит ему голову. Инстинкт не даст ему остановиться. А когда он сделает свое дело, самка сожрет и остальное. Так у богомолов происходит спаривание. Интересно, правда? Меня зовут Бекки. — Оборачивается и, сдвинув очки вниз, смотрит на меня.

— Э… — Больше ничего выдавить не могу.

— Я из Энн-Арбора приехала. Бабушку проведать — других причин нет. Бабушка совсем старенькая, волосы голубые, осталось ей недолго. Закурим?

— Нет, спасибо. Я бросаю.

— Так-так. И с какой стати?

— Кожа портится. Зубы портятся.

— Если ты так считаешь, наверное, так оно и есть. — Она сжимает сигарету идеальными губками. — А меня курение бодрит. Помогает пробиться. Через всякое дерьмо, понимаешь?

Я киваю, поскольку готов согласиться со всем, что она скажет. Она закуривает — точь-в-точь как на рекламе в глянцевом журнале.

— Я тебе понравилась, да?

— Да.

— По-твоему, я красивая.

Хочу сдержаться, чтобы больше не кивать, но ничего не выходит.

— До поры до времени — пожалуй, но когда-нибудь у меня будут голубые волосы, пластмассовые зубы, кожа в бурых пятнах и, возможно, только одна грудь. Если тебе не чужды такие мысли, можно обсудить наши дальнейшие планы. Но если ты падок на внешний лоск, на смазливость, то, вероятно, придется мне развернуться, откусить тебе голову, а потом сожрать всего целиком.

Меня разбирает смех, а почему — сам не знаю. У этой Бекки ни тени улыбки. Она заходит в кафешку, и, когда звякает или брякает этот клятый колокольчик, я прислоняюсь спиной к штукатурке «Сливочной мечты». А сам думаю: с чего это у меня дыханье сперло?

И в этот миг слышу какой-то легкий треск, хрумканье, что ли. Озираюсь и вижу: богомолиха поймала самца и тот уже без головы. Самка знай себе жует, а этот корчится; припустил я к своему пикапу — и с концами. Девчонка-то рассчитывала, что я за ней увяжусь. Думаю, я ей все сказал.

Выезжаю с парковки, а Эллен прижалась к окну, где заказы выдают. Боже, про Эллен-то я совсем забыл. Надо разворачиваться.

Господи прости…

9

— А кто та третья девчонка, за ними вошла?..

— Не понимаю, о ком ты.

— Она… она… да ладно тебе! Ты ж ее видела! — (Эллен без спросу включает радио и требует, чтобы я прибавил газу.) — Глаза у нее. Глазищи такие. Темно-карие. И волосы… и нос… чуть вздернутый…

— Как была одета?

— Нашла кого спросить. Я в моде не разбираюсь.

— Тогда ничем помочь не могу.

— Да ты ж ее обслуживала! Она…

Эллен прорезает сумеречный воздух своим фирменным визгливым хохотком. Смотрю, заблокирована ее дверца или нет. Не заблокирована, и у меня возникает сильное желание протянуть руку, распахнуть дверцу и вытолкнуть сестренку на асфальт.

Но вместо этого говорю:

— Я тебе обязан по гроб жизни, Эллен.

— Оно и понятно, милый братик, а тебе огромное спасибо за сегодняшнее утро.

— Не стоит благодарности.

А чем я подпортил ей это утро? Такое впечатление, что оно уже где-то далеко, году этак в тыща девятьсот восемьдесят третьем.

— Сегодня погодка была как специально для загара, — продолжает Эллен, закрыв глаза. — Спасибо, что испоганил мне утро…

Тьфу ты. Шезлонг.

— Всегда пожалуйста, мы ведь не чужие.

У нее в голосе появляются томные, чуть хрипловатые нотки, как будто после секса.

— Никогда не могла понять, что ты против меня имеешь… нет, понятно: ты приходишься мне братом, а потому лишен возможности за мной приударить. Даже поцеловать меня не можешь, а тем более к себе в постель затащить. А может, это как раз и держит тебя в Эндоре?

Отвечать ей на такие выпады — много чести будет.

— Мы все ждем, когда же будет укреплен пол. В конце-то концов, ты единственный мужчина в доме.

— Как это понимать?

— Ремонтом занимаются мужчины.

— Что?

— Женщины занимаются стряпней. Мужчины занимаются ремонтом.

— Ну-ну.

— В Америке так заведено. У мужчин свой удел, у нас, женщин, — свой, а ты, Гилберт, как видно, не у дел в половом вопросе.

Давлю на газ.

— Приехали, Эллен.

Она распахивает пассажирскую дверцу. Вспыхивает верхний свет, и Эллен впервые видит мое обожженное лицо.

— Лишний раз напомнить решил? Давай, давай!

— В смысле?

— Тебе понежиться на солнышке — это пожалуйста. Мне нельзя. Все справедливо. Прекрасно!

Она с топотом исчезает в доме. А я, пожалуй, еще тут посижу.

Из пикапа мне видно, что Эми с мамой смотрят телевизор. Их освещает мерцающий экран, а так в доме темно. Ага, вот наверху, в комнате Эллен, вспыхивает свет. Моя сестрица стягивает через голову фирменную майку «Сливочной мечты». Даже не потрудилась опустить шторы — не иначе как в глубине души рассчитывает, что я буду подглядывать. Не дождется. Вместо этого я изучаю наш дом. Большой, некогда белый. На крыше давно пора заменить дранку, полы просели буквально везде, крыльцо покосилось. И снаружи и внутри облупилась краска. Отец построил этот дом своими руками в год женитьбы на маме, к их бракосочетанию. Неудивительно, что там все рушится.

Когда я уже готов ступить на крыльцо, Эллен поднимает раму и спрашивает, не желаю ли я посмотреть на останки шезлонга.

— Мертвечиной не интересуюсь, — отвечаю я, входя в дом.

— Теперь понятно, почему ты даже сам себе неинтересен. — Эллен думает, что я ее услышал, но она ошибается.

По ТВ началась рекламная пауза, но Эми с мамой хлебом не корми — дай посмотреть рекламу. Возвращаюсь в кухню, сам не знаю зачем; остается только быстро взбежать наверх и юркнуть к себе в комнату, не столкнувшись ни с кем из домашних. Но под лестницей, в чулане для верхней одежды, замечаю спящего Арни с шоколадной обводкой губ. Не хочется его будить; приноравливаюсь так и этак, чтобы поднять. Наш бутуз потихоньку толстеет и своей массой грозит содрать мне обгоревшую кожу рук.

Теперь наверх.

Ногой распахиваю дверь к нему в спальню. У него двухъярусная койка, причем спит он на верхнем ярусе: считает, что где-то там находится рай. Было время — мы с ним жили в одной комнате. Но я при первой же возможности, когда нас покинул один из Грейпов, организовал для себя отдельный угол. Комната Арни завалена игрушками. До кровати надо пробираться по узкой, извилистой тропе. По утрам Эми аккуратно заправляет ему постель.

Опускаю его на нижнюю койку, с верхней откидываю одеяло, стягиваю с Арни тапки, стягиваю носки, беру его на руки — и слышу хихиканье. Притворяюсь глухим — так ему интересней. Но он говорит:

— А я не спал. Я тебя обхитрил! — (Поправляю одеяло.) — Обхитрил! — не унимается Арни.

Без единого слова выключаю свет. Спускаюсь, чтобы только пожелать нашим спокойной ночи. Эллен сидит в кухне и пластмассовой ложечкой размешивает йогурт. Даже сама брезгует есть из посуды, которую изредка якобы моет.

Перехожу в гостиную: Эми щелкает пультом, переключаясь с пятого канала на восьмой. Мама бормочет:

— …дожить до восемнадцатилетия моего мальчика. Неужели я…

— Что ты, что ты, мама, — встревает Эми.

— Позволь мне закончить.

— Извини.

Мама умолкает, изо рта вываливается здоровенный язык, будто кит, который выныривает из воды глотнуть воздуха, — по каналу «Нэшнл джиогрэфик» показывали.

— Ну вот, забыла, что хотела сказать. — Она замечает меня, глаза на миг вылезают из орбит, голова откидывается назад, потом лицо смягчается. — Господи Исусе!

— Что такое?

— Гилберт, боже мой! На какой-то миг…

— Да что стряслось? — удивляется Эми, выключая звук.

— На какой-то миг мне показалось, что вошел Альберт. Я чуть не окликнула: «Альберт!» Еле удержалась.

— Ничего страшного, мама, — говорит Эми. — Гилберт и в самом деле немного похож на папу.

— Немного? Да он — отцовская копия.

Напрасно я спустился пожелать всем спокойной ночи. Что меня дернуло?

Мама, вытянув губы, сует в рот очередную сигарету. Ее толстые пальцы жаждут чиркнуть спичкой. Спичка никак не зажигается, мама берет вторую. Эми тянется своими толстеющими день ото дня руками, чтобы помочь, но мама крепко стискивает кулак, выпаливает крякающий смешок и топает обеими ногами по полу. Стол дребезжит, со стены падает какая-то репродукция.

— Прекрати топать! — Я срываюсь на крик.

Мама замирает. Потом вытаскивает изо рта незажженную сигарету и достает из пачки новую, уничтожив меня взглядом:

— Это мой дом, Гилберт.

Я киваю.

— По крайней мере, таково мое мнение. Эми? Это мой дом?

— Конечно, мама.

— Эллен? Поди-ка сюда, солнышко.

На пороге возникает Эллен со своим йогуртом:

— Да?

— Это ведь мамин дом, разве нет?

— Это наш дом.

— Но я же мать, верно? — (Обе кивают.) — Эми… Эллен… девочки… ответьте: я имею право топать ногами в своем собственном доме? — Сигарета у мамы во рту дергается вверх-вниз. — Подтвердите, что в своем доме я имею право делать все, что заблагорассудится. И по какой причине? Почему вы считаете, что я имею право делать все…

— Потому, что это твой дом, — в один голос перебивают они.

Мама переводит взгляд на меня.

Бубня: «Пардон, пардон», отступаю к лестнице.

— Вот и отец так же говорил. «Пардон». Я поначалу думала, у него среднее имя такое. И куда этот «пардон» его завел?!

Мне хочется взвыть: топай, мама, хоть всю ночь. Провались ты в подпол. Но вместо этого я спокойно говорю «доброй ночи» и через две ступеньки устремляюсь наверх.

Телевизор опять зашумел: передают какое-то ток-шоу, в студии аплодисменты. В зеркале над раковиной изучаю свою физиономию. Обгорелую кожу, почти багровую красноту. Выдавливаю на ладонь колбаску крема и наношу на лицо, чтобы унять жжение. Щеки, нос, подбородок — все скользкое. Аплодисменты в студии нарастают; я раскланиваюсь.

10

Арни в койке, Эллен у себя в комнате крутит пластинки, внизу Эми выкладывает на блюдо богатый ассортимент канапе и птифуров, чтобы маме было чем подкрепиться в ночные часы. Я, опустив стульчак, сижу на толчке в верхнем туалете и разговариваю по телефону.

— Ну что, Такер, что?

— Гилберт, дело — швах.

— Что ты имеешь в виду?

— Пол.

Я теряюсь.

— Все меняется, — продолжает Такер. — По сравнению с прошлым разом, когда я к вам заходил, твоя мать раздалась чуть ли не вдвое.

— Я в курсе.

— Она же габаритами с аэростат, клянусь.

— Я в курсе, Такер. Тебе не приходит в голову, что мне это известно?

Тут вдруг под дверью начинается форменная истерика:

— Гилберт? Гилберт!

Второе пришествие Эллен.

— Открой, пожалуйста! Скорее!

— Ступай вниз.

— В нижнем туалете нет того, что мне нужно!

Даже Такер забеспокоился от ее воплей:

— Кто там орет?

— Да эта засранка, сестра моя.

— А кстати. Ты вообще собираешься организовать мне свидание? Не стоит с этим тянуть.

Такер положил глаз на Эллен, когда ей исполнилось девять лет. Все эти годы, когда мне от него требовалось какое-нибудь одолжение, я сулил, что в скором времени он сможет с ней встретиться.

— Гилберт, пожалуйста, открой. Ты не понимаешь. Это вопрос гигиены! — С лестничной площадки Эллен орет вниз: — Эми! Эми! — Молотит в дверь кулаками, бьет ногами. Как же от нее много шуму.

А я такой:

— И эту мымру ты хочешь позвать на свидание? Эту горлопанку? Да от нее шум один и больше ничего.

Он слушает, но распинаюсь я вхолостую.

Ну вот, теперь и Арни завопил. Не лежится ему под одеялом.

— У девушек в моем возрасте! Бывают… кровотечения!

Шарю под раковиной. Нахожу голубую с розовым коробочку, вытаскиваю запечатанный в белую бумагу тампон и не спеша просовываю под дверь. Эллен тут же выхватывает эту штуковину и убегает. А всего-то и требовалось: попросить.

— Так что там насчет пола, Такер? Какие будут предложения?

— Есть у меня одна мыслишка. Только стремная. Боюсь я за твою мать. За ваш дом. За тебя.

— Не забывай: наши возможности не безграничны.

Слышу тук-тук-тук, цап-царап — в дверь скребется Арни.

— Минутку, Такер.

Открываю, впускаю брата в сортир и вновь как следует запираюсь. Арни расплывается в улыбке, как будто его только что приняли в тайное общество.

Я продолжаю:

— Что ты там начал говорить?

— Я разработал единственное, на мой взгляд, решение, — излагает Такер, — которое сможет ее спасти.

— О’кей, супер.

— Завтра поедем за пиломатериалами.

— Отлично.

— Это обойдется недешево.

— Мы тебе заплатим сполна.

— С вас я денег не возьму. А вот материалы обойдутся недешево. Мои услуги прилагаются.

Арни дергает меня за футболку. Я отталкиваю его руку. Он жмет на рычаг слива, и сортир наполняется шумом спускаемой воды. Такер спрашивает:

— Тебя там что, на корпус пробило?

— Нет.

— Брешешь. Можно подумать, я не слышу, как ты воду спустил. Просрался, значит.

— Да я…

— Лучше признайся. Еще не хватало нам с тобой другу врать.

— Но это не…

— Я слышал спуск воды, Гилберт. Такера ван Дейка не проведешь.

— До завтра, Такер. — Вешаю трубку.

Арни похлопывает меня по руке:

— Гилберт? Эй?..

— Что тебе?

— Уснуть не могу.

— Надо, дружище, надо.

— Мне никак.

— Завтра у нас важный день. Будем кататься на лошадках.

— Много раз, да?

— Ага.

— Хм. А давай прямо сейчас. Прямо сейчас и поедем.

— Сейчас лошадки спят. И тебе того желаю.

— Ну.

— Ты же знаешь: мне на завтра дали выходной.

— Ну.

— А знаешь почему? Потому что мистер Лэмсон решил устроить тебе праздник. Он даже скинется с нами на билеты.

— В честь приезда лошадок?

— Ага.

Он разворачивается и бредет к себе.

— Спокойной ночи, Арни.

— До свидания.

— Спокойной ночи, Арни. А не «до свидания». Спокойной ночи.

— Ну да.

— «До свидания» говорится перед отъездом. — (Ему что в лоб, что по лбу.) — А ты никуда не уезжаешь.

— Ну да.

Плетется по коридору. Провожаю глазами его широкие ступни, лохматые волосы. Он громко пукает. Тяжелый дух выветрится не сразу, надо подождать.

На Рождество я, воспользовавшись своим набором для резьбы по дереву, смастерил для него вывеску с надписью: «Жилище Арни». И прибил к двери, чтобы он безошибочно находил свою комнату.

Проверяю: лежит на верхней койке, упираясь ступнями в потолок. Выключаю свет.

— Спокойной ночи, — раздается из темноты.

— Вот это правильно, молодец, дружище. Спокойной ночи.

Времени прошло немало. Но уснуть не могу, потому как Арни ритмично стучит затылком. Если его растолкать и объяснить, что это вредно для здоровья, он покивает, как будто в знак согласия. Но не пройдет и часа, как вы услышите (это я гарантирую) пульсацию, или биение, или стук его башки о раму кровати; тогда вам станет ясно, что любые поучения — это как об стенку горох. Вот так-то. И вы пожалеете, что еще не умерли. Нет, умирать — это хлопотно. Вы пожалеете, что родились на свет. И тут же не испарились.

У меня в комнате часов нет, и точное время назвать затруднительно. Но сейчас, по всей вероятности, половина ночи уже миновала. От солнечных ожогов у меня пересохли руки и лицо. Кровать мне коротка, ноги свешиваются. Лежу в трусах поверх одеяла. Ночь выдалась жаркая, сухая. В наши дни фермеры очень тревожатся насчет погоды. Дождей не было уже с месяц. Мой босс мистер Лэмсон убежден, что это мы сами сотворили с нашей планетой. Говорит, что всему виной выхлопные газы, кондиционеры воздуха и вырубка тропических лесов.

Мне часто приходит в голову, что наш отец потому наложил на себя руки, что не видел будущего. Хотя говорят, он был большим оптимистом, всех поддерживал, хвалил, ободрял добрым словом. Когда он повесился, мне было семь лет, я почти ничего не запомнил, а что запомнил, то сумел забыть.

По рассказам Эми, он всегда улыбался, даже под вечер самого долгого, самого тяжелого дня.

Когда он повесился в подвале, для нашего городка это стало трагедией такого же масштаба, как гибель президента Кеннеди. Так мне Эми однажды сказала.

За последние две недели как минимум пять человек обратились ко мне «Ал». Я всегда поправляю: дескать, меня зовут не Аль-берт, а Гил-берт Грейп, но люди верят в то, во что им хочется верить. Таращатся на меня, глазеют как на чудо генетики. А мне так и хочется закричать: «Допустим, сходство между нами есть, но я же не перерождаюсь в него».

Все оставшиеся от отца фотографии хранятся в обувной коробке у Эми под кроватью. А обувная коробка забаррикадирована целой библиотекой литературы про Элвиса и всякими сувенирами, связанными с Элвисом. То есть подборка отцовских фотографий скрыта от глаз как жуткая тайна.

Внизу мама переключает каналы. Она любит врубать телевизор на полную громкость, причем в любое время дня и ночи. Кто может, тот приспосабливается, кто не может — пусть терпит.

Спускаю ноги на пол. Ни постеров, ни репродукций у меня нет. Мне по душе голые стены. Выглядываю в окно, проверяю, есть ли в небе Луна, но сегодня она куда-то делась.

Наконец-то я погрузился в дремоту и вижу сон.

Арни ведет меня в ресторан. Я замечаю, что он выше меня ростом и вполне уверен в себе. Говорю ему: «Арни, ты же даун», а он: «Да я поумнее Эйнштейна буду». Расплывается в улыбке, а зубы у него идеально ровные, белоснежные. Спрашиваю: «Что вообще происходит?» — а он говорит: «Гилберт, вот тебе гамбургер. Ешь. Он свежий. Мама его кушала. И до того вкусно было, что она даже заплакала. И все наши точно так же… гляди». Я озираюсь и вижу, что за длинным столом сидит вся моя родня. Все мне машут, вытирая подбородки от соуса. И все без исключения — в слезах. «Но я, — отнекиваюсь, — совсем не голоден». — «Кушай гамбургер. Тебе полезно» — и не дает мне отдернуть руки. А затем появляется та девушка из «Сливочной мечты», ну эта, Бекки. У нее с собой исполинский гамбургер, она медленно подносит его ко мне, приговаривая: «Как вкусно», и я понимаю: соблазняет. А она такая: «Тебе понравится. Распробуешь — и захочешь, чтобы он никогда не кончался». Шепчу ей: «Я тебе верю». Открываю рот, чтобы откусить. «И что самое замечательное, Гилберт Грейп, — от этого ты заплачешь». — «Нет! — вырывается у меня. — НИ ЗА ЧТООООООО!»

У меня в комнате загорается свет.

— Гилберт?

От света я весь сморщился. Прикрыл глаза ладонью:

— Что такое?

— Ты опять кричал во сне, — сообщает Эми.

— Это правда?

— Чистая правда.

— Ха. Смешно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я хорошо себя чувствую.

Она выключает свет и говорит:

— Наверное, тебе приснился страшный сон.

— Что-что?

— Страшный сон. Тебе приснился страшный сон.

— Вот оно как, — говорю. — В самом деле?

Часть вторая

11

Лошадка из года в год одна и та же. Здоровенная, белая. Арни прокатился на ней двадцать один раз подряд и уже пошел на двадцать второй заход.

Карусельщик, скользя между лошадками, пересекает свой аттракцион и спускается ко мне:

— Там друг твой на лошади…

— Ты хочешь сказать, мой брат.

— Ну да… Брат твой, ну… должен это… освободить место. Чтоб другие тоже могли прокатиться. Ты пойми, приятель, белая лошадь у нас самая, это, востребованная.

Смотрю вокруг:

— Возможно; только я почему-то не вижу, чтобы сюда очереди выстраивались.

— А я этого и не утверждаю.

Смотрю на него — одет кое-как, зубы выщерблены, весь в татуировках — и задаюсь вопросом: что он вообще может утверждать?

— Тогда какие ко мне вопросы?

— Я к чему веду: другим, это… нужно хотя бы возможность такую дать. Чтоб шансы у каждого были.

Откуда ни возьмись нарисовался Такер с большим розовым облаком сахарной ваты.

— Гилберт, я тут предложение получил — подхалтурить на водной ловушке. — Отрывает клок сахарной ваты и протягивает мне.

— Спасибо, не хочу.

— А у меня аккурат сегодня плавки под джинсами. Как по заказу, прикинь? И еще знаешь что? В этом году там микрофон есть, чтобы над людишками прикалываться. Аттракцион такой: кидаешь бейсбольный мяч, и если попадешь в красный диск на стенде, Такер провалится в бак с водой. На, держи. — Насильно всучив мне сахарную вату, он чуть ли не вприпрыжку бежит в сторону своего бака.

А я поворачиваюсь к карусельщику и продолжаю:

— Мой брат без памяти полюбил эту белую лошадь.

— Но по правилам…

— Весь год он дожидался этого дня. По большому счету ничего другого ему ждать не приходится.

Арни ездит по кругу, строчит из воображаемого пулемета и выкрикивает:

— Ты убит, Гилберт. Ты убит!

— Приглядись к нему, — говорю; карусельщик приглядывается. — Голова у него необычной формы, тебе видно? — (Он кивает.) — Мой брат был… ну… таким же смышленым, как ты… таким же сообразительным, вплоть до минувшего лета, когда его сбросила лошадь… и несколько раз лягнула копытом в голову… причем белая лошадь… и с тех пор у него… мм… деформирована голова. То, что мой брат катается на твоей карусели, — это его победа над собственным страхом. И ты, сам того не подозревая, сделал ему огромный подарок. Ты подарил ему волю к жизни. Желание восстановиться. Идти дальше.

Протягиваю этому парняге сахарную вату, но он мотает головой — как видно, понял, что она ему в горло не полезет.

— Но сейчас мы сгоним его с этой лошадки, дабы восстановить справедливость по отношению к детишкам… которые вот-вот сюда потянутся. По отношению к ним иное было бы несправедливо, но разве сама жизнь справедлива? Как только аттракцион остановится, я уведу отсюда своего брата. Не волнуйся.

— Ох ты, как же так, — теряется карусельщик. — Нет, не делай этого. Как же так. Господи, да его бесплатно катать надо.

— Но это будет несправедливо…

— Справедливо, несправедливо — забей, — говорит он. — Понимаешь меня? Этот парень, братишка твой… ох ты боже мой. Пусть бесплатно катается. Я так решил. И только на белой лошади. Сколько захочет. — Парняга утирает глаза и берет себя в руки.

Мы смотрим, как Арни заходит на следующий круг и дубасит лошадку, чтобы скакала быстрее.

— Позволь представиться: Гилберт Грейп, а это, — говорю, — мой брат Арни.

— А меня зовут Лесли, — говорит карусельщик и собирается идти в будку — дергать за рычаг, чтобы остановить аттракцион.

— Вот, держи, — протягиваю ему сахарную вату.

— Нет, нам не положено, — отказывается Лесли.

— Очень прошу. Не обижай меня.

Взял.

Через семь бесплатных заездов подхожу к Арни:

— Эй, братишка, ты, как я посмотрю, умаялся тут круги нарезать.

— Не-а.

— Даже у меня голова кружится на тебя смотреть. Пора дух перевести, согласен?

— Не-а.

— Пойдем с тобой полетаем. В воздух поднимемся.

— Не-а.

Пытаюсь сдернуть его с лошади, но он вцепился — и ни в какую. Лесли некоторое время за нами понаблюдал и спрашивает:

— В чем, собственно, загвоздка?

— Мне, — говорю, — нужно передохнуть от этого мельтешения. Нужно в воздух подняться. Воспарить над землей. Понимаешь меня?

— Еще как.

— Вот в этом, собственно, и загвоздка.

— Слышь, есть у меня одна идея! — выкрикивает Лесли, проверяя билет у какого-то мальчонки. — Я за ним пригляжу. Он со мной не пропадет.

Поднимаю вверх два больших пальца и спускаюсь с карусельного помоста — как раз начинается новый заезд. Моего ухода наш дебил не замечает. Глоток свободы, говорю я себе.

Пробираюсь среди аттракционов: тут и «Ракушки», и «Спрут», и всякие подвижные игры, и шатер для бинго. Кругом почти сплошь знакомые лица. Мне говорят «Привет», я отвечаю «Привет». А вот и бак-ловушка, где нынче Такер подхалтурить решил — цепляет прохожих. Пока еще в сухой одежке сидит, но не потому, что мяч бросают одни мазилы, а потому, что никто возле него не задерживается. При виде меня он заводит: «ГИЛЛЛЛБЕЕЕРРРТ ГРРР…» — но я ускоряюсь — только меня и видели.

Подхожу к будочке кассы, отсчитываю ровно семьдесят пять центов за билет. Разворачиваюсь — и вижу пышный начес, который полностью загораживает мне обзор. Скольжу глазами вниз. Бородавка со вчерашнего дня увеличилась; говорю:

— Здравствуйте, Мелани.

— Ты меня избегаешь, да?

— Нет, что вы. Как можно?

— Ты смотрел на меня с карусели.

— Разве?

— Да-да. Я тебе помахала — неужели ты не видел? Как я жестами звала тебя спуститься?

Я, очевидно, принял ее голову за облако сахарной ваты.

— Нет, я не заметил.

— Ну не знаю, ты смотрел на меня в упор. Как я вижу, на солнышке успел поджариться. Совестно, небось, что вчера не явился в приемные часы?

— А почему мне должно быть совестно?

— Как почему?! Пропустить назначенную встречу — это детский сад и хамство. Не перезвонил. Даже не извинился.

— Извините, пожалуйста.

— Я тут ни при чем. Ты не со мной договаривался.

Со вздохом хватаюсь за голову. У меня сейчас одно желание — прокатиться на колесе обозрения. Пусть какая-нибудь сила — любая — унесет меня вверх. Чтобы я воспарил.

— Ты собираешься перезаписаться на прием? Гилберт?

— Да. Прямо на завтра.

— Завтра ближе к вечеру он поедет забирать сыновей из церковного лагеря. День будет суматошный. Человек он невероятно занятой. Но ты подходи как договаривались — к четырнадцати часам. При первой же возможности он займется твоим делом.

— Отлично, здорово, да, уже готовлюсь.

— Не забудь.

Мелани проводит одним указательным пальцем по другому, словно грозит мне карой, но тут же сверкает улыбкой — дескать, ладно, прощаю — и, покачивая бедрами, удаляется: дизайнерские джинсы слишком узкие, высоченный начес жутко яркий.

— Вот мой билет.

Лысый оператор с гитлеровскими усиками делает мне знак садиться, проверяет, защелкнута ли поперечная перекладина, жмет на рычаг от себя — и я взмываю вверх. При каждом спуске меня по самое некуда пробирает — вжух! — знакомое ощущение, похожее на щекотку. От этого в голову лезут всякие шкодные мысли. Ниже пояса.

Описывая круги, зажмуриваюсь. Рисую себе дальние края, где никто не знает меня по имени.

Мне предстоит воспарить с закрытыми глазами еще десять-пятнадцать раз. Зависая в наивысшей точке, разлепляю веки и вглядываюсь в даль. Солнце уже закатилось. Темнота расцвечена огнями аттракционов. Отсюда, с высоты, вижу наш понурый дом, бывшую мою школу и «Сливочную мечту». За тридевять земель светятся фонари на парковке «Фудленда». Скосив глаза в сторону и вниз, вижу: какого-то малыша вместе с мамой выгружают из кабинки. Оператор бежит с ведром, чтобы окатить сиденье водой. Не то ребенка, не то мамашу во время катания стошнило. Я нервно осматриваюсь — нет ли рядом следов рвотных масс, но, к счастью, в моей кабине, или корзине, или как там ее… безупречная чистота — ну, насколько такие аттракционы вообще могут быть чистыми. Пока я здесь вроде как в заточении, продолжаю обзор местности. Замечаю, что тент над каруселью прохудился. Надо будет указать на это Лесли. Над баком-ловушкой восседает Такер, по-прежнему сухой, и желающих поупражняться в меткости не находится. Очередь, как всегда, выстроилась только к «ракушкам». Малышня бегает с воздушными шарами, бросает мяч в баскетбольное кольцо или зависает у игровых автоматов типа «хватайка».

Гляжу, как отмывают заблеванную кабинку, и замечаю внизу велосипед, причем мужской, а на нем — некую девушку. Она в белой тенниске и синих джинсах, черные волосы развеваются, аки конская грива. Колесо обозрения с внезапным толчком останавливается для посадки нового пассажира. Провожаю глазами велосипедистку: та объезжает игровые аттракционы и детский картинг. Поравнявшись с оператором, говорю: «Я уже готов сойти», а он отмахивается, будто ему комплимент отпустили. Девушка устремляется в сторону «Спрута», минует «Серебряный твистер», палатку, где продают попкорн, и батутный комплекс. «Выпустите меня! — кричу. — Выпустите!» Стараюсь хранить беспечный вид, но все напрасно. Оператор чешет кончик носа и поплевывает.

Я сейчас в нижней точке, начинается очередной подъем. Велосипедистка жмет на педали, приближаясь к моему колесу обозрения. Останавливается, внимательно смотрит. Я продумываю, каким жестом обозначу на спуске свое присутствие, но ее уже как ветром сдуло.

Исчезла.

Выпускают меня где-то минут через пять.

Благодарю оператора за «великолепное» катание и одними губами добавляю: «Говнюк». Девушка из Мичигана уехала из луна-парка, нутром чую. Но на всякий случай проверить не мешает. Никаких признаков. Даже следов от шин не осталось.

— Спасибо, что присмотрел за моим братишкой, — говорю, а сам указываю на прореху в брезенте; Лесли кивает — мол, знаю, знаю. — О’кей, Арни, лошадке нужен отдых.

— Нет, моя лошадка не устала…

— Арни!

— Нет… нет!

— Скажи «спокойной ночи».

Обняв лошадь за шею, Арни принимается ее обцеловывать.

— Прекрати, Арни!

Хватаю его за руку и тащу вниз с помоста.

Купив ему каких-то тянучек, идем к выходу, и вдруг из репродуктора доносится:

— А ВОТ И ГИЛБЕРТ ГРЕЙП, ОН ЖЕ ГИБЛЫЙ ГРИБ!

Это Такер; никто его до сих пор не искупал в баке. Метров с пятидесяти показываю ему «фак».

— ДА ТЫ КРУТ, ГИБЛЫЙ ГРИБ! ТЫ РЕАЛЬНО КРУТ!

Арни заметался — не понимает, откуда доносится этот рев, прохожие на меня глазеют, а я на тот случай, если из укрытия за мной наблюдает красотка Бекки, вразвалочку направляюсь к Такеру. На буксире у меня Арни.

— К НАМ ИДЕТ МИСТЕР КРУТ! ОЙ-ОЙ-ОЙ, ВСЕ СО СТРАХУ МРУТ!

На доллар дают три мяча; протягиваю в кассу пятерку, это на пятнадцать бросков. Первые шесть — мимо. Собирается толпа. Той девушки пока не видно. Такер тараторит без умолку, изгаляется на все лады. Седьмой мяч запускаю прицельно в него. Такера окружает защитная металлическая сетка, но приятно уже то, что он шугается. Толпа раззадорилась и поделилась на два лагеря: одни требуют устроить Такеру купание в резервуаре, другие заступаются. Мячи с восьмого по одиннадцатый вообще летят черт-те куда. Двенадцатый попадает точно в цель, но Такер почему-то не проваливается в бак.

— ЭХ ТЫ, ХИЛЯТИК-ВОЛОСАТИК, СОВСЕМ, ВИДАТЬ, ЗАРЖАВЕЛ!

Дальше сносить такие унижения просто нельзя. Все кругом хохочут, а на меня вдруг накатила злость. Такер уже обгадил и мою фамилию вместе с именем, и длинные волосы, и проржавевший пикап. В других обстоятельствах можно было бы наплевать, но не при таком раскладе, не сегодня, не сейчас. Тринадцатый мяч выскальзывает у меня из пальцев. Наклоняюсь, чтобы его подобрать, но тут Арни ныряет под заграждение и мчится прямиком к стенду. Такер это видит, но даже не успевает привстать: Арни бьет кулаком по красному диску, срабатывает пружинный механизм, днище под сиденьем из тракторной шины проваливается, и Такер плюхается в воду. Народ гогочет.

Арни Грейп на свой манер вышел победителем.

В награду мой умственно отсталый брат получает от меня молочный коктейль в «Сливочной мечте». Едем домой. Он сразу заваливается спать — лошадки его укатали. Я лежу в постели неудовлетворенный, как будто получил отлуп, и думаю о той девушке из Мичигана. Картинка складывается идеально. А покамест обслужил себя сам и воспользовался старым носком, чтобы не оставлять следов.

12

С утра я на работе; описываю, как Арни провел время в луна-парке. Мистер Лэмсон хохочет до слез.

— Братишка твой — до чего же… славный ребенок, — заключает он.

Когда я подметаю проход номер четыре, из-за угла появляется миссис Бетти Карвер с коробкой тростникового сахара:

— Гилберт?

— Да, миссис Карвер, я знаю, миссис Карвер. Уже перезаписался на сегодня, на четырнадцать часов!

Стараюсь говорить погромче: мистер Лэмсон, как пить дать, прислушивается. С недоуменным видом он подходит вслед за ней.

— Я не явился в назначенное время… виноват… сегодня исправлюсь. Мне очень стыдно, миссис Карвер!

Она сует мне под нос коробку сахара:

— Сколько?

— Что-что?

— На упаковке ценника нет. Сколько стоит?

— А, понял.

Мистер Лэмсон тут как тут:

— Не иначе как отклеился: Гилберт не имеет привычки пропускать товар.

— Я пришла не скандалить и не порицать, — цедит она. — Я пришла за сахаром, вот и все.

Мистер Лэмсон забирает у покупательницы сахар и сопровождает ее до кассы, чтобы при ней уточнить цену. В дверях она оглядывается в мою сторону, но я отрицательно качаю головой.

— Не сомневайтесь, босс, в обед я все улажу.

— Конечно, сынок.

— В среду я оплошал, сэр, и теперь все идет наперекосяк.

— Такая жизнь.

Выхожу на обед. Часы на фасаде Эндорского сберегательно-кредитного банка, мигая, показывают время: 13:55, затем температуру: 36 градусов, затем уже 13:56. На подъезде к страховой компании вижу авто мистера Карвера. Но не останавливаюсь, а еду дальше — сперва по Элм-стрит, а там еще пару миль до южной границы города. У Гончарного моста сворачиваю налево, у почтового ящика с табличкой — направо, и все это в рекордное время. Оказываюсь на подъездной дорожке, ведущей к двухэтажному фермерскому дому с зелеными ставнями. Кирпичный гараж разевает свою пасть, готовясь проглотить и меня, и мой пикап. Заезжаю внутрь. Пальцами (за неимением расчески) кое-как приглаживаю волосы. Она следит за мной с бокового крыльца: симпатяшка, в руках держит пульт от гаражных дверей. Нажимает на кнопку, и дверь начинает опускаться. Еле успеваю выползти на карачках.

— Да все у тебя в порядке с волосами, — говорит она, разворачиваясь перед входом.

Я улыбаюсь, а в голове крутится: «Опять двадцать пять». Шмыгаем через порог. Все эти предосторожности сейчас кажутся нелепыми, но давнею порой, когда все начиналось, только так и можно было. Я думал, что с переездом Карверов в загородный дом нужда в такой строгой секретности отпадет. Но миссис Бетти Карвер уважает традиции, а у нас, к сожалению, традиция сложилась именно такая.

Одета она по-домашнему. Прическа — будто специально взлохмачена. На губах ярко-красная помада. Благоухает дорогим мылом, зубки блестящие, ослепительно-белые. Имя, которое она носит, ни разу ей не подходит. Ну, она не виновата, что родилась в ту пору, когда девочек называли Вандами, Дотти и Бетти. Ей бы подошло Ванесса или Паулина.

— У вас, — говорю, — на пальцах тесто и не только.

— Я печенье поставила.

Внимательно разглядев руки, она вытирает их цветастым полотенцем. Достает таймер, устанавливает на восемнадцать минут.

— Неужели печенье должно так долго стоять?

— Стоять должно не печенье. Ты это прекрасно знаешь.

— Знаю, знаю. Но восемнадцать минут — как-то нестандартно, вы не находите?

— Мне нравятся нестандартные отрезки времени.

Миссис Бетти Карвер распалилась, как никогда. У нас с ней давненько не было… мм… как бы это сказать… того, чем мы собираемся здесь заняться.

— Какое вы печете?

— Овсяное.

— Так-так, — говорю.

Понятно, зачем она в среду брала овсянку «Квакер», а сегодня утром — коричневый сахар.

— Я сегодня показала себя хорошей актрисулькой, правда? И в среду не хуже. Убедительно сыграла. Они ничего не заподозрили. Да и кто бы нас заподозрил? Никто.

Напоминаю ей, что приглашать надо заранее.

— Договоренность была на среду. В среду я тебя и ждала.

Таймер тикает.

Начинаю говорить: «Ну хорошо, сейчас-то я здесь, правда же?» — но Бетти, по которой никогда не скажешь, что зовут ее Бетти Карвер, что она приходится женой единственному оставшемуся в Эндоре страховщику и матерью двум паршивцам, Тодду и Дагу, зажимает мне рот уже чистыми, пахнущими мылом ладонями. Беседы в наши планы не входят.

Она указывает на листок бумаги, лежащий на столешнице. Пока я набираю записанный номер, она отщелкивает заколку-пряжку, чтобы распустить волосы. Расстегивает блузу. Сбрасывает. Задирает на мне футболку и чмокает в грудину, оставляя красный отпечаток, похожий на шрам.

— Мне нужно сделать один звонок, — напоминаю ей в надежде, что она хотя бы даст мне завершить дело.

Расстегивает на мне джинсы. Целует в живот; язык скользит ниже. Не иначе как я ошибся номером. Разъединяюсь; она хихикает. Набираю заново; тут она спускает с меня трусы.

— Сигнал, — говорю, — пошел.

Но остановить миссис Бетти Карвер не так-то просто.

Она берет меня в руку. Потом в рот.

— Страховая компания «Карвер», добрый день.

— Мелани, да… ох… это Гилберт Грейп… ровно на два часа, помню… Я слегка опаздываю… меня тут задержали…

У миссис Бетти Карвер губы двигаются мягко и медленно.

— Так я и знала, Гилберт. — Мелани исходит желчью, я прямо слышу. — Ну, когда прикажешь мистеру Карверу тебя ожидать?

— Скоро, уже совсем скоро.

— А точнее? У нас жесткий график. Назови точное время. Ты меня сильно разочаровал.

— Не только вас.

А миссис Бетти Карвер уже ходит ходуном — вверх-вниз, вверх-вниз; волосы облепили все лицо.

Мелани наседает:

— Повторяется та же история, что была в среду? Это у тебя в привычку вошло? Имей в виду: после обеда мистер Карвер будет занят семейными делами. Ну?

У меня вырывается: «О мой бог…» — миссис Бетти Карвер знает свое дело.

— При чем тут Бог, Гилберт? Бог за тебя решать не будет, решай сам. Я жду.

— Сейчас трудно сказать, когда меня отпустят.

— Прекрати, Гилберт!

— Ну ладно, ладно. Через восемнадцать минут!

— Так-то лучше, Гилберт. Значит, будем тебя поджидать ровно в четырнадцать часов двадцать четыре минуты.

Миссис Бетти Карвер старается изо всех сил — даже причмокивает. Наверняка вся помада перешла на меня. Опускаю свободную руку на женскую макушку и воображаю, будто меня ласкает ротик той девушки. Бекки, что из города Энн-Арбор, штат Мичиган, а Мелани все жужжит насчет моих обязанностей, и я уже собираюсь повесить трубку, но тут в меня впиваются зубы миссис Бетти Карвер — я уж подумал, отчекрыжили кусок.

— Ай! — вскрикиваю.

Мелани беспокоится:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего особенного.

— Это домашние неурядицы?

— Что «это»?

— Тебя задержали домашние неурядицы? Дома все нормально?

Миссис Бетти Карвер вынимает меня изо рта и проверяет, не нанесла ли мне телесных повреждений. Шепотом успокаивает: «Крови нет, порядок» — и пристраивает меня на прежнее место.

— Мелани, все путем. Просто я занят.

— Слушай, мистеру Карверу будет приятно, если я сообщу ему причину опоздания. Для него всегда важна причина.

— Скажите, что не рассчитал.

Вешаю трубку. Миссис Бетти Карвер, виновато глядя снизу вверх, говорит:

— Я буду нежной.

И по новой.

— Остановитесь, пожалуйста.

— Иногда не сразу получается, вот и все.

— Хватит.

— Это из-за меня? Скажи, что я делаю не так. Говори!

— Вы ни при чем.

— Дай мне еще немного времени — сам увидишь.

И, поплевав на ладонь — для увлажнения, — готовится ко второму заходу, но я твердо говорю:

— Хорош!

Опустив руки, она так и остается стоять на коленях. Я опускаюсь рядом, чтобы убрать прилипшие к ее лицу волосы. От помады не осталось и следа.

— Вы ни при чем, — повторяю я.

Таймер показывает: осталось восемь минут. Она оседает на пол. Надо понимать, на сегодня все. Наклоняюсь поцеловать ее в лобик. Она ждет объятий, но мне тяжело собраться с силами, когда все мысли занимает другая. Миссис Карвер шепчет:

— Тебе со мной хорошо?

Я пожимаю плечами: ну да, типа того.

В оставшиеся восемь минут мы неловко обжимаемся, и со звонком таймера у нее брызгают слезы.

— Мне пора.

— Я понимаю.

— Не надо плакать.

— Не буду.

— Скоро приедет ваш супруг.

— Я успокоюсь.

Провожая меня, она шепчет:

— Надеюсь, тебе со мной хорошо. Мечтаю кого-нибудь сделать счастливым. Хотя бы один раз. Подарить кому-нибудь счастье хотя бы один раз.

Хлопает затянутая сеткой дверь. Миссис Бетти Карвер старательно машет мне вслед.

Вот интересно: когда мне стукнет восемьдесят, смогу ли я думать о ней с нежностью? А что, всякое бывает. Не ровен час, я даже решу, что это были едва ли не лучшие эпизоды моей жизни. Не ровен час, мне даже захочется вернуть эти дни.

13

— Гилберт, ты ли это? Уж не чаял увидеть твою персону.

Исходя желчью, мистер Карвер жестом призывает меня к себе в кабинет и там делает знак садиться в любое из двух кожаных кресел, развернутых к его столу. Так активно жестикулирует, что можно заподозрить в нем отставного регулировщика уличного движения.

Я говорю:

— Ваши руки творят чудеса, мистер Карвер.

— Ты так считаешь?

— Точно вам говорю, сэр.

— Вообще говоря, человеческая рука меня восхищает. Не знаю более совершенного творения.

Он вытягивает перед собой руки и шевелит пальцами, растопырив их во все стороны. Любуясь этим творением, он фыркает и похохатывает.

— Когда мы с Бетти, еще бездетные — тебе это должно быть особенно интересно, — жили в Буне, там был один малыш-вундеркинд. Лет восьми или девяти. Не то китаец, не то японец — короче, из тех, которые бесподобно играют на рояле. Настоящий гений, причем сын белых родителей. Приемный. И родители застраховали его ручонки на полмиллиона долларов. Представляешь?

Уставился на меня в ожидании отклика, а мне одного хочется — попросить у него прощения.

— Блистательный пример возможностей человеческой руки, ты не находишь? Чего только люди не страхуют. И это доказывает, как важно защищать все уникальное! Видит Бог, я чувствую, что нужен людям. А тебе не хотелось бы оказаться нужным, Гилберт? На первых порах я мог бы тебе подсобить. Ты не рассматривал для себя возможность построить карьеру в страховом бизнесе? Неужели так и будешь до скончания века мешки с бакалеей подносить?

— Э… — Больше ничего выдавить не могу.

— Дело стоящее. У меня, к примеру, дом, дети. У нас двое. Причем двое мальчишек. Сейчас батут покупаем. Заезжай, ты непременно должен его опробовать. Доставку заказали к Четвертому июля. Сыновья хотели бассейн, но бассейн мне сейчас не потянуть, а батут — в самый раз. Будь я врачом — тогда другое дело, это понятно… доктору Гарви бассейн соорудить — как нечего делать. А у нашего дома и батут неплохо будет смотреться.

Мистер Карвер нудит про этот новый батут, который застраховать куда проще, чем бассейн, и про всякую всячину, какая только посещает его необъятный, кавернозный ум, а я только глаза таращу. Неужели моя судьба — таким же стать?

У него над столом в коричневой деревянной рамке висит недавнее семейное фото Карверов. Каждый год Эндорский сберегательно-кредитный банк предлагает своим клиентам такой подарок на Рождество: семейный портрет. Мы этой услугой много лет не пользовались, главным образом из-за того, что мама в кадр не войдет, а еще потому, что семья, как мы считаем, — это вообще не наша история.

На фотопортрете мистер Карвер сидит, оскалив зубы, между двумя сыновьями. Мальчишки натужно улыбаются. Позади этой троицы стоит миссис Бетти Карвер — с отсутствующим видом и тоской во взгляде.

Меня так и тянет схватить его за ворот и спросить: «Ты когда-нибудь жене своей в глаза смотришь, паразит?» — но я сдерживаюсь. А он бубнит и бубнит. Но его на полуслове прерывает телефонный звонок. Со словами «Минутку, Гилберт» он откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Ждет, чтобы Мелани взяла трубку в приемной. Должно быть, телефон звонит так редко, что мистер Карвер невольно смакует предстоящий разговор.

В дверь тихонько барабанят накладные ногти Мелани.

— Мистер Карвер?

— Я беседую с Гилбертом. Вы что, не знаете?

— Знаю, сэр.

— Надеюсь, у вас неотложный вопрос.

— На проводе ваша жена.

— Скажите ей, что я на совещании…

— У нее, похоже, что-то важное.

— Ну, так и быть. Так и быть. Гилберт, подождешь секундочку, не обидишься?

Пожимаю плечами, дескать, «без проблем», а сам думаю «все, капец».

Он снимает трубку:

— Слушаю, Бетти. В чем дело?

Я обвожу глазами кабинет, как будто этот разговор меня не касается.

— Ну-ну. Так-так. Успокойся. Да успокойся же! — Крутанувшись в кресле, он застывает спиной ко мне. — Нет. Да, у меня совещание. С Гилбертом Грейпом, да.

Мистер Карвер делает паузу и, не оборачиваясь, говорит:

— Гилберт, моя супруга интересуется, как ты себя чувствуешь.

— Я… мм… хорошо.

— Он хорошо себя чувствует. Угу. А Гилберт тут при чем? — Очередная пауза. — Милая, не надо больше истерик. Прошу тебя. Говори со мной.

Теперь голос мистера Карвера едва слышен. Загривок наливается кровью.

— Естественно, я расстроен. Конечно, я огорчен.

Он весь взмок. Здоровенный детина, такому ничего не стоит мне руки повыдергать.

— Ну, я должен прежде всего думать о детях. Что мы скажем детям? Они — первопричина всего. Все мои мысли — о детях. Как раньше уже не будет. Успокойся, Бетти, не то я нагряну домой. Ну, так. Я еду. По телефону такие вопросы не решаются.

Повесил трубку и замер. Боже милостивый. Оттолкнувшись ногами от пола, мистер Кен Карвер возвращает кресло в прежнее положение. Смотрит на меня осклабившись, точь-в-точь как на фото.

— Срочное дело. Прошу меня извинить.

Быстро выходит из кабинета; я встаю и, как лунатик, устремляюсь за ним. Мелани что-то говорит, но я слышу только «перезаписаться». Распахиваю дверь; над головой дзинькает или тренькает колокольчик. Уличная жара бьет меня по щекам, словно хочет доказать, что все происходящее — вовсе не ночной кошмар.

— Гилберт, — окликает мистер Карвер, остановившийся возле своего «форда-фермонт», — не подбросишь ли меня до дома?

Останавливаюсь и прирастаю к месту, не придумав, что ответить. Сердце колотится как бешеное. На лице — чувствую — проступает пот.

— Я сейчас не в том состоянии, чтобы за руль садиться, — говорит он с улыбочкой, как будто мне отступать некуда.

— Но…

— Раз такая срочность…

Мы забираемся в пикап, и мистер Карвер шарит по сиденью в поисках ремня.

— Я их снял, — говорю. — Мешаются только.

Он читает мне краткую лекцию о нарушении правил личной безопасности:

— Если ты не вернешь их на место, нам придется поднять ставку твоих страховых взносов.

— Понял, — отвечаю. — Верну на место.

Опустив окна, мчим по трассе. Мистер Карвер начинает что-то говорить. Вернее, кричать. Она ему все про нас выболтала. Ясное дело, он знает.

— Женщины, Гилберт. Моя супруга — женщина. — Делает паузу для эффекта. Хотя какого он ждет эффекта — трудно сказать. — И Бог свидетель, я ее люблю… Бог свидетель. У нас двое сыновей, но ты и без меня это знаешь. Тодд и Даг — оба сейчас в христианском лагере, скучают по родителям, по дому, вот и я подумал: когда мы за ними поедем, а это, как тебе известно, будет сегодня… надо захватить с собой какой-нибудь гостинец. Который без слов скажет, как мы их любим. И моя супруга… храни ее Господь… сегодня что-то приключилось с моей супругой… и знаешь, что именно?

— Мм…

— Нипочем не угадаешь.

Еще чуть-чуть — и я бы выпалил: «Напрасно вы так думаете», но сейчас не время умничать.

— Что же именно, — спрашиваю, — приключилось с вашей супругой?

— Понимаешь, решила она испечь для сыновей печенье. По мне, домашнее печенье — лучший гостинец. Многие ли матери радуют детишек домашним печеньем? В наши-то дни. Это в прежние времена хозяйки только и делали, что вечно пекли. Я женат на исключительной женщине. Но изредка, Гилберт, изредка я жалею, что не подыскал себе какую-нибудь другую, потому что изредка… — Он набирает полную грудь воздуха и стискивает губы так, что они просто исчезают. А потом продолжает: — У моей жены…

Боже. Началось.

— У моей жены. Подгорел. Целый противень печенья. Само по себе это не трагедия. Хотя мальчики, конечно, будут расстроены. Но само по себе это не трагедия! А она теперь плачет так, будто вся ее жизнь летит под откос, — ревет над пригоревшим печеньем. Изредка… честное слово, очень редко у меня возникает желание сунуть ее головой в духовку и открыть газ.

Внезапно мистер Карвер бьет себя левой рукой по лбу:

— Господи. Даже не верю, что у меня такое вырвалось. А ты веришь? Насчет духовки — это я дал маху. Как только язык повернулся?

Сворачиваю на их подъездную дорожку. Через окно вижу миссис Бетти Карвер: сидит, пригорюнившись, за кухонным столом.

— Наверное, вы, мистер Карвер, хотели сказать, что изредка она действует вам на нервы.

— Да. Вот именно.

Уф… Дыши глубже, Гилберт, дыши свободно.

Мистер Карвер молча слизывает пот с верхней губы.

— Кстати, Гилберт…

— Да, сэр?

— Не забудь про батут. Четвертого числа. Мы будем очень рады, если ты заедешь опробовать наш батут.

Вылезает из моего пикапа. Его мешковатое, потное туловище движется к дому. Не оборачиваясь, он исчезает за дверью. Хорошо еще, что не стал благодарить меня за поездку.

На полпути к дому сворачиваю на обочину шоссе номер тринадцать. Припарковался, но двигатель глушить не стал. Отпускаю руль. Вытягиваю перед собой руки. Буду сидеть, покуда не уляжется дрожь.

14

Сегодня понедельник. Час еще ранний; Арни машет обеими руками — из города увозят карусельных лошадок. Мимо нас едут и другие аттракционы: мой братишка, сияя улыбкой, машет всем, а водители в ответ сигналят, кто длинно, кто коротко. Когда уезжает вдаль «Серебряный твистер», я говорю:

— Все, Арни, больше тут ловить нечего.

Но он, щурясь от солнца, смотрит во все глаза. Каждый год вглядывается в даль, пока аттракцион не скроется из виду.

— В этом году луна-парк был из лучших, верно, дружок? А? Как по-твоему?

— Частями.

— И какие же части тебя не устроили?

— А-а-а. Знаешь, что меня не устроило, Гилберт… знаешь, что было плохо?

— Ума не приложу.

— Лошадки…

— Карусель?

— Ага, лошадки вредные были. Они меня заплевали.

— Не может быть.

— А вот и может.

— Где? Не вижу, где эти плевки?

— Высохли.

— Лошадки из стеклопластика сделаны, Арни.

— И что? Ух, вредины. Еще и кусались, ой!

Я умолкаю. Не тот у меня сейчас момент в жизни, чтобы вести такие дискуссии.

Мимо нас проезжает «додж-коронет» семьдесят третьего года с компанией молодняка в кузове. Арни машет, а я высматриваю ту черноволосую девчушку из Мичигана. С тех пор как она зацепила меня тогда в «Сливочной мечте», высматриваю ее повсюду — охота узнать, как она выглядит при дневном свете. Наверняка есть у нее веснушки, или конопушки, или щербинка между передними зубами — какая-нибудь незабываемая особинка. Мелькнула тогда в луна-парке эта Бекки — и как сквозь землю провалилась.

Разворачиваюсь к дому. Арни плетется следом.

— Гилберт, я не вру.

— Что-что?

— Про лошадок. Зачем мне про них врать? Они — это…

— Что «это»?

— Лошадки. Они были фени… фены… фены-мены. Э-э-э.

— Надо говорить «фено́мены».

— Да знаю я, Гилберт. Ешки-ложки.

Арни хочет уцепиться своими короткими, толстыми пальцами за мою шлевку для ремня. Многократно тычет меня в бок. Обычно я не возражаю, но сегодня это напоминает обо всем, что меня достало, и я его одергиваю:

— Не смей!

Вытащив палец, он шарахается в сторону. Смотрит в землю. Мимо проезжает пикап с какими-то незнакомыми людьми. На сей раз Арни не машет.

— Грузовичок в точности как у меня. Гляди.

Арни по-прежнему смотрит в землю. Почему-то любой мой окрик для него — нож острый. Можно подумать, я за последние четыре дня ни разу не сводил его на аттракционы, не закармливал попкорном и всякими сластями, не стоял столбом перед каруселью, пока он пятьдесят четыре раза кряду катался на лошадке, — как будто ничего этого не было в помине. Не помнит он хорошего, а жаль.

Выпятил нижнюю губу, задержал дыхание, бордовый, как свекла. Не иначе как через минуту мозги у него лопнут и он тут концы отдаст, а поскольку я грех на душу брать не хочу, приходится ласково звать его по имени — это у меня хорошо получается.

Мелкий не отвечает. Сморщился, побагровел еще сильней, кулачки сжал, да так, что костяшки побелели. Мимо с ревом несется в сторону города красный грузовик, но никто ему не машет.

— Твой любимый цвет, — напоминаю ему.

У него аж конвульсии начались, вены на шее вздулись, кожа вокруг глаз морщинами пошла и стала как рельефная карта.

— Арни, угадай, кто ты есть. Угадай. — Пару секунд выжидаю. — Ты — феня. Фен. Э-э-э. Не могу выговорить. Ты — феня-меня. Или как правильно сказать? У меня, наверно, не получится, Арни. Но это ты и есть. Фе-ном. Ты — феном?

Ему вдруг становится интересно, кто же он такой; конвульсии прекращаются.

— Подскажешь мне, дружок?

— Конечно, Гилберт.

Я раз за разом повторяю «Фе-ном», а он знай фырчит «ффффф».

— Нет, не получится у меня, но я-то знаю: это ты и есть.

— Я тоже знаю, Гилберт.

Тут самое время предложить ему поторопиться домой, чтобы заручиться поддержкой Эми.

— Она же сегодня в школе, на работе, Гилберт.

— И то верно. А ведь если она этого слова не знает, то и спросить будет не у кого.

— Это точно, Гилберт. — Он берет меня за руку, и мы шагаем к дому.

В разговорах ему нравится повторять мое имя. У меня такое впечатление, что этим он себе доказывает, как много знает.

На Вайн-стрит оставляем позади методистскую церковь, которая спонсировала приезд луна-парка. Арни замедляет шаг. Предвижу, что сейчас он вырвется и побежит туда, где были аттракционы, а потому говорю:

— Вот оно. Есть, Арни.

— Что-что-что-что! — тараторит он.

— Ты, дружок, — феномен!

— Точно! — нараспев подтверждает он.

— Давай наперегонки до дома.

Не дав ему возможности рвануть на территорию церкви, пускаюсь бежать. Он следом.

Когда мы носимся наперегонки, у меня метода такая: вырваться вперед, а квартала через два-три слегка притормозить и дать ему со мной поравняться, чтобы у самого нашего дома позволить ему обойти меня на какие-то считаные дюймы. Но сегодня надо ему показать, кто тут главный.

Бегу быстро, даже для меня. Свернув на нашу подъездную дорожку, начинаю прыгать, как чемпион. Оглядываюсь — и что я вижу: Арни сошел с дистанции, развернулся и бредет к церкви.

С Арни всегда так: если даже кто его обогнал, тот все равно лузер.

Я только в дом вошел, а Эми уже кричит из кухни:

— Где Арни?

Это, заметьте, единственный вариант, в таких случаях никогда не говорится: «Как дела, Гилберт? Отлично выглядишь, Гилберт. Причесался, да, Гилберт?» Меня всегда встречает один и тот же вопрос, причем на протяжении многих лет. Рассказываю, что мы чудно провели время и что для меня отъезд парка аттракционов — почти такая же радость, как и прибытие.

— Арни, — добавляю, — сегодня выучил новое слово, но сердцем прикипел к церковной территории, туда и рванул, а я уже здесь и, хоть ты тресни, за ним не побегу.

Она протестует.

— Эми, кто четыре дня без продыху пас этого поскребыша?

— Никакой он не поскребыш! — Она глубоко вздыхает. — Но я понимаю, что ты хочешь сказать. И ценю. Ты здорово нас выручил. Эллен, — кричит она. — Эллен!

На верхней площадке появляется наша крошка и, глядя на Эми, изрекает:

— Имей в виду. Я смотрю бесподобный фильм, только не спрашивай, как называется, потому что я не знаю, но фильм черно-белый и очень хороший. Естественно, я выполню твое поручение. Но просто имей в виду: фильм бесподобный. Не забывай, на какие жертвы мне приходится идти.

— Ладно, забудь, — отвечает Эми. — Я сама.

Испепеляю Эллен взглядом. Но ей невдомек, поскольку она уже сто лет не смотрит в мою сторону.

— Я же не отказываюсь… что ты там собиралась мне поручить…

Жестом показываю, что готов свернуть ей шею. Ноль внимания.

— Просто учитывай мои страдания.

Знать, что другой человек — в особенности наша крошка — страдает, для Эми невыносимо. Она идет на кухню и, переобувшись из шлепанцев в кроссовки, устремляется к дверям.

Половозрелая особь верещит:

— Да схожу я, схожу!

Эми останавливается и предостерегает:

— Мама спит. — (Тоже мне новость.) — Иди смотри свой фильм. Торопись, а то самое интересное пропустишь.

— Фильм, вообще говоря, не фонтан, хотя главная героиня похожа на меня, прямо копия. Если честно, моя жертва не так уж велика.

Она расплывается в улыбке, будто и не создала никакой проблемы, будто все тип-топ, будто Эллен Грейп — сама гуманность. Эми даже рта раскрыть не успела, а Эллен мигом сбежала по лестнице и пулей вылетела за дверь. Через минуту возвращается. Шествует мимо меня в кухню, где Эми сверяется с рецептом.

— Эми?

— Да?

— Мм…

— Ну говори, Эллен.

— Что ты хотела мне поручить?

15

Мама храпит в своем кресле, Эми убирает со стола после завтрака. Я щедро поливаю хлопья молоком и размешиваю наименее грязной ложкой из тех, что удалось откопать. Подношу эту ложку ко рту — и вижу, что к нам сворачивает грузовик Такера. Эми с облегчением поднимает глаза.

— Это пока только стройматериалы, — говорю я. — Еще не один день уйдет на сборку всей конструкции.

— Я понимаю.

— Вряд ли ты понимаешь. — Встаю из-за стола и шагаю по коридору.

Эми бежит за мной:

— Я понимаю, на это требуется время. Но дело хотя бы сдвинулось с мертвой точки. Мы хотя бы пытаемся скрасить маме жизнь.

Способны ли опорные балки и доски скрасить маме жизнь — это спорный вопрос. Возможно, установка этой конструкции продлит мамино существование. Но с каких пор «продлить» означает «скрасить»?

Со своим красным ящиком для инструментов Такер буквально на цыпочках крадется к дому. Я кричу через затянутую противомоскитной сеткой дверь:

— Такер, ты по-любому ее не потревожишь!

— Как знать, — шепчет он в ответ.

— Она не проснется! После завтрака ее не добудишься!

Проход через наш участок растягивается на целую вечность. Наконец и Такер, и его инструменты благополучно оказываются в доме.

Оценку состояния пола Такер произвел в минувшую среду. В четверг заказал необходимые материалы, которые мы выкупили в пятницу. В субботу были произведены тщательные замеры и — в мастерской Такерова отца — распиловка. Вчера Такер просверлил в досках отверстия, так что сегодня остается только стянуть всю конструкцию шурупами и болтами. Следовательно, в подвале не придется стучать молотком и вообще шуметь. А мама, следовательно, ни о чем не догадается.

Без промедления взявшись за работу, мы сделали три ходки в подвал; половина материалов уже сложена штабелями на полу. Мы стоим рядом, едва переводя дух и утирая пот. Такер окликает:

— Гилберт?

— Я тут.

Впервые за четыре дня он улыбается:

— Все будет в лучшем виде.

Сдается мне, он никогда еще не был настолько горд. У него даже вырабатывается новый имидж: имидж компетентного специалиста.

— Супер, — отвечаю.

В благословенном молчании он напряженно придумывает очередную тему для разговора. Проверяет одну из досок:

— Деформированная.

— Без разницы.

— Для меня разница есть.

— Сюда никто не будет спускаться. Мы же не показухой занимаемся. Это сугубо функциональный проект.

— Я догадываюсь. Тебе не кажется, что я догадываюсь?

Тыльной стороной ладони чешу нос: от разговоров этого парня невыносимо свербит в ноздрях.

— У меня девиз: лучшим людям — все лучшее. Твоя мать — из числа лучших.

На языке вертится, что моя мать — моржиха. Но вместе этого говорю:

— Давай закругляться: мне к двенадцати на работу.

— Так-так. По больному бьешь?

— В каком смысле?

— Ну как же: у тебя есть работа — у меня нет.

— Еще не хватало. Не имею такой привычки. Просто говорю, что мне сегодня на работу. Поэтому давай поторапливаться.

— У меня в планах — получить нормальную работу.

— Я в курсе.

— Для «Бургер-барна» такой человек, как я, был бы находкой. Хорошо бы туда устроиться помощником управляющего. Должность, авторитет.

Говорю ему:

— Все, завязываем.

В подвале уже мигает свет: наверху Эми щелкает выключателем.

Такер начинает заедаться:

— Что там происходит? Наверху кому-то делать нечего?

В подвале мрак сменяется светом.

— Она проснулась.

— Кто?

— Моржиха.

— Гилберт.

— Перекур.

Ложусь, закрываю глаза.

— Надеюсь, мама не надумает смотреть в окно, иначе она увидит твой грузовик с оставшимися деревяшками.

Такер нервно расхаживает туда-сюда:

— Ты должен был ее предупредить… сказать честно…

— Нет.

— Но честность — лучшая…

— Извиняй, Такер.

— Но…

— Все идет своим чередом.

Сверху доносятся только звуки переключения каналов да приглушенный голос Эми.

— Ой, Гилберт, совсем из головы вон. У меня же новость есть, слышь? Даже собирался тебе звонить.

— Ну?

Опускается рядом со мной на колени:

— С утреца заезжал на стройплощадку «Бургер-барна», представляешь?

— Только не говори, что там уже ведутся работы.

— Да! Но я-то еще кое-что увидал…

Говорю Такеру, что «Бургер-барн» меня ни с какой стороны не интересует.

— Мне там, — говорю, — кусок в горло не полезет.

— Да обожди ты, я ж не о том…

— Такер, от одной мысли об этой тошниловке мне помереть охота. Умолкни, пожалуйста!

Тут раздается треск со скрипом, который вроде как движется в нашу сторону. Такер мигом вскочил, задергался:

— Господи. Боже мой. Что там происходит?

Объясняю: это мама направляется в туалет.

— Не может быть. — Задирает голову, с трудом дышит.

Мы оба смотрим на потолок. С каждым маминым шагом в штукатурке появляются новые трещины. Как будто там чертят схему проезда.

— Караул. — Такер поднимает руки, защищая голову от сыплющейся побелки.

До туалета мама добирается не скоро. Скрип прекратился: надо понимать, она уселась. Эми включает в комнате Эллен проигрыватель, ставит альбом Элвиса «Aloha from Hawaii»; звучит его версия «Suspicious Minds»[1].

— Это, — говорю, — условный знак.

Мы бросаемся наверх за оставшимися стройматериалами.

За три ходки перетаскиваем их в подвал. Когда мы с Такером вылетаем из дома, Эми вырубает Элвиса. Садимся каждый в свой грузовичок. Эми стоит на пороге, поднимая кверху большие пальцы, но вдруг резко разворачивается. Не иначе как мама спустила воду.

Мчимся по улице. Сворачиваем налево по Вайн, оставляем позади методистскую церковь. И что я вижу: Эллен тащит Арни за ноги. Пришлось сбросить скорость. Наш слабоумный лежит на земле и цепляется за пучки жухлой травы, чтобы не дать Эллен разогнаться. Она хватает его за волосы и со всей силы дергает. Я ударяю по тормозам, соскакиваю с подножки:

— Не смей! Не смей!

Она отпускает его волосню, отбрасывает с лица свою челку и лыбится — мол, что я такого сделала?

— Стерва мелкая, — кричу ей, перебегая через дорогу.

Арни свернулся клубком. Эллен — в слезы.

— А что прикажешь делать? Он домой не идет! Я все перепробовала. Конфеты! Уговоры! Ласки ниже пояса! Его домой калачом не заманишь, а у меня… это… у меня же…

— Что «у тебя же»?

— Сам знаешь… у меня дел полно.

— Ты опять его била…

— Кто-то выбросил попкорн, а он его подъедать стал. Грязный, пыльный…

— Если еще хоть раз поднимешь на него руку, я…

Эллен запрокидывает голову, чтобы я уж точно заметил ее слезы.

Как брат и вообще как член семьи, я мирюсь со многим. С моими сестрицами, с матерью, с этим городком. Я выдержу что угодно. Но одного не потерплю ни за что. Кто обидит Арни, тому пощады не будет.

За этого мальца я убить готов.

— На самом деле я его не била.

— Только попробуй драть его за волосы и вообще к нему прикасаться. Клянусь, я тебя выпорю.

— Ну и кто из нас злодей?

Наш даун по-пластунски ползет через луг. Подхожу, ложусь рядом с ним на землю и говорю:

— Мне пора на работу. Но кто-нибудь должен остаться дома, чтобы защищать маму и Эми. И даже Эллен. Ты готов стать их защитником? Охранником? Я на тебя рассчитываю, друг.

Он замер — шевелит мозгами, потом, не глядя на меня, кивает. Поднимается с земли, отдает мне честь и шагает к дому. Эллен молча плетется следом. Да возьми же ты его за руку, приобними, что ли, вертится у меня на языке. Руки так и чешутся запустить в нее камнем, но она оборачивается и одними губами говорит:

— Спасибо.

Они идут домой, не касаясь друг дружки.

Возвращаюсь к своему пикапу и кричу Такеру, который наблюдал за этой сценой:

— И ты все равно хочешь встречаться с этой ведьмой?

— Раньше хотел. Теперь передумал.

Счастье близко.

— Как хорошо. Просветление наступило. Наконец-то ты меня понял.

Кажется, для Такера этот день станет знаковым. Какая неожиданность.

— Хочу, — говорит, — кое-что разъяснить.

Подхожу к его грузовичку. Уже не один год жду разъяснений от этого перца.

— Твоя сестра — без пяти минут «мисс Айова». Сексушка, симпатяшка, пышет здоровьем. Так ведь? Обалденная по всем… этим… как там говорится…

— По всем меркам.

— Во-во.

— Чтоб ты понимал: у меня мерки другие.

— Да знаю я. Слышь, нам… это… обязательно разводить дискуссии на проезжей части?

— Думаю, да. Может, это самый счастливый день в моей жизни.

— Ладно. Так вот, я что хотел тебе сказать. Ездил сегодня на место будущего…

— Да, ты уже рассказывал.

— И видел девчонку. На велике. Гилберт, это с ума свихнуться. Что-то неземное.

— В смысле?

— Да в том смысле, что ты такой девчонки в жизни не видал.

— Ты увидел какую-то девчонку?

— Не «какую-то», Гилберт. А «такую». Высший класс.

— Брюнетка?

— Больше ни слова не скажу.

— Примерно вот такого роста?

Пожимает плечами.

— Хочешь знать, как ее зовут? — И в отчаянии добавляю: — Это подружка моя.

Запрокинув голову, Такер хохочет, как морское чудовище.

— Как же, как же… подружка твоя? — Крякает, хихикает и, визжа резиной, срывается с места.

Я запрыгиваю в пикап. Движок заводится не сразу. Такер давно умчался вперед. Жму на газ, пускаюсь вдогонку.

16

Возле кафе «Рэмп» замечаю Такеров грузовичок. Втискиваюсь между ним и катафалком, принадлежащим похоронному бюро Макбёрни. Захожу: официантка Беверли принимает заказ у Такера. Видит меня, сверкает фальшивой улыбочкой и направляется к шеф-повару, который по совместительству ее папаша Эрл Рэмп. Беверли никогда ничего не берет на карандаш: у нее феноменальная память. Наверное, по сей день помнит, как я в школе над ней изгалялся. Долговязая была, тощая — мальчишки от таких балдели. А еще на шее у нее темнело вишневого цвета родимое пятно величиной с детскую летающую тарелку. Однажды, когда я учился в четвертом классе, а она в шестом, мне на переменке пришло в голову намочить полотенце и протянуть ей, чтобы стерла эту блямбу. Все тогда ржали, кроме Беверли. Она вообще шуток не понимает.

Такер сидит за одним столиком с Робертом Макбёрни-младшим, сыном Роберта-старшего, наследником лучшего бюро погребальных услуг в наших краях. Находится оно в Мотли. Обслуживает все сколько-нибудь заметные похороны. Там даже кремацию можно заказать. Бобби, как называют его закадычные друзья, в последнее время работал приглашенным инструктором в училище ритуального обслуживания, вернулся совсем недавно и вкалывает не покладая рук. Одет в черный костюм распорядителя похорон, из нагрудного кармана торчит уголок белоснежного платка, рыжие волосы безупречно подстрижены и причесаны, физиономия в розовых веснушках.

— Бобби… с приездом.

Он поднимает голову:

— А, спасибо, Гилберт. Как сам?

Немного потрепались. Такеру подали оладьи. Бобби уминает омлет, а принять заказ у меня Беверли забыла.

— Беверли? — окликаю.

— Что?

— Я оголодал слегка. Можно мне хотя бы один тост? С маслом и виноградным джемом. Как положено.

Беверли отходит, не подтвердив мой заказ, и бормочет себе под нос: «Сам, блин, подойдешь». Я мог бы, конечно, сказать: «Блин у тебя на шее», а смысл? Такер, поливая оладушки сиропом, уточняет:

— Ты, стало быть, тоже ее видел, Бобби?

— А как по-твоему, что я тут делаю?

— Подозреваю, что…

— В Мотли только и разговоров об этой пташке.

Такер заявляет:

— Она не просто обворожительна и прекрасна, но и недурна собой.

У Такера с рождения все шиворот-навыворот.

— Сам я покамест ее не видел, — говорит Бобби. — Но наслышан.

— Значит, — продолжает Такер, — ты прикатил сюда, чтобы ее разыскать?

— Не совсем. — Бобби облизывает вилку от остатков омлета. — Народ как-то умирать перестал, а когда дела идут ни шатко ни валко, отец поручает мне проехаться по всей округе на катафалке — в качестве бесплатной рекламы. Чтобы население держало в уме такой вариант, как агентство Макбёрни.

Я говорю:

— Так ведь ваше агентство — единственный вариант во всей округе.

— Ты прав, Гилберт, но мы все равно должны напоминать людям о своем существовании. Пусть не забывают агентство ритуальных услуг Макбёрни. А то ведь знаешь, как случается: с глаз долой — из сердца вон.

— Понимаю тебя, Бобби, — говорю.

— Ну-ну, — заговаривает Такер, примеряясь, как бы засунуть в рот целую оладью. — Прости, если мы тормозим твой бизнес.

Бобби смущается. Такер даже с набитым ртом не умолкает:

— Так вот, о Гилбертовой маме. Мы ремонтируем в доме пол, чтобы она…

Моя нога под столом находит его лодыжку. Он умолкает.

А у Бобби как раз проснулся интерес.

— Продолжай, — говорит он.

— Нет, — отвечает ему Такер. — Это невежливо. — Он делает глотательное движение. — Ну, понимаешь, говорить с набитым ртом.

Но Бобби не унимается:

— Ты, пожалуйста, не препятствуй нашему семейному бизнесу. Сам знаешь: мы, как истинные американцы, обязаны умирать.

Наспех соображая, задаю ему вопрос:

— Не вы ли, кстати, хоронили миссис Брейнер, а?

— Да-да, мы. Школьные учителя — наша, можно сказать, клиентура.

Такер оцепенел:

— Миссис Брейнер? Она…

Я говорю:

— Брось, ты же знал, что она умерла.

— Нет, впервые слышу!

— Умерла окончательно и бесповоротно, Такер, — продолжаю я, — и похоронное бюро Макбёрни закопало ее поглубже, верно? — (Бобби кивает.) — Мы с Такером во втором классе у нее учились.

— Она, как видно, была незаурядным педагогом, — предполагает Бобби.

— С чего ты взял?

— Пышные проводы. Пришли многие из ее бывших учеников.

Чуть не поперхнувшись, Такер говорит:

— Я б тоже пришел. Жаль, не знал, что она померла. Вот черт.

— Значит, много народу было?

— А цветов сколько — давно такого количества не видел. Она, вероятно, прожила счастливую жизнь.

Такер говорит:

— У нее каждый день для каждого ученика была наготове улыбка.

Чтобы только поменять тему, интересуюсь у Бобби, какова процедура организации похорон. Он объясняет, что для начала они с отцом едут забирать тело. Везут его в похоронное бюро. Пока родные в демонстрационном зале выбирают гроб из «внушительной» коллекции, тело спускают в подвал и бальзамируют. По мне, этот процесс напоминает маринование. Покойника раздевают догола. Я спрашиваю: если доставляют знакомых, каково это — видеть их голышом?

— Ну, понимаешь, вчера ты с ними пересекался на улице, махал им ручкой, а сегодня видишь на каменном столе. Жесть. Но в то же время прикольно. У того, кто большей частью имеет дело с покойными, жизнь течет не так, как у всех.

— А у тебя когда-нибудь… ну, это… — Такер пытается сформулировать одну из своих путаных мыслей. — Ты когда-нибудь… э-э-э?..

— Что? — Бобби терпелив.

— Ну, как бы это сказать, баловался со жмуриками?

— Нет!

— А собираешься?

Я ему:

— Такер, умоляю.

— Самое худшее, что мы себе позволяем… ладно уж, открою вам по дружбе… в самом крайнем случае, когда попадается кто-нибудь особенно страхолюдный… ну, сами понимаете, чудной какой-нибудь… мы можем, ну, пошутить. Безобидно, конечно. Нет, ну, в конце-то концов, это же покойник. Он нас не слышит. Мы с отцом, бывает, классно прикалываемся. Смотрим на голое тело — такой ржач. Но не со зла. Ни одна живая душа об этом не знает.

— Теперь мы с Гилбертом знаем.

— Да, но вы-то кто такие? — Подчистив свой омлет, Бобби опускает вилку. Вытирает губы шелковым платком.

— А ты никогда не думал, что мертвые за нами наблюдают? — спрашивает Такер. — Ну, откуда-нибудь с высоты.

— Нет.

— О-о-о.

Пока он размышляет над услышанным, наступает желанное затишье. Может, помолчит хоть немного.

— А про миссис Брейнер, — спрашиваю я, — какие у вас шутки были?

— Никаких. У нее на губах застыла улыбка, и от этого лицо стало таким милым. Другой такой милой покойницы не припомню. И папа так же считал.

— Она была прекрасным педагогом, — опять заводит свое Такер.

— Верю, потому что такие горы цветов нечасто увидишь. Бывшие ученики присылали из Чикаго, даже из Миннеаполиса. А самая шедевральная композиция изображала эти книжки для обучения чтению, «Дик и Джейн»[2]. Доставили из Де-Мойна. От телеведущего Лэнса Доджа.

— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — Такер потрясен.

— Я же не придумываю. За такую композицию содрали, наверное, три сотни баксов, если не больше.

— Лэнс Додж — наш с Гилбертом одноклассник, — сообщает Такер в надежде произвести впечатление.

— Правда?

Я киваю.

— Мы с Гилбертом знаем его лет, наверное, с двух.

— Он, — уточняю я, — только в семь лет сюда переехал.

— Выходит, Лэнс — ваш ровесник?

Киваю.

— Мне казалось, он старше. Надо же, такой молодой — и так высоко взлетел.

Я больше не киваю.

— Все мы прошли через миссис Брейнер.

— Вот я и говорю: его цветочная композиция произвела настоящий фурор. Должно быть, он незаурядный парень.

Наконец мне приносят тост: холодный и без джема. Беверли продолжает мстить.

Ни с того ни с сего на Такера нападает неудержимый приступ хохота/смешков/икоты.

— Господи. Вспомнилось. Боже мой. Неудивительно, что он прислал цветы.

Бобби побледнел. Очевидно, впервые стал свидетелем Такерова припадка.

— Во втором классе… Боже!

— Дыши, Такер, — говорю я, умоляя его сбавить обороты.

— Как я мог забыть?

А Бобби понукает Такера — повторяет раз за разом:

— Ты о чем? Ты о чем?

— Дело было перед большой переменой. Смотрю я на Лэнса Доджа, а он в луже сидит. У него из штанов течет и под парту льется. Помнишь, как она его заставила перед всем классом лужу подтирать, а он разревелся? Такой слюнтяй был этот Лэнс. Гилберт… помнишь тот случай?

Пихаю к Такеру тарелочку с крошками от тоста. Потом выскакиваю из нашего закутка.

— Гилберт? Эй! Ты куда?

Сваливаю из «Рэмпа» и еду домой.

Эллен загорает на лужайке перед домом, подстелив самое красивое наше полотенце. Со мной она не заговаривает, и я быстро проскальзываю в дом. Открываю кухонный кран, набираю большую банку воды и выпиваю до капли. Звонит телефон. Эми кричит:

— Это тебя — Такер!

— Скажи, что меня нет дома.

Подставляю рот под струю и вливаю в себя сколько помещается. Живот раздулся от воды. В кухню заходит Эми; я выключаю кран.

— Он говорил про какой-то тост. Ты якобы забыл оплатить тост.

Отрываю бумажное полотенце и вытираю губы.

— Тебе разве не надо на работу?

— К двенадцати.

— Ясно.

Выходя из кухни, спрашиваю, который час.

— Примерно полдвенадцатого.

— Отлично! Пока, Эми.

Эллен натирает живот лосьоном для загара. Включаю заднюю передачу. Арни влез на иву за домом и трясет ветку — как бы машет мне на прощанье. Машу ему в ответ и отчаливаю.

Заезжаю на школьную парковку. Школа построена из красного кирпича; окна заколочены уже семь лет — с момента закрытия. Тринадцать лет туда отходил. Как раз после нашего выпуска ее и закрыли по причине вечного недобора. Кое-кто предлагает снести эту постройку — никакой видимой пользы от нее нет. Но этому не бывать. Слишком памятное здание для слишком многих.

Сижу в кабине пикапа и ворошу память. Разглядываю проржавевшее оборудование игровой площадки. Горки и качели уменьшились в размерах. Ожидаю, что на перемене сюда высыплет голосистая малышня, но нет: здесь тихо. Поднимаю край футболки и вытираю потное лицо. Тикают минуты.

Когда я разворачиваюсь, чтобы выехать с парковки, из-под колес летит гравий. На шоссе номер два, извилистом, петляющем, превышаю скорость на двадцать миль. Стрелой долетаю до местного кладбища. Оставляю пикап на дальней границе. Иду пешком до конкретной могилы, где земля бурая, еще свежая. Надгробья пока нет, и лишь картонная бирка указывает, кто здесь лежит. Семнадцать лет назад на могиле моего отца белела похожая бирка. Как видно, смерть всегда обставляется примерно одинаково. Поблизости от папиной могилы бродит незнакомая старушка; лучше повернуться к ней спиной. Зачем оскорблять чувства невиновных.

Я готов. Расстегиваю молнию на брюках и поливаю всю могилу миссис Брейнер.

Мчусь в сторону города, врубив радио на полную катушку. Подхватываю песню одной из тех групп, которые канули в безвестность: Bachman-Turner Overdrive.

Takin’ care of business

Every day.

Takin’ care of business

And workin’ overtime.[3]

От кафе «Рэмп» отъезжает катафалк похоронного бюро Макбёрни, следом — грузовичок Такера. Я пристраиваюсь сзади, отрезая Такеру путь к отступлению.

Такер выскакивает из кабины и орет:

— Ненавижу тебя, Гилберт. Ненавижу! Я рассказываю историю, очень смешную историю, а ты срываешься с места! Даже счет свой не подумал оплатить! Опозорил меня. Тебе известно, что у меня тоже гордость есть? А? Ты это знал!

Я не перебиваю — выслушиваю, насколько недостоин его дружбы. Разглагольствует, как неудачник-бойскаут. Наконец я говорю:

— Слушай, придурок.

— Я не придурок! Это ты, Гилберт, у нас придурок.

— В штаны напрудил не Лэнс Додж.

— Он самый. У меня на глазах.

— Нет, придурок. Это был я.

Поднимаю стекло.

Такер задергался:

— Ты? Быть не может. Не может такого быть!.. Мм… черт.

Начинаю сдавать задом.

— А ведь точно. — Такер припоминает. Лихорадочно пускается в извинения, но я уезжаю.

Будь у меня такая возможность, на неделю прекратил бы всякое общение с Такером. Таких друзей — за пальцы да в музей.

Кафе «Рэмп» уже далеко позади; я остаюсь наедине со своими мыслями. Сожалею только об одном: что не обоссал миссис Брейнер вживую.

17

Кто-нибудь решит, что Гилберт Грейп заделался мыслителем, мечтателем, пока расставлял консервные банки, выкладывал полуфабрикаты и упаковывал покупки горожанам.

С годами я довел свои действия до автоматизма, до той естественности, которая позволяет мне работать бездумно. Да, мысли мои блуждают где хотят. Как правило, умственно я нахожусь не там, где маячу физически. Я уношусь в де-мойнский торговый центр «Мерль-Хэй молл», или гоняю по пустыне, или стою на крыше какого-нибудь здания в Омахе и жду приближения разрушительного урагана. Имейте в виду: мысленно я очень редко бываю в этом магазине и в этом городке.

Когда я наклеиваю ценники на хлопья для завтрака, ко мне сзади подходит мистер Лэмсон:

— Жизнь готовит нам прекрасные сюрпризы, Гилберт.

Вздрогнув, едва не выпускаю из рук коробку «Уитиз». И только выдавливаю:

— А? Что?

— Не ожидал, да?

— Не ожидал, сэр.

— Стало быть, ты меня понимаешь.

Киваю.

— Я знал.

Не один год мистер Лэмсон ловит кайф, когда у него получается застать меня врасплох. Сейчас он прятался под прилавком, за собачьим кормом, а однажды чуть не окоченел до смерти: залез в морозильную камеру и ждал, когда мне понадобится открыть дверцу, — и все ради того, чтобы в нужный момент гаркнуть: «Сюрприз!» К тому времени, как мне в конце концов понадобилось заглянуть в морозилку, у него уже заиндевели брови и посинели губы.

Шепчу себе под нос: «Прекрасные сюрпризы… жду не дождусь».

Мистер Лэмсон замечает, что у меня шевелятся губы:

— Что ты сказал?

— Ничего, сэр.

Из крошечного чулана, который служит офисом, раздается голос миссис Лэмсон:

— Папулик, сегодня в «Фудленде» какая-то акция?

— Понятия не имею. Гилберт, в «Фудленде» какая-то акция?

— Ну, это вопрос не ко мне. Я там не закупаюсь. Ноги моей там не будет. Лучше сразу смерть.

— Это уж ты загнул.

— Сэр, — говорю, — к сожалению, это правда. Я хожу в магазин за продуктами. А не за…

— Там явно что-то происходит, — перебивает меня миссис Лэмсон, как будто так и надо. — Иначе почему у нас безлюдно?

Не решаюсь открыть им новость, которую на днях узнал от Такера. Вроде бы в «Фудленде» установили емкость с водой, наподобие аквариума, и запустили туда не то крабов, не то осьминогов, не то лобстеров с замотанными скотчем конечностями или клешнями — у кого что. Вокруг толпятся покупатели, детишки строят рожи морским чудищам — радуются, небось, что сами не угодили в заточение.

Поднимаю взгляд к настенным часам с символикой «Чудо-хлеба»[4]. Отработал сегодня сорок семь минут, а кажется — все сорок семь дней.

— Гилберт, ты точно не знаешь того, что неизвестно нам?

— Мамулик, — говорит мистер Лэмсон, — я уверен, что Гилберт бы нас просветил, знай он, что там затевают. Правда?

Мистер Лэмсон расплывается в желтозубой улыбке и скользит по проходу номер два.

Миссис Лэмсон запевает «Песню о кукурузе Айовы»:

Айова, Айова, штат земли.

Мы руки сплели.

Это Айова, Айова,

Край кукурузных полей.

Меня постукивают по спине. Это мистер Лэмсон — обежал кругом и вернулся с увлажненными глазами.

— Если бы на свете была другая такая женщина. Если бы она раздвоилась, ты смог бы взять в жены вторую, — говорит он.

Впервые за долгое время могу сказать то, что думаю:

— Вы даже не представляете, мистер Лэмсон, до какой степени мне это нужно.

— О, я-то представляю, сынок. Поверь, очень хорошо представляю.

Пение смолкло.

— Мальчики, о чем вы там сплетничаете? — кричит миссис Лэмсон. — Критикуете мое исполнение?

— Как можно! — возмущается мистер Лэмсон.

— Нет-нет, мэм.

— Тогда где ваши аплодисменты?

Мы с боссом вынуждены похлопать. Он кричит «браво», а я еще раздумываю.

За окном проезжает универсал Карверов; на заднем сиденье — мальчишки. Миссис Бетти Карвер вяло машет. Я отворачиваюсь в надежде, что она не перехватила мой взгляд.

Вынимаю из ящика коробку супов «Кэмпбелл». Штампую на жестянках лиловые надпечатки-ценники, а потом сортирую по вкусам, ну, то есть по сортам или что там у них. Расставляю банки, а перед глазами мелькает образ ее универсала, застрявшего на тринадцатом шоссе. Я тогда подъехал, чтобы ей помочь. Мне было почти семнадцать, неисправность оказалась пустяковой, и автомобилистку вроде бы удивило, что я разбираюсь в ремонте, а меня удивило, что женщина, в чью сторону я раньше даже не смотрел, вдруг показалась мне такой интересной. Она похвалила мою сноровку, а я ответил — уточняю: без всякой задней мысли, — что всегда умел работать руками. Она назвала меня «мастаком», я сказал, что слова такого не знаю, и она посоветовала мне заглянуть в словарь, а я ей: в словарях рыться у меня нет привычки — если за словом надо в словарь лезть, значит не больно-то оно нужное, и она пообещала заняться моим образованием.

— Гилберт?

Рядом возник мистер Лэмсон. Я слушаю, но не смотрю. Мой взгляд устремлен на суповые жестянки.

— Строго между нами…

— Да, сэр?

— По-мужски?

Чувствуя его озабоченность, прерываюсь. Смотрю ему в глаза и почти успешно стараюсь не замечать, что разбитые очки на переносице замотаны пластырем.

— Это из-за треклятых аквариумов с лобстерами, да?

— Наверное, сэр.

И как прознал-то?

— Полная фигня.

— Сэр, это просто заскок. Всякая показуха, пиццы, неоновый свет — это временные модные выкрутасы. Скоро люди вновь начнут ценить простое достоинство.

— Ты так думаешь?

— Да, сэр. У нас свой собственный стиль. Будущее за ним… то есть за нами.

— Еще чуть-чуть надежды в голосе, Гилберт, и мне начнет казаться, что я беседую с призраком твоего отца.

Я хотел ответить: «Вы заменили мне отца», но придержал язык.

Он шепчет:

— Насчет лобстеров за стеклом — молчок. Мамулик этого не переживет.

— У меня рот на замке.

Прошло некоторое время; я уже взялся за банки кофе. Работа спорится, и я вспоминаю вехи своей жизни, связанные с миссис Карвер.

Лето после окончания школы. Семейство Карвер заняло очередь в кассу; сыновья их были еще совсем мелкими. Мистер Карвер уговаривает жену не покупать сладкого.

— Сладкое вредно для зубов. Зачем разрушать твои дивные зубки?

Я был чем-то занят, но больше грел уши, чем работал, а мистер Лэмсон пробивал покупки. Я стоял у железной двери склада, и миссис Карвер направилась в мою сторону, с грудным ребенком в одной руке и с упаковкой бекона в другой. «Гилберт», — окликнула она. «Вам помочь, мэм?» — ответил я. Разговаривала она тихо — рядом были другие покупатели. «Оставь это», — говорит. «В смысле: что?» — спросил я. Ребенок вертелся на ее аппетитной груди. Ответ помню дословно. «Гилберт, ты когда-нибудь заедешь…» Она сглотнула. Голос у нее дрожал. «Кен почти каждый день работает, а мальчиков я могу отвезти к няне. Заедешь когда-нибудь меня проведать?» От кассы ее позвал мистер Карвер: «Ты идешь, солнышко?» Она отвечает: «Секунду», а сама нашептывает: «Заезжай прямо во вторник. Я знаю: у тебя выходной. Буду ждать, хорошо?» Помню, я еще удивился: как она узнала, когда у меня выходной день, и почему взгляд у нее стал совершенно другой, пылкий какой-то. И от балды отвечаю: «Хорошо», нет чтобы подумать. Она заглянула мне в глаза — так глубоко никто еще не заглядывал: хотела проверить мою честность. «Надеюсь, — говорит, — на встречу». Мистер Карвер окликнул ее повторно: «Солнышко, что ты там делаешь?» Держа на одной руке слюнявого младенца, она поменяла одну упаковку бекона на другую и громко ответила: «Выбираю бекон получше!» Под звяканье кассы мистер Карвер, который всегда разговаривает преувеличенно громко, спросил: «А тот, который мы взяли, чем плох?»

Я закончил штамповать цены на упаковках кофе. Перехожу к маринованным корнишонам:

— Разве цены на корнишоны не выше?

— В «Фудленде» — возможно, Гилберт. Но у нас — нет. У нас на корнишоны всегда скидки.

Это мягко сказано.

Дело спорится. Я выполняю работу, на которой в «Фудленде» заняты четверо, а то и пятеро школьников пубертатного возраста. Это не бахвальство. Это факт.

Проштамповал первые банки маринованных огурчиков — и вспомнил тот июньский вторник. Семь лет назад. Я два раза принял душ. Пикап мы загнали к ним в гараж, и я уселся в кресло мистера Карвера. Она подала домашний лимонад с печеньем. И не произнесла ни слова за все время, что я там сидел, Уходя, сказал «спасибо». Она улыбнулась — мол, «на здоровье», но опять же молча. Так прошло еще вторников шесть или семь. Когда на дворе уже стоял август, я вошел к ним в дом и поцеловал миссис Карвер, взяв ее лицо в ладони. У нее на губах чувствовался привкус кофе. В сентябре мои одноклассники разъехались кто куда продолжать учебу. А я остался изучать миссис Карвер.

— Корнишоны готовы, что дальше?

После долгого стояния на коленях у меня затекли ноги; встал, чтобы размяться. Руки перемазаны лиловыми чернилами из маркировочной машинки.

— Мистер Лэмсон, вы меня слышали? Босс?

Он сидит за кассой, пробивает очередную покупку и не отвечает.

— Что дальше? — выкрикиваю я. — У меня работа стоит!

Быстрым шагом двигаясь по проходу номер три, втягиваю аромат некоего парфюма. Шаг замедляется. Подсматриваю сквозь разложенные на полках пакеты картофельных чипсов. Вижу девичьи руки, забирающие сдачу. Руки держат большой арбуз. Только бы это не оказались ее руки. Тихонько сдвигаю два пакета чипсов, чтобы разглядеть получше. Мне видны волосы: черные, густые, блестящие, чистые. Видна кожа, великолепная кожа. Носик, да, вздернутый. У меня заходится сердце. Совершаю быстрый поиск какого-нибудь изъяна, вроде бородавки или заячьей губы. Зубки не получается рассмотреть. Должно же в ней быть хоть какое-то несовершенство.

Мистер Лэмсон что-то говорит насчет этого арбуза: мол, весу в нем пять или шесть кило. Спрашивает, как она собирается доставить его домой.

— На велосипеде.

Мистер Лэмсон зовет меня по имени.

Обычно я лучусь от гордости, когда мое имя выкликают через весь торговый зал, но сегодня, в данный момент, я бы предпочел зваться Рэем или Дейлом. Ну, Чедвик тоже сойдет.

— Гилберт! Гилберт!

— Он за чипсами.

Быстро выхожу и останавливаюсь с таким чувством, будто у меня ширинка расстегнута или на голове колтун. Как она узнала, где я?

— Доставка, Гилберт. Будь добр.

— А? Что?

— Доставка, сынок.

— Хорошо, — говорю, словно у меня есть выбор.

Девушка Бекки поворачивается. С безучастным видом. На ней летнее платье в цветочек, зеленое с белым. Такое платье моя бабушка выбрала бы для своей внучки; такое платье Гилберт охотно помог бы задрать повыше.

— Сынок, пошевеливайся.

— А? — Стою как истукан.

— Да помоги же, наконец, этой юной леди.

— Да. Да, сэр. Помогу.

18

Она придерживает для меня дверцу. Могла бы этого и не делать. Опускаю арбуз на пассажирское сиденье. Отводя взгляд, говорю:

— Можете ехать в кузове.

— Я на велосипеде.

— Велосипед тоже туда поместится, — говорю я, не оборачиваясь.

— Предпочитаю своим ходом, — говорит она, вскакивает на горный велик с десятью передачами и мчит вперед по Мейн-стрит.

Срезает путь через пустырь, примыкающий к страховой компании Карвера. Я еду медленно, чтобы угнездившийся рядом со мной арбуз не грохнулся на пол. Она жмет на педали — поднимается в гору, к водонапорной башне. Моему пикапу туда нельзя; жду, куда ее дальше понесет. Она уже на приличном расстоянии, оборачивается ко мне, ждет. Я тоже жду. Не иначе как она там на весь день застряла; выхожу из пикапа и на своих двоих иду в гору, держа перед собой арбуз. На полпути смотрю — она едет прямо на меня. Ну, думаю, сейчас затормозит, но она проносится мимо, едва не сбив меня с ног, и мчит обратно через тот же пустырь. Сигает через Мейн-стрит.

Мы с арбузом вернулись в пикап; еду ее искать и вижу, что впереди разворачивается катафалк похоронного бюро Макбёрни. На светофоре, одном из трех в Эндоре, останавливаюсь рядом с Бобби. Он опускает стекло пассажирского окна.

— Видал ее? — кричит он. — Видал?

— Век бы ее не видать, — говорю.

Красный свет как заколодило.

— Бобби, сколько тебе годков?

— Двадцать девять!

— Тебе не кажется, что такие игрища нам уже не по возрасту?

Он смотрит на меня, подставляя ветру свою рыжую шевелюру. Стискивает губы, впивается в рулевое колесо, как гонщик, и кричит:

— Надеяться никогда не поздно!

Вспыхивает зеленый свет, и Бобби в своем катафалке срывается с места.

Я медленно сворачиваю направо по Элм. Упустил из вида девицу, но в поисковый отряд записываться не собираюсь. Еду мимо «Сливочной мечты» и вспоминаю тот злополучный вечер, когда я здесь впервые столкнулся с этой гадючкой. У церкви Христа делаю круг; никаких признаков. На лугу, где шумела ярмарка с лунапарком, тоже никаких следов не вижу. Ребята из семей прихожан убирают разбросанные коробки из-под попкорна, конфетные обертки и корешки билетов. Еду по Третьей улице к городскому бассейну Эндоры. Там плещется малышня, а из кресла спасателя за порядком следит Карла Рэмп, сестра официантки Беверли, дочь Эрла и Кенди. Я всегда говорил, что лучше умереть, чем выжить за счет искусственного дыхания рот в рот от Карлы Рэмп. По сравнению с ней сестрица ее — красотка. У Карлы волосы пловчихи, желтые, как накрахмаленные, а нос намазан какой-то белой дрянью от загара. Кстати, мой солнечный ожог быстро проходит, кожа на руках уже облезает. Миную дом миссис Брейнер, перед ним шест с табличкой: «Продается». Подвесная скамья, где закончилась жизнь хозяйки, победно парит над крыльцом.

Девчонка исчезла, и я отчасти рад.

Когда у меня пересыхает в горле, начинаю поглядывать на арбуз: тоже вариант. Подъезжаю к магазину «Хэппи-ЭНДора», чтобы купить банку апельсинового напитка. Запираю пикап и сам огорчаюсь: меня беспокоит, как бы кто не позарился на арбуз. Прискорбно, что я вообще об этом задумываюсь.

За кассой сидит Донна. Она училась в одном классе с моим старшим братом, которого и упоминать не стоило.

Короче, от Донны и от двери меня отделяют четыре ступеньки, и что я вижу: через парковку на свободном ходу гарцует та самая девица. Едет без рук. Я замираю как вкопанный, а она исчезает между домами. Чувствую себя как тринадцатилетний шкет.

На парковку заезжает катафалк похоронного бюро Макбёрни, а за ним — грузовик Такера. Парни спрыгивают на асфальт и зовут:

— Гилберт, Гилберт, Гилберт!

— Я знаю, как меня зовут. Вы что, ребята?

Они начинают грузить про ту девчонку, и я с каждой секундой теряю интерес. Чем больше они болтают, тем сильнее крепнет моя уверенность: что-то с ней не так.

— Вы зубы ее видели? — перебиваю я.

— Нет.

— Хм. И в самом деле, нет. Но не сомневайся…

— Вы не понимаете, — говорю. — Может, у нее все зубы в черных пятнах. Или растительность на лице, а может…

— А ведь ты дело говоришь.

— Да, он толк понимает.

— Еще бы. А ко всему прочему у нас, у коренных жителей этого города, разве нет более важных и полезных дел? Мне думается, есть.

Я уезжаю и предоставляю им размышлять над моими словами. У меня бензин, считай, на нуле, и мы с арбузом вынуждены ехать на ближайшую заправку, «Стэндард ойл». Бензоколонка Дейва Аллена — в противоположном конце города, так что ребристой полосы или преграды — как там ее — избежать не удастся. Переваливаясь через черную трубку, распеваю во все горло, но в уши все равно бьет «бинь-бинь» или «динь-дон». Сегодня работает Бак Стейплс. Он на год младше меня, но дважды оставался на второй год: в четвертом классе и в шестом. Сдается мне, мог бы еще посидеть.

Бак говорит:

— Здорово, Гилберт.

— Здорово, Бак.

Заливаю бензин. Бак поддает носком ботинка гравий и говорит:

— Вау.

— В каком смысле «вау»?

— Хм. Не знаю. Просто «вау».

— Погоди-ка, — говорю. Я уже заправился и теперь, открыв пассажирскую дверцу пикапа, достаю арбуз. — Тебе сгодится?

Бак мотает головой.

— Черт.

— Но я… это… пару арбузных семечек однажды проглотил. Фу.

— А, — говорю.

Проверяю уровень масла и слышу характерное «клики-тики» подъехавшего велосипеда.

— Гилберт?

— Что?

Убираю подпорку и с грохотом захлопываю капот. Раздается «бэм». Поворачиваюсь сами знаете к кому.

— Тебя зовут Гилберт. Я помню. Такое не забывается.

Убирает за уши выбившиеся пряди.

— Какое «такое»? — спрашиваю.

Я мог бы сказать, что эта девчонка неинтересна мне с репродуктивной точки зрения, но врать не стану.

— Имя Гилберт не забывается. — Она грызет костяшку пальца.

— Так можно инфекцию подцепить.

— Как «так»?

— Если руку грызть. Пальцы лизать.

— И то верно, — говорит она, не вынимая палец изо рта.

Я мог бы еще сказать, что она неинтересна мне как личность, но опять же врать не стану. Если честно, это самая загадочная штучка в наших краях.

Плачу Баку тринадцать пятьдесят два, и ни центом больше. Он спрашивает, как бегает мой пикап, и я отвечаю: «Резво, как котенок», на что Бак шутливо мяукает. Я вам так скажу: впервые слышу от Бака хоть что-то прикольное.

Бекки, стоя над своим велосипедом, вклинилась между мной и пикапом. Сначала прокатила переднюю шину по черному ограничителю, потом заднюю, и от этого «бинь-бинь, динь-дон, бинга-динга» мне хочется завопить. Поворачиваюсь к Баку и пытаюсь глазами показать, что это не по моей вине. Но Бак стоит себе, пялится на нее, жует язык. Ему такой грохот по душе.

Бекки слегка виляет из стороны в сторону на своем велосипеде. Я трясу головой и сажусь за руль. Включаю радио, давлю на газ, но на выезде она оказывается прямо у меня на пути. Протяжно сигналю, а она поднимает указательный палец, словно говоря: «Минуточку», так что я сворачиваю в «карман». Девчонка на свободном ходу подплывает к моему окну и говорит:

— И еще, напоследок.

— Да?

— В арбузе самое сладкое — внутри. Это на тот случай, если ты выразишь интерес к тому, что у меня внутри.

Она хихикает, как эти дурочки в «Свидание вслепую», запрокидывает голову и заливается хохотом, разинув рот. Я подбираюсь ближе и бросаю быстрый взгляд на ее зубы. Блестящие, ровные, белоснежные. Идеальные. Дьявольщина. Протягиваю руку, распахиваю пассажирскую дверцу и сталкиваю с сиденья арбуз. Он прыгает по направлению к бензоколонке. Я отъезжаю. Смотрю в зеркало заднего вида: Бекки остановилась. Не хихикает, не заливается. Арбуз у ее ног.

Бесподобно.

19

— Спасибо за помощь, Гилберт.

— Не за что, босс.

— У нас покупатели в особом почете…

— Я тоже так считаю, — говорю.

Чем меньше будет сказано про арбуз, тем лучше. Я надеваю фартук и прикрепляю именную бирку.

— Твоя сестра заходила, — сообщает мистер Лэмсон.

— Надеюсь, Эми?

— Да. Просила передать тебе вот это.

Он протягивает мне белый конверт, и я замечаю, как надежны его руки, как плотно сидит на пальце обручальное кольцо. Мне хочется сказать: «Мистер Лэмсон, вы с женой — единственное известное мне доказательство разумной целесообразности брака», но вместо этого я только бросаю:

— Спасибо.

— Кстати, пока твоя сестра находилась здесь, Арни носу не казал из машины. Я предложил Эми, чтобы он выбрал себе бесплатно любую жевательную резинку или какое-нибудь лакомство. Она вышла и передала ему мое предложение, но он забился под приборную доску — и ни в какую.

— Арни же, — говорю, — не совсем нормальный.

— Раньше он прибегал сюда в твои рабочие часы и ходил за тобой по пятам. А когда наступало время закрытия, плакал. Помнишь, как мы изготовили для него почетный бейджик?

Я киваю. Мистер Лэмсон всегда старается для Арни, как может. Ему и бесплатные лакомства, и экскурсии по магазину, и монетки для автомата, торгующего жвачкой.

— Я что-то не то сделал? — спрашивает мистер Лэмсон. — Чем-нибудь его обидел?

— Нет, сэр. Вы — ни разу.

— Господи, но он даже не согласился зайти в магазин.

— Понимаю. Но вашей вины здесь нет, босс. — Я перехожу на шепот. — Всему виной эти двери с электроприводом в… мм… другом заведении. И ленты транспортера.

— Не может быть… — Какая-то часть мистера Лэмсона только что умерла.

— Но к счастью, в тот универсам ему вход запрещен.

— Что?!

— Ну, не то чтобы совсем запрещен. Там требуют, чтобы он постоянно находился под чьим-нибудь присмотром.

В прошлую субботу он набил себе карманы сластями — доллара на три набрал. Эми пыталась объяснить, что он привык получать угощение бесплатно.

— Арни всегда получает гостинцы бесплатно…

— Я знаю, сэр.

— Он у нас всегда желанный гость! Черт, надо вывесить его портрет вот здесь, рядом с Лэнсом!

На стене, рядом с часами, украшенными логотипом «Чудо-хлеба», висит вставленная в рамочку большая цветная фотография Лэнса Доджа, с его автографом. Лэнс увековечен во всех торговых точках Эндоры. Повсюду сверкает зубами, но не такими красивыми, как у Бекки.

— Твоему брату предоставлена свобода действий! Он может даже вытаскивать призы из коробок с сухими завтраками! Так ему и передай!

— Да он знает. Просто его не оттащить от этих автоматических дверей и транспортеров. А теперь еще и… от аквариума с лобстерами.

— Ну и ладно. Ладно. Чем бы дитя ни тешилось…

Мистер Лэмсон скрывается из виду. Он идет в складское помещение, чтобы немного побыть одному. Мой босс готов мириться со снижением продаж, с почти полным отсутствием покупателей, с пренебрежением толпы. Но отказ Арни от бесплатного угощения ранил его в самое сердце. Когда моему боссу тяжело, он уходит на склад. Когда ему больно, он уходит без звука.

Эми вложила в конверт список покупок на следующие несколько дней. Там две с половиной страницы. И еще приписала:

Я урезала перечень до самого необходимого. В кофейной банке осталось всего тридцать шесть долларов с мелочью. Здесь тридцать. Как ты думаешь, он разрешит остальное взять в кредит? Включи обаяние. Ты это умеешь, как никто другой. Я тебя люблю и вскоре приготовлю тебе на ужин жареную курочку. Ах да: возьми дополнительную банку арахисового масла. Арни сейчас ничего другого не ест. Спасибо, братик. С любовью, Эми.

P. S. Сегодня вечером по ТВ «Голубые Гавайи». Один из его любимых фильмов. Хочешь посмотреть?

Пробегаю глазами список. Можно подумать, на целую армию или футбольную команду. Пять караваев хлеба, бесчисленное количество чипсов, упаковки диетического имбирного напитка, майонез, контейнеры и контейнеры масла — конца-краю не видно. Ей недостало храбрости попросить меня напрямую. Не один год я работаю на эту звездную команду из мужа и жены, но ни разу не клянчил в долг. Однако наш совокупный доход нынче не покрывает растущих аппетитов семьи, так что выбора у меня, по сути, нет.

Только в четверть седьмого собираюсь с духом. Магазин опустел, мистер Лэмсон подметает под кассой.

— Босс? — подхожу я к нему.

— Да. — Он останавливается и спрашивает: — Что случилось, сынок?

— Мм…

— Все в порядке?

— Эми принесла список продуктов.

— Ну что ж, у нас всего предостаточно. Закончились только консервированные персики и груши. Так что… приступай. — Он улыбается, довольный, что его продукты вот-вот станут нашими.

Я могу смотреть только в пол.

— Поскольку… мм… Эллен пришло время снимать брекеты, а перекрытия в доме требуют срочного ремонта… мм… она принесла всего тридцать долларов…

— Мне даже совестно, что ты спрашиваешь. Бери в кредит все, что нужно. А расплатишься, когда сможешь, Гилберт. Я же тебя знаю.

— Да, сэр.

— Это все, сынок?

Киваю.

— Приступай к покупкам. — Мистер Лэмсон, насвистывая, отходит.

Беру тележку и методично отмечаю в списке каждую позицию; на все про все мне потребовались три тележки и час времени. Мистер Лэмсон пробивает чеки; получается двадцать три битком набитых стандартных пакета на общую сумму триста четырнадцать долларов тридцать два цента.

Когда я начинаю: «Простите», он тут же меня прерывает: «Не извиняйся».

Целая вечность уходит на то, чтобы аккуратно уложить все мешки в кузов. Когда я втискиваю на свободное место пакет с яйцами и с молоком, на стоянку заруливает универсал Карверов. Миссис Карвер опускает свое окно, выключает фары, но не торопится заглушить двигатель. Как видно, это встреча для быстрых переговоров.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — отвечаю.

И продолжаю заниматься своим делом.

— Угадай, что будет в четверг? — тараторит она.

Пожимая плечами, гружу в кузов следующий пакет.

— Годовщина. Семь лет. Семь лет со дня твоего первого… визита.

— Подумать только, — с расстановкой говорю я.

— У Кена в четверг масса встреч. Мальчиков могу отвезти в бассейн. Как ты смотришь на юбилейный пикник?

— Мм… — отвечаю. Останавливаюсь, весь мокрый от погрузочных работ, и поднимаю на нее глаза.

— Приготовлю все твое любимое. — Она тараторит еще быстрее.

— Сейчас мне затруднительно думать о еде. Совсем нет аппетита. — Указываю на бесчисленные пакеты, но она не улавливает никакой связи.

Похоже, кроме меня, она ничего не замечает. Но вдруг у нее морщатся губы.

— В чем дело, милый?

От слова «милый» у меня голова врастает в плечи. Вот уже семь лет я — ее милый, ее секрет, ее солдатик. Я даже на свидание ни разу не ходил. У меня была только миссис Бетти Карвер. Хватит уже этих тайных встреч.

— Что случилось?

Поворачиваюсь и смотрю на нее в упор. В моих глазах она видит только холод.

— Ах вот оно что, — говорит она. — И тебе это так легко?

— Нет… нелегко.

Последний пакет уже в кузове. Свет в продуктовом магазине «Лэмсон» выключен, дверь заперта. Я возвращаюсь к миссис Карвер — и не могу сдержать словесный поток:

— Почему ты выбрала меня? А? Ты могла выбрать кого угодно. Ты могла выбрать Лэнса Доджа! Но ты выбрала меня. Даже сейчас в городе полно молодых парней, которые были бы счастливы… это… у тебя поучиться. Есть эффектные парни. Накачанные. Выросшие на фермах. Какого дьявола ты выбрала меня — ума не приложу!

— Я пропускаю мимо ушей этот выплеск. У тебя был долгий день.

Пинаю ботинком покрышку.

— Пикник. Где всегда. В четверг у нас годовщина. Либо ты приедешь, либо нет.

Я не отвечаю.

— Да. У меня был выбор. Но я выбрала тебя.

— Почему? Скажи: почему? А?

— Потому что.

— Давай. Говори.

— Потому что я знала: ты никогда не бросишь своих родных. Я знала, что ты никогда не уедешь из Эндоры.

Смотрю на свой пикап. Заднее окно грязное.

— Пикник, Гилберт. На нашем месте. В четверг. Надеюсь, ты приедешь. — Она прекращает эту пулеметную очередь и почти другим тоном спрашивает: — Или ты так прощаешься?

Разглядываю свои теннисные туфли. Пора новые купить.

Она говорит:

— Я ведь тоже могу распрощаться. Могу.

— Послушай, — говорю я. — В кузове молоко греется. Мороженое тает.

— Что-что?

— Продукты. — Стараюсь не смотреть ей в глаза.

Отступая назад, она шепчет:

— Прощай.

— Ты должна быть счастлива, что это сказала! — кричу я.

— Нет. Я отнюдь не счастлива!

— Однако же ты улыбаешься!

— Так бывает, правда? Смешно.

Задним ходом она выезжает со стоянки на проезжую часть. Я машу, чтобы она притормозила. Опускает окно:

— Ну что еще?

— Фары.

Ее взгляд прикован ко мне. Левая рука нащупывает переключатель; вспыхивают фары. Я стою на месте, пока ее автомобиль не скрывается из виду.

Наверное, мне полагается грустить. Или испытывать хоть какое-нибудь чувство.

Окидываю глазами пакеты с продуктами, и перед мысленным взором возникает картина голодающих детей. Тут костлявое тельце, там вздутый живот — и пересохшие материнские груди. Что-то порочное есть в доставке всей этой еды ко мне домой. Что-то порочное есть во мне, подсказывает внутренний голос, но я спешно меняю тему. По дороге домой включаю радио и подпеваю.

В голове бьются ее слова: «Я знала, что ты никогда не уедешь из Эндоры». Я еще им покажу, говорю я про себя. Я еще всем им покажу. На среднем из трех городских светофоров зеленый свет сменяется желтым, потом красным. Останавливаюсь. Жду. Горючего у меня хватит до Иллинойса или до Кентукки, припасов хватит на всю жизнь. Можно начать с чистого листа.

На светофоре загорается зеленый. Это мой шанс. Но я сворачиваю на свою улицу и мигаю дальним светом. Наш слабоумный стоит у бордюра в ожидании этого сигнала. Он мчится в дом, не сомневаясь, что это я. Не успел я свернуть к дому, как на крыльцо выскакивают Эми и Эллен.

— Вот спасибо тебе, — говорит Эми, подхватывая два пакета.

— Да, спасибо, — говорит Эллен.

Навешиваю на Арни хлопья для завтрака:

— Тащи, парень.

Эми делает вторую ходку. Спешит, отдувается.

— Эллен сломала ноготь.

— Ох, — говорю. А сам хочу спросить: «Мне что, теперь горевать?»

— Мама нервничает. Кушать хочет. Ты ей чипсы привез?

— А как же.

— Шесть пакетов, надеюсь.

— Сколько в списке указано. Сколько указано, столько и привез.

— Понимаешь, я вначале написала пять… потом исправила на шесть…

— Ну, не знаю. Эми… уноси продукты.

Из дома выбегает Арни и быстро-быстро десять раз повторяет:

— Арахисовое масло.

— Да, Арни, привез тебе арахисовое масло.

— С орешками, с орешками, с орешками, с орешками, с орешками?

— Конечно, с орешками.

Он валится на землю рядом с почтовым ящиком. Это смахивает на оргазм. Из дома появляется Эллен с пластырем на месте ногтя.

— Йогурт мне привез?

— Да.

— А от тебя, оказывается, есть польза, — говорит она, выбирая самый маленький, наилегчайший пакетик.

Наконец покупки перекочевали в кухню. Пока Эми с Эллен расставляют все по местам, Арни топочет по коридору нижнего этажа и давит мелких черных муравьев. Мама спрашивает, что планируется на ужин, и Эми невнятно упоминает куриное рагу. Мама тянет:

— Каааак чудненько!

Держа в каждой руке по банке майонеза, Эми подходит ко мне и шепчет:

— Посовещаться надо, о’кей?

У меня на языке уже вертелось «Мне некогда», но она сжимает мой локоть и сообщает: «Насчет праздника Арни». А сама улыбается, как будто жаждет услышать «Ура!».

— О’кей. Приду к тебе на совещание.

— Хорошо.

— Но только, — продолжаю я, — по дороге домой у меня пропал аппетит, так что ужинать я не буду, договорились?

— Гилберт…

— Я писать хочу.

Уже собираюсь запереться в нижней ванной, совмещенной с туалетом, как туда втискивается Эми. За последнее время она располнела, и мы вдвоем там еле умещаемся. Я прислоняюсь к раковине, и сестра спрашивает:

— Это из-за денег, да? Из-за того, что тебе пришлось брать продукты в долг? Да?

— Я уже сам не знаю.

— Извини, что с деньгами так получилось. Мы скоро выкарабкаемся. Я понимаю, как тебе неприятно было просить. Пойми, это очень много значит — иметь возможность делать покупки в кредит.

— Да ладно, — говорю, — все нормально.

Хотя на самом деле это совсем не нормально. Я уже собираюсь устроить ей выволочку, чтобы разумнее планировала семейный бюджет, но она говорит:

— Они оба припозднились со своими чеками.

Я пожимаю плечами: это, мол, не мои проблемы.

— А что я могу поделать, если они оба припозднились?

— Слушай, мне в самом деле надо по-маленькому.

Эми отвечает:

— Не смею препятствовать зову природы, — и протискивается обратно в коридор.

Итак. Пора вас просветить.

Кроме нас, есть и другие Грейпы. Одна сестра и один брат.

Сестру зовут Дженис. На три года меня старше. Мы отправили ее учиться в потрясающий колледж, на факультет психологии, и как вы думаете, где она сейчас трудится? Как она, по-вашему, реализует свои огромные, глубочайшие таланты? Работает стюардессой. Верите, нет? Это чистая правда. Дженис — образцовая стюардесса, потому что у нее притворное лицо. Она довела до совершенства тот вид фальши, который благотворно влияет на большинство пассажиров. Ее улыбка в тридцать два зуба дает возможность бизнесмену Джо дышать полной грудью, ведь бизнесмен Джо понимает: при всех тяготах жизни ему все же не придется служить стюардессой. От этого у него повышается самооценка; от этого он позволяет себе пить неразбавленное спиртное, даже без кубиков льда.

Дженис время от времени наведывается к нам в гости. Живет она в Чикаго и вылетает из аэропорта О’Хара. По ее словам, аэропорт Чикаго не самый красивый и не самый чистый, но зато самый атмосферный. И в чем же, спрашивается, измеряют атмосферность… аэропортов? Я затрудняюсь сказать, в чем состоят обязанности стюардессы. Всякий раз, когда Дженис пытается пролить свет на свою профессию, я отключаю восприятие. И кстати, сам ни разу не летал на самолете: полет — это не мое. Вот как-то так.

На пять лет старше Дженис и на восемь лет старше меня наш брат Ларри. Каждый месяц он высылает нам по почте солидный чек, без какого-либо сообщения или хотя бы записки, даже без обратного адреса на конверте. От Дженис чеки — более скромные — поступают дважды в месяц, так что вкупе с заработками Эми как помощника учителя начальных классов и с моими бакалейными доходами нам худо-бедно хватает на жизнь. В материальном плане, судя по всему, Ларри весьма успешен. Приезжает он только раз в году, причем в один и тот же день — на рожденье Арни. Появляется рано утром с подарками, как Санта-Клаус, и в тот же день, до полуночи, отбывает. И так из года в год, словно отлаженный механизм.

Если поставить Эми пару пива, она расскажет вам немало историй из жизни Ларри. Например, как, впервые навернувшись с велосипеда, он ободрал себе все лицо, да так, что кожа свисала клочьями, похожими на полоски бекона, и до костей рассадил пальцы… мы с вами, наверное, стали бы вопить, реветь и плакать. Но Ларри не таков. Он пришел домой на своих двоих, с бесстрастным лицом, оставляя за собой кровавый след.

Обнаружив отца, висящего в подвале, Ларри, по словам Эми, бесстрастно поднялся по лестнице, в присутствии мамы и Эми, которые пекли хлеб, набрал номер экстренных служб, попросил оператора прислать «скорую» и объяснил: «У меня папа повесился».

Дженис говорит, в этом и кроются глубокие психологические причины, по которым Ларри приезжает домой не чаще раза в год. В качестве самопровозглашенного психолога высшей категории, Дженис, единственная из Грейпов, кто имеет диплом о высшем образовании, заявляет, что никому из нас не дано понять ту травму, которую получил Ларри, узрев перед собой болтающееся отцовское тело. И еще она утверждает, что отсутствие слез, воплей и истерик вовсе не служит доказательством бесчувственности. Наоборот: по ее словам, раны его столь глубоки, что недоступны обыденному сознанию.

Одно я знаю твердо: восемнадцатилетие Арни будет отмечаться с размахом. И если под мамой не провалится пол, если Арни не умрет во сне, если Эллен не принесет в подоле и если остальные Грейпы не отчебучат ничего из ряда вон выходящего, то, возможно (возможно), мы сдюжим.

Мою лицо над туалетной раковиной. Смотрюсь в зеркало. У меня появились эти носогубные складки от множества притворных улыбок, а еще паутинки вокруг глаз. Ранние признаки старения.

Лицо вытираю футболкой. Прокручиваю в голове вторую половину дня и разговор с миссис Бетти Карвер. Ее фраза «Я знала, что ты никогда не уедешь из Эндоры» меня буквально преследует. «Я знала, что ты никогда не уедешь». Наклоняюсь над раковиной, губами формирую плевок и роняю его на дно.

20

Над изголовьем Эми висит бархатное панно, изображающее Элвиса с белой гитарой. Вообще стены в ее комнате оклеены бесчисленными постерами «Короля рок-н-ролла». На всех он молодой и поджарый. Пухлый, поросячий облик поздних лет здесь не отражен. Эми пользуется стереосистемой старой модели. Это подарок нашего отца к ее поступлению в седьмой класс. Динамики истыканы карандашом — это работа Арни. Эми собрала коллекцию из тридцати с лишним «сорокапяток» Элвиса, которые хранятся в специальном лиловом футляре; среди них есть даже оригинал «Love Me Tender». А еще на стене висит вставленная в сверкающую золоченую рамочку вырезка из «Де-Мойн реджистер» — некролог Элвиса. Газетная бумага давно пожелтела.

Не в силах более любоваться этим Элвис-музеем, я щелкаю выключателем, падаю навзничь на кровать сестры и жду в темноте. Моей сестре тридцать четыре года, а комната выглядит лет на тринадцать.

Внизу орет телевизор и брякает посуда, которую сваливают в раковину. Звуков мытья, чистки или полоскания не слышно, потому что Эллен теперь заявляет, что у нее на руках появилась какая-то новая, редкая разновидность сыпи, не допускающая контакта с водой.

Лежа на постели Эми, размышляю, чем такой парень, как Элвис, лучше такого парня, как я.

Помню день его смерти. Эми спала в гостиной, на оранжевом диване. Мы ее разбудили, чтобы сообщить печальную весть. Эми села — и стала требовать от Дженис многократного повторения, с десяток раз. Старшая сестра нам не поверила, поэтому я принес розовый транзисторный приемник и прокрутил всю шкалу. Услышав, что три радиостанции гоняют песни Элвиса, она сочла это простым совпадением. Потом какой-то диджей сообщил, что у певца случился сердечный приступ. Эми ушла наверх и заперлась у себя в спальне.

В тот вечер мы приготовили любимые кушанья Эми. Тогда у нас стряпней еще занималась мама: пекла, жарила, тушила; тогда она еще появлялась на людях. Арни помог мне отнести Эми ужин: жареную курицу с салатом из свежей капусты. Мы постучались и оставили тарелки под дверью, но Эми ужинать не стала. У нее в комнате крутились пластинки Элвиса; из трещин в полу неслись песня за песней. С улицы было слышно.

К чему я вам рассказываю всю эту историю про Элвиса: с того вечера моя старшая сестра так и не пришла в себя. В некотором смысле она вообще не оправилась от этого удара. Одно можно утверждать наверняка: Элвиса она не забыла. Кто хоть раз посмотрит на эти стены, тот меня поймет.

Дверь в ее комнату распахивается, вспыхивает свет, и Эми говорит:

— Вот ты где. Мы тебя обыскались.

— Я там, где обещал.

— Ты разве есть не хочешь?

Я молчу.

— Как ты себя чувствуешь, Гилберт?

— Бывало лучше.

— Нам всем бывало лучше. Как тебя понимать?

Пускаюсь в объяснения: мол, я считаю, что у нас в семье слишком много едят.

— Есть люди, которые голодают, Эми, а мы объедаемся, как…

Не слыша меня, Эми зовет: «Эллен!» — и идет по коридору к ванной. Оттуда появляется Эллен с блокнотиком в переливчатой обложке и с набором цветных фломастеров. Готова фиксировать идеи, составлять списки и т. п. В прошлом году она баллотировалась в секретари ученического совета и, естественно, победила. На выборы она шла под девизом: «Эллен Грейп: нашего поля ягода»[5].

— Гилберт, — начинает Эллен, — надеюсь, это совещание будет плодотворным.

Вытаскивает из кармана какой-то тюбик и мажет губы не то жиром, не то гелем.

— Боже, — спрашиваю, — что у тебя со ртом?

— Это блеск для губ.

Я брезгливо фыркаю.

— Чем плох блеск для губ? Им все пользуются.

— Все?

— Да. — Эллен плотно сжимает губы.

— И Арни? И мама? И близнецы Байерс? И Лэнс Додж? Нет-нет-нет. Вряд ли.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Я знаю то, что ты сказала. Ты сказала «все». Но это ошибка.

— Это просто фигура речи.

— Речь нужна не для того, чтобы фигурять. Речь нужна, чтобы говорить!

— У тебя в заднице свербит?

Она всего лишь безбрекетная акселератка, напоминаю я себе, и тут дверь отворяет Эми:

— А ну, прекратите.

Я изображаю улыбку, словно говоря: «Как скажешь, Эми». Эллен помалкивает, вновь отвинчивает колпачок тюбика и наносит второй слой блеска.

— У нас не так много времени, — говорит Эми.

— Времени полно, — говорю я. — До его днюхи еще месяц.

— Двадцать дней, — вставляет Эллен. — Если ты соизволишь заглянуть в подаренный мною календарь, старший братец, то поймешь, что мы поставлены в жесткие временны́е рамки.

Не могу на нее смотреть. Слишком много блеска.

— У меня, младшая сестрица, больше нет того календаря…

— Что ж, не повезло тебе.

— Арни его использовал вместо туалетной бумаги.

Эми стучит костяшками пальцев, как судейским молотком, по белому комоду. Собрание призывают к порядку, и мы с Эллен умолкаем.

— Сегодня у нас явно мало времени, — говорит Эми.

— Не потому ли, — спрашиваю, — что ожидается просмотр некоего фильма с Элвисом?

Эми кивает:

— Это его лучший фильм. Иначе бы…

Никто и не спорит. Эми всегда ставит на первое место интересы других, так чего ж не уважить сестру с этим ее Элвисом.

Откинувшись на спинку стула, выслушиваю идеи сестер.

— Будем подавать что-нибудь вроде лазаньи-спагетти, хот-догов и гамбургеров или ограничимся мясными сэндвичами? — спрашивает Эми.

Я пожимаю плечами.

Эллен удостаивает нас такой сентенцией:

— Арни всегда предпочитал хот-доги, но ему исполняется восемнадцать — это начало зрелости. Тарелка пасты даст Арни больше возможностей показать, что он ведет себя сообразно возрасту.

Эми слушает, как образцовая старшая сестра. Улыбчиво кивает, а у меня на языке крутится: «Дуреха ты: Арни — дебил. Чем его ни корми — половина все равно останется у него на физиономии, и он все равно будет через день лазить на водонапорную башню и вести себя будет как шестилетка до конца своих дней». Но я помалкиваю.

Рука Эми сжимает мне колено: не иначе как старшая сестра чувствует, что я вот-вот вцеплюсь Эллен в горло.

Я ищу конструктивное решение:

— Что проще готовить?

Эллен вздыхает, как будто я позволил себе невообразимое хамство.

— Я только хочу сказать, что не стоит убиваться по поводу…

У Эллен вырывается:

— Простота — это не главное.

Предчувствуя очередную склоку, Эми поднимает руки и шепчет:

— Я вас умоляю. Прекратите. Мы все хотим, чтобы этот день стал особенным. Это будет кульминация всего, что представляет собой наша семья.

Если бы только Эми понимала, насколько точно она выразилась.

Под этот бубнеж мои мысли дрейфуют в сторону женского вопроса. В жизни Гилберта Грейпа женщины — это что-то с чем-то. У него моржиха-мать; старшая сестра — безумная фанатка Элвиса; младшая сестра — зубочистка с теннисными мячиками вместо сисек, и еще миссис Бетти Карвер — его наставница, его шлюха. А теперь появилось еще это чудо из Мичигана — настоящая людоедка с бедрами-подушками. Бекки со своим арбузом, наверное, всех переплюнет.

— Угощение можно подать во дворе…

— А вдруг дождь…

— Тогда в доме…

— Да, действительно. Как же я сама не додумалась?

— Через сколько начинаются «Голубые Гавайи»? — спрашиваю я.

Эми просветлела, сверяется с настенными электронными часами и отвечает:

— Через двадцать четыре минуты.

— Отлично, — говорит Эллен. — Значит, мы еще успеем обсудить культурную программу и подвижные игры.

— Фух, — выдыхаю. — Меня сильно тревожило: вдруг не успеем?

Эми с Эллен дружно кивают и улыбаются. Как видно, решили, что это всерьез.

Эллен открывает лиловый блокнотик:

— Дядюшка матери Джеффа Ламмера любит устраивать в Хеллоуин катание на сеносушилке.

— Мы в курсе, — говорю я.

— Но только в Хеллоуин, — уточняет Эллен.

— Я знаю. Но Джефф ко мне неравнодушен. Хочет меня заполучить. Любым способом. И если вы согласны, я ему скажу: пусть попросит свою мать, чтобы та попросила своего дядю устроить в день рождения Арни катание на сеносушилке. Это не проблема.

Эллен расплывается в улыбке. Стреляет глазами между Эми и мной: ищет подтверждения, что мы восхищены.

— Как тебе мысль о катании на сеносушилке, Гилберт? — спрашивает Эми.

— Средне.

Эллен дуется.

— Мне тоже, — продолжает Эми. — Я склоняюсь к тем развлечениям, которые можно организовать во дворе дома.

— Что ж, если вам не по душе моя идея, если вы с такой легкостью отмахиваетесь от моих тщательно продуманных планов, мне остается только выбросить свои записи и наметки. Очевидно, проделанную мной работу никто не ценит. Очевидно, вы способны придумать что-нибудь получше.

— Эллен, прошу тебя. — Эми уже паникует. — Нам очень даже нравятся твои задумки. Мы ценим твое время, энергию и заботу. Мы благодарны за все твои усилия. Правда же?

Я сижу молча.

— Разве мы чем-то недовольны, Гилберт? Гилберт?

— Он не хочет отвечать, Эми.

— Я хочу. Очень даже хочу, но… — Я умолкаю.

Эллен принимается собирать свое хозяйство, и тут тишину пронзает громкое «мяу».

— Вы слышали? — спрашиваю я.

Еще одно «мяу».

— Где-то рядом. Вы слышали? — (Мяуканье доносится прямо из-под двери комнаты.) — Я слышал кота! — повышаю голос почти до крика. — Эми, ты…

— Да! — говорит она.

— Надеюсь, это дружелюбный кот! Эй, ты дружелюбный кот?

Во время этих переговоров Эллен достает свой тюбик и в третий раз наносит блеск для губ.

— Хелло, китти! Ты добрый котик или злой?

«Котик» мяучит: «Да».

Эми переспрашивает:

— «Да» — добрый или «да» — злой?

Ответа нет. Видимо, кот запутался.

— Надеюсь, этот кот — добрый, Эми! А как по-твоему?

Кот гавкает раз, потом другой.

— Котик тупит, — говорю я.

— Котик — талант, — утверждает Эми.

— Кот — идиот! — визжит Эллен. — Кот — дебил!

Я валю Эллен на кровать и зажимаю ей рот. Мои ладони скользят по ее жирным, маслянистым губам. Она в меня впивается красными ногтями, царапает мне шею, щиплется. Распахнув дверь, в комнату врывается Арни. Бросается в объятия Эми. Они вместе наблюдают за нашей с Эллен борьбой. Арни улюлюкает и вопит:

— Я вас всех перехитрил, правда? Перехитрил!

— Конечно, Арни. — Эми смотрит на меня так, словно желает мне смерти.

«Чтобы Эллен неповадно было его обзывать», — хочу сказать я. Прерываю свое нападение и откатываюсь в сторону. Эллен отвешивает мне две оплеухи, но я только зажмуриваюсь от каждого удара. В подражание ей Арни бьет по голове Эми, пока та его не останавливает. Эллен прикрывает свои записи и бумажки, хотя Арни у нас грамоте не обучен.

— Праздник должен оставаться в секрете, — говорит она.

Звонит телефон.

Мы с Эллен в унисон:

— Я подойду.

И наперегонки бежим к телефонному аппарату, который стоит в коридоре на шкафу, забитом книжками о Нэнси Дрю[6].

Эллен меня опережает — уж не знаю, как это ей удается, — и говорит в трубку:

— Приветик, это я. — Как будто знает наверняка, что звонят ей.

Впрочем, кого я хочу обмануть? По телефону звонят одной Эллен. Но на сей раз она пару секунд слушает, швыряет трубку и отходит. Удаляется в свою бело-розовую спальню и запирает дверь. Я беру трубку.

— Алло? — говорю. — Кто на проводе? — Слышу характерное икание. — Здорово, Такер.

— Как ты понял, что это я? Я же, — икает, — еще ничего не сказал.

— Ну, как-то понял.

— Ого. — Икает. — Гилберт, ты должен знать: случилось чудо. В нашем городе. В этом штате. У твоего друга Такера сегодня чертовски удачный день.

Должно быть, Эми щекочет Арни: тот громко хихикает. Эллен у себя в комнате, наверное, заплетает свои лобковые волосы, а внизу каждые пять-шесть секунд щелкают пультом — мама ищет подходящую для семейного просмотра передачу.

— Уделишь минуту?

Я не отвечаю. Для Такера молчание — знак согласия.

— Так вот, Бобби Макбёрни пришлось уехать — в Мотли кто-то помер. Отъезжает он от «Хэппи-ЭНДоры». Я поворачиваю к дому и мыслю себе: весь день — псу под хвост, и вдруг вижу ту девчонку: идет, катит велик и сражается с арбузом. Торможу, предлагаю подвезти.

— Доставил ее до места?

— Да, но ты сперва дослушай.

— А где она живет?

— Всему свое время.

— Где она живет?

— Ты дослушай!

— Отвечай!

— Имей терпение!

Он так орет, что мне приходится держать трубку на расстоянии вытянутой руки. Дожидаюсь, чтобы он умолк. Прикладываю трубку к уху, но тут до меня доносится новый вопль — уже снизу. Это кричит мама:

— ЭМИ! ЭЛЛЕН! АРНИ! СЮДА! ВСЕ СЮДА!

— Мне надо идти, — говорю я Такеру и бросаю трубку.

Эми выскакивает из своей комнаты; Арни за ней; а там и Эллен. Я бы их опередил, но зашиб большой палец на ноге об игрушечную бетономешалку Арни. Прыгаю вниз по лестнице, массируя ступню. Внизу мама в молчании указывает на экран. Эми и Эллен стоят рядом, смотрят; Арни прижимается носом к телевизору.

— Сядь, Арни, — требует Эми. — Вблизи нельзя смотреть — зрение испортишь.

— Что показывают? — спрашиваю.

Мама на меня:

— Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

Эми, повернувшись ко мне, шепчет:

— Экстренный выпуск…

Мама опять, как штормовой ветер:

— Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

На экране — Лэнс Додж. В голубой сорочке и красном галстуке в белый горошек. Как размытый флаг. Выступает живьем перед каким-то пригородным домом. За желтой заградительной лентой собралась толпа. За спиной у Лэнса кишит полиция.

— Спасибо, Рик, — произносит Лэнс. — Шокирующая, трагическая история. Семья. Три дочери, труженики-родители и одинокий душевнобольной сын. Жизнь Тимоти Гуини сегодня раскололась надвое. Как сообщают, он в течение недели гостил у знакомых в Линкольне и собрался домой. На обратном пути этот парень где-то приобрел огнестрельное оружие, зарядил и дождался вечера. Когда его родные сели ужинать, он перестрелял их всех. Жертвами стали его родители Ричард и Пам, его сестры Бренда, Дженнифер и Тина, а также их собака.

— Представляете? — говорит Эми.

— Лэнс — тако-о-о-ой лапушка, — тянет Эллен.

— С тако-о-о-ой огромной головой, — вторит ей Арни, пытаясь дотронуться до Лэнса сквозь экран.

Лэнс опрашивает нескольких потрясенных соседей. Те в ужасе и отчаянии:

— Чудесная семья, порядочные люди.

Эми вопрошает:

— Почему такие истории всегда приключаются с порядочными людьми?

Лэнс беседует с шефом полиции. Все взбудоражены. Лэнс поворачивается и говорит в камеру:

— Рик, невозможно описать те чувства, которые охватили местных жителей. Это шок. На прямой линии из западного Де-Мойна с вами был Лэнс Додж.

Он скорбно качает головой, и диктор говорит:

— Мы передавали экстренный выпуск новостей. Продолжение — в двадцать два часа. А теперь возвращаемся к нашей программе.

Мама выключает звук. В комнате наступает тишина: никто не находит нужных слов.

Я обвожу глазами комнату и вижу своих сестер, мать и недоразвитого брата. Вижу просевший пол, угасший дом. Втягиваю долетающий из кухни запах мусора, ощущаю пыльный, грязный ковер, свою затхлую одежду и понимаю, что хочу стереть это жилище, стереть этих людей.

Мамина рыхлая голова начинает трястись; толстые руки сжимаются в кулаки; раздается крик:

— Попкорн!

— Сейчас, мама.

Эми уходит на кухню. Высыпает кукурузные зерна в кастрюлю: они стреляют, как пульки. Арни пытается стоять на голове, а Эллен распинается о красоте и человеколюбии Лэнса Доджа. И только мама чувствует, что творится у меня на душе.

— Гилберт, почему он это сделал? Почему молодой парень убил своих родных?

— Да потому. Потому что он…

— Потому что он их ненавидел?

— Ненависть тут ни при чем. Потому что он думал…

— Наверняка он их ненавидел. Разве он не знал, что есть другие пути?

— Трудно сказать, мама.

— Он мог бы выйти в ту же дверь, что и ваш отец, разве нет? Я не отстаиваю такой путь, боже упаси. А мог бы просто выйти за дверь, просто уйти.

— Да, но…

— Что «но»?

— Вероятно, он чувствовал, что не может от них уйти.

— Ну знаешь ли, уйти всегда можно.

— Вероятно, он чувствовал, что им без него не справиться. Что он необходим для их… мм…

— Для их — чего? — Мама закуривает.

— Для их выживания.

Мама смеется: дескать, что за нелепость? Нажимает на кнопку громкости, и наш телевизор вновь наполняется звуком. Эллен ушла наверх трепаться по телефону. Арни под боком у Эми ждет, когда же утихомирятся кукурузные зерна. Мама переключает каналы, а я стою без движения.

21

— Гилберт, не уезжай.

— Кто сказал, что я уезжаю?

— Я сказал, я, Арни. Ты собираешься уехать. — Пузырьки пены застряли у него в волосах и облепили физиономию. — Ты хочешь уехать к Элвису. Как раз когда у нас все налаживается. Как раз. — Он с головой погружается в воду и задерживается там дольше обычного. Резко выскакивая, ловит ртом воздух и говорит: — Это в сто раз лучше, чем Элвис.

— Верно.

— Ну да, а девчонки смотрят Элвиса. Фу.

Я сижу на линолеуме возле ванны. С промежутком в несколько минут Арни включает горячую воду, чтобы поддерживать прежнюю температуру. Сегодня с ним вместе купается вся его коллекция игрушек для ванны: пластмассовый катер, баскетбольный набор из губки, ни разу не надетые очки для плаванья.

— Гилберт.

— Ну?

— Я ненавижу Элвиса. Ненавижу его.

— Ненависти у тебя нет ни к одному человеку. Он тебе не нравится — ты это хотел сказать.

— А вот и нет.

— Ненавидеть людей — плохо.

Арни мотает головой в знак несогласия.

— Что такого сделал тебе Элвис? А? Нельзя ненавидеть того, кто ничем тебя не обидел.

Арни указывает на пустую левую глазницу.

— Ничего себе, Арни. Ты это запомнил?

Он кивает.

В день смерти Элвиса Арни потерял левый глаз. Не в том смысле, что положил неизвестно куда, нет. Маму тревожила Эми, которая часами сидела взаперти у себя в комнате, скорбела и плакала. По этому поводу мой старший брат Ларри был послан мамой за пивом. В тот вечер Дженис, которой тогда было пятнадцать лет, Эми, которой стукнуло двадцать два, и Ларри ушли наверх и там напились. Они крутили эти навязшие в зубах ранние песни Элвиса, танцевали и сильно шумели. Тем временем Эллен, Арни и мы с мамой внизу смотрели телевизор. Мама отправила Арни наверх — попросить у них в долг пару сигарет. На внутренней стороне двери второго этажа висела мишень для метания дротиков. Арни распахнул дверь как раз в тот миг, когда в игре настал черед моего старшего брата; игла вонзилась Арни в глаз, и Дженис воскликнула:

— В яблочко!

Они до того накачались пивом, что их это рассмешило.

— Мне прямо вот сюда попало — так больно было. Так бо-о-ольно.

— Еще бы.

— Ох. Ох.

— Но сейчас-то уже не болит, правда?

— Не болит.

Лишившись глаза, Арни некоторое время носил повязку, которая почему-то не придавала ему сходства с пиратом.

— У них огонек всю дорогу мигал, — говорит он.

Мама вызвала «скорую» и договорилась, чтобы их с Арни отвезли прямиком в Айова-Сити, где есть специалисты нужного профиля. Арни до сих пор необычайно горд, что водитель всю дорогу ехал с мигалкой. Сирену, как однажды признался мне Арни, бригада включать не хотела: он еле допросился. И решил, что одноглазому мальчику всегда пойдут навстречу.

Почти все пузырьки у него в ванне полопались. Я обратил внимание на его живот — определенно потолстевший. Жирок уже начинает перекатываться, как рябь на озере.

— Меня долго не выпускали, — вспоминает Арни.

В клинике он лежал примерно неделю — невыносимо долго. Раньше я держал его за бесполезного глупыша, не понимая, что он — лучше нас всех… пока у него не вытек глаз.

Когда его выписали, я, помнится, сказал ему, что глаз получился отличный. Наплел, что стеклянный глаз ничем не хуже родного. Арни мне объяснил, что глазик на самом деле пластмассовый, но сам бы он выбрал для себя резиновый, типа мячика, чтоб его можно было вынимать и кидать об стенку.

Помню, я тогда сказал: «Ну-ну», и Арни тоже сказал: «Ну-ну».

Он встает в ванне и требует полотенце. Протягиваю его единоличное, с лиловыми динозаврами, и он вытирает голову. Влезает в пижаму с Суперменом. На спине красные застежки для мантии; не дав ему запрыгнуть на верхнюю койку, я беру льняную салфетку и командую:

— Закрой глаза.

Хочу стереть присохшее к его подбородку арахисовое масло. Тру слишком усердно, и он пытается куснуть меня за руку.

— Прекрати, — говорю, но он не унимается.

Арни мчится вниз, и я слышу голос Эми:

— Не загораживай экран.

Потом вступает мама:

— Знаешь что, Арни? Мои желания скромны. Я только хочу дожить до твоего восемнадцатилетия. Неужели я прошу слишком многого?

На этот вопрос ответа от него не дождешься. Он даже отдаленно не интересуется ответами.

Вытираю руки маленьким полотенцем. Иду к себе в комнату, валюсь на кровать. Но почему-то мне не лежится: встаю, подхожу к окну, окидываю взглядом задний двор. Поскольку давно не было дождя, косить лужайку не приходилось уже с месяц. Это плюс. Сегодня трещат сверчки; соседская малышня играет в прятки; занимается новая луна. Посреди моего двора вспыхивает какой-то огонек. Странно. Горит примерно секунду и гаснет, следом вспыхивает другой. Первая мысль: светлячки. Прижимаюсь носом к противомоскитной сетке и вижу какую-то фигуру в черном. Зажигаю верхний свет. Та же последовательность: спичка чиркает, спичка горит, спичка гаснет. Крадусь вниз под песню Элвиса «I Can’t Help Falling in Love with You»[7]. Подбираюсь к гаражной двери, ощупью нахожу впотьмах фонарик, выскальзываю на задний двор.

— Алло, — говорю. — Кто здесь?

В ответ ни звука. Обшариваю двор — фонарик служит мне глазами. Направляюсь туда, где светились огоньки: хочу отыскать горелые спички. Никаких следов. Быстро обвожу весь двор фонариком. Не иначе как у меня глюки были. Выключаю фонарь и сажусь на качели.

Подвесил их Ларри много лет назад. Он меня раскачивал так, что я взлетал до небес.

Ночь затаилась: у меня аж волосы шевелятся. Я закручиваю веревки и даю им раскрутиться. Чем быстрее я раскручиваюсь, тем громче мой смех. Вращение замедляется. Смотрю на свой дом. По сравнению с другими он довольно живуч. Запускаю руки под футболку. Легонько провожу пальцами по соскам. С закрытыми глазами откидываюсь назад и ощущаю какое-то дуновение. Сейчас и Беверли (с блямбой) Рэмп сойдет. Улавливаю хохоток.

Раскрываю глаза, оборачиваюсь.

— Я тебя слышу, — говорю.

Перемещаюсь туда, где раньше стоял шест для игры в тетербол. Весь обращаюсь в слух, но слышу только сверчков. Иду к дому и едва не натыкаюсь на наш облезлый красный садовый стол. Поднимаю взгляд — и вижу теплое, лучистое сияние, исходящее из середины тракторного обода, который служит Арни песочницей.

Что-то странное творится у меня на заднем дворе.

Направляюсь к песочнице.

Разглядываю бортик и вижу свечу. Под ней — картонная тарелка с белой пластмассовой вилкой. На тарелке ломоть арбуза, сплошь облепленный черными муравьями. На песке округлым девчачьим почерком выведено послание:

Самое сладкое у меня внутри.

Часть третья

22

— Еду я, значит, и размышляю.

— Молодец.

— А размышляю я, — продолжает Такер, — насчет этих заявлений о приеме в «Бургер-барн»…

Это уже наутро. Мы с Такером устанавливаем в подвале опорную конструкцию. Приехав ко мне со своим красным ящиком для инструментов, он не умолкает ни на секунду:

— …и как бы, значит, раздобыть образец. Еду я, значит, на стройплощадку и вижу — та девчонка вышагивает. И что ты думаешь? Волохает этот, мм… как его… господи… ну этот…

— Арбуз.

— Точно! Подъезжаю я к ней, предлагаю…

— Такер, умоляю. Этот рассказ я уже слышал.

— Нет, ты меня только перебивал. И даже не подумал выслушать…

— Давай отложим разговор об этой девчонке.

— Снова бросаешь трубку, да? Вот прямо сейчас?

— Как я могу бросить трубку, если мы с тобой тут рядом? — (Это, кажется, приводит Такера в замешательство.) — Нам надо укрепить перекрытие, — продолжаю я, — чтобы спасти моржиху, у которой наверху лежбище.

Такер затыкает уши:

— Боже! Не говори так о своей матери! Твоя мать — крупнейшая фигура.

Я сижу и вычищаю грязь из-под ногтя на мизинце.

— Ты, — кричит, — изверг!

Меня так и подмывает сказать, что изверг — тот, кто не дает маме провалиться. Хочет умереть — пусть умирает. Как отец, который сумел сделать свой выбор.

— Я забуду, — говорит Такер, — что у нас произошла эта размолвка. Почему? Да потому, что у меня дела, похоже, налаживаются. В моей жизни наконец-то забрезжил свет. Эта девушка проехалась со мной в кабине! На моих подушках! Мне хотелось прокатиться туда-сюда по каждой улице, посигналить у каждого дома, чтобы жители этого города увидели меня с такой девушкой…

Я подбираю болт для нижней доски, а Такер на миг умолкает, затягивая крепежную скобу, которая будет удерживать самую важную верхнюю секцию. Как пить дать, эта божественная тишина продлится недолго.

Часть моего сознания хочет сообщить Такеру, что эта куколка и меня зацепила. У меня возникает искушение предъявить ему ломоть арбуза. До поры до времени он хранится у меня под кроватью, в полиэтиленовом пакете на молнии. Вчера на ночь глядя смыл из шланга муравьев. Собственной футболкой промокнул мякоть. Используя все тот же прут, вывел на песке «Возьми меня в рот», пока ее похабная записка насчет того, что внутри, не стерлась окончательно.

Благоухая лосьоном для загара, к нам спускается Эллен. На двух картонных тарелках несет сэндвичи с ветчиной, чипсы и сбоку — маринованные огурчики.

— Угощение от Эми, — говорит она и швыряет тарелки на скамью в углу. Потирая затылок, исподволь разглядывает доски и стяжки, которые, будем надеяться, выдержат маму.

— Ну как тебе? — спрашиваю я, надеясь, что она похвалит Такера и поможет мне забыть изречение Бекки.

— Хм-м-м-м, — мурлычет Эллен.

— И это все? «Хм-м-м-м»? Все, что ты можешь сказать?

— Нет, не все.

Такер, стоя под потолком над двумя нижними перекладинами, выжидательно смотрит на Эллен.

Эллен развязывает язык:

— Она совсем не такая, какой вам кажется. На самом деле даже ни разу не симпатичная. Так говорит Рэнди Стокдейл из Мотли. По ее словам, если завтра объявят конкурс «Мисс Айова», эта «девица» даже до четвертьфинала не дойдет. Уж Рэнди-то сечет в этом деле, согласны? Да, безусловно. И прошу вас распространить эти сведения, договорились? Ничего в ней нет. Честное слово.

Эллен отходит к стиральной машине и сушилке. Выуживает из корзины для белья униформу «Сливочной мечты» и, проходя мимо нас, изрекает:

— Здесь, в Эндоре, есть по-настоящему симпатичные девушки. Прямо под носом у некоторых. — И бережно, как младенца, уносит свою форму наверх.

— Есть будешь? — спрашиваю.

Такер вылупился на меня и поражается:

— Как она узнала?

— Я не буду, можешь взять мой сэндвич.

— Всенепременно. — Такер бросается к тарелкам. — Гилберт, твоя сестра типа читает наши мысли. Тебя это не поражает?

— Нет, не поражает.

— Мы как раз говорили об этой залетной пташке, и тут сестрица твоя спускается к нам и показывает, что, мол, в полном курсе…

— Такер, — перебиваю я, — она десять минут стояла у лестницы и подслушивала.

— Да? Как ты догадался?

— По запаху.

— Во дает.

Он принимается обнюхивать сэндвичи. Для щуплого парнишки у него зверский аппетит.

— Врешь ты все. Ты не знал, что она уши греет.

— Я ее лосьон учуял. Кроме шуток. Между прочим, она и сейчас подслушивает.

— Больно надо вас подслушивать! — кричит сверху Эллен.

Такер не знает, что и думать. А я ржу — не могу.

Битый час мы стягиваем, подвинчиваем и закрепляем.

— Долго еще, как думаешь? — спрашиваю я.

— Не от меня зависит.

— А от кого?

— От тебя — насколько быстро ты удовлетворишься.

— Знаешь, — говорю, — я удовлетворюсь очень быстро.

— Знаю. Потому ты и живешь так, как живешь.

Я был бы очень благодарен своей матери, если б она провалилась прямо сейчас и при этом раздавила Такера.

— У тебя, Гилберт, на голове скоро колтун будет. А все потому, что ты не следишь за чистотой своего автомобиля. И крайне редко говоришь «спасибо». Все это подтверждает мои… мое… э-э-э…

— Умозаключение.

— Во-во, умозаключение — о том, что тебя не интересует собственная цельность, собственная…

— Основательность.

— Чего-чего?

— Подходящее слово — «основательность».

— Без тебя знаю! Вот смотри, опять не даешь мне договорить…

Наверху звонит домашний телефон. Хоть бы это меня.

— Не упусти, Такер… не упусти эту мысль.

Слышу, как Эми подходит к лестнице в подвал. Открывает дверь и кричит:

— Гилберт.

— Не потеряй эту мысль, Такер.

Эми держит в руках миску с тестом для печенья.

— Звонил, — говорит, — шериф Фаррелл. Арни залез на водонапорную башню.

Говорю ей: «Я его сниму», потому что снимать его всегда приходится мне. Но, протискиваясь мимо сестры, я запускаю два пальца в миску и отправляю в рот щедрую порцию теста. Эми шлепает меня по руке, но уже поздно.

С грохотом распахиваю дверь, затянутую противомоскитной сеткой, и тем самым извещаю родственниц, что мне уже обрыдло раз за разом снимать Арни с водонапорной башни. Отпускаю дверь, выскакиваю на крыльцо и слышу голос Эми:

— Не надо…

Но дверь хлопает прежде, чем сестра успевает договорить «хлопать дверью».

23

Началось это прошлым летом. Арни обнаружил, что может залезать на водонапорную башню, и теперь делает это при каждом удобном случае.

Когда я подъезжаю, у подножья башни в благоговейном ужасе толпятся горожане и глазеют наверх. Арни свисает с перил, болтаясь на одних руках. Шериф Фаррелл меня поторапливает:

— Не мешкай, сынок. Мне туда всяко не залезть.

Я ору: «Арни!» — и он, дрыгая ногами, роняет ботинок. Водонапорная башня — сооружение высокое: свалишься — и кирдык. Я резво взбираюсь по боковой железной лестнице. Мой брат хихикает — доволен собой до предела. Таких показательных выступлений он еще не устраивал. Наверное, соскучился по мигалкам.

Я поравнялся с братом.

— Гилберт, все смотрят на Арни. Все смотрят на Арни.

— Конечно, — подтверждаю я и втягиваю его на площадку, где безопасно.

Мы начинаем спуск.

На полпути к земле у меня уже язык на плече, джинсы пропотели, а толпа почему-то не спешит расходиться.

Шериф Фаррелл поджидает с ботинком в руке. Когда мы спрыгиваем на землю, я забираю ботинок, надеваю его Арни на ногу, зашнуровываю и затягиваю двойной узел. Докладываю:

— Все в порядке. Я отвезу его домой. Больше такое не повторится.

— Сынок, мы это слышим каждый раз. Но проходит два дня — и вот тебе пожалуйста.

Шериф Фаррелл жует зубочистку; никогда еще зубочистка не выглядела таким грозным оружием.

— Я понимаю, но это, не сомневаюсь, было в последний раз. Правда, дружище?

Оттопырив нижнюю губу, Арни уставился в землю.

— Правда? — С силой сжимаю ему руку.

Арни не шевелится.

— Это повторяется уже в девятый или десятый раз. Я вынужден его задержать. Сам понимаешь.

— Что?

— Мы доставим его в отделение. Снимем отпечатки пальцев. Пусть у нас в аквариуме посидит. Мы предупреждали и тебя, и твою сестру, что в следующий раз вы нам просто не оставите выбора. Следующий раз наступил — не надо изображать удивление.

К моим щекам приливает кровь, сердце колотится.

Я говорю:

— Да ладно!

— Уж извини, сынок.

Я шепчу:

— Он ведь недоразвитый.

Шериф Фаррелл заявляет:

— А как по мне, весьма сообразительный. — И гоняет во рту зубочистку из угла в угол.

Итак, Арни, моего недоумка-брата, который оплакивает каждого убитого своими руками кузнечика, сажают в патрульную машину, чтобы отвезти за решетку. Когда его запихивают на заднее сиденье, я слышу:

— Не забудьте мигалку зажечь и сирену включить. Слышите?

Он машет зевакам, как маршал на параде, и машина отъезжает. Без мигалки и без сирены. Никаких почестей.

Люди глазеют и перешептываются; две девчонки смеются. Это младшие сестренки Тома Кита; от вида их розовых нарядов и пластиковых туфелек меня тошнит. Показываю им «фак». Чья-то мамаша укоряет:

— Хороший ты подаешь им пример, нечего сказать, Гилберт Грейп.

Я не считаю нужным отвечать этой супермамочке. Запрыгиваю в пикап, чтобы мчаться домой.

Отъезжая, вижу ту девушку, Бекки: стоит в белых шортах и в топе с бретелькой через шею. Рядом с ней почтенная старушка — видимо, бабуля. У Бекки в руке персик. Надкусывает и еле заметно улыбается. Втапливаю педаль газа — и к дому. Только что, говорю себе, я послал нахер двух десятилетних малявок. Представляю, какое впечатление это произвело на Бекки. Ой да пошла она куда подальше. Людоедка.

Эми поджидает на крыльце. Когда она спрашивает, где Арни, меня разбирает хохот, но не потому, что это смешной вопрос. Я отвечаю:

— Его упекли в тюрягу.

Сестра не верит; и тут из дома раздается:

— Куда упекли?

Эми отвечает:

— Никуда, мама.

— Мне показалось, — шепчу, — она спит.

— Я все слышу, — говорит мама. — Что они сделали с Арни?

Мы с Эми переглядываемся.

— Придется ей сказать, — говорит Эми.

Как порешили, так и сделали. Заслышав эту весть, мама стучит кулаком по столу и расплескивает молоко из своей миски с орехово-медовыми хлопьями.

— Подайте мне пальто.

Смотрю в упор на Эми и взглядом переспрашиваю: «Что она сказала?» Мы умоляем ее остаться дома, но она даже слышать ничего не желает.

— Может, тебе стоило бы…

— Подайте мне пальто!

Эми приносит мамино черное пальто — ни дать ни взять чехол на танк. Я обдумываю проблему обуви и быстро принимаю решение. Откапываю в коридорном стенном шкафу свои зимние сапоги. Мама втискивает в них ноги. Теперь даже снег ей не страшен.

— Вообще-то, полиция могла бы придумать что-нибудь получше, — говорит Эми, — чем забирать несчастного парнишку, который любит влезать на водонапорные башни.

Мама не произносит ни слова. Побагровела, вот-вот зарычит.

Сбегаю по лестнице в подвал и объясняю Такеру, что мама ступила на тропу войны. Прошу его ускорить ремонт:

— Хорошо бы ты сумел закончить к нашему возвращению.

— Хорошо бы, — хмыкает Такер.

Скрип и трещины в штукатурке указывают на то, что мама направляется через гостиную к входной двери.

Я взлетаю вверх по ступенькам.

Во дворе смахиваю с пола и с торпеды «новы» всевозможные обертки, упаковки и стаканчики. До предела отодвигаю переднее сиденье назад. С крыльца стекает мама. За ней по пятам следует Эми. Я, как личный шофер, придерживаю дверцу, и мама втискивается в салон. Невзирая на тридцатиградусное пекло, укутана она по-зимнему. Меня так и тянет полюбопытствовать, помнит ли она, когда в последний раз «выходила на люди», но я помалкиваю. Эми садится сзади, доверив мне управление своим автомобилем. Из-за маминого присутствия машина дает крен на правый борт. Оглядываюсь на Эми, пытаюсь сказать ей одними глазами, что далеко не уверен, потянет ли нас это транспортное средство. Выдержав мой взгляд, Эми дает понять, что разделяет эти опасения. Мама требует взять в поездку сигареты; я бегу в дом и приношу три пачки. День предстоит долгий.

Окружная тюрьма находится в Мотли. В идеальных условиях дотуда двадцать минут езды, но с таким обременением дорога займет минут тридцать пять — сорок.

Пересекаем город из конца в конец, чтобы попасть на шоссе номер тринадцать, и мама вдруг говорит:

— Надо заехать за Эллен.

Я объясняю, что Эллен на работе, а Эми добавляет, что мы и без нее управимся, но мама не желает ничего слышать. Она повторяет: «Надо заехать за Эллен», а когда мама повторяет, можно смело держать пари, что ее требование будет исполнено.

Тащимся в «Сливочную мечту».

Эллен отсчитывает сдачу двум пацанам с рожками мороженого в руках, но успевает заметить наше приближение. У нее отвисает челюсть, а лицо заметно бледнеет. Я выхожу из машины и направляюсь к окошку, где за наличные торгуют навынос.

— Собирайся, — говорю ей.

Она такая: «Что стряслось?» — а я ей: это с Арни стряслось, он жив-здоров, но тебе, мол, придется поехать с нами, поскольку мама желает видеть тебя в машине.

В этот конкретный день Эллен работает в паре с некой Синди Мэнсфилд, которая в свои семнадцать лет не только стала новообращенной христианкой, но и доросла до ассистента администратора. Вынашивает мысль в недалеком будущем прибрать к рукам «Сливочную мечту». Когда Эллен под звяканье колокольчика выходит на улицу, Синди в панике спрашивает:

— Кто-то умер?

У меня на языке вертится: искренне надеюсь, Синди, что сегодня до вечера помрешь ты, но вместо этого говорю:

— Никто не умер. Пока еще.

Итак, большая часть семейства Грейп выезжает на шоссе. Эми подвинулась и теперь сидит за мамой. За мной сидит Эми, похожая на медсестру в своей белой синтетической униформе. Пытается подправить макияж, глядя в зеркало заднего вида. Эми улыбается, соединив пальцы домиком, — это у нее верный признак тревоги. Я чуть-чуть опускаю оконное стекло: если совсем честно, мама давно не принимала ванну, и в салоне можно задохнуться.

Эми говорит:

— Гилберт, радио.

Мама что-то бурчит.

Я поворачиваю круговую шкалу и нахожу станцию, которая в данный момент передает песню Элвиса «In the Ghetto»[8].

— Сделай погромче, — просит Эми.

Ну сделал. Она подпевает одними губами — спасибо, что не подтягивает голосом.

Никто не разговаривает; после этой песни начинается выпуск новостей — мама жестом требует выключить. В салоне мертвая тишина. Ее нарушает Эми, говоря, что новости необходимо дозировать и что с Арни, вероятно, все благополучно. Правда, она тут же добавляет:

— Разумеется, с ним все благополучно. Они, должно быть, решили его проучить.

Эллен, подправив блеск для губ и проверив тени для век, просит:

— Быть может, кто-нибудь соизволит объяснить, что здесь происходит и что стряслось с нашим Арни?

Я порой задумываюсь: от кого Эллен такого нахваталась? Не могу понять, откуда у нее эти претензии на лоск больших городов. Так и хочется ей напомнить: родилась и выросла она в Эндоре. И отнюдь не в венценосном семействе, я вас умоляю. А в семействе Грейп.

По возможности ужимаю последовательность событий и довожу их до сведения нашей юной принцессы. Эми вставляет свои комментарии, а мама только вздыхает и стонет, когда слышит неприятные подробности.

Мотли, что в штате Айова, — окружной центр. Это городок с пятитысячным населением, где на каждом углу есть какой-нибудь фастфуд, имеются два кинотеатра и дискотека, она же боулинг. Отделение полиции с окружной тюрьмой — аккурат в центре, а единственная близлежащая парковка расположена через дорогу. Я надеялся, что мама подождет в машине, но вот она открывает дверцу — и надежда умирает. Пока она силится встать на ноги, прохожие с покупками и дети на велосипедах как по команде останавливаются поглазеть. Одна собака заливается лаем. Вторая убегает. Тем не менее при поддержке своего черного пальто и моих зимних сапог мама обретает почву под ногами. Мы с сестрами идем к отделению полиции. Транспорт притормаживает. Мотли умолкает. В течение пяти минут мама переходит на другую сторону.

По слухам, окружной шериф Фаррелл сделал нашей маме предложение руки и сердца в один день с нашим отцом. После папиного самоубийства он, тогда еще рядовой полицейский, взял за правило патрулировать нашу улицу и махать нам, ребятишкам. Во время одного из матчей детской бейсбольной лиги он сидел в форме на капоте своей полицейской машины у левой стороны поля и болел за моего брата Ларри. А когда Ларри сделал единственный результативный удар, офицер Фаррелл включил мигалку. Представляете, как вопил Арни? Вот до какой степени офицер Фаррелл был влюблен в мою мать.

Они не виделись много лет.

Я открываю перед мамой дверь полицейского участка; звенит или звякает колокольчик, и она протискивается в помещение. Наблюдаю, как шериф Фаррелл отрывается от бумаг на письменном столе и мертвеет лицом. Глаза вылезают из орбит и будто наливаются молоком.

Мама объявляет:

— Я приехала за своим сыном.

Радиодиспетчер прерывается на полуслове; две секретарши поднимают головы и раскрывают рты, а молодой полисмен ест глазами шерифа Фаррелла и словно спрашивает: каковы будут мои действия?

Не отрывая взгляда от своих черных ботинок, шериф говорит:

— Для начала необходимо заполнить вот эти бланки.

— Нет, я бланков не заполняю.

— По правилам полицейского делопроизводства…

— Нет, Джерри. Веди сюда моего мальчика.

— Но, Бонни…

— Мальчика. Я жду моего мальчика.

Шериф Фаррелл переводит взгляд на молодого полисмена, и тот мгновенно исчезает в глубине коридора. В считаные секунды из-за угла появляется Арни. Молодой полисмен объявляет, что Арни свободен и может идти.

На выходе все так же звенит или звякает колокольчик. Я оборачиваюсь и вижу, что шериф Фаррелл сгорбился в своем кресле, не в состоянии, как мне показалось, переварить мамин вид. С силой захлопнув стеклянную дверь, я вновь привожу в движение колокольчик, надеясь, что уж его трезвон выведет шерифа из этого состояния. Но шериф даже не содрогнулся.

Едем домой. Арни вклинился между мамой и мною. Эми с Эллен — сзади. Втапливаю педаль газа в пол, но машина не может выйти из сорока миль в час. Радио не работает. Мама так крепко стиснула Арни, что тот аж посинел. Представьте себе губную гармошку: она издает примерно такие же звуки, как наша мама. Я давно заметил, что ее плач звучит как губная гармошка.

В зеркале заднего вида отражается Эми, которая сдерживает улыбку. Она оглядывает нас всех и переполняется счастьем оттого, что мы выступаем единым фронтом, как и положено семье. «Разве ж это семья?» — вертится у меня на языке. Легковушкам и грузовикам обогнать нас нелегко, поэтому я включаю «аварийку» и прижимаюсь к обочине.

Вдалеке показалась водонапорная башня.

Мама так вцепилась в Арни, что у него на левом предплечье уже можно разглядеть следы от ее пальцев. Она пролила столько слез в шевелюру младшего сына, что сторонний наблюдатель может решить, будто Арни сегодня ходил купаться.

Мы высаживаем Эллен у «Сливочной мечты» и едем к дому. На ужин Эми готовит эскалопы. Я накрываю на стол, Арни прижимается к маминым ногам.

24

Для Эндоры моя мамаша стала чем-то вроде лох-несского чудовища. Казалось, слух кочует от тех, кому посчастливилось ее лицезреть, к тем, кто мечтает взглянуть на нее хоть одним глазком. В нашем супермаркете по этому поводу смели все запасы фотопленки — каждый рвется первым запечатлеть обновленную и улучшенную Бонни Грейп.

Уже через пару часов после того, как она выцепила Арни из обезьянника, на закрытом совещании в ратуше обсуждался план дальнейших действий. А вчера утром на порог нашего дома подбросили корзинку с завернутой, как младенец Моисей, в кулек литературой по диетическому питанию и запиской: «От Эндоры — с любовью». Показать маме эту подборку я перепоручил Эми, но та отказалась со словами «Себе дороже». И припрятала книги в своей комнате за пластинками Элвиса. Уж кому-кому, а Элвису не помешало бы ознакомиться, борову этакому.

На еженедельном собрании «Ложи Лосей» престарелые дядьки с волосатыми ноздрями и мясистыми ушами пустили шапку по кругу. Насобирали ни много ни мало семьдесят два доллара и сколько-то центов. Цифра по здешним меркам астрономическая, ведь большинство «лосей» — простые фермеры, которые в этот засушливый сезон и без того еле сводят концы с концами. Многие из них — Харли Бэрроуз, Майло Стивенс, Джонни Титман, Джерри Гэпс — по молодости волочились за моей матерью. А теперь нет-нет да и заведут о ней разговор. И ведь каждый при случае не упускает возможности изложить свою историю о том, как моя мать разбила ему сердце. «Твоя мать, Гилберт, — докладывал Майло Стивенс, — изрешетила нас, как град — стекло». По словам Филби Бакстера, «Бонни Уоттс была восьмым чудом света». Это признание он нашептал мне прямо в магазине, пока его женушка затаривалась одноразовыми тарелками. И вот каким-то таинственным образом к нам попал белый конверт, подписанный печатными буквами «Для Бонни», а в нем семьдесят два с гаком доллара. И к наличности приложена визитка врача-диетолога из соседнего Мотли. Деньги Эми вернула с припиской: «Спасибо, но мы не можем это принять».

Я-то «лосей» хорошо понимаю. В конце концов, отбить утраченное (в чем бы ни измерялись потери) — абсолютно естественное желание, которое и подталкивает старичков к борьбе за похудение моей матери. Как будто с ее стройностью к ним вернется молодость.

И мне по большому счету фиолетово на всех этих сплетниц, которые, повидав мою мать, кучкуются теперь в двух конкурирующих салонах красоты — «Красотка Барб» и «Прелесть Эндоры» — и перемывают ей кости: мол, Бонни Грейп-то как подурнела, а ведь раньше хоть куда была.

Вчера днем, когда я драил свой пикап, подошла заплаканная Эми:

— В городе из мамы сделали посмешище.

Не иначе как думала, что и я повозмущаюсь. А я такой:

— Да по барабану.

Она только руками всплеснула и бросилась обратно в дом.

К слову, моя мать была в свое время разборчивой невестой. Все городские женихи спали и видели, как бы добиться ее благосклонности, но она слишком долго держала свои сердечные тайны при себе, а когда нацелилась на Альберта Лоренса Грейпа, другие претенденты уже переметнулись ко вторым, третьим, а кое-кто и к пятым-шестым избранницам. Кому охота превращаться в утешительный приз.

Поэтому все женское население города восприняло мамино тройное увеличение в размерах как торжество справедливости.

Вчера я целый час прокручивал в голове идею — лучшую из тех, которые меня посещали. Я хотел заказать у Такера огроменный плакат с надписью «КРУПНАЯ РЫБА БОННИ!». А дальше: арендовать билборды на несколько миль по тринадцатому шоссе и тридцать пятой автомагистрали да и разместить там сообщения о самой удивительной в этих краях семье. Например: «ОТКРОЙ ДЛЯ СЕБЯ ГРЕЙПОВ», «ТАНЦЫ АРНИ: УВИДЕТЬ И УМЕРЕТЬ», «ЭЛЛЕН ГРЕЙП: ЛАКОМЫЙ КУСОЧЕК». Эми, по моей задумке, будет стоять в киоске на продаже попкорна и лимонада, а Эллен предоставит свою розово-голубую спальню под будку для поцелуев; Арни может просто сидеть в кресле, таращиться на посетителей — и пусть угадывают, в каком у него глазу стеклянный протез; Дженис будет водить по дому тщательно отрепетированные экскурсии, сдобренные щепоткой курьезных случаев. Униформа, улыбочка и просчитанные жесты бортпроводницы. Я подвешу в подвале отцовское чучело. На которое будет остолбенело таращиться Ларри, как в тот самый день. Кульминацией осмотра должно стать знакомство с моей матерью. На розданных бумажках все посетители записывают свои догадки относительно маминого веса. Потом я ее бужу; она кое-как поднимается с кровати (тут зрители аплодируют), встает на весы, и масса ее тела отображается на цифровом дисплее. Чей прогноз ближе всех к реальности, тот получает какой-нибудь приз.

За какой-то час я живо представил себе наш семейный бизнес, который способен конкурировать с любым другим. Мне он виделся залогом экономического подъема этого загнивающего городка: поглазеть на нас устремятся туристы со всего света. Бизнес-план даст нам возможность работать в команде, по достоинству ценить свое прошлое и приобщать к нему остальной мир. Все это я растолковал Арни, и он вроде даже оценил.

Вчера за ужином, когда Арни полоскал горло своим «кул-эйдом» под мамины вопли: «Лучше я сигаретами буду питаться, чем этой бурдой», я заржал как конь. Поймал на себе грозный взгляд Эми, а Эллен чуть не всадила мне в руку вилку. Этим двум разве объяснишь, что я себе нафантазировал?

Ну ладно, по крайней мере у меня не поехала крыша, а это уже достижение. Сейчас я более или менее держусь на плаву, потому что с утра до вечера думаю о той девчонке из Мичигана. Ее темные волосы, кожа, запах не дают мне покоя. А взгляд пронизывает меня насквозь, как рентген. Последний раз я видел ее у водонапорной башни, когда Арни укатили в обезьянник. Она явно ждет от меня следующего шага, но мне нечем перебить ее ход с арбузом в песочнице. Так что повременю чуток. Уж коли я ее старше, буду сохранять рассудительность и невозмутимость. Возьму измором.

Скоро перерыв на обед; сегодня четверг, 29 июня — до дня рождения Арни семнадцать дней. Торчу на работе. Мистер Лэмсон чего-то особенно бодрится, прямо живчик. Как заводной крутился со шваброй во второй секции. Я не выдержал и спрашиваю:

— Что за праздник?

А он и говорит:

— В один прекрасный момент человек познает все блага этой жизни.

Его оптимизм настолько заразителен, что именно в этот день я волей-неволей начинаю ловить кайф от перестановки товаров на полках с сухим собачьим кормом.

Прошло несколько минут. Никогда еще собачья еда не была расставлена с таким вкусом. Теперь, правда, от меня несет «Пуриной». Мистер Лэмсон насвистывает какую-то мелодию, и вдруг из-за хлебной полки высовывается миссис Рекс Меффорд:

— Гилберт, на одну секунду.

— Я… это… занят малость…

Улыбка миссис Рекс Меффорд словно говорит: «Я знаю, ты меня боишься, Гилберт Грейп», отчего мне так и хочется залепить ей рот скотчем. Ежегодно миссис Рекс Меффорд, убежденная баптистка, ваяет масляную фигуру коровы, которая представляет наш городок на ярмарке штата.

— Всего на секундочку.

— Мистер Лэмсон вам с радостью поможет…

— Мне нужна помощь с яйцами. Гилберт, ты тут стоишь, чтобы помогать клиентам.

Короче, плетусь я за миссис Меффорд, вдыхая аромат ее духов (ни дать ни взять отдушка моющего средства). На ней блевотно-зеленое платье из синтетики, черные туфли, а на голове — полиэтиленовая шляпка на случай дождя. Осадков в этих краях уж с месяц не было, вот я и не могу понять: эта шляпка призвана типа вселить в окружающих надежду или напяливается на всякий пожарный.

Приглядываюсь. На вид ей лет шестьдесят. Окрашенные в каштановый цвет волосы завиты в мелкие кудельки. Прическа в форме шлема — нередкое в этом городе явление. Выдерживает любую погоду и всегда сохраняет фронтальное положение, даже если ее обладательница то и дело крутит головой.

Плетусь за ней дальше, мимо молока и сыра в секцию яиц. Подняв лист картона, она отщелкивает крышку пенопластовой упаковки:

— Яйца если не битые, так в трещинах.

— Бывает, мэм.

— Неужели?

— Да, яйцу живется несладко.

Разгребаю картонки в надежде отыскать лоток с целыми яйцами.

— Знаешь, Гилберт, яйца похожи на людей.

О боже, только не сейчас. Исподволь отступаю в сторону. Но она хвать меня за руку. Силищи у нее хоть отбавляй.

В магазин зашли двое детей, покупают у мистера Лэмсона сладости. Мне хочется крикнуть: насилуют!

— Все мы — лишь махонькие битые яички, пока не обратимся ко Христу.

Я бубню:

— Прошу отпустить мою руку. Прошу отпустить мою руку.

Сработало. Пятясь назад, заваливаюсь на полки с консервированными фруктами и овощами. А дамочка сияет улыбкой:

— Обратись к Богу, Гилберт. Открестись от ложных идолов и пророков. Бог любит тебя. Ныне и присно.

— Премного благодарен, так Ему и передайте.

Тут миссис Рекс Меффорд понесло, и, пока она тарабанит набор заученных фраз, я лихорадочно ищу упаковку целых яиц. Слова эти не от души — поет с чужого голоса. Я слушаю, по мере сил изображая участие, и, когда она, как мне показалось, закончила, успеваю вставить словечко:

— Вот нашел хорошие яйца. Замечательные христианские яйца. Просто идеальные. Белые. Гладкие. Скорлупки целы.

Улыбку с ее лица как ветром сдуло.

— Берите и ешьте, — говорю я. — Кушайте на здоровье.

Миссис Рекс Меффорд (а глазенки-то бегают!) делает легкий вдох, губы стягиваются в застывшую линию.

— Бог отпускает твои грехи.

Я долго не думаю:

— Взаимно.

Медленно отступая, она едва не забывает расплатиться за яйца.

Уходит — и на меня накатывает внезапный страх. Такое чувство, что объявлена типа священная война: война, в которой мою родню ждет поражение. И миссис Рекс Меффорд — только первый звоночек.

Повесив фартук, я приглаживаю ладонью свои жесткие волосы.

— Мистер Лэмсон, вернусь после обеда.

Запрыгиваю в свой пикап и мчусь домой. Как я теперь понимаю, бесчисленное множество глубоко верующих эндорских прихожан-христолюбцев замышляют возвратить семейство Грейп в лоно церкви.

Оно и понятно, ведь мой отец много лет солировал в хоре лютеранской церкви Эндоры. И хотя певец из него был хуже некуда, он один взял на себя смелость тащить этот груз. Каким же ударом для всех стало известие, что папа сунул голову в петлю. Во вторник он повесился, в четверг его хоронили, а уже во время воскресной службы Грейпы в полном составе — беременная мама, Эми, Ларри, Дженис, я и маленький Арни — восседали в первом ряду. Уж не знаю, к счастью или к сожалению, но на той неделе чтение Библии по касательной затрагивало связь самоубийства и прямой дороги в ад. У паствы, которая несколько минут назад встречала наше появление на мессе с большим сочувствием, теперь, когда мама демонстративно повела всех нас на выход по центральному проходу, натурально отвисла челюсть. Пастор Освальд прервал чтение, некоторые прихожанки перешептывались, а мистер Кинзер, самый большой и честный сборщик подаяний, пытался преградить маме путь улыбкой христолюбца и плетеной корзиной для пожертвований. Остановившись, мама выпятила живот с проживающей в нем Эллен и ответила мистеру Кинзеру так громко, что ее услыхала даже органистка миссис Стейплс. Вот ее слова: «Бог высказался про моего Альберта вполне доходчиво. Полагаю, что и мне не стоит вилять в отношении к Богу». Дверь она толкнула со всей силой беременной на восьмом месяце женщины, за ней тащилась Эми с плачущим Арни на руках. Следом выходили Ларри, Дженис и я — замыкающий.

После этого эпизода в церкви мы не появлялись. А воскресные утренние часы стали для нас по-настоящему счастливым времечком. Пока другие дети протирали колени, вознося хвалу, и молились, не понимая ни единого словечка, мы прямо в пижамах швырялись друг в дружку едой и потешались над телепроповедниками.

25

Украдкой заглянув в дом — вдруг к нам уже наведался Иисус со своей свитой, — я увидел, что Арни совершенно не в себе. Оказалось, что он бегал босиком и наступил на дохлую пчелу. И теперь орал как резаный, а нога вся распухла. Пока я фиксировал его корчи, Эми накладывала ему на пятку компресс из пищевой соды и теплой воды — такую кашицу, которая вытянет жало.

— Но я же ничего такого не сделал, — бесперебойно твердил Арни. — Я же ничего не сделал.

Добрых двадцать минут я пытался вдолбить ему, что он не сделал ничего плохого и что ужалили его не за что-то. И вообще иногда людей могут укусить или толкнуть без всякой причины. Но достучаться до младшего брата не удалось. Приободрило его только то, что пчела была мертва задолго до встречи с его пяткой. Арни скулил: «Если бы я ее убил, о боже, о боже…» Тут уж не поспоришь. Если бы Арни был причастен к пчелиной смерти, то история с обезглавливанием кузнечика, разгораясь с новой силой, окончательно отшибла бы ему мозги.

От машины, которую я бросил на обочине шоссе, мне надо пройти метров сто до того места, где мы условились встретиться с миссис Бетти Карвер. Она сидит под гигантским дубом, склоняющим свои ветви к Скунсовой речке, которую, как я уже говорил, и ручьем не назовешь.

— Опоздал из-за Арни, — выдаю я на подходе, — и дохлой пчелы.

Подняв голову, она смотрит на меня самым дружелюбным взглядом. Когда я замер, чтобы перевести дух, она произносит:

— С годовщиной.

— Заскочил домой буквально на секунду, а там, как обычно, дурдом…

— Ничего страшного, Гилберт. С годовщиной.

— Да, но…

— Так и знала, что ты опоздаешь.

Вот это поворот.

— Как это «знала»? Откуда?

— Да ты вообще приходить не собирался.

Как же меня достало, что люди видят меня насквозь. Но я изображаю шок от гнусного навета.

— Не дуйся. Я и сама бы не факт, что захотела со мной встречаться.

Чтобы не продолжать этот тошнотный разговор, я, нагнувшись, чмокаю ее в щеку. Прикоснуться к губам — выше моих сил.

Для пикника миссис Бетти Карвер приготовила обед: на красно-белом клетчатом покрывале, или пледе, или как там это называется, красовался большой контейнер с жареной курицей, миски с печеньем и конфетами и кувшинчик лимонада. Еще стоит бутылка вина, капустный салат коулслоу и картофельный салат, куда же без него.

— Глаза разбегаются. — Я пялюсь на еду. — Все продумано до мелочей.

Миссис Бетти Карвер затыкает мне под ворот рубашки салфетку, приподнимает крышку контейнера, дразня содержимым, и быстро ее захлопывает. У курицы хрустящая, но сочная корочка. Так бы и заглотил ее, не раздумывая.

— Я слышала, твоя мать выбиралась в Мотли.

— Похоже, каждая собака в курсе.

— Восхищаюсь ею. Так любить своих детей…

Обхватив живот, я издаю такой звук, словно умираю с голоду. Миссис Бетти Карвер замолкает, но в глубине ее глаз я вижу, что снова не оправдал надежд. Вижу, как она хочет, чтобы я наконец повзрослел. Она выкладывает мне на красно-бело-синюю бумажную тарелку самую здоровенную куриную ногу. С первым укусом на мой подбородок вытекает немного то ли сока, то ли жира. Она подается вперед, чтобы поцеловать или слизнуть подтек, но моя салфетка ее опережает. Отшатнувшись, миссис Бетти Карвер делает вид, что, мол, невелика потеря. Но поцелуя она, конечно, ждет.

Я говорю:

— В жизни не ел ничего вкуснее.

Она подкладывает на мою тарелку немного коулслоу и картофельного салата. Ее руки, как я теперь вижу, намного старше лица. Пальцы морщинистые, кожа вокруг ногтей сухая и облезлая. Ногти куцые, причем не подстриженные, а как будто обглоданные.

Она прячет кисти рук, заталкивая их себе под бедра. Наверное, заметила в моих глазах осуждение.

Я продолжаю:

— Обручальное кольцо у вас…

— И что кольцо? — говорит она, разливая лимонад.

— Недешевое, похоже.

— Таким оно и было.

— Когда-то ведь вы были счастливы с мистером Карвером? Ну в смысле, ведь были и вполне сносные времена.

Миссис Бетти Карвер не отвечает. На ней белое летнее платье. Она вытягивает из-под себя руки. Которые теперь нервно теребят салфетку.

Я перехожу ко второй порции цыпленка. На этот раз крылышко.

— Любишь курочку, да?

— Ага.

— Курочка — твое любимое блюдо.

— Ага.

— А я люблю готовить для людей их любимую еду. — Достав из корзины для пикника две резинки для волос, она заплетает себе косички. — Еще печенья напекла. Шоколадного.

Я натягиваю улыбку (так заведено), обязательно приговариваю: «Отлично», а мимоходом думаю, не сожгла ли она его.

Лежа на спине, она разглядывает облака, а я работаю челюстями, вставляя попутно свои отзывы:

— Мм. Просто объеденье. О боже. Обалденная кура. А какой коулслоу. Картофельный салат — отвал башки.

Меня можно было бы назвать «проблюдовкой». Может, миссис Бетти Карвер и не получает от меня всего, что хочет, но что-то она все-таки получает. Поедая мясо, я даю ей больше любви, чем когда-либо давал ее жалкий муженек.

— Похоже на лодку.

— Что похоже?

— Вон то облако. Приглядись, вот мачта и парус.

— Ничего не вижу, — бубню я.

Миссис Бетти Карвер засунула руки в большие карманы своего белого платья.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре.

— Значит, я… ой, ты только посмотри.

Миссис Бетти Карвер видит, как по небу проплывают динозавр, борода Санты, подсвечник и даже я.

— А это ты, Гилберт. Ты — большое облако.

— Ничего общего.

— Так ведь это твоя душа.

— А кстати… Вы на курицу не претендуете?

— Это все тебе. Здесь все — для тебя.

Я вывалил себе на тарелку оставшиеся четыре куска.

— Видишь это маленькое облачко, — спросила она, — которое летит быстрее всех?

— Куда смотреть-то?

— Вон маленькое, совсем крошечное… темнее остальных.

— Ну… хорошо. Вижу. И кстати, передадите моей сестре рецепт этого цыпленка?

— А это маленькое облачко — я. Заметил, как оно мчалось за большим?

— Не совсем.

— Я и не надеялась, что ты заметишь. Маленькое облачко неслось за большим облаком, но потом резко сбавило ход.

— Ветер стих, наверное.

— Вот именно.

— К чему вы клоните? В смысле, это же просто облака, верно?

— Давай забудем.

Погодите-ка, а не состоялся ли сейчас один из тех разговоров, в которых подразумевается совсем не то, что произносится вслух?

— Ты ведь ни черта не понял, правда?

Сорвавшись с места, миссис Бетти Карвер шагает к пешеходному мосту через Скунсову речку. Она доходит до середины и как сиганет вниз. Молотит руками, кашляет и захлебывается.

— Я знаю, вы умеете плавать! — кричу я с берега. — Я не собираюсь вас спасать. Не собираюсь!

Миссис Бетти Карвер исчезает под водой. Я вожу глазами по водной глади в поисках пузырьков воздуха. Подхожу к краю моста — от нее никаких следов, кричу:

— Все равно не верю!

Я стягиваю рубашку, разуваюсь. Уже готов нырнуть, как она показывается из-под воды. Стоит такая в том месте, где глубина, по моим прикидкам, не больше метра. Вся в тине, по коже стекает вода, и мне видно, как сквозь мокрое платье просвечивает ее лифчик.

— Не смешно, — говорю я. — Ни разу.

— Есть еще порох в пороховницах! Прыгай ко мне. Поплаваем вместе.

Я отрицательно качаю головой.

— Ты перестал быть легким на подъем. Ты теперь как этот…

Я уже подобрал свою рубашку. Надел кеды, не завязывая шнурков.

— Ты ведь собирался спасти меня, правда? — Миссис Бетти Карвер подпрыгивает в воде, глядя, как я удаляюсь.

— Спасибо за обед, — прощаюсь я.

— Если ты уйдешь, между нами все кончено. Финита ля комедия.

На последнем кусочке курицы — на крылышке — оставался добрый слой мяса. Я уже почти его сцапал, но вовремя спохватился. Уходя — уходи, Гилберт, вот как в таких случаях говорится.

Я ухожу не оглядываясь, оставив миссис Бетти Карвер в воде, оставив последний кусочек курятины.

26

Топчусь в подвале, разбираю белье для стирки и только сейчас замечаю всю мудреность подпирающей пол конструкции, которую сколотил нам Такер. Балки из свежеспиленного бруса установлены с умом, а закреплены просто намертво. Сеть продольных и поперечных соединений и вправду могла бы удержать маму от провала, но лишь до поры до времени — к гадалке не ходи.

Наверху звонит телефон.

Такер не объявлялся с тех пор, как закончил с полом. Злится на меня, стало быть, раз целые сутки на связь не выходит.

Опять звонок.

Наберу его позже, зашлю респект. Руки у него откуда надо растут, конечно.

Телефон продолжает надрываться.

— Гилберт занят! — кричу я снизу.

Никакой реакции. Из-за этого звяканья-бряканья отшвыриваю в сторону грязное шмотье. Поднимаюсь вверх по лестнице и походя ору: «Обожаю эту семейку!» Хватаю трубку кухонного телефона:

— Гилберт у аппарата!

— Позовите, пожалуйста, Эми.

— Эми!

Мой голос заглушается маминым храпом.

— Эми! — Выглядываю в окно на задний двор, где Эми начищает гриль для бургеров. Поднимаю оконную раму. — К телефону!

— Кто там?

— Я почем знаю. Сама спроси!

— Узнай, пожалуйста. У меня от гриля все руки в саже.

— Кто ее спрашивает?

— Издевки тебе не к лицу, — говорят на том конце.

Не понял. Где я издеваюсь?

— Ты прекрасно знаешь, кто я.

— Это вряд ли.

— Отлично, просто замечательно. Ну спасибо, Гилберт Грейп.

— Ой. По телефону у вас совсем другой голос.

— Все из-за той девчонки, да? Которая из Мичигана, по городу о ней только и разговоров. Это ведь из-за нее, да?

— Жаль, что все так обернулось, — отмазываюсь я.

— Ничего тебе не жаль.

Прислушиваюсь к помехам на линии, не знаю, о чем с ней говорить.

— Я, вообще-то, Эми звоню.

— Ах, ну да. — Прижимаюсь лицом к москитной сетке. — Эми, это миссис Карвер!

Зайдя в дом, Эми берет трубку и прижимает ее к уху правым плечом:

— Привет, Бетти. Правда? Угу. Право, стоило вам так хлопотать. Дайте-ка возьму карандаш.

По ходу разговора я понимаю, что миссис Карвер хочет надиктовать Эми рецепт курицы. Повесив трубку, она бормочет себе под нос: «Ну до чего ж приятно!» Эх, знала бы моя сестрица предысторию.

Возвращаюсь в подвал.

Заливая хлоркой кучу с белыми вещами, я думаю: выбелить бы из моей жизни все дни, проведенные с миссис Карвер. Смыть бы их раз и навсегда, а свой первый поцелуй сорвать с губ Бекки.

Проверяю уровень температуры в сушильном барабане, где крутится цветное белье. Затем пробираюсь сквозь паутину из балок, поддерживающих мамин зад. На одной из них синей ручкой Такер накорябал: «Потому что я люблю Бонни Грейп».

Из подвала я поднимаюсь по лестнице, которая то скрипит, то ноет. Мама больше не храпит. По телику идут вечерние новости. Свалю-ка я из дома, пока Лэнс Додж не сообщил что-нибудь важное. Подхожу к Эми и говорю:

— Не хочется мне сегодня бургеров.

— Чего это вдруг?

— Просто не хочу.

— Эллен на работе, так что будем только Арни и мы с мамой.

— Да знаю я.

— Гилберт, останься и поешь с нами. Терпеть не могу, когда ты не ужинаешь дома.

— Есть еще дела. Столько всего навалилось.

— В последнее время каждый день что-нибудь наваливается.

— Ну да.

Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, она говорит:

— Школу сожгут.

— Не понял.

— Школу решили сжечь. В эту субботу. Через два дня.

— Ты шутишь. — Меня как ошпарило.

— А чего ты удивляешься, Гилберт? Все знали, что когда-нибудь это случится. — Эми явно предвкушает. — В свежем «Эндора экспрессе» напечатали план мероприятий по сожжению.

— План мероприятий?

Эми перечисляет все пункты в хронологическом порядке. Потеряв дар речи, стою как вкопанный.

— Кто-то из нас двоих должен сводить туда Арни. Мне нужно знать уже сейчас, чтобы спланировать готовку и трансфер из аэропорта для Дженис. Она прилетает в Де-Мойн в субботу утром. Так что выбирай.

Я только передергиваю плечами.

— Гулянья пройдут по высшему разряду.

В ответ я молча направляюсь к своему пикапу.

На водительском сиденье торчит Арни. Я делаю ему жест, мол, проваливай. Он не шевелится — приходится выволакивать его из кабины за ноги, и теперь он сидит на лужайке, выдирая целыми пучками иссушенную солнцем траву.

— Оставь в покое траву! — рявкаю; ноль реакции.

Я сматываюсь.

Мать Такера, златовласая Рут Энн с ленивым глазом, объясняет, где найти ее сына. А потом спрашивает:

— Как дела дома?

— С мамой все в порядке, спасибо.

— Может, как-то помочь?

— Нам ничего не нужно, — отвечаю я.

Вдруг ее глаза загораются, и она выдает:

— А ты пойдешь смотреть на сожжение…

— Всего доброго. — Не дав ей договорить, я сажусь в пикап.

Нахожу Такера у рекламного щита «Здесь будет „Бургер-барн“». Паркуюсь неподалеку. Из машины Такера — на нем футболка с принтом большой пивной банки — орет какой-то хеви-метал. Глянув на меня мельком, без тени удивления или радости, он снова переводит взгляд, уже злорадный, на стройку, где рабочие в конце смены укладывают и грузят инструменты.

Подхожу к его тачке. Музло грохочет. В мою сторону Такер даже не смотрит, он сидит с очумелыми глазенками, впившись руками в руль. Я протягиваю руку, чтобы приглушить громкость, но он перехватывает меня за запястье.

— Спасибо! — кричу я.

Меня он не слышит. Машет рукой рабочему, но тот и в ус не дует.

— СПАСИБО!

Теперь расслышал, но все равно не реагирует. Резким движением я все-таки дотягиваюсь до ручки громкости на его магнитоле и скороговоркой выдаю:

— Спасибо-за-пол-отличная-работа-спасибо-наша-семья-тебе-очень-благодарна-так-что-вот-еще-раз-спасибо!

Такер еле сдерживает улыбку.

— Да, каюсь. Я недооценил твой труд. Извиняй, братан.

На этом слове его передергивает. Брататься, похоже, еще рановато.

— Думаешь, все так просто? Ты такой толкаешь речь, и я перестаю чувствовать свою никчемность? Ты думаешь, что я такой: хоба — и забыл всю э-э-э боль, вот так э-э-э на раз-два?

Вообще-то, было бы неплохо. Так я и говорю.

А Такер мне:

— Фигушки.

Какое-то время мы сидим в тишине, будто на поминках.

Смотрим, как со стройплощадки уходят последние рабочие. Такер от души им сигналит. Я затыкаю уши, но мужики по-прежнему даже бровью не ведут.

— Четкие ребята, — говорит он.

— Правда?

— Очень толковые. Настоящие профи.

— Надо же.

Открыв дверцу, Такер выходит из машины, чтобы осмотреть стройку вблизи. Иду за ним.

— В понедельник они заливали фундамент. Но я все профукал из-за твоего пола.

— Кстати, еще раз спасибо, — вставляю я.

Он щурится, как будто не может поверить, что я действительно раскаиваюсь. И продолжает:

— Сейчас уже можно ставить каркас, а к субботе все будет готово для монтажа крыши. Прикопаться не к чему.

— Что есть, то есть.

— Наш «Бургер-барн» будет точь-в-точь как самое первое кафе в Буне. Между прочим, у них больше пятнадцати закусочных раскидано по Айове, Небраске и Миссури. Растущий и успешный проект. А эта задумка — ну что все филиалы «Бургер-барн» сделаны под копирку, меня просто… просто… э-э-э…

— Впечатляет, конечно. И обнадеживает.

— Во-во. Прикинь, заходишь ты в кафеху и точно знаешь, чего ожидать. Знаешь, к чему готовиться. По сути, это главная проблема нашего мира. Ты не знаешь, чего ожидать. — Мы с Такером идем к тому месту, где, по моим прикидкам, будет задняя сторона ресторана. — Вот, к примеру, именно здесь будет мармит для картошки фри. Там — стойка для гамбургеров. А где-то тут — миксер для молочных коктейлей.

Такер продолжает распинаться о всяких подробностях, о том, что для Эндоры «Бургер» станет новым местом притяжения и что он, Такер, видит себя в эпицентре происходящего.

Я прерываю его разглагольствования, мол, в субботу сожгут школу.

Такер замолкает. И тут же говорит:

— Да знаю я, Гилберт. Целое событие из этого делают. Пожарная техника притащится из самого Мотли.

Не свожу с него глаз. И тут на меня как накатило. Говорю, а у самого голос дрожит:

— Нашли повод для веселья. Ну прикинь, да?

— По мне, так нечего распыляться на всякие облезлые хибары. Я за будущее. А будущее — это «Бургер-барн». Ты мне кайф пришел обламывать, что ли? Хочешь мне весь день испоганить? Фигос под нос.

И этого человека я еще называю своим лучшим другом.

Перехожу пустое шоссе и запрыгиваю на горячий капот своего пикапа. Такер не спешит — все еще шарахается по стройке. Издали кажется, что он отскакивает от поверхности Луны, как Нил-самый-крутой-астронавт-Армстронг. Мимо со свистом проносятся несколько фур с прицепами и легковушка без глушителя. Такер идет к своей тачке, лыбится, но смотрит исподлобья:

— Ну покеда, Гилберт.

— Эй, погодь…

Он останавливается. Знает ведь, что я не просто так приперся.

— Это… как там, — продолжаю я, — не хухры-мухры. — И делаю жест в сторону стройплощадки. — И для тебя это реально важно, да? Сколько ты ждал своего часа, и поверь, Такер, каждый дурак поймет: вот оно. Ну в смысле, это офигенно. Неделя-другая — и тут будет толпиться народ, а ты будешь всех кормить… и в общем… по-моему, это круто… что ты стал такой… ну ты понял…

Я распинаюсь, а Такер помалкивает. Фиговый из меня лицедей.

Наконец он произносит:

— Она не такая, как ты себе напридумывал.

— Ты о чем?

— Я ее раскусил. Позвал, значит, на свиданку. А она такая: «Не-а». Ну, облом так облом, бывает, правда? Но. Ей мало показалось — еще и выпендрилась: «Птица рыбе не чета».

«Жесть», — подумал я.

— И как по-твоему, Гилберт, рыба — это про кого? Кто из нас рыба?

Пожимаю плечами:

— Слушай, Такер, у девчонки явно мозги набекрень, и вообще ты заслуживаешь лучшего.

— Думаешь, я сам не допер?

— Ты заслуживаешь лучшего. Ты, конкретно.

Такер впивается в меня глазами. Он-то давно смекнул, что у меня на нее виды.

— Гилберт.

— Да, братан?

— Она гостит в старой халупе семейки Лалли. — У него аж горло перехватило. На глазах слезы выступили.

— А?

— В халупе Лалли, говорю!

— Хм.

— Мне еще раз повторить, Гилберт? Непонятно, что ли, выражаюсь?!

— Да нет, понятно, понятно.

— И там тебя ждут.

Я сказал спасибо, а он уже движок завел. Опустил стекло, высунулся и кричит:

— Большую ошибку делаешь!

Халупа Лалли — это в пяти кварталах от центральной площади, строение восьмое или девятое от водонапорной башни. Одноэтажный домишко, обшит металлическим сайдингом, — похоже, сейчас все с ума посходили: эта штука нарасхват идет.

Проезжаю мимо — велосипеда Бекки не видать. Три ездки туда-обратно. Дома вроде никого, во дворе все запущено. На четвертый, и последний круг пошел — и вижу: с крыльца мне какая-то старушенция машет, чтобы остановился. Ну, останавливаюсь.

Кричит мне:

— Вы, стало быть, Гилберт Грейп!

Сама костлявая, в чем только душа держится, а голосина — я прямо ошалел — как иерихонская труба.

— А я — бабушка!

Припоминаю, что видел ее тогда под водонапорной башней. Рядом с Бекки топталась.

— А, вечер добрый.

— Завтрак в восемь!

— Что, простите?

— За стол садимся. В восемь утра. Можно завтра вас ожидать?

Киваю, хотя мыслей никаких.

— Тогда до завтра, Гилберт Грейп, утром свидимся. Будем ждать!

27

С половины шестого утра я на ногах, дважды побрился, хотя растительность у меня — пух один. Несколько раз причесался: то обычным порядком, на косой пробор, то более дерзко — на прямой, а волосня какая в школе была, такая и сейчас. Оставил в итоге как обычно. А до этого так долго в душе намывался, что сейчас кожа на руках и ногах аж трескается от сухости. Для благоухания решил не смывать слой мыла: хожу теперь, как в пластик затянутый. Зубы почистил на совесть, прошелся зубной нитью, да еще ногтем пошкрябал желтый налет у основания резцов.

Позаимствовал у Эми наручные часы. На них без сорока секунд восемь, а я аккурат паркуюсь перед халупой Лалли.

Дважды чихаю — и бабушка Бекки отпирает мне дверь:

— Доброе утро, мистер Грейп.

Захожу в дом, где не повернуться от всяких безделушек, камешков и старинных фигурок.

— Располагайтесь, — говорит, а сама направляется в кухню.

Утопая в мягчайших подушках, сижу на старом диване с бело-голубой обивкой. Разглядываю тесную гостиную. На верхней крышке пианино — кружевные салфеточки и статуэтки животных: оленей, барашков, собачек. На книжном шкафу стоят фотографии. Бекки в младенчестве. Бекки — второклашка. Бекки — ученица предвыпускного класса. Бекки в розовом гимнастическом трико и с жезлом в руке. Бекки и ее родители: простецкого вида, ничем не примечательные люди. С каждого фото она смотрит пронзительно, будто из другого мира.

По дому плывет утренний аромат жареного бекона. Свешиваясь через подлокотник, заглядываю в кухню. Стол уже накрыт. В центре — кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, а рядом петух — подставка для салфеток. Нигде в доме не орет телевизор, и эта тишина бьет мне по ушам.

Минуты тикают; наконец меня приглашают к столу. Занимаю место, на которое указывает бабка. Она же наполняет соком мой стакан:

— Кофейку?

— Да, пожалуйста, мэм.

Старческие руки с бурыми пигментными пятнами льют мне в чашку кофе.

Бабушка улыбается.

— Омлет будете?

— Не откажусь, мэм.

Разбивая яйца, она отправляет скорлупки в раковину. Затем буквально на секунду выскакивает в коридор. Вернувшись к плите, помешивает вилкой яичную смесь на сковороде. Вот и готово. Мне подают еще бекон и тосты из белого хлеба, которые я скромно мажу клубничным джемом.

И только я нацеливаюсь сделать первый укус, как в кухне появляется Бекки: на ней шорты и футболка, в уголках глаз — мелкие крупицы сна. Растрепанная, как дикарка, и слегка припухшая, смотрит на меня и щурится от света: как пить дать, только что проснулась. Замечает мои аккуратно расчесанные пряди, полосатую рубашку, беззвучно смеется и вздыхает: дескать, ну даешь, Гилберт. И устремляется мимо меня, в санузел; снова тикают минуты, и наконец за дверью спускают воду. Возвращается: все такая же растрепанная и заспанная.

— Гилберт прекрасно выглядит, ты согласна, Бекки?

— Нет.

— Бекки!

— Ну разумеется, он выглядит прекрасно. Но мне, бабуль, по душе, когда он с виду небрежный, словно застигнут врасплох.

Наливает себе кофе. Передо мной омлет, в который бабушка, похоже, бухнула десяток яиц, гора бекона и подсушенных ломтиков хлеба, а мне кусок в горло не лезет.

— Бекки у нас по утрам ничего не ест, Гилберт. А я, напротив, люблю плотно позавтракать. Так что спасибо вам за компанию, потому как… да просто спасибо…

— Вообще-то, я и сам обычно не завтракаю, — отвечаю я.

— Ну и дела! Неужели аппетита нет?

— О, как раз наоборот. Просто у нас дома на еде будто свет клином сошелся.

— Я слышала, ваша мама…

— Именно, — прерываю я.

Жую омлет.

— Знаешь, что я думаю, бабуль?

Бабушка замирает и переводит взгляд на Бекки:

— Я думаю, что Гилберт старается произвести хорошее впечатление.

Еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть: «А КАК ЖЕ ИНАЧЕ?!» — но, промокнув рот салфеткой, только пожимаю плечами: мол, «да не так чтобы очень».

— Бекки, радость моя, вполне естественно, когда человек хочет произвести хорошее впечатление. Нам должно быть лестно, что юноша стремится быть на высоте, — значит, он ценит наше общество.

Проглотив кофе, Бекки встает из-за стола, топает куда-то по коридору (надо понимать, к себе в комнату) и с пачкой сигарет выходит на крыльцо. Из кухни ее не видно — до меня долетает только табачный дымок.

Подъедаю все дочиста. Впервые за столько лет.

— Эндору нынче не узнать, как и все остальное.

Из бабушкиного рассказа я узнаю, что уехала она тридцать пять лет назад, а потом решила вернуться, чтобы доживать тут свой век. Моих родителей помнит еще молодоженами, хотя близко их не знала. Ее дочь с зятем, продолжает она, решили отправить сюда Бекки на лето. Потом вдруг спрашивает, не кажется ли мне, что за окном собирается дождик. Я отвечаю: это, дескать, было бы очень кстати, потому как фермеры того и гляди останутся без урожая. А сам в свой черед рассказываю ей про наши домашние дела, о том, что приближается день рождения моего младшего братишки и мы по такому случаю готовимся устроить праздник и родственный сбор.

— Чудесная затея, — умиляется бабуля, но я-то нутром чую: до добра эта затея не доведет.

Разговор переходит на историю бабушкиной жизни; среди прочего я узнаю, что родители Бекки разводятся, причем с ее же подачи, и тут бабушка мне — как обухом по голове:

— Вообразите, Гилберт: нашей Бекки едва исполнилось пятнадцать лет.

— Угу. Хм.

— В ней еще играет детство.

— Ну, это не всегда связано с возрастом.

— Однако пятнадцать есть пятнадцать.

— Согласен, мэм.

А на языке вертится, что есть у меня одна знакомая, жена некоего страхового агента, которой уже под сорок, а детство в ней играет так, как Бекки и не снилось.

— Надеюсь, вы будете относиться к ней бережно и не станете принуждать к таким поступкам, до которых она еще не доросла.

По всей вероятности, я машинально киваю в знак согласия, и у бабули это вызывает улыбку. А у меня путаются мысли. Пятнадцать лет. Ну ты и клоун, Гилберт.

Мне срочно нужно в туалет. Вместо того чтобы отлить стоя, плюхаюсь на сиденье унитаза. А все потому, что каких-то пару минут назад на нем сидела Бекки, без трусиков. Возможно, более близкого контакта с ней у меня и не случится.

Завтрак окончен, говорю бабуле спасибо. А она отвечает: как, мол, хорошо, что мы достигли взаимопонимания.

— Конечно, мэм.

С этими словами я выхожу из дома. Бекки даже не помахала мне на прощание. Я уже тяну ручку своего пикапа и только тогда слышу девичий голосок:

— Не хочешь прогуляться?

— Хм. Ну можно.

Бекки надевает теннисные туфли; мы выдвигаемся. Позади остались домов шесть, и только сейчас она заговорила:

— Гилберт.

— Чего?

— Возраст — хитрая штука. Довольно обманчивая.

— То есть?

— Вот ты годами взрослее меня. Но в плане всего остального…

— Я бы попросил.

— В плане всего остального ты не такой уж и взрослый.

Мы слоняемся по улицам, а Бекки все гнет свое. В конце концов прошу ее сменить тему, и тогда она говорит:

— Твой дружок… темные волосы, нос картошкой… невысокий такой…

— Такер?

— Приглашал меня на свидание.

— Знаю. Он рассказывал.

— Наверное, злится?

Я пожимаю плечами:

— Пожалуй, точнее будет сказать разочарован.

Если честно, еще точнее будет сказать, что Такер просто убит.

— Твой друг сильно заблуждается на свой счет.

— Ты так думаешь?

— Да, именно так.

Идем дальше. Бекки трет глаза, чтобы прогнать дремоту. Сонники падают на землю, а меня так и тянет подобрать их и сохранить, как я сохранил арбузные косточки.

Вчера утром разбудил меня непонятный запах, которым, как удалось выяснить, шмонило из-под кровати — от завернутого мною в пакет арбузного ломтя. Он уже протух и пошел зеленой плесенью. Зажимая нос, я выковырял семечки, сложил в бумажный стакан и оставил на прикроватной тумбе, а уж потом отправил плесневелую мякоть в мусорное ведро.

Бекки потягивается. Руки взмывают так высоко, что из-под футболки выглядывает бледный, плоский живот. На выдохе руки бессильно повисают вдоль туловища, и футболка расправляется сама собой.

— Моя бабуля тебя приняла.

— Рад слышать.

Я изображаю улыбочку, и мы шагаем дальше.

— Она всех без разбора принимает.

28

Когда мы идем по Саут-Мейн к площади, проезжающие мимо автомобили притормаживают и из окон на нас исподтишка пялятся любопытные. Смотрю на полосатый, как карамельная трость, цилиндр, вращающийся у входа в парикмахерскую Ллойда. Спирали крутятся снизу вверх. Ллойд стрижет Бадди Майлза и глазеет на нас через витрину. Ллойд — мужчина чуть за пятьдесят, волосы напомажены, нос крючком — как и многие, запал на Бекки. Под таким количеством посторонних взглядов ощущаю себя как один из братьев Кеннеди, или Элвис, или — в меньшей степени — как Лэнс Додж в каком-нибудь гипермаркете Де-Мойна.

Бекки вышагивает в мягкой, легкой футболке, под которой при малейшем дуновении ветра обозначаются соски.

Мы идем медленно, и тыльная сторона моей левой ладони легонько задевает, а затем и подталкивает ее пальцы в надежде, что Бекки возьмет меня за руку.

— Виноват. — Притворяюсь, что это случайность.

— В самом деле?

— Конечно. Я, например, терпеть не могу, когда меня толкают.

— Вот только врать не надо, пожалуйста.

— Но я не…

Своей мягкой, гладкой ладонью она зажимает мне рот и смотрит прямо в глаза. Опускаю веки — хочу спрятаться. Она молча идет дальше. Стою зажмурившись. Хочу верить, она меня окликнет, но от нее — ни звука. Чувствую, она удаляется; мне ничего не остается, кроме как открыть глаза и поспешить следом.

Догоняю ее и слышу:

— Вчера твоя мать проявила большое мужество.

Не могу сдержать смех.

— Думаешь, я шучу, Гилберт?

— Сам не знаю, что я думаю. Но слово «мужество» как-то на ум не приходит.

— А как бы ты сказал?

— Ну… наверное, сказал бы… что мать… выросла над собой.

Со смеху падаю на колени, ржу — сил нет. Бекки молча выжидает. В конце концов я успокаиваюсь, делаю серьезное лицо и встаю. Тычу пальцем в сторону «Сливочной мечты».

Подходим; я стучу в окошко приема заказов. Эллен отрывает взгляд от журнала, но, завидев меня, возвращается к чтению. Стучу громче, но она даже окошко не открывает, чтобы принять заказ. Пытаюсь привлечь внимание Синди Мэнсфилд, но та в другом конце зала треплется по телефону, наверняка со своей мамашей Кармен, которая владеет половиной этого заведения. Синди меня не замечает.

Дверь открывается со звоном колокольчика. Эллен поднимает взгляд, ожидая увидеть меня, но видит стоящую перед ней Бекки. Она быстро захлопывает журнал, встает, поправляет волосы и умудряется сбить коробку вафельных рожков. Бекки заказывает для нас двоих. Трясущимися руками Эллен украшает ванильный рожок цветной обсыпкой и беспрестанно хихикает.

Прижимая к уху телефонную трубку, Синди изучает Бекки оценивающим и осуждающим взглядом. Эллен закончила возиться с рожком и наливает большой стакан апельсиновой газировки. Бекки терпеливо ждет: она относится к Эллен как к равной. Синди вешает трубку и сдвигает в сторону окошко:

— Ты тоже можешь прийти, Гилберт.

— Куда?

— Четвертого июля мы собираемся на замечательную молодежную тусовку с пикником и чтением Библии. Эллен уже дала согласие. Я сказала — пусть и тебя приводит.

— Нет, спасибо.

— Там все будет очень…

— Не сомневаюсь.

Звякает колокольчик — это на улицу выходит Бекки. Протягивает мне шипучку. Делаю глоток. По лицу течет пот — на улице адское пекло. Я стою, разве что не прижимаясь лицом к Синди, но не потому, что стремлюсь к сближению, — просто подставляю голову под струю холодного воздуха из кондиционера. Эллен вернулась к чтению журнала. Упорно делает вид, что ее не колышет внешность Бекки. Синди продолжает талдычить насчет «тусовки», но я ее не слушаю: увлекся подсчетом слоев косметики на ее физиономии. Чем более набожны местные дамочки, тем гуще красятся. Сдается мне, это на случай скоропостижной смерти: чтобы предстать перед Господом в наилучшем виде.

— Синди, познакомься с моей подругой. Ее зовут…

— А, привет.

— Ау, Эллен! — окликаю сестру. — Хочу тебя познакомить…

— Я статью читаю, как раз на середине…

— Хочу тебя кое с кем познакомить.

— Минуту.

Бекки дергает меня за рубашку — мол, пошли отсюда. Поднимаю на нее глаза: стоит, скрестив ноги и обхватив губами рожок.

— Пока, Синди, — говорю.

— Ну, так ты придешь на нашу библейскую тусовку? А?

Отходя, пожимаю плечами, типа «Точно сказать не могу, но, вероятно, навряд ли».

Идем дальше. Я интересуюсь: рожок — это ее завтрак? Она молчит. Доедает рожок, берет мой бумажный стакан, чтобы глотнуть апельсиновой шипучки, и говорит:

— Неприятно.

— Что?

— Сам знаешь.

Смотрю на Бекки: мол, о чем ты?

— Гилберт, я тебя умоляю. Все девушки в этом городе видят во мне какую-то угрозу, соперницу что ли, и совершенно напрасно. Твоей сестре необходимо ощущать себя первой красавицей. Я за нее рада. — Она не останавливается. — Понимаю, тебе обидно. Но помогать с твоей местью — это не мое.

Дальше идем молча.

Минут через пятнадцать признаюсь, что был не прав.

— Извини, — говорю.

Мы уже на Норт-Мейн, газировка закончилась. Сказав Бекки: «Секундочку», я метнулся к страховому агентству «Карвер», чтобы выбросить бумажный стаканчик. У входа припаркован «форд-фермонт» мистера Карвера, на двери табличка «Закрыто». Странно. Слышу внутри какое-то шевеление, заглядываю в офисное окно. Жалюзи опущены не полностью: смотрю в эту щель. Слышу женский стон, потом мужской. Прижимаюсь к стеклу, а то плохо видно. У Мелани на рабочем столе горит лампа. Сама Мелани завалилась спиной на стол, юбка задрана. Мистер Карвер со спущенными штанами стоит ко мне задом. Наяривает что есть мочи; тело Мелани содрогается от каждого толчка.

Бекки спрашивает:

— Что ты там высматриваешь?

Делаю ей знак типа «ш-ш-ш».

Направляется ко мне — интересно же.

Тут Мелани запрокидывает голову, испуская глубокий стон. У нее с головы сползают волосы — держатся на какой-то заколке, от силы на двух. Это же парик. Господи. Мелани носит парик.

Мистер Карвер проникает все глубже, хлюпанье становится все громче.

Бекки трогает меня за плечо. Я отскакиваю. Она спрашивает:

— Ну, что там такое?

— Да вот смотрю, есть кто-нибудь на месте или нет. Стаканчик хотел выбросить. Идем.

Стаканчик оставляю на капоте тачки мистера Карвера.

На несколько минут Бекки заводит разговор о своем доме в Энн-Арборе, о подружках, о родителях — те, не хухры-мухры, в универе преподают. Впрочем, я слушаю вполуха: мысли целиком заняты увиденным.

— Что там происходило? — спрашивает она. — Говори толком.

Говорю толком. Описываю, что видел. Она спрашивает: тебе, мол, дурно? Я просто отвечаю: «Нормально» — и говорю, что не хотелось бы прекращать нашу прогулку.

— О’кей, — только и бросила Бекки, дескать, не проблема. Похоже, для нее истинные чувства — вообще не проблема.

Идем дальше: навязчивые образы мистера Карвера, Мелани и ее парика туманят мне мозги.

— Что-то не так, Гилберт?

— Ерунда.

— И все же?

— Да просто у мистера Карвера есть жена. Сочувствую ей, вот и все.

— Какой ты добрый — тебя так трогают чувства ближних.

Это я-то добрый?

Прошли мы, считай, все улицы Эндоры — и не по одному разу. Возле клиновидной автомойки самообслуживания опускаю в автомат три монеты и опрыскиваю Бекки водой. Намокшая футболка облепляет ей грудь. Я незаметно впиваюсь пальцами себе в ляжки, чтобы не сорвать с нее футболку. Потом Бекки тоже опрыскивает меня водой — мы теперь чище любого авто.

После орошения садимся на мокрый тротуар и обсыхаем на солнце. Она начинает расспрашивать о моих прежних девушках; отвечаю, что у меня была всего одна, причем давно и вспоминать неохота.

— Похоже, ты сожалеешь о тех отношениях.

— Типа того.

Бекки говорит:

— А я ни о чем не хочу жалеть. «Сожаление» — это самое невыносимое слово.

По мне, самые невыносимые слова — «семья», «Эндора», «Иисус Христос». Поэтому я отвечаю:

— У меня нет проблем с «сожалением».

Бекки с закрытыми глазами потягивается. Я сижу по-турецки, разглядывая ее гладкую кожу, ее ангельское личико. Она медленно делает вдох и выдох. Глаза по-прежнему закрыты, а мои широко раскрыты и неотрывно смотрят на нее.

Асфальт под нами высох. Мы битый час жарились на солнце, и Бекки не произнесла ни слова.

Вдруг она встает и вытягивает руку над головой. Убеждается, что футболка почти сухая. Складываю руку горстью и прижимаю к себе, чтобы скрыть эрекцию.

— Хочу еще пройтись.

— О’кей, — говорю, а сам не тороплюсь: надеюсь, что стояк пройдет.

— У тебя нос краснеет, Гилберт Грейп.

— Ну, ничего.

По улице на своем грузовике несется Такер. Заметил нас первым. Я помахал — он даже не посигналил.

Шагаем молча — и вдруг Бекки припустила вперед. Отмечаю, какой у нее гладкий бег — будто плывет по ветру. На миг помедлив, она срывает одуванчик и заправляет себе за ухо. Я не спускаю с нее глаз, но сам не ускоряюсь, иду ровным шагом, но и замедлиться не могу.

29

— Вот, — кричу, — моя школа, я тут учился!

Бекки направляется к старому кирпичному зданию под зеленой железной крышей. Пускаюсь бегом, чтобы поравняться.

— Ну и развалюха, да?

— Мне нравится.

— Не может быть, чтобы ты тринадцать лет сюда бегал.

Бекки подходит к ближайшему окну и вглядывается в запыленное стекло. Многие окна разбиты, и вообще школа как была заколочена семь лет назад, как раз летом в год моего выпуска, так и стоит.

— Завтра, — говорю, — ее сожгут.

— Да, я слышала.

— Чтобы добровольная пожарная команда могла поупражняться. Представляешь?

— Самая приметная постройка во всем городе. И ее сожгут. Где справедливость? — У Бекки впервые прорезалось нечто похожее на гнев.

— Что поделаешь, мы живем в эпоху «Бургер-барнов».

— Точно подметил, Гилберт. Сколько лет этому зданию?

— Построено где-то в тысяча девятисотых.

Она переходит к другому окну.

— Моя сестра говорит, завтра тут соберется здоровенная толпа.

— Толпа?

— Да, ожидаются сотни человек. Методистская церковь организует продажу попкорна. Факел поднесет мэр города, Гэпс.

— Извращение какое-то.

— Добро пожаловать в Эндору.

Объясняю, что завтра поеду в Де-Мойн встречать сестрицу, лишь бы только не вдыхать этот дым и не слушать народное гиканье.

— Целый праздник устраивают.

Бекки заглядывает во второе окно, в третье.

— Тут, — говорю, — был пятый класс.

Она поднимает какую-то оконную раму и пытается залезть в окно.

— Что ты делаешь?

— Прощания — важная штука. Надо уметь прощаться.

— С постройкой?

В середине дня Бекки скрылась в здании моей бывшей школы — накануне ее смерти. Следую за ней — выбора не остается.

— Много лет сюда не заходил.

Влезаю в уже открытое окно. Расцарапал живот о кирпичи. В классной комнате задираю футболку и показываю Бекки ссадины: надеюсь, что она поцелует — и все заживет.

— Ничего себе, — говорит она.

— Да уж, — говорю, изображая боль.

Она отворачивается без намека на поцелуй и переспрашивает:

— Пятый класс, говоришь?

— Ага.

Бекки легонько проводит ногтями по запыленной доске. Зажимая уши, кричу:

— Прекрати!

Вижу, она смеется.

— Ничего смешного, — говорю.

Она выходит в коридор, темный и душный. Распахивает двери других классов, заглядывает в бывшую библиотеку, где Мелани со своими рыжими волосами проштамповывала всем книжки.

— Значит, здесь ты учился?

— Ага, ты осматриваешь места, где я получил все свое образование.

Она смотрит на меня в упор:

— Хочешь сказать, больше ты ничего нигде не усвоил?

— Примерно так.

Я смеюсь. А Бекки — нет.

Показываю ей, где с седьмого по двенадцатый класс был мой шкафчик.

— Нас с Лэнсом Доджем, — сообщаю, — разделяло каких-то шесть шкафчиков.

На Бекки это не производит особого впечатления.

— Лэнс, бывало, меня окликал: «Эй, Грейп. Что у тебя за контрошу? А за тест по базовым навыкам? А как?..»

Смотрю на Бекки, но она что-то выводит на пустом, пыльном футляре от какого-то кубка.

— Что пописываем?

Сделав шаг в сторону, она уступает место мне; подхожу. В пыли читается:

ПОМОЖЕМ ГИЛБЕРТУ ПРОСТИТЬСЯ СО ШКОЛОЙ

Обходим те помещения, где находились физкультурный зал / школьный театр / столовка. Здесь самые высокие потолки, и сквозь разбитые окна верхнего света льется солнце. На кафельном полу валяются несколько мячиков для гольфа — мне кажется, с их помощью и расколошматили окна. Баскетбольные кольца сняты, вымпелы и складные столы унесены.

— А однажды Лэнс Додж поднялся на сцену…

— Гилберт, ну какое мне дело до Лэнса Доджа?

— Я все понимаю, но уж больно история хорошая.

— Мне до него дела нет. Он для меня — пустое место.

Бекки протягивает мне кусок мела — видимо, подобрала в одном из классов.

— У меня к тебе просьба. — В ее голосе вдруг появляются чувственные нотки, которые становятся для меня самыми долгожданными. — Выполнишь?

— Конечно, — шепчу я, а сам думаю: наверно, час настал.

Она просит меня переходить из класса в класс и на каждой доске писать «До свидания». Ну или там «Спасибо», или «Буду скучать» — да что угодно. Хочу возразить, но она говорит:

— Сам же потом будешь рад.

Поднимаюсь по лестнице черного хода и начинаю со своего двенадцатого класса, это был кабинет мистера Райхена. Гад еще тот. Озираюсь: зеленая краска облупилась, даже светильники выдраны из стен. Пишу: «Пока, старшеклассники. Гилберт ушел последним». В каком-то из младших классов рисую карикатуру на пердящего Такера — водилось за ним такое. Десятый класс получает от меня витиеватую, заштрихованную букву «Г», девятому достается простенькое «Спасибки». Двигаюсь от восьмого до подготовительного, пропустив только один класс.

Застаю Бекки в физкультурном зале / школьном театре / столовке — она там кружится в танце; сообщаю: «Я — все». Она замирает, лицо и руки потные, волосы кудрявятся. Встряхивает головой; мне в лицо летят капельки пота. Хочу поймать их на язык, но поздно.

— Теперь можем идти?

Бекки улыбается, мы выходим и движемся по грязному, затянутому паутиной коридору. Если предполагалось, что этот опыт меня растрогает или зацепит, то ничего такого не произошло.

В школе пусто и гулко. Мне уже хочется скорее на солнце, на жухлую траву. Я говорю:

— Им бы завтра поаккуратнее с огнем: земля пересохла, трава может вспыхнуть. Какие-то меры предосторожности…

Бекки останавливается и говорит:

— Вот этот класс пропустил.

Замерла у моего второго класса. Здесь был кабинет миссис Брейнер.

— Нет, не пропустил.

Она распахивает дверь. Доска пуста.

— Пошли, а? — говорю.

— Отпусти это.

— Ты о чем?

Она заходит в класс.

— Что-то меня подташнивает, — говорю.

— Неудивительно.

Уставился на Бекки:

— Откуда ты знаешь про этот класс?

Она выдерживает мой взгляд, и у меня глаза опускаются в пол. Обувь ношу сорок четвертого размера. Во втором классе, конечно, размер поменьше был.

— Старая, — говорю, — история.

— Расскажи.

— Нет.

— Пожалуйста. — Она берет мою ладонь в свои.

Ну, не могу я ей отказать. Подхожу к классной доске шириной во всю стену. Жду, чтобы Бекки вышла. Начинаю писать мелом. Половину печатными буквами, половину письменными. Пишу следующее:

Миссис Брейнер из-за Лэнса Доджа ввела правило. Кто попросится в тубзик до звонка, тот всю перемену отсидит в классе. Так вот. 13/10/1973. Эми = выпускной класс, активистка. Ларри = 10-й класс, Дженис = 5-й класс. Я — в этом классе. Во 2-м. Четвертая колонка, второй ряд. Передо мной Такер, слева Л. Додж. У меня дурные предчувствия насчет папы. Так и тянет домой вернуться. Мама уехала с Арни в Мотли — на комиссию. В августе того года его признали умственно отсталым. Мне было тошно. Папа с утра был в хорошем настроении. Улыбался, таскал меня за уши. По дороге в школу Ларри сказал: отец кайфует. А мне все равно было тошно, и я задумал на перемене сдернуть домой. Но на уроке мне приспичило по-маленькому, я коленки сжимал до боли. За 8 мин. до звонка напрудил в штаны. Л. Додж заложил меня миссис Брейнер. Когда все вышли на переменку, меня заперли в классе подтирать лужу. Вскрытие показало, что петля у папы на шее затягивалась примерно в то время, когда я писал под себя за партой. Ха. Ха-ха-ха, хи-хи-хи-хи, ха-ха-ха. Хи-ха.

Мел падает на пол и раскалывается надвое.

Пока Бекки читает мою писанину, вылезаю из окна пятого класса. Жду возле того места, где раньше была катальная горка. Сижу на асфальте и выдираю сорняки, пробившиеся сквозь трещины. Рука ноет от этого писательства. Всю доску сплошь исписал.

Бекки тоже вылезает из окна, идет в мою сторону. Я на нее не смотрю. Она не лезет ни с объятиями, ни с утешениями.

— Говорят, ты плакал в голос. Говорят, сидел в глубоченной луже и завывал.

Я молчу.

— Многим это запомнилось. Вой умирающего зверя. Многие этого не забыли, Гилберт. Да тебя и самого это преследовало все школьные годы. Так?

Я только пожимаю плечами. Бекки меня допрашивает, как следователь.

— А миссис Брейнер вдобавок оставила тебя после уроков, точно?

В ответ киваю.

— И что ты обнаружил, когда прибежал домой?

Отвожу глаза.

— Что твоего отца уже выносят из дома. Верно?

Не поворачивая головы, встаю, отряхиваю прилипший к ногам гравий. От мелких камешков остались вмятины.

— На похоронах никто не видел твоего горя. Никто не видел твоих слез.

Поднимаю на нее глаза.

— Ты этим горд.

Это так, но я помалкиваю. Она сверлит меня взглядом. Крепко зажмурившись, начинаю хохотать. Пронзительно, аж трясусь, сморщился весь.

— Гилберт.

Хохочу. От души хохочу и хохочу.

— Гилберт.

Опять смех. Уже напряженный.

— Никто не помнит, когда ты в последний раз плакал…

Но тут уже пускаюсь наутек.

— Гилберт, постой.

Я даже не оглядываюсь. Мчусь, как нахлестанный. Срезаю путь по чужим участкам, перемахиваю через забор Хойсов. Перебегаю Мейн-стрит, дальше — мимо бакалеи Лэмсона, мимо кафе «Рэмп». Напрямик через задний двор Меффордов, но там спотыкаюсь об их ванночку для птиц.

Дома взлетаю наверх и забиваюсь к себе в комнату. Вытираю вспотевшие ноги, руки… мокрым лицом зарываюсь в подушку.

Вечером отказываюсь от ужина. С наступлением темноты не спускаю глаз с окна. Дверь надежно приперта ящиками комода.

Сейчас уже ночь; баррикаду не убираю. Гляжу в окно: высматриваю мерцание спички, костерок в долбленом арбузе, хоть какой-нибудь знак от нее, подобие белого флага.

Так и не дождавшись никакого знака, засыпаю.

30

Суббота, первое июля (через пятнадцать суток — день рождения нашего слабоумного), на часах — семь часов сорок с лишним минут утра; еду в муниципальный аэропорт Де-Мойна встречать сестрицу-стюардессу, она же психологиня.

Оказавшись примерно в миле от нашего городка, решаю все же проехать мимо своей бывшей школы. Казалось бы, вчерашнее «прощай» было последним, но меня так и тянет увидеть ее хоть одним глазом, под занавес.

На тринадцатом шоссе разворачиваюсь, да так, что покрышки визжат.

За целый квартал вижу, что туда уже группками стекается народ. Сожжение назначено на десять утра, но сейчас уже с полсотни человек собралось. На меня накатывает дурнота; закладываю еще один крутой вираж — и прочь из города.

Хорошо, что есть времечко остановиться и слегка размять ноги. Торможу на окраине Эймса, возле «Бургер-барна». Снаружи — стилизованный амбар, с черно-бело-красной вывеской, которая вечерами подсвечивается. Захожу, осматриваюсь. Вся еда — с бумажным запахом, от оранжево-синих стен кружится голова, за стойкой — мальчишка с брекетами: помирает, как хочет развести меня на заказ. Сдается мне, схожую работенку подыскивает для себя Такер. Мальчишка меня поторапливает, а поскольку он не снял микрофон, это разносится на весь зал: «Сэр, вы готовы сделать заказ? Да-да, вы, сэр, заказывайте!»

Выхожу оттуда, как в тумане… в дверях чуть не налетаю на молодую пару, толкающую коляску с пухлым младенцем, и говорю:

— Не ту постройку сжигают.

И, только усевшись за руль, соображаю, что новоиспеченные родители ни сном ни духом не ведали, о чем я говорю. Моя паранойя раздувается до таких масштабов, что на протяжении нескольких миль я все время смотрю в зеркало заднего вида — не гонятся ли за мной копы с мигалкой? А что, той парочке ничего не стоило меня заложить: дескать, на выходе из «Бургер-барна» замечен молодой субъект, небритый, в грязной одежде и с замашками поджигателя.

Умчался на приличное расстояние, но пока ни сирены, ни мигалки, ни задержания.

Приехал я на час раньше и решил покататься по центру Де-Мойна. Вот гигантские здания, огромные автосалоны и больницы размером, пожалуй, с Москву. А вот Эквитабл-билдинг, некогда самое высокое здание в Айове. Когда отец возил нас с братом Ларри в Де-Мойн, он всегда говорил, что это самый высокий небоскреб во всем штате, и почему-то всякий раз я чувствовал свою исключительность, разглядывая вместе с отцом и братом нечто исключительное.

Вижу купола капитолия: огромный золотой и четыре зеленых поменьше.

В такую жару на улицах ни души. В деловом районе Де-Мойна, этом удивительном месте, между зданиями построены крытые переходы. Так что ни покупателям, ни бизнесменам не нужно выходить на жару. Я проезжаю под одним из таких переходов и сквозь тонированное стекло вижу людское кишение. Ну, то есть народ мельтешит внутри, в прохладе кондиционеров, зато тут, снаружи, улицы Де-Мойна — все мои.

Проезжаю мимо большого, относительно нового концертного зала под названием Общественный центр, где выступают важные шишки. Через дорогу — музей под открытым небом, там есть одна гигантская скульптура. Это лежащий на боку каркас зонтика. Выкрашенный в зеленый цвет. От ливня под ним не укроешься: это же не что-нибудь, а произведение искусства.

В аэропорту за автоматическими дверями ожидает Дженис в синей синтетической форме стюардессы. Подъезжаю. Вижу: разочарована.

— Я думала, за мной Эми…

— Облом, — говорю.

Закидываю ее синий чемодан в кузов пикапа.

— Неужели нельзя было приехать на «нове»?

Дженис не переваривает мой пикап. Она в принципе питает отвращение ко всем грузовым автомобилям, так как много раз теряла невинность в таких же точно пикапах.

У меня на языке вертится «Сейчас пешком пойдешь», но Дженис с наигранной нежностью лезет обниматься. Ручонками едва шею мне не сломала, а туловище на полметра отклячила.

— Хорошо выглядишь! — говорит.

А я, естественно, душ утром не принял, не побрился, шмотье не сменил. Ни один человек в здравом уме — разве что отъявленный лгун — не сказал бы, что я хорошо выгляжу.

Моя сестра Дженис хочет сравняться красотой с Эллен, а заботливостью — с Эми, но застряла где-то посередине. Потому она и лезет из кожи вон; потому и дорога до дома кажется нам вечностью.

— Кто бы мог подумать, что за мной приедешь ты. Чем обязана такой чести?

Я собираюсь сказать правду: городские власти сжигают нашу старую школу, то-сё, но не успеваю и рта раскрыть, как она произносит:

— Небось, хочешь денег в долг попросить.

— Еще чего!

— Ой-ой-ой… сбавьте тон, молодой человек. Оставь свой характер при себе, нечего на мне срываться.

Я помалкиваю. А мысли так и мечутся. Да, перехватить деньжат было бы очень кстати. Надыбать тысчонку — и можно перебраться в Де-Мойн, а там начать новую жизнь, взять новую фамилию. Но к Дженис на поклон не пойду, хоть убей.

Сбросив скорость в окрестностях Де-Мойна, подъезжаем к бензоколонке по черному грохочущему отбойнику. «Бинг-бинг, бонг-бонг» превращается в «БИНГ-БИНГ, БОНГ-БОНГ». Прямо стереозвук, честное слово. Давлю на тормоз и зажимаю уши. Дженис смотрит на меня, как на придурка. Впрочем, к такому взгляду я давно привык. Она выбирает из множества кредиток самую пеструю и протягивает заправщику, а сама, прихватив дорожный чехол с одеждой, шествует в дамскую комнату сбоку от заправки. Угодливый заправщик провожает ее глазами, оценивает задницу и предается фантазиям. Бак наполняю сам. Вскоре появляется Дженис в одном из своих излюбленных нарядов в стиле «кантри-энд-вестерн». На ногах сапоги из ящерицы или гремучей змеи, а может, вообще из броненосца. В руках — черная ковбойская шляпа.

— Вот так-то получше будет.

Она это серьезно?

Кидает чехол назад и вспрыгивает на пассажирское место, прекрасно понимая, что от входа на нее пялится мужская компания. Закручиваю колпачок бака; возвращается заправщик с кредиткой на таком специальном подносике, чтобы клиенту сподручней было подписывать чек. Подходит к моей сестре чуть ли не вплотную и едва не задыхается, так щедро она полилась духами и лаком для волос. Дженис элегантным росчерком выводит свое имя с огромной заглавной буквы, а точку над буквой «i» заменяет крошечным сердечком.

По пути посвящаю Дженис в семейные дела. Каждую новость начинаю словами «Твой слабоумный брат», «Твоя моржиха-мать», «Твоя инфантильная сестрица».

— Перестань. Тебе они тоже родные.

— Не. Это вряд ли.

В знак протеста Дженис открывает голубую сумочку и достает длинную, тощую коричневую сигарету.

— У тебя практически все во мне вызывает отторжение?

— Практически все, — отвечаю я.

Если закуриваешь коричневую сигарету, не стоит спрашивать у Гилберта Грейпа его мнение.

На много миль умолкаем.

— Арни еще жив?

— Да, — отвечаю.

— Хорошо.

Сестра нащупывает тему для разговора. Через пару секунд врубаюсь в смысл ее вопроса и говорю:

— Боже мой. Совсем забыл. На самом деле он умер.

— Когда?

— С месяц назад.

— Как прошли похороны?

— Как по маслу.

— Много народу пришло?

— Весь город.

Представляя себе похороны Арни, мы всегда воображаем кучу народу.

Я прямо вижу, как подставляю плечо под его гроб, и тут Дженис разражается тирадой о готовности к неизбежному. Разжевывает то, что я и без нее знаю: наш братик прожил намного дольше, чем ожидалось.

— Безусловно.

— Мы бы только обманывали себя, думая, что…

— Безусловно.

В воздухе, я уверен, Дженис — лучшая стюардесса, но на земле она включает мозги, и оттуда прет психолог, которым, как мы надеялись, она никогда не станет. Начинает объяснять, почему мамочка такая толстая:

— Разве ты бы на ее месте воздерживался от еды? Разве ты не возненавидел бы дом, где умер твой муж?

Дальше она пускается в рассуждения об Эми: дескать, та никогда не встретит своего мужчину, потому что для нее на первом месте семья. И это объяснимо, поскольку Эми — старшая: в каком-то смысле она сама — «мужчина в доме». Легче всего понять поведение Ларри.

— Для Ларри дом — это ад. Именно он тогда нашел папу. Этот дом напоминает ему о прошлом. Вам бы сменить жилье — и Ларри, ни минуты не сомневаюсь, будет навещать вас постоянно. Эллен росла безотцовщиной и в каждом новом парне ищет отца, которого у нее никогда не было. Арни — слабоумный, и этим все сказано.

— Остаемся мы с тобой, Дженис. Какие будут соображения насчет нас?

— Эми не уехала, поэтому уехала я. Мы с Ларри — кормильцы.

— Я, вообще-то, работаю…

— Мы с ним — основные кормильцы, и это нормально. Такая миссия нам в радость. Она сближает нашу семью.

На языке вертится, что нам пришлось закупаться у мистера Лэмсона в долг, поскольку в прошлый раз она просрочила отправку чека.

— Ты, Гилберт, — единственный, кто не поддается ни определению, ни пониманию. То есть непонятно, чего ты хочешь. Ты не путешествуешь, не читаешь, не расширяешь свои горизонты. Я организовала тебе полет в Чикаго — так ты вообще отказываешься летать. Ты вечно осторожничаешь, и я не могу понять: то ли ты чего-то боишься, то ли элементарно ленишься. Конечно, я тебя люблю и ни в коем случае не хочу обидеть. Тебе нужно исследовать свою жизнь на более глубинном, честном уровне. Если коротко: ты сам не знаешь, чего хочешь, и это заметно. Ты — боязливый мальчонка.

Вижу, как сестра затягивается своей коричневой сигаретой, задрав ковбойские сапоги на приборную панель, а у самой макияж плавится на жаре, подобно шоколаду; смотрю на нее и думаю: откуда что взялось.

Дженис выпускает в мою сторону коричневый дым, и внезапно меня охватывает желание оказаться где угодно, только не в этой машине и не с этой сестрой. Когда спидометр показывает восемьдесят миль в час, Дженис начинает хихикать. На девяноста уже не смеется. На сотне трижды повторяет: «Не смешно». На ста десяти принимается искать свой ремень безопасности, но обнаруживает, что его нет. Она вопит, придерживает свою ковбойскую шляпу и впивается когтями мне в локоть, пока не раздирает до крови.

Так кто, спрашивается, у нас боязливый?

31

Домой приезжаем аккурат к обеду. Дженис выскакивает, не дожидаясь полной остановки, хватает свои вещи и летит наверх. Эми встречает меня в дверях, видит, что я держусь за окровавленную руку, и спрашивает:

— Вы что, подрались?

— Как тебе такое в голову пришло? Мы чудненько пообщались.

Зову Арни, чтобы помог мне забинтовать руку. Никогда так не гордился своей раной. Надеюсь, от нее останется шрам.

За столом Дженис ведет длительные беседы с Эми и Арни, а также бросает через всю кухню реплики в столовую, где мама время от времени фыркает или согласно мычит. Дженис — девушка, можно сказать, столичная, и этот факт дает ей право вещать о «реальном» мире. Эми переживает, что спагетти недоварены; Арни выковыривает застрявшую в зубах пищу. Я поддакиваю Дженис и тем развлекаюсь. Продолжаю отвечать на все ее реплики: «Безусловно», а она делает над собой титанические усилия, чтобы этого не замечать. Дженис нет равных в отрицании самого очевидного. Я гну свое: «Безусловно, безусловно». Эми наступает мне на ногу, требуя прикусить язык.

— Ой, Эми, ты мне ногу отдавила.

Эми убирает ступню и опускает взгляд на свою тарелку с фасолью. Арни, наоборот, поднимает голову и с прищуром вперивается в Дженис, как будто видит в ней какую-то странность. Он пододвигается к ней чуть ли не вплотную; Дженис совсем теряется и спрашивает:

— Что такое, Арни?

А он в ответ:

— Ничё, — и возвращается к своей картошке с фасолью.

После того как мама снова погружается в шумливый сон, мы выходим на веранду и принимаемся за десерт из фруктового мороженого и шоколадных батончиков со сливочной помадкой. Тут с работы возвращается Эллен — и, как обычно, у них с Дженис начинаются слезливые писки-визги. Скачут от восторга, как малолетние гимнастки на Олимпиаде.

Эми достает из холодильника тарелку с отложенными для Эллен закусками. Эллен обрушивает на Дженис лавину вопросов. Эми подает Эллен тарелку, но даже не удостаивается благодарности. «Девочки» уходят наверх. Там они ржут и хихикают, не сдерживаясь. Я считаю, потешаются они надо мной, а Эми убеждена, что над ней.

Мы с Эми пересаживаемся на подвесную скамью и смотрим, как Арни во дворе пытается сделать сальто.

— Ну, как, — спрашиваю, — сегодня прошло?

— Арни был довольнехонек. Народищу собралось — не меньше тысячи.

— Боже.

— От огня шел такой жар, что на меня даже нахлынули воспоминания. Так и виделось, как я бегала в школу. Как все мы бегали в школу. Забавно.

— Не слишком.

— Ты знаешь, о чем я.

— Ну да.

— Арни разрешили залезть в пожарную машину. Шлем нахлобучили, все дела.

— Славно.

— На обратном пути он все время клянчил спички, а я ему: «Нет, спички нельзя». После обеда вытряхнул на пол мусорное ведро. Я спрашиваю: «Арни, что ты там ищешь?» А он такой: «Спички». Сам понимаешь: когда ему что-нибудь втемяшится…

Сверху из кассетника Эллен доносится хит этого лета. Девушки подвывают.

— Веселятся, — замечает Эми.

Арни где-то откопал булыжник и носится с ним по двору, грозя насекомым и кустарникам.

— Арни!

Он останавливается и поворачивает голову: губы и подбородок перепачканы шоколадным батончиком со сливочной помадкой.

— Арни, а что такое спички? — спрашиваю я суровым тоном.

Он улыбается.

— Ну, что это такое?

Трясет головой.

— Оставь в покое камень и подойди сюда. Положи на землю.

Арни бросает камень. Эми вздрагивает, потому что этот булыжник едва не задевает босые ноги Арни. Брат бежит к нам, роняя слюни на пол веранды.

— Спички — это… — Он подыскивает слова.

— Спички — это… Арни? Как дальше?

— Ты же знаешь, что такое спички, — приходит ему на помощь Эми.

С минуту выжидаем: Арни бьет себя по голове.

Я говорю:

— Спички — нельзя.

— Я знал, я знал.

— Давай скажем вместе.

И он подхватывает.

Раздвижная дверь открывается под возглас Дженис:

— Та-дам.

И на крыльце появляется Эллен, разодетая в летную униформу Дженис. Синее платье чуть не лопается в груди. Подколотые шпильками волосы убраны под пилотку стюардессы.

Эллен расхаживает модельной походкой, Арни рукоплещет, а я говорю:

— Фу-ты ну-ты.

Эллен окликает Арни:

— Эй, Арни, посмотри-ка!

Арни крутит башкой и спрашивает:

— А? И чё?

Подхватив с земли свой булыжник, Арни исчезает за домом. Правильно мыслит пацан.

— Шикарно выглядишь, — говорит Эми.

Я успеваю помолиться, чтобы эти две клуши поскорее убрались к себе наверх, и тут Дженис, прижав ко рту кулак — ну, типа микрофон, — говорит:

— Добрый вечер, дамы и господа. Мы рады приветствовать вас на борту сто шестьдесят один. Мы проследуем прямым рейсом из Де-Мойна в Международный аэропорт О’Хара города Чикаго. В целях безопасности полета просим вас посмотреть инструктаж по технике безопасности, который предложит вам наша бортпроводница. — И указывает на истомившуюся в ожидании Эллен: та вся сияет, но жутко нервничает. — В кармане сиденья впереди вас вы найдете…

Продолжая в том же духе, Дженис разъясняет, какие меры безопасности приняты на борту нашего самолета-крыльца, а Эллен указывает, где расположены кислородные маски. Жестами она демонстрирует «установленную» процедуру пристегивания ремней безопасности и объясняет, что в «маловероятном случае приземления на воду» сидушки наших воображаемых кресел послужат нам спасательным плавсредством. Под снисходительным взглядом Эми я, вскинув руки, хватаюсь за голову.

Когда они с пафосом завершают свой этюд, я ухожу в сортир.

Сижу на толчке гораздо дольше необходимого. Возвращаюсь и вижу, что мое место на скамье заняла Дженис. Эллен, расхаживая взад-вперед, интересуется, нельзя ей еще какое-то время поносить летную униформу.

— Чтобы привыкнуть к ощущениям.

— В нашем деле — практика…

— Ага, — говорит Эллен. Взметнув руки в воздух, она кружится, будто показывая, что на ней «лучшая-в-мире-одежда».

Смотрю, как Дженис растягивается на скамье. Терпеть не могу, когда кто-то занимает мое место. Дженис закуривает очередную коричневую сигаретку, а я подумываю оттаскать ее за мелированные патлы, но тут раздается телефонный звонок.

— Гилберт Грейп, — говорю я в трубку, а сам радуюсь, что вырвался из этой террасной движухи.

— Это я, — говорит она.

— О, приветствую, — отвечаю я.

Наступает долгое молчание, а я не могу придумать, что бы такое сказать. Вывожу каракули на старой газете.

А Бекки такая — задорным голоском:

— Ничего существенного, Гилберт… просто хотела тебя предупредить, что уезжаю. Повидаюсь с родителями. Встретимся с ними в Миннеаполисе. Просто хотела, чтобы ты знал, когда надумаешь меня искать…

Я вступаю:

— Кто сказал, что я надумаю тебя искать…

Она смеется:

— Можно выразиться и по-другому. Просто хотела предупредить.

— О’кей, — говорю я. — Предупредила.

— Ну что ж, тогда пока.

И связь обрывается.

Странный разговор, странная девчонка. Надумаю ее искать? Я вас умоляю. Возможно, Гилберт Грейп разным людям видится по-разному, но никто не видел, чтобы он до такой степени отчаивался.

Позднее направляюсь к своей бывшей школе. Той же дорогой, какой ходил все школьные годы. Налево, к почтовому ящику в конце улицы, напрямую через двор Пфайферов, мимо дома Такера, под водонапорной башней, дальше по Вайн-стрит — и налево на Третью улицу.

А и нет ее больше. Моей школы. Обугленный грунт, повсюду обломки кирпича и крошки попкорна. Оранжевая лента, прикрепленная к деревянным кольям, опоясывает мертвую землю. Нет больше моей школы.

Часть четвертая

32

Бекки нет уже три дня. Только не подумайте, что я соскучился.

Все это время я либо торчал в универсаме «Лэмсон», либо просиживал штаны на утомительных обсуждениях, где утрясались планы праздника в честь дня рождения Арни. Дискуссию направляют Дженис и Эллен, а Эми изредка вставляет не лишенные здравого смысла замечания. Моя функция ограничивается молчаливым присутствием. Попрошу занести в протокол: все мои предложения так или иначе искажались и коверкались, а иной раз просто игнорировались. Но пока сестры кудахтали о выборе основной цветовой гаммы в оформлении праздника, я позволял себе слегка забыться и представить свою жизнь после Эндоры.

И мне понравилось то, что я себе нафантазировал.

Сегодня Четвертое июля. Двенадцать дней — обратный отсчет пошел.

Стою на своем обычном месте возле «Сливочной мечты». Лицо Лори Кикбуш, работницы кафе, размалевано синей помадой и красно-белыми тенями для век. Она сдвигает оконную створку, а я щурюсь от бликов солнечного света у нее в глазах. Лори говорит:

— Ты его видел? А? Уже видел?

— Нет. — У меня ожог сетчатки. К завтрашнему дню ослепну.

— Он сейчас у Ллойда стрижется.

— Он всегда стрижется у Ллойда, — отвечаю я; она не местная, что ли? — Ллойд ему — как отец.

Заказываю четыре лимонада и порцию воды со льдом.

— Поглазеть идешь?

— Еще чего. — Моя интонация свидетельствует о том, что я отвечаю на глупейший вопрос.

— Занавески задернули, а народ все равно толчется.

— Фу-ты ну-ты.

— Здорово все-таки, что он вернулся на праздник. Ведь если бы не он, не видать бы нам никакого парада. Он поедет в пожарной люльке. Вместе с матерью.

— Да ну, — говорю я.

— Вот увидишь, Гилберт Грейп. Ох боже ж ты мой. Какой он суперский. Лэнс Додж — самый суперский.

— Ты серьезно так думаешь?

— Не могу поверить, что он нашел время выбраться. Это просто еще раз доказывает, какой он человек.

— Мы с ним учились в одном классе…

— Ой, хорош заливать.

— Да-да. Болтали частенько. Обо всем на свете.

— А какой он из себя? Мы с мамой от него без ума. Ох боже ж ты мой. Я и не думала, что вы с ним в приятелях. Кабы знала, была бы с тобой поласковей все эти годы.

— Из себя он — Лэнс как Лэнс, что тут еще добавишь?

Раздается не то «динь», не то «дон» или еще какой-то дурацкий сигнал — и в павильоне появляется одна из двух команд младшей лиги нашего городка. Участники, одетые в бело-голубую форму, трещат как оглашенные. Их тренер — Майк Клэри, на год младше меня, мы с ним в школе учились. Один из многих, кто, выражаясь библейским языком, познал Дженис. Замечает меня через стекло. Обмениваемся кивками, как будто нам не наплевать друг на друга. Лори протягивает мне картонный подстаканник для воды или газировки и предоставляет служебную скидку, потому что тут работает моя сестрица Эллен.

Пробираюсь сквозь толпу. В городе полно машин, толчея — понаехали аж из такой глухомани, как Пэкстон и Андлан-Центр; всем охота посмотреть первый с тысяча девятьсот пятьдесят девятого года парад в Эндоре по случаю Дня независимости. Обычно городской парад проводится в Мотли. Но с конца мая, когда объявили, что Лэнс Додж проведет Четвертое июля в Эндоре, у своей матери, мэр Гэпс ратовал за перенос парада ко Дню независимости в наш город, в порядке исключения. Отцам города несказанно повезло, а наша торговля смогла на этом неплохо подняться. «Фудленд», конечно, по-прежнему открыт, а вот мистер Лэмсон, который мог сегодня основательно поправить свои дела, магазин закрыл, ибо «в день рождения Америки американцы не работают».

Проталкиваюсь сквозь толпу, почти никого не узнавая, и направляюсь к девушкам. Дженис берет какое-то питье себе и Арни. Эллен требует соломинку и спешит за Дженис. «Спасибо» говорит одна Эми. Мы издалека наблюдаем за Дженис, которая поправляет шляпу Арни, пока Эллен держит их стаканчики.

— Отличная работа, Эми. Костюм у него — супер.

— Правда? — спрашивает она.

— Да. Не сомневайся.

— Как думаешь, у него есть шанс победить? Победа для него много бы значила.

— Насчет победы не знаю, — говорю ей, — но костюм мне определенно нравится.

В газете конкурс объявлялся примерно так: мол, мальчики и девочки от пяти до двенадцати лет в маскарадных костюмах, тематически связанных с днем рождения нашей страны. Конечно, следовало бы написать «Мальчики и девочки от пяти до двенадцати лет, а также Арни Грейп», но участие Арни предполагается само собой. И хотя я знаю, что найдутся родители, которые сочтут участие Арни в конкурсе нечестным, вслух они об этом никогда не скажут и не будут требовать дисквалификации. Жители Эндоры держат свое недовольство и брезгливость при себе; их улыбки и дружеские кивки — прямо как смягчающий кондиционер, только для лица.

Мы с Эми рассматриваем участников. На конкурс представлено где-то девять костюмов Дяди Сэма, все — отстой. Замечаю еще Марту и Джорджа Вашингтон — смотрятся неплохо, разве что не хватает напудренных париков. Единственная реальная конкурентка — девочка с огромными буферами. Выглядит лет на двадцать. На носу старинные очки, в руках здоровенная штопальная игла и моток пряжи в качестве нитки, а грудь туго стянута огромным флагом.

— Бетси Росс хороша, — говорю я Эми.

— Допустим, только ей всяко не двенадцать.

— Арни семнадцать, так что…

— Это понятно, — перебивает Эми, — но Арни особенный.

«Особенный» — мягко сказано.

Улицу переходит Авраам Линкольн.

— Эй, — говорит Эми, — неужели это Карверы?

— Похоже на то.

— Классная задумка, — отмечает она.

— Да, но вот исполнение…

Авраам Линкольн возвышается над остальными конкурсантами. Тодд, старший из Карверов, должно быть, находится внизу пирамиды, а Даг сидит у него на плечах. Можно подумать, миссис Бетти Карвер просто взяла один из костюмов своего мужа, присобачила сверху цилиндр из черного картона — и готово.

— Костюм — отстой, Эми.

— Но идея классная.

Мистер Карвер следует за своими сыновьями — у него на шее висят два навороченных фотоаппарата. Следом тащится миссис Бетти Карвер.

— Да, костюм в самом деле нелепый, — в конце концов признает Эми.

Мистер Карвер визгливо требует, чтобы сыновья улыбались, хотя тот, что внизу, вообще не виден. После того как он со всех ракурсов отщелкал семейные фото, Эми кричит:

— Спасибо за рецепт курицы!

Миссис Карвер оборачивается к нам и пожимает плечами: дескать, совершенно не за что. Переводит взгляд на меня и умоляет одними глазами: «Избавь».

Кто-то командует в матюгальник, чтобы конкурсанты строились в одну шеренгу. Дженис и Эллен вдвоем провожают Арни к его месту. Играют на публику, всеми способами демонстрируя любовь к Арни. Уж так суетятся, так хлопочут, будто он для них — главный смысл жизни. Обе — такие душеньки, когда у них есть аудитория.

Парад начинается.

Мэр Джерри Гэпс едет в кабриолете. С ним в машине жена Барбара — владелица салона красоты «Красотка Барб». Они улыбаются и машут. Барбара Гэпс — типичная антиреклама своего салона.

Чип Майлз с братьями едут змейкой на мини-тракторах. Сам Чип что есть мочи сжал губы. Железный зуб надежно скрыт.

— Так держать, Чип! — кричу ему.

Перед публикой появляются костюмы.

— Дяди Сэмы, — говорю я, — как бы аннулируют друг друга.

— Хорошо, что Арни у нас не Дядя Сэм.

Три пухленькие девчушки попытались создать образы раненных на войне солдат — как положено: один с дудкой, один с флагом. Лучше бы этого не видеть.

— Мы забыли фотоаппарат! — кричит Дженис с противоположной стороны улицы.

— Блин, — шепчет Эми. — Мама заказывала фотки. Вечно мы забываем камеру.

— Ну что ж поделаешь, — отвечаю я, представляя, как мама сейчас, не приходя в сознание, устраивает себе перекус.

Мимо сплошным синим пятном проплывают Дяди Сэмы. Карверовы ребятишки начинают уставать; на глазах у всех Авраама водит из стороны в сторону.

— Еще пять кварталов, — говорю я Эми. — Нипочем не дойдут.

А вот и Арни: его тоже сразу видно — он вдвое крупнее остальных. Арни изображает Вашингтона на переправе через реку Делавер. Костюм сшила Эми. Не одну неделю на это убила, а еще придумала, как сделать картонную лодку, но я-то за полдня ее смастерил. Лодка висит у Арни на плечах, и благодаря эластичным лямкам создается впечатление, будто он реально плывет по водам. Вчера Дженис полдня возилась с Арни — отрабатывала с ним каждое движение. Он шествует, подняв руку над головой, и, замечу без ложной скромности, выглядит классно. Зрители из вежливости подбадривают каждого ребенка, но при виде Вашингтона, штурмующего Делавер, раздаются вопли: «Шуруй, Арни! Арни, красава!» А я кричу: «Это мой братишка!» — и он поворачивается к нам с Эми. В ходе маневра, сам того не замечая, Арни сшибает килем впереди идущего мелкого Дядю Сэма. Услышав визги (это оказалась девчонка), он начинает разворачиваться к ней на помощь. Тут корма его лодки огрела Джорджа и Марту Вашингтон. Те валятся, Джордж Вашингтон ревет белугой. Под борта лодки попадает еще пара-тройка детишек, и сквозь толпу наконец-то локтями пробиваются родители на выручку своим павшим чадам.

Эми орет: «Не вертись, Арни. НЕ ПОВОРАЧИВАЙСЯ!» Это сбивает его с толку. Он останавливается как вкопанный и задерживает дыхание. Остальные участники костюмированного парада — раненые солдаты — двинулись дальше. Арни ищет нас взглядом в надежде на помощь.

— Шагай! Как шел, так и иди! — кричу я ему.

Он прирос к месту. Трактор из Львиного клуба, разукрашенные передвижные платформы и пожарная машина с Лэнсом Доджем получают приказ остановиться.

— ДАВАЙ, ИДИ ВОН ТУДА! — указываю ему правильное направление. — У ТЕБЯ ПОЛУЧИТСЯ!

Арни озаряют яркие вспышки. Это бригада телевизионщиков, приехавших снимать возвращение Лэнса на малую родину. В следующий миг я вырываюсь на дорогу и подлетаю к брату, загораживая его от объективов.

— Я не нарочно их повалил. Я не нарочно.

— Верю.

Жестом показываю оператору, чтобы катился куда подальше в поисках новостей.

— Гилберт…

— Давай, пошли дальше.

— Я же нечаянно…

— По ходу разберемся.

Сдвинулись с места. Он держит меня за руку. Из толпы доносятся выкрики: «Шуруй, Арни!», «Арни, красава!». Бобби Макбёрни, что стоит чуть поодаль и, как всегда, с головы до ног в черном, как на похоронах, провозглашает: «Арни — в президенты!» Рядом Такер подхватывает: «Гилберта — в первые леди!» Я чуть было не показал ему «фак», но вовремя вспомнил, что здесь, вообще-то, детский парад.

Как только мы догнали остальных, я отправил Арни в одиночное плавание. Отхожу к тротуару и слышу извинения Арни перед детьми: «Прости! Прости-и-и!»

Смотрю и вижу, как рядом с торсом и головой старины Линкольна семенят его ноги, а руки волочатся по асфальту. Мистер Карвер шагает вровень со своими отпрысками и с недовольным видом делает им внушение:

— Линкольн не сдавался до самой смерти! И вы не сдавайтесь до самой смерти, мальчики. Мальчики!

Я пячусь в толпу; пожарная машина уже совсем близко. Лэнс Додж машет своей отбеленной рукой. Стоит с шикарной приклеенной улыбочкой, зубы ровнехонькие. С ним едет его мамаша, сидя в пожарной люльке, и вся сияет, как будто это самый счастливый день в ее жизни.

Меня обступила кучка горластых фанатов, которые неистово тянутся к Лэнсу, требуя его внимания. Сверкают вспышки фотокамер, у старушек начинается оргазм. Лэнс взмахом руки будто сообщает всем и никому: «Я вас горячо люблю». Я нехотя, с прохладцей, машу ему в ответ. Жду, что он как-то отметит мое присутствие, — одноклассники все же. Но он смотрит на меня в упор и, клянусь, никак не выделяет из общей массы.

Догоняет меня Эми и говорит:

— Шикарно выглядит, да?

— Кто?

— Лэнс.

— Это ему только кажется.

Парад окончен, и Эми убегает спасать Арни от расправы.

— Ваш малец, бесспорно, лучше всех, — говорит пробившийся сквозь толпу Бобби Макбёрни.

— Кто-кто, а Бобби в таких делах знает толк, — поддакивает, весь в поту, Такер и аж подпрыгивает.

— Да, я разбираюсь в костюмированных конкурсах.

— Еще как — за один только Хеллоуин раз пять призы получал.

— Шесть. Но у кого отец — похоронных дел мастер, тот на Хеллоуине собаку съел.

Во время незатейливой церемонии Лэнсу вручают символический ключ от города. По мне — смахивает на здоровенную вилку. Лэнс жестом чемпиона-автогонщика держит его над головой. Мать сует ему бумажную салфетку, чтобы утирать слезы.

— Спасибо. Спасибо вам, жители Эндоры. Я даже вообразить такого не мог.

Я, кстати, тоже.

Подошло время смотра костюмов, и конкурсанты выстроились в затылок перед столом жюри. Во главе стола сидит Лэнс, по бокам от него — по судье. Одна — городская общественница, истовая христианка. Даже не важно, как ее зовут, но физиономия — воплощение греха. Вторая судья — Мелани, рыжеволосая Мелани, Мелани с бородавкой, Мелани мистера Карвера.

Конкурсанты маршируют друг за дружкой под рев «Боевого гимна Республики», гремящий из допотопной стереосистемы. Когда мимо жюри проплывает на своей лодке Арни, все расступаются, а одной мамаше приходится силком удерживать сыночка.

Жюри посовещалось. Перед объявлением «результатов» мэр толкает речь о том, что костюмы у всех замечательные и что на самом деле «все ребята — победители».

Будь оно действительно так, к чему тогда, скажите на милость, эти призы и наградные ленты? Если все — победители, то к чему затевать эту лабуду? А я вам отвечу, и, надеюсь, доходчиво. Дело в том, что человек, который толкает речугу, мэр города Джерри Гэпс, изоврался. Далеко не все костюмы такие уж замечательные. Если честно, большинство — та еще фигня, мягко выражаясь. Нам должно быть стыдно за эти патриотические потуги. Но костюм моего брата — исключение. В нем Арни выглядит чисто по-американски. И между прочим, ведет себя как истинный американец. Бросился поднимать девчонку, которую сшиб первой, по ходу снес других — и пошло-поехало по нарастающей; воцарился хаос. Мой брат своими действиями напоминал сегодняшнюю Америку — считай, во всех ее проявлениях.

Эми крепко сжимает мне руку:

— Для Арни очень важна именно победа.

— Ясное дело.

— Он же не нарочно повалил тех ребят. Надеюсь, это всем понятно.

— Это всем понятно.

Наконец к микрофону подходит Лэнс. Его встречают бурные овации.

— Спасибо.

Динамики отвечают пронзительным визгом. Даже техника чует фальшь. Все зажимают уши, младенцы заходятся ревом.

— Раз-раз.

Лэнс стучит по микрофону. Ждет сигнала к продолжению. Как ни в чем не бывало. Завидное, надо сказать, самообладание.

— Сегодня жюри присудит следующие награды. За третье место — бесплатный обед в «Бургер-барне» на одно лицо.

Тут Лэнс пускается рекламировать наш новый фастфуд. Этого следовало ожидать — куда же без рекламной паузы. В пятницу, четырнадцатого июля, состоится торжественное открытие — в городе только об этом и судачат.

— За второе место — вот такая памятная плакетка и бесплатный обед на два лица… в заведении?..

Он эффектно держит паузу, и ребятня с Такером в один голос подхватывают:

— «Бургер-барн».

Лэнс расплывается в улыбке — доволен, что все идет как по маслу.

— И наконец, за первое место — вот этот кубок и праздничный обед на двенадцать персон в заведении…

Толпа, за исключением меня, кричит:

— «БУРГЕР-БАРН»!

Взрослые аплодируют, детвора скачет от восторга.

— Для Арни очень важен кубок.

— Ясное дело. — Но на языке у меня вертится, что Эми тоже заслуживает награды — за свое подвижничество.

Третье место достается Джорджу и Марте Вашингтон. Второе — Бетси Росс. Они забирают свои купоны, а Бетси — еще и плакетку.

— Гилберт, соперников не осталось.

— Да, — говорю, — пожалуй.

А сам неотрывно слежу за братом. Он стоит среди малышни. Жду не дождусь, когда увижу его лицо.

— Жаль, что у нас фотоаппарата нет. — Эми чуть не лопается от нетерпения.

Лэнс откашливается и зачитывает по бумажке:

— Итак, первое место в конкурсе американских исторических костюмов получают… ДАГ И ТОДД КАРВЕРЫ за…

— Нечестно! — кричит Эми.

Дети из вежливости хлопают, родители перешептываются. Эми прячет лицо в ладони. Арни, похоже, в ус не дует. Сам для себя он — вечный победитель.

Оглядываюсь — и вижу миссис Карвер. Темные очки нацепила. Уж она-то знает, что ее отпрыски не заслуживают такой награды.

— В жюри секретарша мистера Карвера! — выкрикиваю я.

Родитель одного Дяди Сэма говорит:

— Непорядок.

Кто-то еще из родителей кричит:

— Тех мальчиков надо было сразу отстранить от участия.

Эми шепчет:

— Форменный грабеж. Форменный грабеж.

Зрители начинают расходиться, и тут вдруг Лэнс говорит:

— Прошу внимания. Прошу внимания. Еще одна деталь.

Да прекратите же хоть кто-нибудь этот фарс, думаю я.

— Как почетный распорядитель этого мероприятия, хочу кое-что добавить.

Эх, мне бы ствол сейчас.

— В этом мире человеку нечасто выпадают такие возможности и преимущества, какие выпали мне.

Зевок. Покашливанье. Зевок. Зевок.

— Редко приходится видеть такое мужество, такое достоинство, такие черты характера, какие я увидел в этот день. И потому я учреждаю свой собственный приз. Приз Лэнса Доджа «Будущему президенту Соединенных Штатов». И приз этот я с гордостью вручаю единственному и неповторимому… Арни Грейпу!

Арни озирается. Действительно кто-то назвал его имя — или послышалось?

— Иди сюда, Арни, дружище! Поднимайся!

Дети подталкивают моего брата к сцене. Две фотокамеры слепят его вспышками. Не верю своим глазам. Потрясенная Эми говорит мне на ухо:

— Как жаль, что мама этого не видит.

Звучат вежливые аплодисменты. Лэнс рывком поднимает руку Арни в воздух, и я вижу, как мой брат одними губами говорит:

— Ой.

33

Дженис и Эллен повели будущего президента в «Сливочную мечту», поднять за победу стакан солодовой шипучки. Мы с Эми идем домой; она упорно смотрит под ноги.

— Эми, в чем дело?

Она останавливается и тщательно подбирает слова:

— И как его день рождения это переплюнет?

Я пытаюсь объяснить, что день рождения Арни — особая статья; речь не о лучше или хуже.

— Это разные вещи.

Сестра вздыхает:

— Гилберт, обстановка накаляется. Одно дело — приезд Дженис или даже победа Арни в каком-то костюмированном шествии. Но совсем другое — когда приедет Ларри. А еще мама — для нее это торжество очень много значит. Я, право, не знаю, что делать с мамой. За пять дней она съедает столько, сколько раньше ей хватало на неделю. Эти такеровские балки скоро подломятся. У меня скачет давление, мигрень эта вечная… Потрогай вот мои плечи.

Я кладу руки на плечи Эми и пальцами нащупываю десятки узлов и напряженных участков. Бугорки — как острые камни.

— Ого.

— Меня надолго не хватит. Будет как в том фильме, помнишь, по телевизору: земля разверзлась и поглотила людей. Все жду, когда земля разверзнется и меня поглотит.

Я растираю ей спину:

— Ничего удивительного.

Эми вновь опускает взгляд. Мимо проносится транспорт, сигналя что есть мочи; вокруг бегают детишки, бросая друг другу пластмассовый пляжный мяч с нарисованной на нем картой мира. А мы стоим как истуканы: Эми плачет, крупные слезы капают на тротуар. Она вытирает лицо полой моей рубашки, шмыгает носом и весело говорит:

— Ты должен найти себе пару, Гилберт. Необыкновенную, как ты того заслуживаешь.

Идем дальше.

— Нет, — отвечаю на ходу.

— Не «нет», а «да». Потому что ты, Гилберт, стольким пожертвовал. И я тебе очень благодарна. Ты всегда подставляешь плечо и заслуживаешь, чтобы рядом с тобой была незаурядная личность.

Эми твердит, какой я хороший брат и вообще прекрасный человек. Замечаю, что губы у нее почти такие же нежные, как и раньше, а лицо, хотя и начинает округляться, сохраняет необыкновенную доброту. Моя сестра недурна собой. А по характеру не сравнится ни с кем.

Летом, три года назад, Эми встречалась с одним молодым человеком. Он работал дальнобойщиком, и познакомились они случайно, когда в июне однажды пересеклись в кафе «Рэмп». Губы у того парня были почти как у Элвиса, длинные бакенбарды — почти как у Элвиса, только пшеничного цвета с рыжинкой. Его настоящее имя знала одна Эми. У нас в семье к нему обращались «Маффи». На протяжении трех месяцев он подъезжал к нашему дому и сигналил. С нами со всеми держался приветливо. Мы с Арни даже сдружились с бойфрендом Эми; для мамы он всегда привозил какой-нибудь сувенир. Либо красивый камешек, найденный на обочине, либо объемные открытки с кактусами, либо что-нибудь в этом духе. Ради него мама даже отрывалась от еды и с набитым ртом говорила:

— Маффи, ты — мужчина моей мечты.

А он заливался краской и отвечал:

— Ну что вы, миссис Грейп.

Маффи с Эми гуляли, держась за руки, и, насколько я знаю, иногда целовались. Но дальше поцелуев дело не заходило. Он всегда ночевал на диване в гостиной и не гнушался надевать старую папину пижаму. Мы с Эллен делали ставки: когда они поженятся. Но однажды вечером, в последние выходные августа, Эми готовила в саду барбекю по случаю уходящего лета. Зайдя за угол дома, она случайно наткнулась на Маффи, который взасос целовался с Дженис. Надо ли говорить, что ухажера как ветром сдуло. Он даже не попрощался с мамой; нетрудно себе представить, как сильно она расстроилась. Об истинной причине его исчезновения маме никто не сказал. Эми вообще промолчала, сразу ушла к себе в комнату и принялась раз за разом крутить «Don’t Be Cruel»[9].

Когда мы с Эми были уже на полпути к дому, на Элм-стрит с нами поравнялись мистер и миссис Лэмсон в своем «додж-дарте» семидесятого года. Приспускается пассажирское окно, оттуда высовывается нежно-голубая прическа, и алые губы произносят:

— Знаменательный денек, а?

Эми, глядя воспаленными глазами, отвечает:

— Чудесно все прошло, вы согласны?

Мистер Лэмсон говорит:

— Нечасто такое выпадает.

— Да уж, босс, — подхватываю я.

— Передай своему брату, что мы им гордимся. Непременно передай.

— Обязательно, сэр.

Мистер Лэмсон кричит:

— Прекрасные сюрпризы, Гилберт!

И чета Лэмсон уносится вперед.

Дома мы с сестрами пытаемся живописать маме парад. Перекрикивая друг друга, ездим ей по ушам и прыгаем в глаза.

— Вы меня разыгрываете, — не верит мама.

А мы в один голос:

— Ничего подобного!

— Все так и было!

— Честное слово, мама!

Тогда она говорит:

— Фотографии. Вы лучше покажите мне фотографии!

Эми объясняет, что мы забыли фотоаппарат. У мамы начинается истерика. Арни заползает к ней под стол. Она принимается трясти столешницу, наморщив мясистое лицо.

— Я ХОТЕЛА ПОСМОТРЕТЬ ФОТОГРАФИИ!

За ужином мама умяла двойную порцию хот-догов. Я ограничился парой чипсов: мне кусок в горло не лез из-за ее нотаций по поводу отсутствия семейных фотохроник.

После ужина мы утрясли с Дженис наши окончательные планы — провели, так сказать, итоговое совещание. Затем Эллен переговорила по телефону с Синди Мэнсфилд, которая позвонила напомнить ей о сходке «Рожденный в США — рожденный заново», приуроченной к Четвертому июля. А через считаные минуты Синди уже за ней заехала на машине. Потом Эми, усадив Арни на заднее сиденье, повезла Дженис в аэропорт. Через какое-то время подкатили Такер с Бобби Макбёрни — спрашивали, не хочу ли я куда-нибудь завалиться ближе к ночи.

— На меня, — говорю, — мамаша оставлена.

Они повздыхали:

— Вот холера, — и увеялись.

Мамина тарелка была так чисто вылизана, что я едва не забыл отнести ее в раковину. После ужина моя родительница задремала. Глядя на нее, я так и не мог сжиться с мыслью, что когда-то рос в ее утробе. А начался с пары клеток. Отец с матерью лежали голышом и, по всей вероятности, находили в этом какое-то удовольствие, коль скоро в результате мама забеременела. Когда-то она сама, как и я, плавала в материнской утробе, и ее мать тоже, и так далее — такие, в общем, дела. Такие дела.

Телевизор орал на всю катушку, но мама гулко храпела, раздувая и сжимая ноздри, а разинутый рот зиял каминной топкой.

И мне на ум пришел такой эксперимент.

Я выключил телевизор — и храп тут же прекратился. Мать заворочалась. Как только мне показалось, что она вот-вот разомкнет веки, я включил ящик, и она вновь уснула. Тогда я начал беспорядочно щелкать пультом, иногда вырубая телик буквально на долю секунды, но мама ни разу меня не разочаровала. Выключаю — принимается ерзать и бормотать, включаю — проваливается в сон.

К тому времени, как подъездную дорожку осветили фары «новы», моя гипотеза подтвердилась. С этим ящиком у моей матери установилась такая прочная, глубинная связь, какой я не удостоился за всю жизнь.

Первой входит Эми: в руках бумажные пакеты и одноразовые стаканчики — привет из фастфуда. Через раздвижную сетчатую дверь кричит:

— Арни, заходи в дом, слышишь?

— Никак самолет грохнулся вместе с Дженис? — интересуюсь я.

— Нет, с чего ты взял?

Щелкнув пальцами, сокрушаюсь:

— Облом.

— Гилберт, типун тебе на язык. — Отодвинув сетчатую створку, Эми включает на крыльце свет и повторно зовет нашего дебила: — Бегом домой!

По ступенькам взлетает Арни; физиономия перепачкана горчицей, кетчупом и какой-то грязью. На кособокой голове — картонная шляпа с надписью «Бургер-барн».

— Эми, инициатива была явно не твоя.

— Он сам захотел. Правда, Арни?

— «Бургер-барн» — супер.

Доходчиво объясняю, что «Бургер-барн» — отнюдь не супер.

— Это оскорбление твоей уникальности, Арни, твоей индивидуальности. Есть только один Арни Грейп, правильно?

— Правильно.

— А таких «Бургер-барнов» — сотни, и все они…

— Супер!

Взгляд Эми говорит, что на сей раз мне его не переубедить. И она права: ничего не получается.

На кухне, среди заскорузлой посуды и ссохшихся объедков, спрашиваю Эми, зачем она отпустила Эллен на эту сходку для рожденных заново.

— Ей нужно почаще бывать на людях.

— А мне не нужно? А тебе?

— Из-за той залетной девчонки она сильно изменилась. — Даже Эми наслышана о Бекки… о Бекки, которая мне до фонаря. — Сестренка прежде была королевой красоты, а теперь…

— Будь спокойна, сестренка и теперь при своих. А та залетная — пустое место, уж поверь.

— Телефон сестренке больше не обрывают.

— Оно и к лучшему.

— Для нас с тобой, может, и к лучшему. А вот для девушки, чья ценность определяется количеством входящих звонков…

— Ты заговорила, как Дженис.

— Ну, мы с ней обсудили эту тему.

Я упрашиваю Эми наконец признать, что Дженис так ничего и не поняла про нас самих и про наш домашний уклад, а мы, отправив ее в колледж, совершили огромную коллективную ошибку. Я терпеть не могу, когда она сваливается как снег на голову, грузит нас своими умствованиями, притянутыми за уши, а мы потом — ломай голову.

— Дженис — твоя сестра.

— Я не виноват.

— Ты должен ее любить.

— Вовсе нет.

— А я ее люблю.

— Эта потаскушка целовалась с Маффи. Как ты можешь?..

Левой ладонью Эми залепила мне пощечину. От этого оглушительного шлепка мама даже не шелохнулась, зато я, держась за щеку, обшариваю языком десну: не расшатались ли зубы?

— Спасибо тебе. — Больше мне сказать нечего.

Выдержав паузу, Эми говорит:

— Я настолько ее люблю, что способна пожалеть.

Эми еще не переболела своим бойфрендом.

— Вообще-то, больно, — говорю.

У меня даже перед глазами плывет.

— И поделом.

Эми намывает посуду, а я собираю объедки в бесконечные мусорные пакеты. Начинаю выносить их в гараж, где меня атакует стая мух. Под конец хватаю самую большую мухобойку и, включив гаражную лампочку, гоняюсь за этими тварями, размазываю их по стенкам, загоняю в угол, где стоят газонокосилка и грабли, и безостановочно истребляю.

Возвращаюсь в дом и вижу, как Эми, разыскав самую глубокую миску, вываливает в нее горку неаполитанского мороженого.

— Спокойной ночи, — говорит Эми.

Для нее отдушина — вспомнить старые добрые времена в обнимку с мороженым.

Я набираю ванну для Арни, взбалтываю огромные пузыри и бросаю туда его игрушки. С ними Арни счастлив, и я, заслышав телефонный звонок, оставляю брата плескаться.

34

— Здорово, Такер.

— Бобби тоже на линии. Типа конференц-связь.

— Здорово, Бобби.

Такер торопливо сообщает:

— Едем в твою сторону…

— Арни сейчас отмокает. А я на боковую собираюсь. Мы тут спать ложимся.

— Ага, но…

В разговор встревает Бобби:

— Гилберт, тут одно дельце нарисовалось, хотим узнать твои соображения.

Пока Арни плещется, пока мама спит со своим ящиком, пока Эми занимается любовью с мороженым, я стою на обочине подъездной дорожки. По фарам, возникшим в начале улицы, узнаю катафалк похоронной конторы Макбёрни.

— Запрыгивай! Запрыгивай! — кричит Такер.

Пробираюсь на коленях в задний отсек, куда обычно закатывают гробы.

— Прихватил чутка мажорного пиваса, — сообщает Такер.

Бобби затянул монолог о том, как им с Такером не фартит по части женского пола. Вот они и решили обратиться ко мне в надежде на дельный совет или напутствие, будто я прожженный ловелас.

— Ну безнадега полная.

На меня сыплются какие-то их задумки — сплошь пошлятина и тупость. Даже повторять неохота.

Слово за слово — как-то очутились мы в хоромах Такера, теперь сидим за столом над сцепкой из шести банок редкого австралийского пива. Эти двое, перебивая друг друга, по-прежнему молотят языками, причем многое из того, что они обсуждают, не укладывается в голове. На торжественной ноте они закругляются и в унисон обращаются ко мне:

— С радостью выслушаем твои соображения.

— Парни, — начинаю я. — Парни.

— Согласись, Гилберт. У нас есть улетные мыслишки.

— Парни.

— Что? Ну что, что, что? — рявкает Бобби.

— Я… мм… повержен.

Вначале они принимают мои слова за комплимент. Гилберт проглотил язык, Гилберт в восторге. Но мало-помалу до них доходит мое истинное мнение.

— Ну ладно, допустим, задумки эти гениальностью не блещут. Но ты же понимаешь, чего мы добиваемся? Мы добиваемся…

— Да понял я, чего вы добиваетесь. Ясен пень, чего вы добиваетесь.

Такер огрызается:

— Но помогать отказываешься? И мыслишек толковых не подкинешь?

Смотрю на этих клоунов и говорю:

— У вас, парни, сложилось обо мне какое-то искаженное представление.

— Ага, конечно. Кто в этом городе закадрил приезжую чиксу? Кто в этом городе бегает на свиданки и, кажись, уже вовсю трахает самую клевую на свете деваху? Кто?

Пытаюсь объяснить, что они все неправильно поняли:

— Я пальцем не тронул это создание…

Такер затыкает уши.

— Хорош заливать, Гилберт. Мы же не идиоты. — Убрав руки от ушей, он продолжает: — Ты просто не хочешь нам помогать — вот что самое обидное. Лично мне обидно.

Бобби добавляет:

— Мне, конечно, не обидно. Мне огорчительно.

Собрав мысли в кучу, начинаю издалека. Объясняю, что каждый из них самоценен.

— А если девчонка не в состоянии разглядеть твоих достоинств, то грош ей цена. Она не достойна ни твоего времени, ни твоего шланга.

Их ужасно веселит слово «шланг». Я на то и рассчитывал — знал, как разрядить атмосферу. А сам думаю: годы воздержания — и вот результат: тело начинает пожирать мозг.

Под занавес обращаюсь к ним с незатейливой просьбой:

— Перед тем, парни, как наломать дров. Посоветуйтесь со мной. Проконсультируйтесь. Мне нужно обмозговать ваши идеи, а там уж решим, какой курс лучше подойдет.

Я вещаю как политикан, причем дешевый, но моя речь производит желаемый эффект.

Бобби только кивает, а Такер говорит:

— Заметано.

Скрепляем договоренность рукопожатием, после чего Такер продолжает:

— Говорил же: от Гилберта будет польза. Знал, что на тебя можно положиться, дружище.

— Слушайте, парни, мне домой пора.

Они отвозят меня домой, а я готов одновременно ржать и плакать.

— Покеда, ребята.

Захлопываю дверцу, и двое лузеров уезжают в катафалке Макбёрни. Эллен дома: у нее горит свет. Остальные дрыхнут.

Голубой отсвет от телевизора, мелькая, отражается на мамином лице. Тени подчеркивают ее выпуклые, мохнатые надбровные дуги и обвисшие щеки. Седые всклокоченные волосы напоминают комок проволоки. В ней уже ничего не осталось от моей матери: под старость она сделалась похожей на какого-то монстра или пришельца.

Сегодня вечером, сам не знаю зачем, иду через гостиную и подхожу ближе к матери, ощущаю специфический запах старости, смотрю на застывшее, будто глиняное, туловище… Мама слушает по телевизору «Знамя, усыпанное звездами». Сделала звук погромче.

Ночью сполох ракет

на него бросил свет —

Это подлым врагам

был наш гордый ответ…

В тусклом, мерцающем свете видно, что мама положила свою отечную кисть руки на сердце. Я знаю, что во время исполнения гимна лучше помалкивать. На экране ветер треплет американский флаг, а морские пехотинцы, или солдаты, или кто они там, отдают честь. Диктор объявляет, что пятый канал закончил вещание, и теперь из телевизора доносится только потрескивание. Мама выключает звук, но оставляет пустой экран, будто припорошенный снегом.

— Гилберт.

— Да, мама?

— Как мило проявил себя Лэнс Додж.

Я молчу.

Она протягивает руку под стол, достает пакет картофельных чипсов, который, должно быть, лежал у нее в ногах, и аккуратно надрывает упаковку. Опускает пакет на колени, а потом, пока я сижу на стуле в углу, поедает эти чипсы, горсть за горстью. Чипсы вмиг испаряются, мама комкает пакет и причмокивает. Я на нее не смотрю — уставился на экранные помехи.

— Будущий президент Соединенных Штатов? — удивляется она. — Да он с ума сошел!

Мама смеется: ее переполняют гордость за Арни и благодарность Лэнсу за его доброту.

— Мне бы только дожить до восемнадцатилетия моего мальчика. Неужели я прошу слишком многого?

Киваю: да, мол, это понятно. Сижу, молчу, а она вскрывает коробку кексов «Хостесс».

У меня в голове крутится: работаю в магазине, выпрашиваю кредит у мистера Лэмсона, чтобы приносить в дом продукты, хожу за покупками со списком, полученным от Эми, — но всякий раз, видя, как мама ест, чувствую себя соучастником преступления.

Мама кряхтит. Поворачиваюсь к ней, смотрю — отщипнула кусочек черно-белого кекса и протягивает мне. Качаю головой: дескать, спасибо, не надо. Она открывает рот, почти радуясь, что я отказался, и всасывает раскрошившуюся сдобу не хуже нашего пылесоса.

Пяти кексиков — как не бывало, но мама не останавливается. А я за это время понял, что меня тут удерживает какая-то нелепая надежда: если подолгу глядеть на огромный шар головы и вдыхать этот запах, то, возможно, я научусь ее любить.

Она доедает последний кекс, и я встаю, вытирая губы, хотя хочется вытереть губы ей. Сидеть в тишине и слушать, как она громко чавкает, — провальная идея.

— Мама, тебе надо немного поспать.

— Что?

— Немного поспать. Закрой глаза и поспи немножко.

— А?

— Поспи. Отдохни. Ты заслужила отдых.

— Гилберт, к нам когда-нибудь забирался домушник? Или убийца? Приходилось тебе сталкиваться?

— Нет, мама.

— Почему этого не происходит, как ты думаешь?

Комнату освещает мерцающий телеэкран.

— Не знаю, мама.

— Ты головой-то не мотай. Весь в отца.

— Так о чем мы?

— О том самом. Я говорила, что к нам домой никто не вламывается, потому что я держу вахту. Прежде чем добраться до вас, эти гады будут иметь дело со мной. Пусть только осмелятся иметь со мной дело.

И ведь не поспоришь. Никакому злоумышленнику и в голову не придет соваться в наш дом, пока она восседает в своем кресле. Мама — наша караульная служба.

— Бывает, что целые семьи становятся жертвами ночных пришельцев. Такой маньяк выбирает дом. Сидит в засаде. Врывается в жилище с веревкой и ружьем наперевес, связывает всех членов семьи, а потом в каждого стреляет. Чтоб меня черти взяли, если я позволю не пойми кому вломиться в мой дом и за одну ночь уничтожить все, что я создала.

Вынимая из пачки последнюю сигарету, она закуривает.

— Однажды сам поймешь, что это значит — создавать. Каково это — смотреть в глаза, осознавая, что ты и есть первопричина этих глаз. — На секунду мама погружается в размышления. — Я сейчас скажу такое, что говорить, конечно, не вправе. Но, глядя на тебя, я вижу себя богом. Или богиней. Богоподобной! А этот дом — мое царствие. Да, Гилберт. А кресло — мой престол. А ты, Гилберт, мой рыцарь в мерцающих доспехах.

— Ты, наверное, хотела сказать «сияющих», мама.

— Нет, я знаю, что говорю. Ты не сияешь, Гилберт. Ты мерцаешь. Слышишь? Ты мерцаешь! А теперь спокойной ночи.

— Чего?

— Спокойной ночи.

Она выдыхает в мою сторону струйку дыма, который обволакивает мне лицо, поэтому на пути к своей комнате я изо всех сил сдерживаю подступающий порыв кашля. А уж наверху, оказавшись в одиночестве, разражаюсь кашлем до желудочных колик и горловых спазмов.

35

По велению мочевого пузыря просыпаюсь довольно рано. И уже было нажимаю на слив бачка, как слышу какое-то хлюпанье со стороны ванны. За стеклянной перегородкой различаю силуэт. Сдвинув дверцу, вижу: сидит Арни. Кораблики и пластмассовые рыбки лежат на воде без движения, от пенных горок не осталось и следа, а глаза моего братца вот-вот вылезут из орбит, при этом пошевелиться это тело не может. Этот недоумок отрубился в ванне и проторчал тут всю ночь. Кожа на его ладонях и ступнях сморщилась, как изюм, и ему, само собой, втемяшится, что так останется навсегда. Отношения с водой у него и без того непростые, но мысль о том, что он провел в воде целую ночь, окончательно снесет ему крышу. Помогаю бедолаге выбраться. Беру его полотенце с динозаврами и начинаю обтирать.

— Все в порядке, Арни. Все в порядке.

Тот дрожит, трясется. Не издает ни звука. И когда я промакиваю скопившуюся в ушах влагу, глаза моего брата наполняются другой жидкостью.

— Все в порядке.

За завтраком он не притрагивается к своему тосту. Я сдабриваю подсушенный ломтик дополнительной порцией сахара с корицей, но Арни все равно не ест. Эми, возившаяся с яичницей, бросила на меня озабоченный взгляд. Я пожимаю плечами. Затем развиваю невероятно проницательную, как мне кажется, аналогию между едой и бензином, мол, «будь ты, Арни, машиной, то заглох бы на подъездной дорожке. Арни нужен бензин». Эффекта — ноль. Сгорбившись, братец кривится и разглядывает волнистые бороздки на своих пальцах.

— Арни, это пройдет. — (Тот мотает головой.) — Поверь. Я обещаю, что морщины на твоих пальцах исчезнут.

Встревает Эми:

— Гилберт знает, что говорит. Гилберту можно доверять.

Ничто на столе не выглядит так уныло, как никому не нужные тосты. Поэтому предпринимаю последнюю отчаянную попытку:

— Арни, ты только подумай, каково сейчас этому тосту. В смысле, окажись ты на его месте, каково бы тебе было чувствовать себя нежеланным, нелюбимым?

Обычно он проникается сочувствием. Но не сегодня.

Тогда я протягиваю руку, чтобы выбросить тост в мусорное ведро, но Арни, пружиной разогнув свои клешни, хватает последние два ломтика. Он сминает каждый кусочек в маленький шарик и запускает один в Эми, другой в меня под аккомпанемент собственных воплей:

— Я мог утопнуть! Я мог утопнуть! — И выбегает из кухни, а затем — из дома.

Эми смотрит на меня, я — на нее. Обычно перед сном один из нас проверяет, лежит ли Арни в постели, но по какой-то причине в этот раз мы оба забываем выполнить этот пункт обязательной программы. Однако в ванне-то его оставил не кто-нибудь, а я.

На кухню припирается Эллен, а Эми ей с порога:

— Сходи, пожалуйста, за Арни.

— Уже бегу. И что потом? Что будет потом? Дальше-то что?

— Сходи, пожалуйста, за Арни.

— Хорошо, что у вас есть я, правда? Хорошо, что у вас есть, на кого перекинуть всю грязную работенку. Что бы вы без меня делали?

Я прошу:

— Больше позитива.

До Эллен мои слова не долетают — именно в этот момент она со всего размаха захлопывает дверцу кухонного шкафа, сокрушенно вздыхает, как завывает зимний ветер, заворачивает в уборную, чтобы проверить марафет, и, наконец, завершив все ритуалы, топает на улицу. Кричит:

— Арни! Арни!

Через минуту возвращается и сообщает:

— Пропал наш Арни, ни одна живая душа не способна его защитить, а ведь, наверное, если бы мы воспитали его по-другому, если бы мы обучили его…

Эми хватает взбитые для омлета яйца и отправляет в мусорку. Потом промакивает рот бумажным полотенцем и выходит из кухни.

— А как же мой омлет? — вопит Эллен, видя, что Эми открывает заднюю дверь.

Старшая сестра не отвечает — сетчатая дверь захлопывается. Выйдя на задний двор, Эми садится за наш некогда красный, а теперь облезлый садовый стол.

Эллен шепчет:

— Ну и семейка. — Как будто сама заслуживает лучшего. Переводит взгляд на полку, где у нас стоят сухие завтраки: там три коробки маминых хлопьев. — Ну обалдеть — остались только колечки. Отличный намечается денек! Лучше б я вообще не просыпалась.

«Лучше б ты вообще не рождалась», — вертится у меня на языке. Но я-то знаю: никто не виноват в том, что живет на белом свете. Некоторые говорят, что мы сами выбираем быть рожденными, что мы сами отправляем некий запрос, который удовлетворяется, и что на этой планете мы зависаем лишь потому, что хотим жить. Да вряд ли. Это лотерея: повезет не повезет. Одни в этой жизни вынуждены крутиться, другие просто тянут свой срок.

— Гилберт?

Порой я ненавижу всех, кто знает мое имя.

— Гилберт? — повторяет Эллен снова и снова и только после девятого раза переходит к сути. Девять раз — фигня, у нее рекорд — четырнадцать.

— Ближе к делу, Эллен, — намекаю я.

— Посмотри на меня.

— Чего я там не видел, — говорю я, а сам смотрю сквозь окно на задний двор, где за столом все еще сидит Эми.

— Гилберт? Посмотри на меня. Гилберт? — В повторении моего имени Эллен заходит на второй круг.

Я резко поворачиваюсь:

— ЧЕГО НАДО?

Эллен чуть натягивает уголки рта; мой тон ее, конечно, ошарашил, но, добившись зрительного контакта, она просияла. Хлопая ресницами, шепчет:

— Иисус и я — мы тебя любим.

Застала меня врасплох. И пока я раздумываю над ответом, она берет большую миску, высыпает в нее хрустящие колечки и щедро заливает молоком, вставляет туда большую салатную ложку и относит маме в столовую.

— Эллен, как мило с твоей стороны. Ты ведь любишь свою мамочку, правда, Эллен?

— Да, мама, люблю. Иисус тоже.

Я слышу, как ложка ударяется о стену. Мама запустила ею в Эллен. Но промахнулась.

Смотрю в окно и по изгибу спины Эми заключаю, что состояние моей сестрицы приближается к состоянию нашей садовой мебели. О царящей в семье идиллии можно судить по внешнему виду столика для пикника. Наше семейство собственноручно подписало себе обвинительный приговор. Все потрескалось и отходит слоями. Мы гнием.

Выйдя через заднюю дверь, я пересек наш двор и остановился в добрых пяти футах от Эми:

— Пойду поищу нашего клопа, хорошо?

Эми не реагирует, но я-то знаю, что мой поступок переключил ее установку. Больше всего ее расстраивают такие моменты, когда она понимает, что ведет войну в одиночку. Иду в обход дома к своему пикапу, не озвучивая того факта, что Эллен, может, родилась заново. Сама скоро догадается.

Заводя машину, размышляю: не пытается ли Эми выбросить из головы Маффи так же усердно, как я пытаюсь стереть из памяти Бекки.

Дебила нашего нигде нет, о чем я и сообщаю Эми по телефону, придя на работу.

— На водонапорную башню ездил?

— Его там не было. Но ты не волнуйся — скоро объявится.

— Все не слава богу! — говорит Эми. — Опять нам разруливать эту тему с водой.

— Нет, он уже большой, с ним все будет в порядке. Вечером он снова примет ванну, ну или я вместе с ним залезу. Все будет хорошо, Эми.

— У меня сил нет по новой разруливать эту тему.

Вешаю трубку — поговорили. Пока я борюсь с фартуком — сзади никак не завязать, — мистер Лэмсон кричит:

— У тебя все в порядке?

— Все отлично, — отвечаю я.

Он возвращается в свой кабинет, а я бормочу себе под нос:

— Все вообще в шоколаде. У меня в наличии: мать, готовая заглотить собственную руку, дай только ей побольше соуса для барбекю; старший брат-мудозвон и потаскуха-сестра, сдернувшие из этого города; младшая сучка-сестра, которая, по всей вероятности, прошлой ночью совокуплялась с Иисусом; неуклонно жиреющая старшая, которая заслуживает приличного мужика, и братец-дебил, который, надо полагать, решил немного поиграть в прятки и снова будет шарахаться от воды.

— Что-что, Гилберт? — Из кабинета высунулась голова мистера Лэмсона.

— Ничего, сэр.

— Я слышал. Ты что-то говорил. Гилберт, ты же знаешь: я открыт для диалога.

— Да я, собственно, о том, что вы правы, мистер Лэмсон. Жизнь…

Тот смотрит на меня озадаченно.

— Жизнь готовит нам прекрасные сюрпризы. Самые невероятные, самые удивительные сюрпризы. Это все, что я хотел сказать.

— Молодец, сынок. Так держать.

36

В ведро со шваброй налил горячей воды, плеснул средства для мытья полов. Смотрю на теплую пену и возвращаюсь мыслями к Арни: решаю, что главное — как можно быстрее заманить его в ванну. Толкая серое ведро к проходу номер четыре, смотрю, нет ли где клочьев пыли. Погружаю швабру в пену и, отжав лишнюю воду, начинаю протирать квадраты линолеума.

— Гилберт Грейп, — раздается чей-то громовой голос.

Я не поднимаю глаза, потому что боюсь увидеть источник звука.

— Всегда приятно видеть Гилберта Грейпа!

— Это верно. — Мистер Лэмсон поворачивается ко мне. — Ты только посмотри, кто к нам заглянул.

Ну не могу я поднять глаза.

— Прервись на минуту, Гилберт. Смотри, кто пришел!

Швабра отправляется в ведро. Я вытираю руки о фартук и поднимаю глаза, чтобы убедиться.

Солнце сквозь витрину заливает светом магазин. Купаясь в золотисто-желтых лучах, одетый в пиджак с синим галстуком и красной гвоздикой в петлице, элегантные отутюженные брюки и белоснежные теннисные туфли, безупречно причесанный, сверкающий улыбкой на зависть участникам любого конкурса красоты, стоит неподражаемое чудо природы — мистер Лэнс Додж.

— Привет, — говорю я, пытаясь скрыть изумление.

— И тебе привет, — отвечает Лэнс со сдавленным смешком, каким пользуются мужчины, чтобы разрядить обстановку. — Он совсем не рад меня видеть, мистер Лэмсон.

— Рад, конечно.

— Никак нет, сэр. Гилберт всегда был себе на уме.

— Но тем не менее он рад, что ты заглянул. Правда, Гилберт?

Я киваю, поскольку мистер Лэмсон этого и ждет.

В поисках городской легенды парковку пересекает стайка местных ребятишек. Десятка полтора, не меньше: смеются, кричат, визжат, как будто Лэнс — один из Битлов.

Поняв, что дети бегут за ним, Лэнс мигом теряет всю свою уверенность и впадает в истерику.

— Боже! — вопит он.

Это поднимает мне настроение до улыбки.

— Где тут можно спрятаться? — Лэнс аж вцепился мистеру Лэмсону в плечо.

— Вот там… ныряй туда.

Я вызываюсь провести его в подсобку, где он и скрывается.

Дети вваливаются в магазин и наперебой голосят:

— Где он? Где он? Мистер Лэмсон! Он у вас? Нам нужно с ним познакомиться! ОБЯЗАТЕЛЬНО!

Ребятишки дергают мистера Лэмсона за фартук, подскакивая, как зернышки попкорна. Хозяин и рад бы оградить Лэнса, но соврать не способен — я еще ни разу не поймал его на лжи. Набрав в грудь побольше воздуха, он заводит:

— Лэнс Додж — давний друг магазина «Лэмсон». Я еще помню, когда…

— Где он? Мы знаем, он к вам пошел! Его мама нам сказала!

Дети начинают рыскать по проходам. Я стою у подсобки, делаю вид, что переставляю банки с собачьим кормом, но на самом деле играю роль телохранителя или живого щита. Ситуация грозит выйти из-под контроля.

— Тише, тише, ребятки.

На мгновение притихли.

— Личность такого калибра, как Лэнс, подвергается сильным стрессам. У него масса обязанностей.

— Где он? Где он!

— ЛЭНС ЗАСЛУЖИВАЕТ УВАЖЕНИЯ!

— Спорим, он в подсобке, — догадывается какой-то хилятик.

— Ну допустим, но вы должны уважать…

Дети бросаются в мою сторону. Но, завидев меня, останавливаются. Голодные, истекающие слюной, они — волки, а Лэнс — загнанный олень. Чувствуя, что беды не миновать, освобождаю им дорогу, и они проносятся мимо. Мистер Лэмсон вскидывает руки.

— А куда было деваться? — спрашиваю.

— Деваться некуда.

Только я подумал, что Лэнс окажется легкой добычей, как вдруг слышу — кто-то ломится изнутри во входную дверь. Это наш всклокоченный кумир. Едва дыша, со всей дури пинает дверь и кричит:

— Вывези меня!

Мистер Лэмсон жестом отправляет меня на выручку Лэнсу. Хватаю ключи и, как есть, в фартуке, пулей проношусь метров десять до пикапа. Лэнс уже залег на дно кузова, а из двери черного хода вырывается стая волчат. Лэнс не шевелится, и я без суеты трогаюсь с места.

Проехав несколько кварталов и убедившись в отсутствии детей на хвосте, я опускаю окно и кричу:

— Путь свободен!

Лэнс перебрался на переднее сиденье; мы колесим по округе.

— Спасибо. Уф, спасибо тебе.

— Нет проблем, — говорю я.

Лэнс пыхтит, как на последнем издыхании:

— Какое тут пекло. Проклятая жара.

— Да уж.

— Фух.

У него над верхней губой проступили капельки пота. Точь-в-точь как на переменках в начальной школе.

— Куда тебя отвезти?

Он задумывается. И вдруг впадает в уныние.

— Хм. Дьявольщина.

— Высадить тебя у дома?

— Нет. НЕТ!

— Ладно.

— Маман устроила обед в честь моего приезда и позвала всю прекрасную половину города. Это было выше моих сил. Пришлось уносить ноги. Богом клянусь, она пригласила все женское население Эндоры.

Ни одна представительница семейства Грейп, вертится у меня на языке, приглашения не получила. Впрочем, так повелось, что все значимые общественные мероприятия обходятся без Грейпов — их попросту не включают в списки гостей.

— Ты не торопишься, Гилберт?

— Как сказать… На работе ждут…

— Давай я угощу тебе бургером. Как ты на это смотришь?

Лэнс Додж, самый именитый уроженец здешних мест, хочет купить гамбургер не кому-нибудь, а мне, Гилберту Грейпу. Наверное, не будь я нормальным мужиком, ущипнул бы себя, полагая, что сплю.

К нам подходит Беверли — та, что с блямбой, и я прошу посадить нас в уголке, чтобы Лэнс мог хоть как-то отгородиться от посторонних глаз.

— А может, лучше здесь? — Лэнс указывает на центральный столик, который просматривается со всех сторон.

— На всеобщее обозрение. — Я снимаю фартук и кладу его на колени.

— Ну что ж. Такова, знаешь ли, участь…

— Знаменитостей?

— Телевизионщиков.

Лэнс сидит лицом к окну и больше интересуется случайными прохожими, чем моей скромной персоной. Пока одна его часть стремится убежать от внимания ненасытной толпы, другая — причем бо́льшая — обязана почитать такое внимание за счастье, которое не вечно. Лэнс просит меню и два стакана воды — оба для себя — с тремя кубиками льда в каждом. Принимая заказ, Беверли невольно прикрывает вишнево-красное родимое пятно левой рукой. Должно быть, понимает, что Лэнсу ни к чему видеть такое клеймо.

У нее за спиной выглядывает из кухни Эрл Рэмп в поварском колпаке и кивает, не веря своим глазам.

Мы делаем заказ. Я выбираю обыкновенный чизбургер, картофель фри и кока-колу. Лэнс просит клубничный молочный коктейль, густой, без взбитых сливок, но с вишенкой на кромке стакана.

Не прошло и пяти минут, а молочный коктейль уже стоит на столе. Мою же котлету с картошкой жарят целую вечность. Лэнс в два неспешных глотка приканчивает коктейль, а когда приносят мою еду, вытягивает самый длинный ломтик картофеля фри, макает его в кетчуп, который я только что выдавил из пакетика, и говорит:

— Только один. — И кусает. — Ты не против?

— Нет.

Надо бы поблагодарить Лэнса за то, что он вручил Арни приз будущего президента. Но я стараюсь не рассыпаться в благодарностях. Может, если не лебезить, в нем проснется уважение. Поэтому я просто жую. И пока я жую, главная знаменитость наших мест сидит напротив и зарится на мою еду.

— Ты прикипел к Эндоре, верно?

Пожимаю плечами.

— Судя по всему, да, раз ты все еще здесь. Каждый день, что я впахивал в Де-Мойне… ты, Гилберт, торчал здесь. За семь лет, прошедших с окончания школы, я немало сделал и повидал. А все твои достижения — Эндора. Забавно… как две жизни могут пойти столь разными путями.

— Забавно, — повторяю я.

Лэнс умолкает, берет жареную картошку, макает ее в кетчуп, зажимает, как сигарету, между пальцами, а потом отправляет в рот.

— Если бы все люди думали одинаково, никто тогда не играл бы на скачках[10]. И Америка не стала бы великой страной. Где еще два парня из одного городка могли бы пойти столь разными путями? Ох уж этот мир.

— И не говори.

Лэнс делает паузу. Отправляет в рот ломтик за ломтиком и не упускает случая откусить от моего бургера. Я придвигаю к нему свою тарелку. Наверное, так и распознается знаменитость. Это тот, кто не стесняется уминать чужую жратву.

Рядом с ним меня не покидает странное чувство, будто за мной кто-то следит. До моего слуха долетает гул людских голосов, я оборачиваюсь и вижу столпившуюся за окном группку горожан. Они переговариваются между собой, но по их косым взглядам в нашу сторону ясно, что они следят за Лэнсом и каждым его укусом.

Встаю опустить жалюзи.

— Ты чего, Гилберт?

— Тебе солнце глаза не слепит? — спрашиваю я.

— Нисколько! — выговаривает Лэнс с полным ртом моей еды.

— А я решил прикрыть…

— Господи, нет. Не надо!

— Ну ладно.

Сажусь обратно, а он жрет и жрет. Беверли, одной рукой загораживая шею, приносит ему дополнительную порцию жареной картошки.

— За счет заведения, — говорит она.

Лэнс уже готов выдавить из пакетика дополнительный кетчуп, и тут я говорю:

— Моя мама от тебя в восторге.

Лэнс, подняв глаза, окидывает взглядом восхищенных зрелых почитателей, столпившихся у окна, и заявляет:

— Среди матерей я очень популярен.

— Ага.

— А те, кто помоложе? — спрашивает он. — Что они обо мне думают?

— Ну, для моих сестер и брата ты просто герой.

— Вот как.

— Мой младший брат… ну, ты знаешь… умственно отсталый. Так он прямо боготворит…

Лэнс такой:

— Ты про будущего президента Соединенных Штатов?

Я напускаю на себя озадаченный вид, будто не понимаю, о чем идет речь.

Лэнс стреляет глазами во все стороны, но только не на меня.

— И самое важное: что думает обо мне Гилберт Грейп? А?

Смотрю на него и соображаю, чего бы такого приврать. Для многозначительности выдерживаю паузу и говорю:

— Ну, я думаю…

— Так-так.

— Ну, ты…

Лэнс глядит в окно, и вдруг его глаза начинают вылезать из орбит. Дверь отворяется, а он смотрит как зачарованный.

— О господи, — шепчет он. — О боже мой.

Не успеваю я спросить «А что собственно?..», как мне в нос ударяет знакомый аромат. Ее аромат. Слышу ее приближающиеся шаги. Щелкая пальцами, она почти кричит:

— Вы же… этот… э-э-э… как там…

Лэнс расплывается в улыбке, но даже бровью не ведет оттого, что она не может вспомнить его имени.

— Вы — тот парень, который… О боже… О боже, боже, боже…

Лэнс жестом просит меня уступить ей место. Встаю, отступаю назад. Реально прищелкивая пальцами и хлопая себя по лбу, она, раскрасневшаяся от смущения, безуспешно пытается вспомнить его имя. Это не похоже на Бекки, которую я знаю.

— Да, он самый, — произносит наконец Лэнс.

Она облегченно вздыхает:

— Так я и думала.

Лэнс, указывая на мое место, приглашает ее сесть.

— Я отлучусь буквально на минутку, — говорит она.

Лэнс отвечает:

— Конечно, без проблем.

— Никуда не уходите, — просит Бекки, а сама пятится к выходу.

Лэнс улыбается:

— Буду ждать.

Смотрит в мою сторону, всем своим видом показывая, будто для него происходящее — обычное дело. Откинувшись на спинку сиденья, поправляет брюки, ставит локти на стол и ухмыляется.

Бекки отворяет дверь и оглушительно свистит:

— Эй, ребята! Он тут!

Лэнс цепенеет. На физиономии написано: «Неужели она сделала то, о чем я думаю?» Смотрит на меня. Я пожимаю плечами. Уловив гиканье приближающейся толпы, он подскакивает как ужаленный. И ретируется через кухонную дверь, как только ватага детей вваливается в зал. Эрл Рэмп метлой преграждает им путь. Дети, которых, по моим прикидкам, уже не менее полусотни, инстинктивно разбиваются на две команды: одна мчится налево, другая — направо. Лэнс теперь сам за себя.

Позади всех трюхает Арни. Пока он решает, в какую команду лучше влиться, я выскакиваю из кафе и хватаю его сзади.

— Арни, — начинаю я.

Удивленный тем, что здесь его знают, он оборачивается. Некоторое время изучает меня, своего брата. Как будто не признал. Потом расплывается в улыбке. Внезапно пугается и кричит:

— Только не в воду, Гилберт. Не надо в воду!

— Ш-ш-ш, — умоляю я.

Слышится пронзительный визг — дети заметили Лэнса и пустились в погоню. Услышав их вопли, Арни рвется следом, но я надежно сгреб его в охапку. Он сопротивляется, и сил у него немерено.

— Нет, Арни. Дома тебя ждет Эми.

Внезапно он успокаивается. Только успеваю подумать «уф, пронесло», как метрах в десяти от нас замечаю Бекки, готовую оседлать велосипед.

Я о ней и забыл.

Арни медленно направляется в ее сторону. Потряхивает головой. Тянет к ней руку — хочет дотронуться.

— Нельзя, — говорю.

Бекки берет его ладонь и прикладывает себе ко лбу. Позволяет ощупать лицо, губы. Я о таком и мечтать не смел. Арни благоговеет, аж язык проглотил: даже дебилу ясно, что девушка эта — особенная.

— Идем, дружище, — настаиваю я.

— Не торопи его, — говорит Бекки.

Он продолжает в том же духе; я оглядываюсь. И в окне кафе замечаю Беверли: смотрит на нас во все глаза и наглухо задергивает штору.

Напоминаю Арни, чтобы не задерживался, — нам пора. А сам иду к пикапу и сажусь за руль. Между тем ручонки Арни не знают удержу: трогают Бекки за талию, скользят по шее, одна ладонь мимоходом ложится на грудь и там задерживается. Думаю, Бекки потому разрешает эти вольности, что в прикосновениях Арни нет и намека на похоть — чистое любопытство. Однако всему есть предел: протяжно и громко сигналю.

Наконец, закончив пальпацию, дебил опускает голову и с блаженной улыбкой мчится к моему пикапу. Взбирается на сиденье. Мы оба смотрим на Бекки. Он ей машет. Сдаю назад.

Очевидно, я должен ее поблагодарить. Прежде чем выехать с парковки, опускаю стекло. Высовываю голову в окно. Не дав мне даже рта раскрыть, она говорит:

— Совершенно не за что.

— Нет, ну все же. Спа…

Я осекся. В этой картине что-то пошло не так. Жму на газ и везу Арни домой.

37

Следующее утро: шестое июля. Еще и суток не прошло, как Арни провел ночь в ванне, но у него на лбу написано, что мыться он не будет. Между тем вся физиономия разукрашена грязными пятнами и жирными потеками. Несколько минут назад нам поступил анонимный звонок с вопросом: хватит ли у нас мыла? Эми рассердилась, а я посмеялся. Да пусть, говорю, хоть зарастет грязью, если ему так хочется.

Но у меня выходной, и я во дворе, за кустами, опустился на колени, чтобы переставить шланг на наружный кран: думаю, как заставить Арни пробежать под дождевальной насадкой — глядишь, хоть немного грязи и жира смоется. Однако кран приладить не получается, колючие ветки царапают мне голые ноги. Слышу автомобильный сигнал и не знаю, кого принесла нелегкая: опасаюсь, что Такера или Бобби Макбёрни; медленно поднимаюсь из кустов. Парни в последнее время мне обрывали телефон: хотели встретиться, чтобы получить от меня наводки на девушек и рекомендации по женщинам.

Теперь моя голова торчит над кустами — и что оказывается: ко мне — странное дело — пожаловал не кто иной, как мистер Карвер, причем на универсале своей жены. Нервозно опускает стекло и кричит:

— Гилберт! Гилберт Грейп!

Настал миг расплаты. Миссис Карвер созналась, и он приехал с ножовкой, чтобы отпилить мне гениталии.

— Да? Что такое? — говорю я.

— Гилберт, как хорошо, что я тебя застал. Ох… Слава богу.

Мистер Карвер не на шутку возбужден, весь раскраснелся, будто на морозе.

— Принести вам попить, мистер Карвер? Лимонаду или еще чего-нибудь?

— Ничего не надо. Садись в машину. Есть немного времени?

— Эмм… Вообще-то, нет.

— Пятнадцать минут, от силы двадцать. И сразу доставлю тебя обратно. Очень прошу. В виде исключения.

Вижу — мужик в отчаянии; сажусь к нему в машину, хотя рискую поплатиться жизнью.

Кричу Эми, что у меня возникло срочное дело, но я скоро вернусь и возьму Арни на себя — пусть без меня не начинает.

— Уж будь спокойна, я его отдраю.

— Даю тебе десять дней, — говорит она мне на прощанье, и я уезжаю с мистером Карвером.

Пристегнув ремни, едем через весь город; у меня колени упираются в подбородок, потому как пассажирское сиденье у мистера Карвера до предела выдвинуто вперед.

— Невероятно.

— Что именно, сэр?

— Ты говоришь мне «сэр». Признателен. Ценю. Жаль, что ты не мой сын, Гилберт. Ты знаешь, как внушить мужчине уверенность. — Он умолкает. Пальцы на руле дрожат. — Искренне ценю, Гилберт, все, что ты для меня делаешь. Отличный ты парень.

— Ого… спасибо.

Исподволь осматриваю салон: нет ли у водителя под рукой обреза или дробовика, чтобы меня укокошить. Но у нас с мистером Карвером на совести преступления одного порядка. Ведь я застукал его с Мелани. Неужели он вот так, резко, пойдет на крайние меры?

— В этом мире мужчина бьется как рыба об лед. Чтобы творить добро. Чтобы наделить эту планету достоинством, которого у нее нет и не было. Чтобы подавать пример другим. А когда все доступные средства исчерпаны, но результат мизерный… совершенно мизерный… наступает время великой печали.

— Это точно, — поддакиваю я. — Во всяком случае, мне тоже так видится.

— А им бассейн подавай. Когда мы в День поминовения беседовали за семейным столом, они не деликатничали. Я их выслушал, а затем дал подробные разъяснения. Взял блокнот, методично проанализировал все расходы и вполне убедительно доказал, что прямо сейчас бассейн нам не по средствам. Казалось бы, все понятно.

— Казалось бы.

— Ан нет. Мои ребята не поняли.

В этот момент, он останавливает машину на парковке «Хэппи-ЭНДоры».

— Мне нужно немного остыть. Подождешь?

Ну что тут скажешь? Киваю и смотрю на него, изображая сочувствие.

— Как отрадно, что ты неравнодушен, Гилберт.

А я ему — откуда что взялось? — отвечаю:

— Мистер Карвер, вы и ваша страховка всегда были мне поддержкой.

— Как отрадно это слышать.

— Что ж…

— Я люблю своих ребят. Работаю на износ. Тружусь ради сыновей.

Внезапно мне на ум приходит образ раскинувшейся на столе Мелани, с задранной юбкой, в съехавшем набок парике, и мистера Карвера, который с набухшими на лбу венами и выпученными глазами чпокает почем зря свою секретаршу. Интересно, не это ли имеет в виду мистер Карвер, говоря «работаю на износ»?

— Я приношу себя в жертву. Хотел приурочить установку ко дню рождения нации, к Четвертому июля, но ты представляешь: на складе в Де-Мойне по ошибке отправили его в Мейсон-Сити, так что последние двое суток я весь издергался. Нам пришлось поставить маячок.

— Куда поставить?

— Ну же! Напряги извилины! Гилберт, не расстраивай меня. — (А я только делаю вывод, что мистера Карвера провести несложно.) — Ты, верно, забыл о моем приглашении опробовать — между прочим, в числе первых — наш новый батут.

— Ах да. Ну конечно. О чем я вообще думаю?

Он заводит мотор универсала, и мы продолжаем путь. На подъезде к своему семейному гнезду мистер Карвер говорит:

— Эти неурядицы меня буквально парализовали.

Идем вдоль дома. Распахнув белую калитку из штакетника, мистер Карвер пропускает меня вперед. За домом, точно по центру заднего двора, стоит новехонький батут. Темно-синий каркас, пружины отливают серебром, внушительная черная сетка.

— Ну, что скажешь?

— Э… мм… Вау, — отвечаю я.

— БЕТТИ! ЗОВИ РЕБЯТ!

Я оборачиваюсь к дому: все занавески и шторы задернуты. Черный ход на щелочку приотворяется, и взору предстает рука миссис Карвер, распахивающая дверь для Тодда и Дага. Уставившись под ноги, мальчики выходят во двор. Оба в купальных трусах.

— Тодд, Даг, идите-ка сюда.

Мальчишки плетутся нога за ногу, и, когда останавливаются возле нас, мистер Карвер говорит:

— Вам нужно брать пример с Гилберта.

— Брать пример в каком вопросе? — уточняю я.

Тут мистер Карвер поднимает кверху палец, тот самый, которым ублажал Мелани, и дает мне знак помалкивать. А сам приседает на корточки, чтобы смотреть мальчикам прямо в глаза, — наверное, хочет создать доверительную атмосферу, но выглядит это глупо, даже смотреть неловко.

— Смотрите, какое у Гилберта приподнятое настроение. Берите с него пример.

Мистер Карвер похлопывает ладонью по батуту — залезай, дескать. Лезу на батут и слышу:

— А обувь, Гилберт?

Скидываю туфли.

— Смотрите, как он будет прыгать: вверх-вниз. Вверх-вниз. И следите за его лицом. Сами увидите, какое это удовольствие.

Я начинаю прыгать, но мальчишки не поднимают глаз.

— Прыгай выше.

Выше уже некуда. Мелкие пялятся себе под ноги.

— ВЗГЛЯНИТЕ НА ГИЛБЕРТА. СМОТРИТЕ, КАК ОН ДОВОЛЕН! ВЫ ТОЛЬКО НА НЕГО ПОСМОТРИТЕ! ОН В ЭКСТАЗЕ! ПРАВДА, ГИЛБЕРТ?

— Да.

— ЧТО-ЧТО?

— Да! ДА, я в ЭКСТАЗЕ!

— Вот так-то, мальчики… вот так-то!

Они по-прежнему не смотрят, и тогда я включаю улюлюканье и вопли, только экстаз тут ни при чем. Просто хочу скорее отбыть этот номер и отправиться домой. Отчасти я в долгу перед мистером Карвером, и этот цирк — некая компенсация за пользование его женой.

Я изображаю неописуемый восторг, взлетаю аж до небес, но мальчики все равно не смотрят. И вдруг мистер Карвер хватает Тодда за волосы, а Дага за руку:

— Смотреть, кому сказано! СМОТРЕТЬ!

Тодд отбивается от папаши руками и ногами. Даг вырывается и с воем бежит в дом, к матери. Мистер Карвер трясет Тодда и подбрасывает в воздух. Мальчишка с глухим стуком падает оземь.

— Хватит! Прекратите! — кричу я.

Тодд убегает в дом — кажется, отделался легким испугом.

Я слезаю с батута.

Опустившись на колени, мистер Карвер молчит. Затем медленно встает, отряхивает брюки, поворачивается ко мне и скалит зубы:

— Всегда рад тебя видеть, Гилберт. Одно удовольствие, честное слово.

Идет к дому: грудь колесом, горделивый взгляд, будто все прошло как по маслу.

Надев туфли, выхожу через заднюю калитку. Вижу, как миссис Карвер из кухонного окна провожает меня глазами. На миг мы встречаемся взглядом… и я отворачиваюсь.

Уходя от Карверов, бормочу себе под нос:

— Поднимать руку на ближнего нельзя. Мужчина не должен применять силу.

Так начинается мой обратный путь длиною в две мили.

Мысленно пишу мистеру Карверу записку, где сказано примерно следующее: кое-кому из отцов хотя бы хватает мужества не жить на этом свете.

38

Иду по обочине шоссе номер тринадцать — и меня догоняет Чип Майлз на своем джипе. Подвозит до дома.

— Вот спасибо, Чип.

— Всегда пожалуйста.

Я чуть было не выпалил: «Железный зуб — это круто», но сдержался. Вежливо говорю: «До встречи», захлопываю дверь — и мы расстаемся, притворяясь друзьями.

На крыльце стоит Арни, с обновленными разводами грязи и еды на физиономии. Держит в руках плоскую запакованную коробку, перетянутую шпагатом. Посылка адресована мне.

— Можно я открою? Можно я открою?

Говорю ему:

— Давай.

Он дергает за шпагат, надрывает бумагу от краев к середине. Ничего не получается. Поднимает посылку над головой и хочет бросить на землю.

— Арни, не смей!

Останавливается и тянет сморщенные губы аж до нижних век, как будто хочет стереть свое лицо. Появляется Эми с ножницами. Мы с нашим тормознутым перерезаем веревочку, он мигом сдирает бумагу и откидывает крышку. Эми не сводит глаз с коробки. У нас в семье подарки любят.

Внутри — сотни пенопластовых орешков. Под ними Арни раскапывает черно-белый фотопортрет крупным планом, в сверкающей золоченой рамке. Лицо на снимке — сплошная фальшь, зубы искусственные, волосы залиты лаком. И надпись красным фломастером: «Гилберт, спасибо за обед».

— Л-л-л-л-э-э-э-э-э-э-нс! — верещит Арни, хватает фото и выбегает с ним на улицу — не иначе как хочет похвалиться перед всем городом фотографией своего новоявленного лучшего друга.

— Это ведь адресовано тебе, — говорит Эми. — Молодец, что разрешил Арни взять.

— Благо, он читать не умеет, — говорю.

— Да уж. В самом деле благо.

Поднялся к себе в комнату, сижу на кровати со спущенными трусами и рассматриваю себя. Вспоминаю эпоху до лобковых волос — тогда от жизни еще можно было чего-то ждать. Теперь, когда мир заполонили фанаты Лэнса Доджа, я с трудом расшифровываю смысл вещей. Лэнс — в чистом виде дутая величина, однако он нарасхват, он — образец для подражания, все мечтают с ним познакомиться, соприкоснуться. А как насчет того, чтобы соприкоснуться со мной?

Поплевав на ладонь, готовлюсь себя побаловать. Но тут распахивается дверь, в комнату врывается Эллен — близкая к помешательству — и кричит:

— Срочные новости!

Спешу прикрыться простыней.

— Надпись на дверях: «СТУЧИТЕ».

Не обращая внимания на мои слова, сестра спрашивает:

— Знаешь мистера Карвера?

— Нет, не знаю.

— Врешь, знаешь.

— Ну допустим, и дальше что? Что, что с ним такое?

— Что-то случилось.

— Что?

— То ли приз какой-то выиграл. То ли в коме лежит, а может, умер. Но случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Да что случилось-то?

— Откуда я знаю? Но что-то случилось, а я ничего не знаю! — Эллен в отчаянии. — Я тебе что, лента новостей?

Эми названивает Карверам, но у них занято. Еду туда. Там полно машин, в дом тянутся какие-то люди. Кто-нибудь из горожан наверняка в курсе, надо поколесить по главной площади. Вижу Арни: пытается вставить портрет Лэнса в жерло эндорского муляжа пушки времен Гражданской войны. Сигналю; подбегает:

— Привет, Гилберт. Привет.

— Покататься хочешь?

— Ага. — Собирается залезть в кузов.

— Нет, сидеть будешь рядом со мной, понял?

— Мне тут неохота.

— Конечно, тебе тут неохота, но придется: что-то случилось с мистером Карвером, и мы с тобой сейчас поедем на разведку.

— Я и так знаю.

— Уж ты-то — конечно. Только я не сдвинусь с места, пока ты не сядешь рядом.

Прижимая к груди фотографию в рамке, Арни залезает на пассажирское сиденье.

— Ага, я знаю, — повторяет как заведенный. — Я знаю. Еще как знаю.

— Отлично, дружище, рассказывай.

Прикусывает губу.

— Рассказывай, что там случилось.

Арни молчит. Запускает пятерню в штаны и чешет в заднице, потом в паху. Чешет вытянутой рукой.

— Купайся почаще в ванне, чтоб не чесалось.

— Нет!

— Да ладно, я же только…

— НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Останавливаюсь на среднем городском светофоре. Вижу Тима и Томми Байерсов — рассекают на своих каталках. Гоняют наперегонки: Тим (тот, что с поросячьей кожей) вырывается вперед.

— Меня не отмоешь! — кричит Арни, открывает пассажирскую дверцу и вылезает из кабины.

Смотрю вслед замарашке-брату, который скрывается между домами.

Кто-то стучит в дверцу; опускаю стекло, высовываю голову и встречаю взгляд Кожаного Тима; Томми остановился на другой стороне улицы и щелкает пальцами — поторапливает Кожаного Тима.

Тим спрашивает:

— Слыхал? — Причем спрашивает так, что не поймешь, какие у него вести: хорошие или плохие. — Насчет Карвера, страховщика?

— Ну?

— Этот гад, который налажал с нашими выплатами, ну? Хорошо еще у матери знакомый страховщик в Де-Мойне нашелся.

— Да что с Карвером-то стряслось?

— Дуба дал.

У меня вырывается смех, но не потому, что это смешно. Это смех из разряда «ё-мое». Если верить Тиму, он тоже поржал, когда услышал.

— Ну, — отвечаю, — тогда я особо убиваться не буду.

— Утоп. Говорят, сердце прихватило, но врать не стану. А что самое-то клевое? Утоп он в пластмассовом лягушатнике, где воды — по колено.

Тим дергает черный рычаг своей инвалидной коляски, дает задний ход, улыбается, насколько позволяет поросячья кожа, говорит «чао-какао» — и близнецы отъезжают вместе.

Дома излагаю все это Эми, которая будит маму, которая изрекает:

— Мы только тогда начинаем понимать, что зажились на этом свете, когда уходят молодые.

Тут встревает Эллен (в руке ложка, на языке белеет йогурт):

— Ему за сорок было.

И мама кивает:

— Вот именно.

Звонит Такер: со слов Бобби Макбёрни рассказывает, что мистера Карвера отправили на вскрытие. Есть мнение, что дело нечисто.

— Не исключается версия убийства.

— Серьезно?

— Нашему городу это не помешает. Добротное убийство, сечешь?

— Такер, ты больной.

На меня внезапно накатывает страх. Перед глазами возникает зал суда. Показания насчет мистера Карвера с Мелани, насчет нас с миссис Карвер.

— Мне, — говорю, — надо идти.

— Последний вопрос. Ты отдаешь себе отчет, с кем разговариваешь?

— Вполне.

— Сомневаюсь, Гилберт. Подозреваю, что ты — ни сном ни духом.

— Ну ладно, пока…

— Стой! Ты, друг мой, разговариваешь с новоиспеченным ассистентом администратора лучшего из современных заведений ресторанного типа в Эндоре!

Для приличия бормочу:

— Мои поздравления.

— Спасибо.

Затем он рассказывает, как ездил в Мотли перенимать опыт тамошнего «Бургер-барна». И теперь втайне надеется, что мистера Карвера убила миссис Карвер, — это привлечет в Эндору туристов и любопытствующих. Что хорошо для бизнеса.

— Надеюсь увидеть тебя на торжественном открытии, Гилберт. Четырнадцатого июля. Пометь у себя в ежедневнике.

В каком еще ежедневнике?

— Четырнадцатого, говоришь?

— Точно. Гилберт, ты лучший друг на все времена.

— Уже помечаю. — Я разминаю пальцы, но ничего не записываю.

39

С того времени, как Арни лишился глаза, а может, с тех пор, как близнецы Байерс попали в аварию, в городе не случалось такого события, которое стало бы буквально притчей во языцех. По результатам вскрытия было принято решение отложить похороны мистера Карвера на два дня. Согласно самой распространенной версии его смерти, миссис Карвер убила своего мужа ради страховки. Впрочем, горожане в большинстве своем знали о его интрижке с Мелани. Я все жду, когда ко мне нагрянет следователь или дознаватель, но пока Бог миловал. Хочется верить, что о нас с Бетти Карвер никто не догадывается.

Бобби Макбёрни заскочил в «Сливочную мечту» и в ожидании заказанного молочного коктейля поведал Эллен, что после вскрытия труп мистера Карвера поступил в бюро ритуальных услуг в довольно плачевном состоянии. Не иначе как Бобби с папашей всю ночь собирали тело по кусочкам. Эллен была так потрясена услышанным, что ее вырвало прямо рядом с коробкой сахарных рожков.

Только сегодня, в понедельник, десятого июля, спустя четверо суток после смерти мистера Карвера, окружной коронер санкционировал захоронение. Хотя вся история выглядела подозрительной, доказательств насильственной смерти так и не нашлось. Мечты Такера о громком судебном процессе вмиг улетучились; отныне миссис Бетти Карвер будет свободно ступать по этой великой земле.

Раньше по случаю кончины кого-нибудь из выдающихся горожан мистер Лэмсон закрывал магазин на целый день, но сегодня, чтобы не давать фору конкурентам, мы открыты с семи утра и до полудня. Значит, у нас будет два часа на то, чтобы привести себя в порядок и добраться до церкви. «Фудленд» работает даже в праздники — что уж говорить о дне похорон владельца последнего в городе страхового агентства. В конце концов, бизнес есть бизнес, тем более что с похорон все возвращаются голодными. Думаю, похороны лишний раз напоминают, что человек смертен, а покуда мы живы, надо успеть как следует подзаправиться. Только, пожалуйста, не говорите об этом моей маме. Должно быть, сегодня весь город ломанулся в «Фудленд»: у нас — ни души. Сейчас примерно четверть двенадцатого. Пока я распаковываю двухлитровые тетрапаки цельного молока, в магазине хлопает дверь. Мистер Лэмсон занят на складе, так что я пулей мчусь по проходу номер один и вижу две пары детских ручонок, жадно хватающих шоколадные батончики, жевательную резинку и тюбики ирисок «Тутси роллз». А затем слышу приятный женский голос:

— Берите все, что хотите.

Останавливаюсь возле посетителей:

— Тодд, Даг, привет.

— Мальчики, поздоровайтесь с Гилбертом Грейпом.

Мелкие как в рот воды набрали.

Щеголяют в одинаковых синих костюмчиках, а миссис Бетти Карвер — в черном платье, соблазнительней которого я в жизни не видал. Кабы не печальные события и присутствие детей, взять бы ее за руку, отвести в тесную подсобку, задрать это платье, развернуть ее спиной да чпокнуть сзади.

— Я сказала мальчикам, что они могут выбрать все, что душе угодно. Не думай, пожалуйста, что я плохая мать.

— И в мыслях, — говорю, — такого не было.

У мальчишек зареванный вид. В руках еле удерживают груды шоколадных батончиков, конфет и упаковок жвачки. Для себя миссис Карвер просит пачку сигарет и советуется: не следует ли женщинам курить только ментоловые?

— Не знаю, — говорю.

И она требует пачку «Салема», чтобы, мол, походить на тех рекламных девушек. И ведь явно верит, что курение пойдет на пользу ее внешности.

— Кен запрещал мне курить. Это вредно для здоровья. Но все мы знаем, где сейчас Кен, правда?

Глядя на нее, ненадолго забываю, что это единственная женщина, которую я видел голышом.

— Гилберт, сделай одолжение, пробей чек. Нам еще нужно успеть в церковь.

— Для вас — бесплатно.

— Ой нет, пожалуйста. Я настаиваю.

— Нет, мэм.

Она уже полезла в кошелек, но застыла, услышав от меня «мэм».

— Похоже, — говорит, — ты кое-что забыл.

Мне хочется сказать: «Такое не забывается. Невозможно забыть наш первый поцелуй, невозможно забыть, как ты учила меня прижимать тебя к себе, как твои руки знакомились с моим телом. Невозможно забыть туалет на бензоколонке, наше тайное место на берегу Скунсовой речки, наши ласки у тебя на кухонном полу». Но я молчу. Смотрю на нее так, будто впервые вижу. Передо мной покупательница, я — работник торговли. Она улыбается. Знает, что забыть я не смогу. Ей, между прочим, гораздо легче будет забыть.

Начинаю пробивать шоколадные батончики, жвачку… время от времени отпускаю какой-нибудь товар без оплаты. Миссис Карвер вынимает две двадцатки.

— С вас всего двенадцать семьдесят пять.

— Сдачу оставь себе.

Если она хотела, чтобы я почувствовал себя проституткой, ей это удалось.

— Я не смогу это принять.

— Сможешь. И должен. Ради меня.

Вжимаюсь в кассовый прилавок, чтобы скрыть эрекцию. Миссис Карвер отсылает сыновей к черному траурному лимузину, который — до меня только что дошло — все это время ожидал на парковке. За рулем сидит Бобби Макбёрни. Он и хотел бы мне помахать, но на работе не положено.

— Для них это стало большим ударом, — говорит миссис Карвер, имея в виду сыновей.

— Мм?..

— Для моих мальчиков это стало ударом.

— Еще бы.

— Да, тебе ли не знать, правда? — Она кладет левую руку — ту, что с обручальным кольцом, — поверх моей ладони. — Сколько тебе было, когда твой отец…

— Семь лет.

— Надо же, как и Тодду.

— Да.

— Значит, ты понимаешь, каково им сейчас.

— Да. Думаю, да.

— Конечно понимаешь. — Она отпускает мою руку и начинает постукивать пачкой сигарет по тыльной стороне своей ладони. — Ты по мне скучал?

— В последнее время мы редко виделись.

— Я знаю, но ты без меня скучал?

Говорю:

— Да.

Миссис Бетти Карвер улыбается. Она распознает мою ложь и начинает сильнее постукивать пачкой сигарет.

— Я видела: курильщики так делают перед тем, как открыть пачку. Так принято?

— У некоторых, — отвечаю, — так принято.

— И ты принадлежишь к категории этих некоторых?

В голове крутится: я сам еще не до конца разобрался, к какой категории принадлежу, но хорошо бы вы сейчас ушли — напрасно мы с вами спутались; однако другая часть моего сознания хочет, чтобы наши отношения не кончались, хотя мне двадцать четыре года, а вы, миссис Карвер, значительно старше, но мы, надо думать, всему научились, так что пусть все идет, как раньше, и вы уж, пожалуйста, заберите свою сдачу.

Я неспешно собрал монеты по десять центов и одну пятицентовую, две долларовые купюры, одну пятерку и ту лишнюю двадцатку. Протягиваю ей, но она отказывается.

— Чуть-чуть пораскинь мозгами: мистер Карвер занимался страхованием, и одно из немногих побочных преимуществ — точнее, единственное побочное преимущество этой профессии состоит в том, что родственникам покойных выплачиваются огромные суммы.

Миссис Карвер многозначительно улыбается — как видно, ожидает, что я уже под впечатлением. Но я и бровью не повел.

— Угадай, на какую сумму был застрахован Кен.

Я не имею представления, а потому молчу.

— Скажем так: на более чем достаточную. С множеством нулей.

На моем лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты сомневаешься, что это был несчастный случай, правильно я понимаю? И все в этом городе сомневаются, так ведь? — Она близка к отчаянию. — Скажи мне, что говорят в городе!

— Откуда мне знать, что говорят в городе? Я не телефонист.

— Но до тебя же доходят слухи.

— История подозрительная. Утонуть в мелком бассейне — это еще постараться надо.

— Мистер Карвер не умел плавать. Тебе это известно?

— Нет. Эта тема никогда не возникала.

— Так вот, он не умел плавать. Надеюсь, ты расскажешь людям…

— Я расскажу своим друзьям.

— Не умничайте тут, молодой человек.

Ее лицо меняет цвет. Она объясняет, что Кен поехал в Мотли, где купил детский бассейн.

— Стал наполнять его из шланга, но от сердечного приступа упал в воду. Мальчики сперва подумали, что папа шутит, а пока бегали за мной и мы все вместе его вытаскивали, Кен скончался.

Она неловким движением вскрыла свою пачку сигарет. Сходную неловкость движений я почувствовал в тот раз, когда она впервые расстегнула на мне брюки. Но сейчас-то в плане курения она — девственница. Беру лежащую на кассовом аппарате книжечку спичек и подношу огонек к сигарете миссис Карвер. Слегка закашлявшись, она спрашивает:

— Ты не поверил моему рассказу? По-твоему, это я его убила?

Я молчу. Меня больше увлекает ее манера держать сигарету. Пальцам страшно. Это куда интереснее, чем вопрос о виновности или невиновности миссис Карвер. По мне, муж ее заслуживал смерти, но, вероятно, уместнее был бы какой-нибудь насильственный, чернушный конец.

В магазин входит Филлис Стейплс, учительница игры на фортепиано и мать Бака Стейплса, который работает на заправке «Стэндард ойл». Миссис Стейплс идет в торец, где выставлены собачьи корма. Она держит колли по кличке Лэсси. Оригинальность мышления — отличительная черта жителей наших восхитительных мест.

Миссис Бетти Карвер переключается на шепот:

— Гилберт, мы с мистером Карвером в последний раз занимались любовью, когда я забеременела Дагом. Серьезно. Кену секс требовался только для продолжения рода. Второй сын стал своего рода страховым взносом. К счастью, в моей жизни появился другой мальчик. Ты.

Я способен выдавить только «О…». Наверное, это для меня слишком глубокомысленно. Эрекция у меня прошла; ищу какую-нибудь замену пепельнице. Протягиваю миссис Карвер пустую банку из-под кока-колы, и та стряхивает пепел в отверстие. Стоит с сигаретой, но не курит, — думаю, какой-нибудь сплетник, заглянув в окно магазина и даже не слыша слов, расцвел бы довольной усмешкой. Женщина в трауре и с сигаретой в руке, болтающая с Гилбертом Грейпом, пока миссис Стейплс, надрываясь, тащит к кассе пятикилограммовый мешок собачьего корма «Грейви трейн», — картина еще та. Миссис Стейплс расплачивается, я предлагаю донести товар до машины. Она говорит, что справится, ей не привыкать. Даже не пытается выразить свои соболезнования миссис Карвер — невежливо как-то. Ну, в конце-то концов, многие хотят отгородиться от смерти. Когда миссис Стейплс выходит с мешком собачьего корма, я разве что не гавкаю.

— Филлис на меня обиделась. Ты же знаешь, она всегда играет на похоронах, но я не хочу никакой музыки на похоронах Кена. А она думает, я что-то имею лично против нее. Но для меня проблема вовсе не в ней. Проблема — в моем покойном муже. Странно звучит, да? Покойный муж.

Я говорю:

— Может, вам нужно будет с ней объясниться, когда все это закончится.

— Ну нет, когда все это закончится, я уеду. Подумываю свозить мальчиков в Сент-Луис. А «Сент-Луис», по-твоему, не странно звучит?

Пожимаю плечами.

— Кен терпеть не мог Сент-Луис. А мне кажется, название благозвучное.

С каждой минутой волосы распускаются, придавая ей несколько безумный вид, так что версия мужеубийства кажется вполне правдоподобной. Я уже почти удивляюсь, зачем было так долго тянуть.

— Ты сейчас подумал, что это я его убила. По глазам вижу. Я всегда читала твои мысли по глазам.

— Наверно, — говорю, — правильнее будет сказать: я подумал, что такое не исключено. Ну, то есть что мистера Карвера убили вы.

— Гилберт, — начинает она таким тоном, словно просит еще одну упаковку хлеба или справляется о цене риса, — мыслимо ли убить человека, который давно мертв?

— Метко сказано, — говорю я.

Она и сама это знает. И чтобы завершить этот победный раунд, бросает сигарету в жестянку, которую я до сих пор услужливо держу перед ней. В магазин входит Даг. Губы перемазаны шоколадом.

— Мамочка, — зовет он.

— Мамочка уже идет, милый.

Из жестянки начинает валить дым.

— Прощай, Гилберт.

Она выходит из магазина. Бобби Макбёрни распахивает для нее дверцу, и, прежде чем сесть в автомобиль, миссис Карвер опускает на лицо черную вуаль вдовы.

40

После похорон мы с Эми сразу едем домой.

Мама спрашивает:

— Ну, как прошло?

Эми отвечает:

— Хорошо. Народу пришло меньше, чем на папины похороны, но все равно порядочно. Музыки не было, так что служба долго не продлилась.

— Как и жизнь, — говорит мама.

Я направляюсь к лестнице, пряча за спиной жестянку из-под кока-колы.

— На что тебе эта банка? — кричит мне вслед мама.

Пожимаю плечами и смеюсь, не придумав разумного ответа, но не останавливаюсь. У себя в комнате протираю от пыли уголок самой нижней полки стеллажа. Заглядываю в банку и вижу окурок со следами помады. Вспоминаю ощущение знакомых губ. Мне никогда в жизни не доставались ни призы, ни голубые ленточки, ни именные таблички, но, устраивая банку в ее новом доме, по соседству с пенопластовым стаканчиком, где хранятся арбузные семечки от Бекки, начинаю думать, что в конечном счете, видимо, заслужил кое-какие знаки отличия.

В ванной рассматриваю себя в зеркале. А что, неплохо. Расстегиваю ремень на своих коричневых синтетических брюках, отстегиваю галстук; к двадцати четырем годам обзавелся только пристежным галстуком. Учиться завязывать нормальный галстук не собираюсь. Причина в том, что мой отец, затянув петлю вокруг шеи, подал пример, которому неохота следовать. Такой ход мыслей вообще отвратил меня от галстуков; исключение делаю лишь для самых торжественных случаев — для похорон. На похоронах я бывал трижды. В первый раз — у отца, когда мне было семь лет. Потом, в десятилетнем возрасте, — у дедушки Уоттса. Жил он в Мартинсбурге, это на другом конце штата, а умер оттого, что на него завалился трактор.

Включаю душ и шагаю под струи.

Мне сейчас, когда на голову льется вода, а по комнате разбросаны траурные шмотки, пришло в голову, что мои братья, сестры, мама и я — последние из Грейпов.

Мама была у своих родителей единственным ребенком и в раннем детстве потеряла мать. Дед по отцовской линии Лоренс Грейп умер от пьянства еще до моего рождения. Человеком он, похоже, был скупым и желчным. У него родилось двое сыновей: мой отец Альберт Лоренс и его брат Гилберт Палмер Грейп. Гилберт Палмер погиб на фронте. Во время Второй мировой войны его самолет был сбит, и покоится дядюшка рядом с другими Грейпами, могил через несколько от моего папы. Если не ошибаюсь, моя другая бабушка, Дотти Грейп, прокляла моих маму с папой за то, что они не назвали Ларри в честь Гилберта Палмера. Так что после моего появления на свет наша семья пришла в восторг: у них появилась возможность умаслить бабушку Дотти, которая коротала свой век в Олдене, штат Айова. Последние восемь или девять лет бабушка Дотти живет (если можно так выразиться) в доме престарелых. Забыла всех и вся. Мама ее презирает, а мы помним лишь то, что она выпускала каждому из нас в лицо сигаретный дым, мы кашляли, а она добавляла еще. По сути, бабушка Дотти мертва. Ни тетушек, ни дядюшек, ни двоюродных братьев и сестер у нас нет.

Переключаю воду на кран, чтобы наполнить ванну. По примеру Арни добавляю туда пенную жидкость. Розовый флакон почти полон — нужда в пене возникает редко. В последний раз братца удалось искупать неделю назад.

Медленно погружаюсь в горячую воду, покрываюсь пузырьками пены, торчит одна голова. Концы волос намокли. От жаркого предзакатного солнца и горячей воды потеет лицо; в горле першит. В такие моменты отчетливо понимаю, зачем одним требуется Иисус, другим — наркотик, третьим — «Бургер-барн»: что угодно, лишь бы перекантоваться. Дрочу, вызываю эрекцию. Вынимаю затычку, но из ванны не вылезаю. Когда воды остается совсем мало, облегчаюсь прямо туда. У меня вырывается стон, которого, надеюсь, никто не слышит.

После ужина переодеваюсь в чистое, расчесываюсь и наношу оставшийся от Ларри лосьон после бритья. Спускаюсь, чтобы идти к своему пикапу. На крыльце сидит Эллен: делает пометки в новехонькой Библии, с которой нынче не расстается.

— Куда намылился? — спрашивает. — От тебя за милю шмонит.

Смеюсь над этой колкостью. Кто бы говорил о парфюмерии.

— Я здесь подчеркиваю самые интересные места, — говорит она, — самые жизненные, и надеюсь, ты выкроишь минуту, чтобы их просмотреть и найти сострадание к твоим грешным…

Она еще что-то бубнит, отмечает цитаты в угоду небесам — так, наверное, ей видится, — а я сажусь за руль и уезжаю.

Стучусь в дверь дома Карверов. Родня еще не разошлась, упаковочная тара не убрана, из колонок поет Нил Даймонд. Дверь открывает старушенция, похожая на мистера Карвера в женском платье. Наверное, его мать.

— Могу я поговорить с Бетт… с миссис Карвер?

Она включает свет на крыльце. Осматривает меня в головы до ног, — видимо, что-то во мне вызывает у нее глубокое отвращение.

«Выглядеть лучше я не могу, мадам», — вертится у меня на языке. Но я лишь слабо улыбаюсь, как бы подразумевая: «Мне очень жаль, что мистер Карвер умер», и это на какой-то момент исправляет положение.

Старуха захлопывает дверь. Жду минут пять. Когда вновь отворяется дверь, я предвижу появление миссис Карвер в траурном костюме. Но она встречает меня в джинсах и в просторной футболке мистера Карвера. Вообще-то, в таком прикиде она выглядит сексуально.

— Гилберт… — выдыхает миссис Карвер.

— Привет. — Стою и молчу, хотя она ждет, чтобы я заговорил первым. — Хотел, чтобы вы знали… мм… Сент-Луис — это, кажется, хороший… вариант…

Улыбаясь, как гордая родительница, она кивает.

— Пожалуй… это будет отличный вариант… Я всегда считал Сент-Луис… мм… э-э-э… и после дня рождения Арни я буду к вашим усл…

— Гилберт, — говорит она, — ох, Гилберт.

— Думаю, ты знаешь, что я хочу сказать.

— Мы ведь уже распрощались.

— Да, но…

— Зачем повторяться — какое это тогда прощание, верно?

На крыльце появляется малыш Тодд:

— Мам. Мам! Дядя Дэн показывает фокусы. Иди посмотри, мам! Пойдем! — И тянет ее за футболку.

— Одну минутку, — говорит она, — мамочка заканчивает разговор с Гилбертом Грейпом.

Тодд уходит в дом, дверь закрывается. На крыльце гаснет свет, и мы с миссис Бетти Карвер остаемся в темноте.

— Тодд, наверное…

— Ничего страшного…

— Наверное, он задел выключатель. Давай я зажгу…

— Не надо.

Говорить больше не о чем, делать больше нечего. Она видит меня насквозь: я хочу использовать ее для своего бегства. Постояли еще немного, потом она раздвигает дверь-ширму, входит в дом и оставляет створку медленно возвращаться в исходное положение.

Дядя Дэн, очевидно, продолжает свои фокусы, потому что музыка выключена и тишину нарушают только охи и ахи родни да детский смех. Стою, прислушиваюсь.

Включаю фары, предварительно убедившись, что они направлены на дом Карверов. Нацеливаю их так, чтобы свет бил в окно гостиной. Пусть видит, как уезжает Гилберт Грейп.

У Такера горит свет. Орет телевизор. Стучать приходится с силой. Слышу, что передают профессиональные бои без правил.

Мне открывает Бобби Макбёрни. Он заменил меня на позиции Такерова лучшего друга.

— А, Гилберт.

— Здорово, парни.

Меня впускают в гаражное жилище Такера таким манером, чтобы я чувствовал себя нежелательным посетителем эксклюзивного подпольного клуба.

— Что-то я твоего катафалка не заметил, Бобби.

— Ну да, после похорон папа каждый раз просит несколько дней выждать. Бестактно напоминать людям о смерти в такой чувствительный период. Через пару дней опять буду за баранкой. Нет, конечно, если кто-нибудь еще откинется, придется и дальше сидеть безлошадным.

На телеэкране здоровенный, толстый бугай, весь в татуировках, лупит мелкого, но более мускулистого парнишку в вязаной шапке-балаклаве. Такер, поглощенный боем, подался вперед. А я сижу и задаюсь вопросом: «Какого черта меня сюда принесло?» Под конец татуированный бугай чуть не придушил на канате того, что в шапке, под ликование фанатов. Трансляция прерывается на рекламу. Такер убавляет звук и поворачивается ко мне:

— Мы обратились к тебе за советом. Мы тебе… это…

— Доверились, — подсказывает Бобби.

— Во-во… в том плане, что у нас затык с женским полом. Совета мы не получили. Конкретных рекомендаций тоже… Тебе, считай, повезло, — продолжает он, — что мы сегодня тебя впустили. Я всерьез подумывал, что тебе не вредно будет остаться на улице в одиночестве, чтобы… это…

— Поразмыслить.

— Вот именно, поразмыслить о своем бездействии, о неспособности позаботиться о двух дружбанах, Бобби и Такере.

Я не ослышался?

— Наши идеи, похоже, ты не оценил, но и не предложил ничего другого, ни одного варианта.

Лихорадочно соображаю. Это парни сейчас мне нужны. Мне требуется утешение недалеких личностей.

— Друзья друзьям помогают, Гилберт. Звонят. Беседуют. Друзья ведут себя… это… это… по-дружески.

Бобби согласно кивает.

Я начинаю:

— Вы, ребята, считаете меня главным специалистом по женскому вопросу.

— Ничего подобного.

— Тебе просто больше прет по жизни.

— Если так, почему же вы обратились ко мне?

— Потому что у тебя есть опыт.

Такеру впору агитировать за вступление в ряды армейского резерва.

— Я реально предложил вам одну идею. И потом ее дополнительно обдумывал. — (Ага, секунд, наверно, двадцать.) — Но вас, похоже, больше не интересуют мои идеи.

Такер говорит, что интересуют, очень даже интересуют, но, мол, зря обнадеживаться тоже не хочется.

Бобби реагирует с прохладцей, но ему и самому до смерти охота узнать, какие у меня идеи.

— Ребята, вы знаете такую Синди Мэнсфилд?

— Ну да.

— Так вот, Синди сколотила компанию девчонок; тусуются они по субботам, вечерами, в церкви Христа. Изучают Библию, а когда молятся, держатся за руки. Много обнимаются. Моя младшая сестренка с недавних пор примкнула к этой компании, в ней девушек десять-двенадцать, разного возраста.

— И в чем твоя идея? — спрашивает Такер.

— Кажется, я излагаю яснее ясного.

Бобби кивает, уловил.

Такер задает несколько мелких вопросов, которые можно опустить. Я объясняю, что во имя Христа совершается немало убийств и любовных подвигов. Христиане легко «прощают» и более склонны сходить с «пути истинного», потому что всегда могут себя простить. Простят они и вас.

У Такера вырывается:

— Ух ты, теперь въехал.

Вскрываю одну из его банок редкого пива и присасываюсь. Беру вторую — на дорожку и уже собираюсь уходить, когда мой щуплый коротышка-дружбан окликает:

— Гилберт?

— Что, Такер?

Смотрю на него сверху вниз и вижу, как под его влажными глазами расплывется улыбка.

— Хвала Господу.

— Надо, — говорю, — еще потренироваться.

— Я люблю Иисуса. Иисус — Спаситель.

— Нет, серьезно, тренируйся, Такер. Пока у тебя выходит ненатурально.

Бобби, расхаживая по комнате, отрабатывает свои реплики. Сценарий у него примерно такой: «Меня осенило во сне. Пустота моей жизни. Мне был вещий сон. И во сне мне привиделась эта группа людей: вы, девушки, все были в том сне. И голос приказал мне: ступай к ним. Ступай к этим девушкам и проси, чтобы они позволили тебе быть средь них».

— «Средь» — это хорошо, — кричу я. — «Средь» — это нечто библейское!

Такер затягивает: «Любит Иисус меня», но вынужден остановиться, потому что забыл слова.

Я внезапно становлюсь обалденным парнем и ухожу, завоевав их прочное уважение. Еду по улицам города. Ищу, где можно себя применить.

Проезжаю мимо старой хибары семейства Лалли. Вижу Бекки: стоит в палисаднике, любуется ночным небом. Опускаю стекло пассажирского окна. Уже готов спросить: «Ну и как оно?» — а Бекки указывает пальцем на небо и шепчет.

— Что? — переспрашиваю.

Она снова указывает пальцем, но я не смотрю в том направлении, я смотрю на нее.

— Что ты сказала?

— Луна, Гилберт. Какая потрясающая штука — Луна.

Господи помилуй. Надо рвать когти.

Ударяю по газам — только меня и видели.

Еду в сторону кладбища. Хожу среди могил, разглядываю все, что там есть: надгробные камни, деревья, даже вмятину на бампере моего пикапа. Смотрю куда угодно… только не на Луну.

41

Вторник, 11 июля, до праздника пять дней, время идет к вечеру. С утра до полудня мы убирались на нижнем этаже. В обед звонила Дженис и обещала «бывать на связи» каждый день до приезда в субботу. Ларри прислал дополнительный чек на «необходимые расходы». А мистер Лэмсон отпустил меня пораньше, чтобы я помог по дому.

Только что дебил проскакал по кухне, как кенгуру, оставляя на чистом полу грязные следы. Эми взглянула на меня и решила все объяснить:

— Раз Арни через несколько дней стукнет восемнадцать, мы посчитали, что пусть он сам решает, когда ему пора мыться. Он уже совсем взрослый. У него и так все постоянно чешется, да и грязь все больше налипает, уверена, он долго не протянет и скоро захочет купаться.

Эми ждет, что я что-то скажу, но ответить мне нечего. «Здорово ведь, что мы даем ему возможность принять взрослое решение?» Ей снова это удалось. Взглянуть на ситуацию оптимистично.

Но Эми прекрасно знает, сколько раз я пытался затащить братца в воду. И она понимает, что это бесполезно.

Мама пересматривает программу большого праздника. Распланировали его мы, но она должна все одобрить: меню, цветовое оформление, список гостей. Из трех округов к нам в гости на несколько часов приедут юные дебилоиды — а их где-то десять, и все они разного возраста и комплекции, и все говорят нечетко, по-дебильному. Мы устроим веселые игры, будем открывать подарки. Весь праздник тщательно расписан, для него уже начали закупать еду, все должно пройти как по маслу.

Итак.

Не успел я повторно протереть шваброй пол, как на кухню заходит Эми и говорит: «К дому подъехал большой грузовик. Глянь, кто это там». По понятным причинам она отправляет меня. После того случая с Маффи у Эми появилась стойкая неприязнь к большим грузовикам и их водителям.

Выйдя на улицу, вижу парня младше меня: стоит, покачиваясь, на бордюре. Парень постарше — на пассажирском сиденье, держит в руке трубку, но не закуривает. Тот, что помладше, говорит:

— Мне нужен мистер Арни Грейп.

— Где-то тут бегает.

— У меня для него посылка.

— Я могу расписаться…

— Нет, не положено. Расписаться должен адресат.

— Понимаю, но…

— Чувак, таковы правила. Расписаться может только Арни Грейп.

Я объясняю, что мой брат особенный.

— Да? И чё? Все мы особенные. Слушай, либо расписывается он, либо посылка уезжает обратно.

Из-за угла дома показывается облепленное грязью чудо со здоровенным булыжником в руках. Не сумев поднять камень над головой, бросает его на дорожку. Рычит на курьера.

— Арни, — зову, — подойди сюда.

При виде нашего чуда курьер тут же протягивает мне шариковую ручку. Я хотел было сказать: «Говорил же», но не стал. Расписался, где галочка, и дело с концом. Курьер передает мне открытку:

— На имя… э-э-э…

— Арни, — договариваю за него, а потом громко и медленно зачитываю: — «Арни, немного рановато, но все равно: с днем рождения».

С крыльца Эми и Эллен наблюдают за курьерами, которые открывают заднюю дверцу грузовика. Через раздвижную дверь с сеткой Эми кричит маме обо всем, что видит:

— Это для Арни! Первый подарок на день рождения! От кого это, Гилберт?

Я отвечаю:

— Мама! Это от миссис Карвер!

— Что там? Скажи, что это!

Делюсь с Эми своими догадками.

— Гилберт думает, что это батут, мама!

— Ага, он самый, — говорит парень помладше, вытаскивая из грузовика металлические ножки.

Мы с курьерами относим батут на задний двор и, узнав у Арни, где ему хочется видеть этот подарок, принимаемся за сборку. Эллен выносит ребятам чаевые — пять долларов. Парни с ней заигрывают, а она с наслаждением ловит на себе их голодные взгляды.

Курьеры уезжают, и Эми кричит:

— Ужинать!

Эллен просит «буквально минуту» — Арни лезет на батут. Хочет попрыгать, но без конца падает. Эллен, сгорая от нетерпения, стоит на краю сетки и кричит:

— Теперь я! Теперь я!

Прыгает и трясет своими недоразвитыми сиськами. Единственная в городе христианка, которая расхаживает без лифчика. Арни мечется по газону и приговаривает:

— Это мое, мое.

Могу только гадать, наблюдает ли за этой сценой мистер Карвер из того далека, куда его занесло.

Предупреждаю Эми, что есть не буду. Предназначенный Арни подарок — это мне удар в спину. Пока наши ужинают, я ложусь на батут и смотрю в небо. Слышу, как Эллен требует, чтобы Арни перестал плеваться едой. Мама просит добавки. Эми вежливо убеждает Арни в необходимости купаться в ванне, потому как чистота — «огромная радость». Арни справедливо указывает, что мама никогда не купается в ванне. Эми объясняет, что мама — взрослая, а люди в возрасте пачкаются меньше, чем молодые. Арни не ведется на эти увещевания. Эллен просится выйти из-за стола, чтобы принять душ.

Шум включенного ею душа — это последнее, что донеслось до меня перед сном. Наверное, поэтому мне и приснился дождь.

Снилось мне, что дождик льет и льет, отмывая Арни дочиста, а мы с папой идем на рыбалку. Клева нет. Мы молчим. Нам и так хорошо: сидеть в лодке с удочками — что может быть лучше?

— О БОЖЕ!

Открываю глаза и вижу, что солнце даже не клонится к горизонту. Сон, видимо, промелькнул очень быстро, как ролик.

— О БОЖЕ! — кричит Эми. — ПОМОГИТЕ!

— Что такое? — Я вскакиваю с батута.

— МАМА! МАМА!

Кидаюсь к дому.

— Нет! Неееет!

Я уже на крыльце, врываюсь в дом. Эми тянется через стол к маме, та вся бледная, задыхается. Голова втянута в плечи. Ужин встал поперек горла.

— Мама! Мама!

Пытаюсь ее обнять, выпрямить и постучать кулаком по спине, чтобы сдвинуть ком пищи. Но живот мешает. Сверху сбегает полуодетая Эллен. Я держу открытым мамин рот, а Эми хочет залезть ей в горло, но не может сдвинуть огромный язык. Мама на глазах синеет, мы шумим, но я даже не разбираю слов. В доме стоит нездоровый шум и в то же время полная тишина.

Арни наблюдает за происходящим и беспрестанно спрашивает: «Что с ней? Что с ней? Что с ней?» — но никто ему не отвечает. Лазанья, отварная кукуруза в початках, кексики с черникой — у мамы во рту все это смешалось в густую, липкую жижу.

«Только не умирай», — это все, что мне хочется сказать.

Эми придерживает мамин подбородок, а я, сжав кулаки, наношу серию быстрых ударов маме в солнечное сплетение — надеюсь, это обеспечит доступ воздуха.

— Звоните доктору Гарви! — кричит кто-то из нас.

Номер записан красными чернилами на обоях у телефона. Доктор Гарви живет в трех кварталах от нас. Эллен крутит телефонный диск и делает вызов.

— Он приедет? Приедет?

— Давай же, мама. Давай! Кашляй! ПЛЮЙ!

Глаза у нее то закрываются, то открываются. Арни орет:

— Не кричи на нее! Не кричи на нее!

— Выведите его отсюда! — требует Эми.

— Арни, иди сюда. У меня для тебя сюрприз, — тянет его за руку Эллен. — Арни! АРНИ!

Арни не идет. Вместо этого он хватает фужер и с размаху бросает в стену: стекло разлетается вдребезги. Зашибись. Хватает мамину тарелку и запускает в потолок — на нас дождем сыплются осколки. Сгребаю Арни в охапку, вытаскиваю из комнаты, усаживаю на крыльцо. Мама глухо вскрикивает. Ей осталось немного. Совсем немного. Мы все это понимаем, все это чувствуем. Но сделать ничего не можем.

Эллен умоляет:

— Прошу тебя, мама. Держись, мама!

Эми начинает извиняться:

— Прости. Это я виновата. Мама, я люблю тебя. Ты только не сдавайся ни в коем случае. Доктор Гарви уже в пути. Уже едет.

Зачем-то начинаю хлопать маму по затылку, причем довольно ощутимо. И вдруг она изрыгает не то сгусток, не то ком застрявшей в горле еды, из носа хлещет жидкость, и все это месиво вываливается на стол.

Мама глубоко и часто дышит. Громко, с испугом.

В дверь врывается доктор Гарви. На нем пижамная куртка и строгие брюки. Подбегает к маме. Мы расступаемся, готовые следовать любым его указаниям.

Минут через пятнадцать доктор Гарви склоняется ухом к маме, которая шепотом жалуется на боль в горле.

— Наверное, ощущения такие, будто родили через рот, — шутит врач, чтобы разрядить обстановку, чтобы всех нас приободрить, но никто не смеется. По его улыбке видно, что он раскаивается в сказанном.

Я уже вымыл руки, Эми убирает осколки, а мама, еще не отошедшая от потрясения, сидит в своем кресле.

Любой другой доктор давно бы ушел, но доктор Гарви не таков. Они с моим отцом были близкими друзьями. Сейчас он подходит к Арни и в третий раз объясняет, что с мамой все будет хорошо. Но Арни знай твердит:

— Не смешно, не смешно.

Эллен отошла за пылесосом для Эми — и что я вижу: у нашего дома тормозит катафалк похоронного бюро Макбёрни. Выскакиваю на улицу:

— А ну вали нахрен отсюда, урод! Пошел! Пошел!

Молочу кулаками по капоту. Сидящий за рулем Бобби Макбёрни тянется заблокировать дверцы. Но прежде чем ему это удается, я успеваю вскочить на пассажирское сиденье, хватаю его за шею и шиплю:

— Совести у тебя нет! У нас никто не умер. Моя мать жива! Сукин ты сын!

Уже замахиваюсь, чтобы врезать ему по бледной, благоухающей каким-то ароматом физиономии, но тут с крыльца раздается крик Эллен:

— Не смей! Прекрати!

Отстраняюсь, вылезаю из катафалка и резко, злобно машу рукой, прогоняя Бобби:

— Проваливай отсюда, скотина.

— У нас с ним свидание.

— А?

— У нас с Бобби свидание.

Бобби начинает сдавать назад, чтобы развернуться.

— Вот спасибо! — кричит Эллен. — Когда же я сдохну?!

Она содрогается от рыданий, перепуганный Бобби пытается уехать, а я выскакиваю на проезжую часть и преграждаю ему дорогу. Он прет на меня — я бросаюсь на капот.

— Дай, — говорю, — объясню. — (Но он только мотает головой.) — Дай объясню, Бобби. Наша мама…

Эллен бежит рядом с катафалком, сжимая в руках Библию:

— Гилберт подумал, ты приехал забрать маму. Бобби, мама чуть не умерла. Он решил, что…

Бобби тормозит. Меня в упор не видит. Лишился двух рубашечных пуговиц, на шее багровеют следы моих пальцев.

Соскальзываю с капота.

— Прости, — извиняюсь перед Эллен.

Она говорит Бобби, что после всего случившегося с мамой вынуждена отменить свидание. Убеждаю ее этого не делать:

— Отдыхай. А мы с Эми присмотрим за мамой.

Она нехотя забирается в катафалк похоронного бюро Макбёрни, и машина уезжает. По пути к дому замечаю Арни, вцепившегося в дерево. Оттаскиваю его и веду на крыльцо.

В комнате доктор Гарви отпаивает маму водой.

— Глотать больно, — сетует она.

Врач знай подливает ей воды.

Сделав крошечный глоток, мама повторяет:

— Больно.

42

Сейчас уже, наверное, полночь. Глядя из кухонного окна, вижу, как там вспыхивает сигарета. Подхожу к Эми, которая с ложечки кормит маму яблочным пюре. Эми сообщает:

— Все спокойно, Гилберт. Можешь идти, гуляй сколько хочешь.

Мама делает озадаченное лицо, и Эми ей объясняет:

— Гилберта ждет знакомая.

Полчаса назад, после ухода доктора Гарви, я позвонил Бекки. Она сказала, что немедленно будет у меня. Спросила, что у нас случилось, и я ответил: «Да так, ничего особенного». Но она, конечно, услышала, как у меня дрожит голос.

Выхожу на заднее крыльцо. Мы не обнимаемся, не целуемся. Вроде как пожимаем друг другу руки. Я объясняю, какой это был день: батут; заросший грязью младший брат; привкус смерти.

Вскоре я уже меряю шагами задний двор, и сухая стерня впивается мне в босые ноги. Арни улегся спать, Эллен где-то болтается, а Эми сидит с мамой и смотрит с нею вместе какой-то старый фильм — дом светится голубым.

— Ты как будто где-то не здесь.

— Да, — говорю. — Мы чуть не потеряли маму.

— Ох, — вырывается у нее. — Но она жива. И это уже хорошо, правда?

Мне нечего сказать.

— Ты не рад?

Пожимаю плечами.

— Затянуться хочешь?

Мотаю головой.

Бекки выдыхает дым. Приятно звучит ее выдох.

Я сижу на качелях. Бекки — на земле, по-турецки. В небе полно звезд.

— Танцевать хочется, — говорит она. — Или голышом бегать, петь под луной. Как напоминание живым.

— А?

— Напоминание живым.

— О чем?

— Что мы живы.

— Большое спасибо, я и так знаю, что жив.

Бекки гасит сигарету о подошву, встает и проходится колесом. А потом начинает ритмичную, пульсирующую пляску.

— Иди сюда, — говорит.

Я отказываюсь.

— Делаешь ошибку, — говорит она, и амплитуда ее движений становится еще шире, руки мелькают, голова крутится, волосы разлетаются во все стороны.

— Я, — говорю, — много делаю ошибок.

Последние пять минут тянутся как пять часов. Я по-прежнему сижу на качелях, шаманская пляска Бекки длится нон-стоп. Мне сказать нечего. Она посмеивается, улюлюкает, и похоже, это веселье непритворное. Она не притворщица. Нас окружает ночной мрак, мы в Эндоре, штат Айова, и эта девушка — абсолютно живая. Мне хочется зарыться головой в подушку. Подхожу к небольшому деревцу с какими-то оранжевыми ягодами. Срываю несколько штук и начинаю в нее пулять. Первые две попытки — мимо, с третьей попал. Она вдруг останавливается. Смотрит на меня. В упор. Сверлит глазами. Я отвечаю ей взглядом, типа «Что? Что случилось?».

— Не знаю, что и думать, Гилберт. Ты звонишь мне среди ночи… я срываюсь из дома… ты молчишь.

Запускаю в нее четвертой ягодой, пятой.

— Хватит кидаться этими… делаешь вид, что ничего не…

Быстро рву целую пригоршню, замахиваюсь, как бейсбольный питчер, хотя отродясь не выходил на поле, и бросаю с десяток ягод разом. Они брызгами сыплются на Бекки.

— …а потом еще начинаешь кидаться какой-то дрянью!

И умолкает. Быстро идет к велосипеду, прислоненному к стене дома. Я за ней. Она собирается взлететь в седло, и я спрашиваю:

— Можно тебя проводить?

— Нельзя.

— Ну разреши, пожалуйста.

— Да пошел ты.

— Прости за эти ягоды. Прости.

Некоторое время молча шагаем рядом. В тишине слышится только потрескивание сверчков и велосипедной цепи. Она закуривает. У меня трясутся руки.

— Ты как будто отгородился от себя.

— Ничего подобного, — отвечаю, а сам сую руки в карманы, чтобы скрыть дрожь.

— Чувства, Гилберт. Считается, что они есть у всех.

— У меня есть чувства.

— Ха.

— У меня полно…

— Ты их давным-давно растратил. Посмотри на себя. Едва не потерял мать — и пошел со мной прогуляться.

— Да, потому что… — начинаю я. — Потому что… мм… я стараюсь жить. Неужели не понятно?

Сверлит меня тем же взглядом. Потом берется за руль, вырывает у меня велосипед и уезжает вперед. Сигарета падает на землю.

— Я чувствую! Я — чувствительный!

Она удаляется.

— Ты просто меня боишься, крошка! Ты, оказывается, трусиха!

Она уже скрылась из виду.

Смотрю под ноги. Там еле-еле тлеет огонек сигареты. Наклоняюсь, чтобы ее поднять, разворачиваюсь к дому и, шагая по Саут-Мейн, пытаюсь раскурить хабарик.

— Мама уснула, — сообщает Эми, которая поджидает меня у порога.

— Это хорошо, — говорю.

— Тебе известно, сколько времени она не спала по ночам?

— Да. Но сегодняшнее потрясение, кажется, стало ей поперек горла.

Эми не оценила мой каламбур; а чего хотеть от женщины, которая не видит в нашей семье ничего смешного?

— Мы ее чуть не потеряли, Гилберт.

— Я догадываюсь.

Мама храпит и фыркает, а Эми, судя по всему, от этого приободряется.

В гостиной работает телевизор, но без звука.

— Слышь, — говорю, — выключи телик. Ему тоже отдых требуется.

Телевизор у нас работает круглые сутки.

— Мама любит подсветку. Ей так лучше спится.

— Ладно, хорошо, как скажешь.

— Гилберт?

Застываю на второй ступеньке, так и не дойдя до кровати.

— Ну?

Эми пылко шепчет:

— Давай организуем для Арни лучший день рождения за всю его жизнь. Ради мамы. — Голубой отсвет экрана падает Эми на лицо. — Гилберт, ты меня слышишь?

Стою и смотрю на нее долгим взглядом. В этом мерцании моя сестра, которой тридцать четыре года, выглядит на восемьдесят два.

— В чем дело?

— Да просто подумал, — отвечаю, — что все мы не молодеем. Раньше мне как-то приятнее было на нас смотреть.

— Я тебя понимаю. Мне раньше тоже было приятнее на нас смотреть. У нас же ничего не происходит. В семье. В отличие от других семей. От нормальных. Потому-то день рождения Арни настолько… мм…

Эми теряет мысль. Отчасти потому, что ее клонит в сон, но главным образом оттого, что сверху нечто стучит, как будто там глухо бьют в барабан. Это Арни устроил ночной концерт. Буханье перерастает в серию ударов.

— Пойду-ка я остановлю нашего малыша, пока он не раскроил себе череп. Ты спать собираешься?

— Сейчас пока не могу.

— С мамой ничего не случится.

— А с Эллен?

— Что? Она еще не пришла?

— Нет, — отвечает Эми.

Арни спит, стоя на коленях, и бьется лбом о высокую спинку кровати. Чтобы его не будить, я беру подушку и засовываю между ним и изголовьем; это несколько приглушает звук и защищает его мозги. Каждый удар поднимает облако грязи и пыли.

Спускаюсь по лестнице и предлагаю Эми проехаться по городу в поисках нашей половозрелой девицы. Эми считает мою затею бессмысленной. Только я собрался вернуться к себе в спальню, как она просит, чтобы я с ней посидел. Вот, сижу. Мы смотрим какой-то старый фильм, но без звука. Эми шепчет:

— Только бы мама не проснулась. Она разволнуется, что Эллен до сих пор нет дома.

В этот фильм надо было бы впихнуть побольше рекламы.

Говорю себе: если Бобби Макбёрни дотронется до моей сестры, я ему задницу надеру.

— Что-то происходит, Гилберт?

— В смысле?

— Что-то такое, чем ты с нами не делишься. Ты куда-то уплываешь.

«Я? Никогда», — говорю себе.

— Ты сам не свой. Мысленно и вообще. Что-то происходит?

Наверно, я задремал: хоть убей, не помню, что я ей ответил и чем кончился фильм. Очнулся — и вижу: Эми впускает в дом Эллен. Быстро вскакиваю и трясу головой, а моя младшая сестрица врывается в комнату со словами: «Общий приветик». Эми вздыхает, а я выглядываю в окно и вижу отъезжающий катафалк.

— Всем спокойной ночи, — нараспев произносит Эллен и через две ступеньки взлетает наверх.

Она до того шустрая, а мы до того вымотаны, что ей без проблем удается проскользнуть мимо нас.

Эми смотрит на меня:

— Ты почувствовал запах пива?

Я только пожимаю плечами.

— А вот мне, — говорит, — запах пива прямо ударил в нос.

У меня мелькает мысль, что напиться-то сегодня не грех, да только не в коня корм.

— Хочешь, — спрашиваю, — я с ней поговорю?

— Не надо.

— Она же совсем малявка.

— Согласна. Утром задам ей жару.

— И это правильно, — говорю, хотя прекрасно знаю, что к утру Эми смягчится.

Иду наверх, тоже через две ступеньки. Эми идет проверить маму и забрать оставшийся батончик. Эллен заперлась в туалете, и я, проходя мимо, слышу, как ее рвет.

— Спустить за собой не забудь, — говорю ей из-за двери.

Ответа нет. Ее опять выворачивает.

— Молодежь… — бормочу себе под нос и, рухнув на кровать, запускаю левую руку в трусы.

Часть пятая

43

— …ей сняли брекеты — и она впервые в жизни как с цепи сорвалась. То она королева красоты… то христианка… а теперь является домой за полночь.

Эми обшаривает глазами мое туловище, распростертое на постели. Переворачиваюсь на живот, чтобы скрыть эрекцию — ту самую, с которой вчера заснул.

— Объясни ей, Гилберт, как нужно строить отношения с парнями… открой ей истинную мужскую природу. Теперь, когда у нее ровные зубки, я опасаюсь худшего.

— Ладно-ладно, я с ней поговорю.

Эми не умолкает, и, чтобы заглушить этот бубнеж, я кладу голову на матрас и накрываю подушкой. Да еще поплотнее прижимаю сверху, пока сестра не уходит.

Первым делом надеваю какие-то трусы и красную с желтым футболку с логотипом универа штата Айова (это альма-матер Дженис). Чтобы отлить, вынужден задержать дыхание: после Эллен туалет провонял блевотиной и пивом. Иду дальше по коридору и стучусь к ней в дверь.

— Открыто.

— Привет, Эллен.

Моя сестрица лежит на своей розовой постели; опухшая физиономия облеплена волосами. Читает «Нэшнл джиогрэфик». Добрейшим голосом спрашиваю:

— Когда это ты пристрастилась к таким изданиям?

— Да вот только что.

— Так и за умную недолго сойти.

— А ты никому не говори.

— Люди растут. Твой выбор литературы подтверждает мою теорию, что люди растут.

— На самом деле я не читаю. Я картинки смотрю.

И правда, перелистывает страницу за страницей.

— Для меня большое облегчение, что ты на самом деле не читаешь.

Отбрасывает с лица волосы. Не хуже меня знает, зачем я пришел к ней в комнату, и сейчас мы оба просто играем в молчанку.

— Господи! — Эллен, скорее всего, говорит это с единственной целью: оттянуть начало разговора.

— Что такое?

— Ты глянь.

Показывает мне две фотографии представителей какого-то первобытного племени, затерянного в Африке или неведомо где. На первой изображен мужчина с огромным желтым кольцом в носу.

— Ой, — говорю я.

— Ты вот сюда посмотри.

На второй — пятерка женщин с младенцами. Женщины по пояс голые, стоят на берегу и вручную стирают белье, и у каждой груди свешиваются до самой воды.

— Представляешь?

Я пожимаю плечами.

— Такой журнал есть в каждой библиотеке. У этих теток ни стыда ни совести. Я бы постеснялась.

— Кстати, о стыде и совести…

Эллен умолкает и с прищуром смотрит на меня, как будто хочет прожечь у меня в башке дыру.

— Мне на самом деле по барабану, Гилберт.

— Тебе всего шестнадцать. Ты — несовершеннолетняя, и ты не…

— Вы правы, отец!

Отвожу глаза и тихо говорю:

— Я тебе не отец. И не хочу им быть.

— Однако же очень стараешься. Не вздумай меня отчитывать! У меня один отец, и если он не захотел дождаться моего появления на свет, значит так тому и быть! Но ты не сможешь занять его место! — Эллен побагровела, на шее вздулись вены. — Вчера мама чуть не умерла. Я нашла утешение в кругу своих друзей-христиан! Да, мы немного выпили, и что такого?! Я тебя ненавижу. Ненавижу моего тупого брата, который возомнил себя отцом! Ненавижу свою семью!

Я шепчу:

— Ты в этом не одинока.

— Что? Что вы сказали, папочка?

— Я сказал: «Не думай, что ты одна тут знаешь, что такое ненависть».

Это сбивает Эллен с толку; я успеваю развернуться и выйти из комнаты.

— Дверь закрой, сделай одолжение.

Оставляю дверь открытой настежь. Прохожу мимо Арни: этот замарашка поджидает в коридоре.

— Давай, — говорю, — порезвись.

Арни врывается в комнату и запрыгивает на Эллен сверху.

— Арни, иди отсюда! Ты мне всю постель перепачкал! Арни!

Снизу мама стучит кулаками по столу с криком:

— Где мои медово-ореховые хлопья? Где мои медово-ореховые хлопья?

Из ванной орет Эми:

— Мама, одну минутку.

В кухне нахожу самую большую салатницу в цветочек, высыпаю туда полкоробки хлопьев, заливаю галлоном молока, отношу в столовую и жестом заправского официанта ставлю перед мамой.

— Скажи на милость, Гилберт, с каких пор ты стал любить мамочку?

— Откуда это видно?

Мама переключает каналы, Эми вспыхивает, Арни наверху продолжает терроризировать Эллен.

Завожу пикап и понимаю, что пора на заправку. Еду на дальнюю, к Дейву Аллену, потому что сегодня сил нет слушать звяканье или бряканье — я просто лопну.

— Здорово, Гилберт, — говорит он с зубочисткой во рту.

Некоторым зубочистка придает умный вид. В частности, Дейву.

— Здорово, Дейв. Что у тебя за праздник?

— Вчера региональный управляющий нагрянул. Бухгалтерию, видишь ли, проверял. Оценивал весь процесс.

— И какова оценка?

— Остался доволен.

— Молодчина, Дейв. Рад за тебя. Я знаю, региональный менеджер — это важная шишка. Влиятельная личность.

— Ну, как бы да, в своем роде.

Бак полон; плачу пятнадцать долларов шестьдесят два цента, под расчет. Включаю зажигание, Дейв подходит к окну и говорит:

— Гилберт, ты не дал мне сказать.

— Я тебя очень внимательно слушаю.

Он собрался с духом — и тут я слышу, кто-то сигналит. Смотрю — это «фольксваген»-жук, а в нем Мелани. Отчаянно машет — езжай, дескать, за мной.

— В другой раз, Дейв, — перебиваю я.

Пристраиваюсь за Мелани. Выезжаем из города на тринадцатое шоссе, и, когда она сворачивает на кладбище, притормаживаю. Из пикапа слежу, как она возлагает цветы на свежую могилу мистера Карвера. Парик у Мелани сполз набок, и, направляясь к моему пикапу, она изо всех сил старается держаться максимально прямо. Опускаю окно; она улыбается, и я замечаю, что сегодня утром у нее немного размазалась помада.

— Гилберт. Ох. Не могу. Прийти. В себя.

Смотрюсь в ее зеркальные очки и стараюсь забыть алые разводы у нее на губах.

— Мне его не хватает, — говорит она. На миг приподняв очки, Мелани утирает слезы. Глаза покрыты красной сосудистой паутинкой, под ними набрякшие лиловые мешки. — Ты должен знать еще кое-что. Мы с Кеном были. Любовниками.

— Не может быть! — Изображаю изумление.

— Представь себе, Гилберт. Он меня понимал. Он меня утешал. Надеюсь, ты понимаешь. Ты ведь тоже переживаешь личную потерю. Я права?

— У меня все в порядке.

— Но по ночам наверняка страдаешь.

Напускаю на себя озадаченный вид, морщу лоб, как бы говоря: «Ума не приложу, о чем вы».

— Я всю дорогу знала про вас с Бетти. Это меня примиряло с действительностью. А теперь я совсем одна. И ты один. Быть может, это судьба. Понимаешь, в такую тягостную пору. Как ты думаешь, Гилберт.

— О чем вы?

— Кена больше нет. Бетти уехала. А мне необходимо… и тебе… вероятно?..

Она действительно имеет в виду то, о чем я подумал?

Пытаюсь втолковать Мелани, что она заслуживает лучшей участи.

— Я не смогу заменить Кена Карвера… это просто немыслимо.

— Неправда, Гилберт. Во многих отношениях вы с ним очень схожи.

Мелани потянулась взять меня за руку, и я отпрянул от окна. Объясняю, что пока не готов к новым отношениям.

— Мне нужно время.

Мелани понимающе кивает, смеется, как будто все видела своими глазами, а потом качает головой — не иначе как вспоминает шестьдесят девятый год.

— Разумеется, тебе нужно время.

44

В Эндоре ни с того ни с сего сворачиваю к «Мечте». У входа припаркованы два замызганных грузовика, а в зале сидят трое здоровенных, промасленных работяг, не иначе как со стройки. Эллен работает без напарницы. Вразвалку подхожу к окну, где торгуют навынос, она видит меня и заметно краснеет. Улыбка исчезает, моя сестра поднимает раму и спрашивает:

— Что для вас?

Мужики в зале беседуют между собой шепотом. Я их узнал. Они вкалывали на строительстве «Бургер-барна». Каждый держит в руке двойного объема банку пива; прикладываются, как по команде. Такие мужики любят, когда на спецовке и в волосах краска, цемент и пыль… они гордятся своими наждачными ручищами. А Эллен сейчас в таком возрасте, что тянется к любому, кто способен произнести хоть одну фразу без ломки голоса.

— Сэр, что для вас? — повторяет Эллен. Как будто перед ней незнакомец. — Шоколадный рулетик не желаете? Могу предложить с орешками, с посыпкой, с банановыми чипсами…

— Я знаю, — шепчу ей, — что ты можешь предложить.

— Иди отсюда, — шепчет она в ответ.

— Еще чего. Этим громилам доверять нельзя.

— Ты их знаешь? Не думаю, Гилберт.

— Не знаю и знать не хочу.

— Что ты вообще себе позволяешь?

Те бугаи больше не перешептываются, уставились в нашу сторону. Почуяв это затылком, Эллен оборачивается и с милейшей улыбкой говорит:

— Я сейчас, ребята, одну минуточку.

Эти бормочут: «О’кей, крошка», «Не парься, крошка», «Куда спешить, крошка, у нас времени вагон».

Я поперхнулся.

Самый уродливый — видимо, это главное его достоинство — говорит:

— Что, братан, икота замучила?

— Нет, спасибо, я в порядке. — А потом шепчу Эллен: — Волнуюсь за твою безопасность.

— У меня при себе лекарство от икоты имеется для твоего клиента. Ты скажи, пусть зайдет за угол. Я ему живо здоровье поправлю.

Эллен отвечает:

— По-моему, этот мужчина икотой не страдает. — И протягивает мне пенопластовый стакан воды. — Заказывать будете, сэр?

— Эй, Донни, — говорит один мордоворот. — Не кажется ли тебе, что эти двое меж собой знакомы?

— Ага, сдается мне, так оно и есть.

— Вы, голубки, знакомы?

Эллен поворачивается к ним и с искренностью в голосе говорит:

— Нет, этого мужчину я знать не знаю.

Впервые в жизни меня убили словом. Мужики ржут и машут на прощанье, а я, как пьяный, тащусь к пикапу. Жара адская. Эндора превратилась в сауну. Если я застряну в этом городишке, то попросту расплавлюсь.

Дома Эми опять заводит свое:

— К пятнице. Пожалуйста, Гилберт. Искупай его к пятнице.

Собираюсь сказать «Хорошо», но тут звонит телефон.

— Вы позвонили в дом семьи Грейп, на проводе Эми. — Слушает. — Неужели? О да! Конечно! — Можно подумать, какой-то телефонный джекпот сорвала.

Вешает трубку, и я засыпаю сестру вопросами:

— Что такое? По какому это поводу? Что происходит?

— Вечерний выпуск новостей будет вести Лэнс.

— Не может быть.

— Может, Гилберт, может.

Сели ужинать — и нам позвонили шесть раз, не считая того первого звонка миссис Додж насчет ее сыночка. Мне кусок в горло не лезет. Сижу без движения, массирую живот — желудок разболелся.

Подавая к столу фруктовый салат, Эми сообщает:

— Звонила Филлис Стейплс. Сказала, что церковь Христа взяла напрокат телевизор с большим экраном, специально для просмотра новостей. Я такие экраны видела только в телевикторинах. Это будет прямо как в кино.

— Лэнс со своей матерью приходили в храм каждое воскресенье, — говорит Эллен. — Оба невероятно набожны. Они прониклись Господом, и Господь проникся к ним.

— Арни, тебе интересно будет посмотреть передачу на большом телеэкране? — спрашивает Эми.

Весь покрытый коростой грязи, он отрывается от тарелки. И заводит:

— Во дает, Эми. Во дает.

Эми кивает, как будто это можно считать ответом.

Мама принимает пищу на своем месте в гостиной и оттуда присоединяется к разговору:

— До сих пор Лэнс вел только интервью с места событий, специальные репортажи, да еще тот весьма увлекательный сюжет о ярмарке ремесел. А теперь будет ведущим. Да это как наш местный «Оскар».

Эми с Эллен переглядываются. Арни обеими руками чешет голову.

Немного погодя мы доедаем ужин, и Эми вновь повторяет:

— Не каждый день выпадает возможность посмотреть передачу на большом экране. Никто не хочет ко мне присоединиться?

Похоже, только Арни всерьез рассматривает это предложение. Мама уж точно никуда не двинется. А я, не приемля домов Господних и Лэнса, планирую остаться у себя в комнате. Повернувшись к Эллен, спрашиваю:

— Эллен, дорогуша, какие у тебя планы?

Она вздыхает и вдруг выдает:

— Жить! Сейчас все так запутанно, так неопределенно. Меня пригласили в гости к Синди, к Хойсам, на службы в пяти разных церквях, в морг Бобби Макбёрни, а тут еще и вы завлекаете большим телевизором. Сколько я еще смогу это терпеть? Почему жизнь так запутана? Меня это до того угнетает, что даже еда в горло не лезет.

— У меня тоже.

— Заткнись ты, Гилберт.

— Нет, правда, у меня тоже аппетит пропал.

— Что еще за… погоди… в чем дело, Гилберт? Хочешь сказать, это ты из-за меня не ешь?

— Да, типа того.

— Знаешь, я много всякой чуши на своем веку слыхала, но ты — господи боже, — ты несешь такую околесицу. Не я виновата, что ты возненавидел свою жизнь. Не я виновата, что в твоей жизни ничего не происходит, понял?

Эллен продолжает в том же духе до тех пор, пока не осознает — так мне кажется, — что ее никто не слушает. Она замолкает, тычет вилкой в свой капустный салат и заявляет, что, мол, в нашей семье ее никто не понимает. Сдается мне, тут она права.

Пододвигаюсь поближе и хохочу ей в лицо.

— Ну вот! — восклицает она. — Вот об этом я и говорю!

— А ну прекратите, оба! — вмешивается Эми.

Из гостиной, где обедает мама, раздается неразборчивый возглас:

— ПРАВИЛЬНО! ХВАТИТ! ДАВАЙТЕ ЖИТЬ БОЛЬШОЙ И ДРУЖНОЙ СЕМЬЕЙ! НЕУЖЕЛИ Я МНОГОГО ПРОШУ? — кричит она с набитым ртом, фырча и брызжа слюной.

Эллен поворачивается к Эми и шепотом спрашивает:

— Ее кто-нибудь понял? Кто-нибудь понял, что она сейчас сказала?

— Что-то про большую и дружную семью, — отвечаю я.

— А, ну конечно.

Следующие несколько минут мы ведем себя вежливо и пристойно. Когда просят, передаем тарелки и приправы, говорим «спасибо» и «пожалуйста»; меня удерживает от помешательства только мысль о том, что через пять дней все это закончится.

— Ну… — тянет Эллен и в попытке со мной помириться даже вызывается помыть посуду.

— А как же твоя сыпь? — вырывается у меня.

— Ничего, руки выдержат, — звучит мне в ответ, и Эллен включает воду.

Мне хочется сказать, что за всю ее вредность и жестокость не расплатиться и долгими годами мытья посуды, но я решаю промолчать. Просто снисходительно улыбаюсь — такие улыбочки у нас дома в ходу.

— Извини, что сегодня днем так вышло — что я как бы тебя не признала. Пойми, Гилберт, братья порой мешают общаться с парнями. Наличие брата меня приземляет. А мне не хотелось, чтобы те парни видели во мне человеческое существо.

Я чуть не выпаливаю в ответ: «Твое желание исполнилось». Вместо этого смотрю, как ее руки покрываются пеной от моющего средства. Сестра продолжает что-то бубнить, едва проводя губкой по тарелкам, а я молюсь, чтобы у нее опять появилась сыпь. Мимо пробегает Арни, до неприличия чумазый, и я едва удерживаюсь, чтобы насильно не макнуть его в раковину. Задумавшись о своем будущем в этом городке, оглядываю кухню. Бардак и зловоние просто невыносимы. Было время, когда в нашем доме веяло уютом. Но теперь это в прошлом. Теперь мы — как чирей на заднице Айовы.

Сегодня вечером весь город соберется у телевизоров, чтобы внимать россказням какого-нибудь пустозвона: «Бургер-барн» вот-вот достроят, школу сожгли дотла… Арни скоро стукнет восемнадцать… а меня, благодаря Лэнсу Доджу, посетило внезапное озарение. Мой следующий шаг очевиден: это будет отъезд. В Эндоре я не останусь.

— Гилберт, что-то ты заулыбался, — отмечает Эми, вытирая маме губы мокрой тряпочкой.

— И что?

— Сто-о-о-о лет не видела этой улыбки.

— Ну…

Эми хочет вызнать, что стало причиной такого редкого изъявления радости. Хочет проникнуть в мои мысли.

Я только пожимаю плечами.

— Отчего это, Гилберт?

Моя родня никаким боком не причастна к этой улыбке. И девушка из Мичигана тоже. Просто я решил уехать… сбежать… начать новую жизнь, потому и улыбаюсь во весь рот.

45

Выгребаю из-под кровати всякий хлам. Грязные носки в большом количестве, старое шмотье, много лет не надеванное, парочку запыленных журналов с голыми тетками, а также свои выходные туфли — коричневые, если почистить. Левая туфля отчего-то примялась, сплющилась, мысок задрался. Я с собой много вещей не повезу, но уже надо собираться.

Слышу, в дверь стучит Эми; прежде чем сказать «Открыто», ногой заталкиваю под кровать журналы.

Сестра приоткрывает дверь:

— Арни сделал выбор в пользу большого экрана.

— Арни такой грязный, что…

— И тем не менее. Он хочет посмотреть на большом экране.

Дверь распахивается настежь, и Эми видит мои раскопки. Видит приготовленный чемодан.

Я спрашиваю:

— А Эллен что решила?

— Ее планы мне неизвестны, но я почти уверена, что сегодня она дома сидеть не будет.

— И это хорошо, — говорю, — потому как Эллен…

— Все ясно, Гилберт. Я понимаю твои чувства.

— Ну спасибо, — отвечаю.

Она пожимает плечами — мол, совершенно не за что — и направляется к порогу.

— Эми?

Сестра останавливается.

— Хочу тебе кое-что сообщить.

Оборачивается:

— Гилберт, я же не полная дура. Обо мне много чего можно сказать, но я не полная дура.

С порога смотрит на упакованный наполовину чемодан и замирает.

— Гилберт, — окликает, — но ты хотя бы подождешь до окончания торжества? Ты же там будешь?

Поднимаю на нее взгляд:

— Буду.

Она выходит, не затворив за собой дверь.

— Эми?

— Да, что такое?

— От Ларри осталось на донышке одеколона: попробуй опрыскать Арни. Чтобы от него не так воняло.

— Ага, сделаю.

Продолжаю сортировать и упаковывать вещи. Всякий раз, когда складываю очередную рубашку или пару носков, перед глазами всплывает выражение лица Эми. От вида моего чемодана что-то в ней надломилось. Я и хотел бы объясниться, но как — не знаю. Пока решил отложить сборы. Долго сижу просто так. Затем достаю свой выпускной альбом, скорее смахивающий на иллюстрированный журнал, и открываю в том месте, где вместо закладки торчит клочок бумаги. Смотрю на свое фото. Тут я неплохо получился. Тремя портретами выше — Лэнс Додж, еще до тренировок в качалке, до идеальной улыбки, до модной щетины. Надо же, такой, как я, оказался рядом с самим Лэнсом.

Потом валяюсь на кровати и разглядываю трещины на потолке. Эллен укатила с какой-то компашкой. А Эми и Арни садятся в «нову», чтобы ехать в церковь.

До начала новостей остается каких-то пять минут. У себя в комнате листаю журналы и горжусь, что я — единственный во всей Эндоре — не прильнул к ящику.

Снизу доносится мамин голос, настойчиво повторяющий мое имя; подобно капающему крану, зов не иссякнет, пока я не подойду.

И вот я настраиваю телевизор: шевелю антенну и, наугад щелкая пультом, стараюсь настроить цвета, чтобы Лэнс выглядел позеленее.

— Вот так хорошо. Стоп, больше не трогай, — говорит мама.

Меня отпускают. Не знаю, есть ли Бог, но благодарю Его за банку газировки «Орандж краш», завалявшуюся в шкафчике под кухонной раковиной, и остатки чипсов «Хайленд». Этому сорту я доверяю: его выпускают не где-нибудь, а в Де-Мойне.

Стоя на кухне, слышу голос диктора:

— В эфире программа новостей «В десять вечера», с вами Лэнс Додж!

Хотя звучат и другие имена, их пропускаю мимо ушей. В музыкальной заставке преобладают звуки духовых и перестук пишущей машинки. Выглядываю из столовой и краем глаза посматриваю. В фокусе камеры — дикторский стол в форме гигантской тройки. В центре — Лэнс: нацепил синий костюм с красным галстуком в белый горошек.

Дают крупный план. Во весь экран — лицо Лэнса, в глаза бросается свежая, будто только-только из парикмахерской, стрижка. Таким уверенным и решительным я не видел его никогда. Так чеканит слова, будто придумал их сам. Движения глаз едва заметны. И не скажешь, что читает по шпаргалке.

Пытаюсь представить, какой восторженный прием оказывают ему в переполненных церквях, барах, домах по всему городу. Чувствую в глазах предательскую влагу, но тут же убеждаю себя, что это показалось. Нет уж, спасибо, никаких слез, даже по поводу Лэнса Доджа.

Пока идет реклама, распечатываю новую пачку сигарет, достаю одну штуку и протягиваю маме; как только убеждаюсь, что сигарета зажата в зубах, подношу зажигалку.

— Сын у меня — джентльмен, — хвалится мама.

Закончилась рекламная пауза, и экран снова заполнил собой Лэнс.

— Гилберт? — обращается ко мне мама.

Я сижу молча. Вероятно, киваю.

— Поздно уже телевизор смотреть, — вдруг заявляет она, пультом выключая телик.

Порой в маме просыпается милосердие.

— Обсудить не хочешь?

— Спокойной ночи, мам.

— У парня талант, Гилберт.

— Несомненно. — Я уже поднимаюсь по лестнице.

— Ладно, если в другой раз захочешь обсудить…

Иду к себе в комнату. Подперев дверь красным креслом, прямо в одежде заваливаюсь на кровать. По потолку тучами плывут тени. Заснуть удается лишь через пару часов.

Во сне слышу крики:

— Убирайся! Иди отсюда!

Включив свет в комнате Арни, застаю брата в белой простыне — укутался с грязной, глинистого цвета головой. Шея и руки будто годами не мыты; лицо морщится от внезапного света.

— Что такое, Арни?

— Ничего.

— Что происходит?

— Ничего.

— Страшный сон приснился?

— Нет.

Поправляю ему подушку, беру мягкого динозаврика и двух плюшевых мишек, сажаю их возле того места, где должна быть голова моего брата.

— Когда человек спит, у него в голове иногда крутятся, ну, как фильмы.

— Сны, — уточняет Арни.

— Да.

— Это был сон. Плохой, страшный.

— Вот-вот. И знаешь, что еще, Арни? — (Он смотрит на меня; единственный глаз адаптируется к свету.) — Ни о чем не тревожься… Я тебя в обиду не дам. Ты ведь это знаешь, правда?

— Правда.

Обнимаю его на ночь.

— Побудь тут. Побудь!

— Но…

— Не уходи, Гилберт. Не уходи.

Выключаю свет и ложусь на нижнюю койку поверх одеяла.

— Арни?

— Что?

— Иногда человеку… эмм… человеку необходимо вырваться… оторваться от…

— Но ты-то останешься. Обещаешь? Никуда не уедешь. Обещаешь?

— Хорошо, Арни. Сегодня никуда не уеду.

— Ага. — Он хихикает.

— Слушай, Арни. Как ты относишься к Лэнсу Доджу?

Притих.

— Ой, ну вообще. Он — гиений.

— Гений. Правильно говорить «ге-ний».

— Ага. Я сам знаю, Гилберт. Господи, неужели я не знаю?

Выжидаю минут двадцать — примерно через такой промежуток времени Арни начинает биться головой — и выскальзываю из комнаты. Внизу мама приговаривает:

— Что за наглость. Другого слова нет. Что-что? Арни в полном порядке, разреши напомнить. Чумазый, да. Но он в полном порядке, и ты не имеешь никакого права… никакого права…

С нижней ступеньки вижу лишь голубой свет экрана, слышу какую-то тихую рекламу, но мамин собеседник или собеседница, видимо, находится в кухне. На цыпочках крадусь по коридору.

— Нет… с Арни мы поступили совершенно правильно. Никакое учреждение, никакой приют не смогли бы дать ему больше… мы держимся… иногда этого достаточно… что-что? Я знаю, что тебе очень жаль. Так и должно быть…

Заглядываю через кухню и вижу: мама сидит у себя за столом, расправив плечи, жестикулирует зажженной сигаретой, придерживает пакет чипсов и вазу с фруктами.

— Мама? — шепчу.

Голова ее дергается в мою сторону. Глаза горят.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю.

Она вглядывается в темноту, где застыл я.

— С кем, — спрашиваю, — ты разговариваешь?

Сует в рот сигарету, закрывает глаза, всем своим видом показывая, что собирается сделать затяжку, и говорит:

— С каких это пор я должна разговаривать обязательно с кем-то?

Ответа у меня нет.

— Может, мне требовалось разобраться в своих мыслях, может, я просто рассуждала вслух.

Подхожу ближе, мимо гор немытой посуды, мимо вонючего помойного ведерка под раковиной. Слышу, как в темноте жужжит муха, и пытаюсь прихлопнуть ее ладонью.

— Мне показалось, ты ведешь с кем-то беседу, — говорю я в надежде обставиться.

— Шел бы ты спать.

— Но ты точно в порядке?

— Спокойной ночи.

Она включает звук на полную громкость. Я уже дошел до лестницы и слышу:

— Этот Лэнс Додж — просто чудо какое-то!

Оборачиваюсь и вижу ее восхищенную улыбку: мать прямо благоговеет перед Лэнсом.

— Как же, наверное, горда его матушка! Ты согласен, Гилберт? Ты согласен?

Смотрю на ее огромные, мясистые очертания. Хочу что-нибудь ответить, но не нахожу слов.

— Эми говорит, ему, скорее всего, предложат должность постоянного ведущего. Это прекрасный шанс! Каждый вечер будет выходить в эфир! Как тебе такое? А?

Медленно поднимаюсь по ступенькам. Мама еще что-то говорит, и я понимаю, что непременно уеду. Покину эти места. После чествования Арни. Сяду в свой пикап — и поминай как звали.

Просыпаюсь с рассветом, обвожу глазами свою комнату. Сворачиваюсь калачиком в своей постели. Меня как ударило. Уезжаю из Эндоры — а ехать-то некуда.

46

За завтраком только и разговоров: «Лэнс то», «Лэнс это». Арни пытается намазать хлеб маслом с помощью пальца, а не ножа: по его словам, «все столовые приборы грязные». Кто бы говорил: малец с черными, как уголь, руками. Стою на крыльце, вглядываясь в небо. Надвигаются тучи, пахнет дождем.

Ко мне присоединяется Эми; говорю:

— Ты посмотри, какие тучи.

— Видел бы ты Лэнса…

— Вероятно, — перебиваю я, — имеет смысл выставить Арни на улицу: пусть его хотя бы дождем окатит.

— Вероятно, — соглашается она, когда я уже сажусь в пикап. — Тебе бы понравился большой экран.

Тут Эми умолкает. Мой скучающий вид и небрежная поза говорят сами за себя. Только она открывает рот, как я поворачиваю ключ зажигания и включаю заднюю передачу. Сдаю назад; сестра провожает меня взглядом — только сейчас, как я вижу, до нее что-то доходит.

Уезжаю.

Захожу в «Хэппи-ЭНДору» за утренним сикс-пэком пива. Но когда Донна, еще не поздоровавшись, спрашивает, видел ли я его и не чудо ли, как он хорош, мне остается только развернуться на каблуках и уйти без единого слова.

В магазине торговля идет бойко, и сам мистер Лэмсон, судя по всему, в прекрасном расположении духа; тем временем собирается дождь. Набегают мрачные тучи, но все разговоры по-прежнему только про Лэнса.

Около полудня мимо магазина проезжает большой оранжево-синий грузовик. Отвлекаясь от работы, смотрю, как уезжает имущество Карверов. За ним следует карверовский автофургон, под завязку набитый кое-как упакованными коробками. Я с трудом удержался, чтобы не припустить бегом за ее машиной.

Мистер Лэмсон вовсю улыбается и по обыкновению хлопочет вокруг покупателей, словно это самые важные личности на свете. Он машет мне рукой:

— Сейчас моло́чку привезут. Будь добр, подготовь место для молока, ладно?

Направляюсь к синим ящикам. Сначала подталкиваю обезжиренное к имеющемуся обезжиренному и отодвигаю цельное от нежирного. Молоко всегда навевает мне мысли о матери; возможно, такая ассоциация очевидна, но, когда я представляю, как мои губы тянутся к ее соску и она кормит меня грудью, мне становится тошно.

Фотография Лэнса — та, что висит под часами с символикой «Чудо-хлеба», — смотрит на меня сверху вниз. Подумываю ее украсть, перевязать ленточкой и выбросить в мусор. Прежде я не видел, чтобы мать так сильно кем-то гордилась и восхищалась, как нынче Лэнсом.

Привезли молоко. Выполняю положенную работу и собираюсь домой. Из-за туч, лилово-черных, тяжелых от влаги, день смахивает на вечер.

Еду с работы и думаю: куда себя девать? Были какие-то планы, но теперь их уже и планами не назовешь. Мельком смотрю в зеркало заднего вида и замечаю Бекки: машет то одной рукой, то другой, жмет на педали, старается меня догнать. Даже не думаю останавливаться. Давлю на газ, набираю скорость. Но Бекки не сдается. Понимаю, что рано или поздно она все равно меня достанет: либо внезапно позвонит, либо появится там, где меньше всего ее ждешь. Поэтому торможу. Она прижимается к борту моего пикапа. Опустив стекло, ожидаю услышать судорожное дыхание, но нет, дышит ровно.

— Напрасно ты…

— Я в хорошей форме.

— Ну-ну. Дождь, — говорю, — собирается.

— Вижу. Классно, да?

— Гонять на велике под дождем — не лучшая идея.

— Ладно. Как скажешь, Гилберт, — говорит Бекки, словно знает обо мне нечто такое, чего не знаю я сам. — Ты расстроен.

— Я? Нет. Ни разу.

— Это из-за Лэнса. Вчера вечером тебя разобрала досада, мм?

— Было бы из-за чего, — отвечаю я.

Она не сводит с меня взгляда. Стараюсь не смотреть ей в глаза. Она посмеивается. Видимо, ее позабавила как выходка Лэнса, так и моя реакция.

— Ты не Лэнс, Гилберт. И слава богу, что ты — другой.

Смотрю на одометр — хочу понять, сколько уже проехал.

Бекки не унимается:

— В любом случае тебя ждет нечто большее. В этих краях. Нечто особенное и очень важное, прямо здесь. У тебя под носом.

Меня уже изрядно достает ее самодовольство, ее претензия на ясновидение — в этом во всем чувствуется фальшь.

— Гилберт?

— Ну что?

— У-у-у. Неприветливый.

— Ну что? Что? Говори уже, да я отчалю.

— Отчаливай.

— Договаривай.

Она придвигается ближе и тихо говорит:

— Не беспокойся: когда-нибудь ты уедешь из Эндоры.

— Кто хоть слово сказал про отъезд?

— Ну, это само собой разумеется. Все сейчас так поступают.

— Я — не все!

Глядя на меня, она качает головой и резко отвечает:

— Да, ты определенно не все. Но уж поверь. Придет время — и ты уедешь. Но тебе полезно кое-что усвоить.

Включаю зажигание. Отныне у этой девчонки новое имя: Холера.

— Гилберт… стой!..

— Ну что еще?

Я уже трогаюсь с места, но держу ногу на тормозе. Чтобы в любой момент умчаться. Поворачиваюсь, смотрю на нее холодным взглядом. Бекки просовывает голову в окно, ее губы — мягкие — накрывают мой рот и задерживаются надолго.

Поцелуй.

Она садится на велик. Я зажмуриваюсь, потом открываю глаза. Бекки отъезжает. Кричу: «Эй, погоди!» Не останавливается. Начинаю преследование, сигналю. Она удаляется, и я прибавляю газа. Мой пикап уже так близко, что Бекки, случись ей упасть, окажется под колесами. Слегка сбрасываю скорость. Когда ее велосипед пересекает железнодорожные пути, мне в лобовое стекло ударяет капля. Потом вторая. Потом тьма капель. Жму на тормоз и смотрю, как удаляется велосипед. Трогаю свои губы. Бекки оглядывается через плечо. Сижу в пикапе с включенным движком и не мешаю дождю заливать лобовое стекло. Капли с силой стучат по крыше и капоту, прямо как пули.

Во всей округе фермеры на радостях пляшут и возносят хвалу Господу. А где-то — где-то — сейчас находится Лэнс Додж, и блудные Грейпы собираются вернуться. Между тем одна сумасшедшая девчонка беспрепятственно уезжает на велосипеде, а тут, у переезда, под дождем остановился мой пикап, в нем сижу я и прижимаю к губам тыльную сторону руки. Ну-ну.

Включаю дворники, они попискивают, смахивая воду, и я медленно, ох как медленно еду сквозь ливень.

47

Шагая от пикапа к двери нашего дома, подвергаюсь дождевому обстрелу. Распахиваю дверь и вижу Эми с какой-то фотографией в руке:

— Здорово, Эми.

Она протягивает мне снимок со словами:

— Это тебе.

— По какому случаю?

Она шепчет:

— По случаю твоего отъезда.

Теряюсь. Смотрю на фото. На нем изображен молодой человек слегка за двадцать, растрепанный, с непринужденной улыбкой. Одет в клетчатую красную с черным фланелевую рубашку, в руках держит рождественскую елку — как видно, только что срубленную. Ну вылитый я, если бы я жил в пятидесятые. Это портрет моего отца.

— Вот это да…

— Поразительное сходство. Даже не верится, правда?

— Да.

— Гилберт, ты во многих отношениях на него похож. В высшей степени преданный. Если бы он уехал, то, возможно…

— Эми…

— Если бы он вырвался, то, наверное, не… ну, сам понимаешь. Я не хочу, чтобы ты закончил, как папа.

— Но я бы ни за что…

— Неизвестно. Этого ты знать не можешь.

В молчании разглядываю фото, изучаю своего отца. Наконец говорю:

— У меня улыбка не такая обаятельная.

— Спорим? — После паузы Эми продолжает: — Слушай, Арни прячется в подвале. Если ты выманишь его на улицу, под дождем он станет почище. Сделай это ради своей сестры, хорошо?

— Арни! — зову. — Арни? — Имя произношу задушевно, как лучший друг. — У меня для тебя сюрприз, приятель. Ну-ка выходи. На улицу тебя не выгоню, договорились? Арни?

Ни слова, ни звука.

Через горы нестираного белья заглядываю в прачечную.

— Дай слово, Гилберт. Обещаешь?

Озираюсь и вижу Арни среди стропил и балок. Волосы жирные, физиономия от засохшей грязи серая, как туча. Сегодня добавился отличительный знак: какой-то бурый масляный потек между ноздрями и верхней губой. Со вчерашнего — прилипшие остатки желе. А ему хоть бы что: радуется жизни, как никогда.

— Где ты прятался?

Не отвечает.

— Обещаешь, что не погонишь меня на улицу?

— Конечно.

Сидит на нижней перекладине; я говорю:

— Хочу тебе кое-что показать.

— Мм.

Протягиваю перед собой снимок. Он видит портрет, разевает рот и пищит.

— Тебе известно, кто это такой, Арни? Знаешь, кто этот человек?

Решительно мотает головой.

— Ну, кто?

Тычет пальцем в мою сторону:

— Да это же ты, Гилберт, сразу видно.

— А вот и нет.

— А вот и да, сэр.

— Ничего подобного. Это твой папа.

— Не-а.

— Это твой папа, и он… э-э-э… будь он здесь, велел бы тебе умыться. И хорошенько бы тебя отшлепал, если…

Глядя на фото, Арни бубнит:

— Ты вниз тянешься, совсем унизился.

Хочу забрать фотографию, но Арни уже вырвал ее у меня из рук, прижал к своей перепачканной груди — и деру вверх по лестнице.

В общей комнате Эми развешивает праздничные гирлянды и шляпы, расставляет картонные тарелки, раскладывает пластмассовые вилки-ложки, хотя до праздника еще трое суток.

— Эми, — говорю, — я старался.

— Как хочешь, надо его отмыть. К воскресенью!

— Конечно, конечно.

— Обязательно.

— Надеюсь, у меня получится. Но ума не приложу, как…

— Да хоть свяжи по рукам и ногам. Но ты должен его отмыть.

— Эми?

— Ну, что еще, Гилберт? Что, что, что?

Хочу ей сказать, до чего мне ненавистны всякие сравнения с отцом, — я не виноват, что на него похож, и не хочу задумываться о своей дальнейшей судьбе, но если я останусь здесь, в Эндоре, то сам не знаю, что отмочу, хотя пока не понимаю, куда мне податься, а потом, сегодня меня поцеловала эта мичиганская девушка… поцеловала меня… и я попросту НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ, и, пока думаю, как бы все это высказать сестре, она меня торопит:

— Ну, так о чем ты?

— Ладно, забудь.

— Нет, скажи: о чем речь?

— Мм… Э… Я тебя люблю.

Уронив пакет с вилками, Эми говорит:

— Ты даже не представляешь, до чего мне хотелось это услышать.

Обнимает меня; я спиной чувствую ее мягкие, дряблые руки; глаза ее закрыты, а мои озираются, бегают по стопкам праздничной ерунды.

Эми прижимает меня к себе, как влюбленная, а я одной рукой глажу ее по плечу. Дождь не кончается, капли стучат по земле. Наверное, и молния вот-вот сверкнет.

Весь день до вечера был занят приготовлениями; теперь мы расселись в гостиной и едим пиццу, разогретую из заморозки. С началом шестичасового выпуска новостей встаю и иду к пикапу.

Еду под дождем в «Хэппи-ЭНДору».

— Донна, только вопросов не задавай, о’кей?

— Конечно, Гилберт, — отвечает она и выкладывает на прилавок пачку «Мальборо».

— Презики дай. Мне пригодятся. Не вздумай осуждать. И нечего так на меня смотреть.

Донна хихикает и пробивает упаковку из трех штук. Синюю коробочку. Плачу наличными без сдачи.

— Так и хочется спросить: кто же эта счастливица?

— Хочется — спроси, но…

— Но ты не скажешь?

— Правильно мыслишь. Пока, Донна.

— Да всем известно, кто она такая, Гилберт.

Но меня там уже нет.

Дождь заливает стекло; почти ничего не вижу. Медленно еду к халупе Лалли. Бекки, насквозь промокшая, стоит во дворе. Направляется ко мне. Я проверяю брюки; презик, вынутый из коробочки, лежит наготове в переднем кармане. Два запасных — в бардачке.

— Привет, — говорит она.

Опускаю стекло на один палец:

— Запрыгивай.

— Мне и тут хорошо.

— Ты же вся мокрая. Давай залезай.

Бекки огибает капот, открывает пассажирскую дверцу, садится.

Футболку хоть отжимай; соски торчат; с трудом удерживаю руки на руле. Она замечает, что я пялюсь на ее грудь. Девчонки в таких случаях обычно стесняются, отгораживаются скрещенными руками. А Бекки даже не шелохнулась, смотрит на меня в упор и говорит:

— Сладкое. Внутри.

Сидим, слушаем дождь.

Потом я говорю:

— Сегодня я был не в себе, просто не в себе. Искал силы, чтобы жить дальше. Ты… мм… ты застала меня врасплох.

— Когда?

— Когда… мм… поцеловала.

— Вот как?

— Я давно забил на…

— На что?

— На физическую сторону.

Я хихикаю, она смотрит на меня в упор. Я будто бы говорю: «Мы можем продолжить с того места, где остановились?» — но она отводит взгляд.

— Давай покатаемся, — предлагает она.

Давай. Да да да да да.

Едем за город, в сторону кладбища.

— Гилберт…

— Да?..

— Не пытайся повторить, ладно?

— Ты о чем?

— Тот поцелуй должен был поднять тебе настроение. Ничего более.

Сбрасываю скорость.

— Ты это о чем?

— У тебя был подавленный вид, все из рук валилось. А когда у человека есть чувства, у него даже вид свежий. Я просто не удержалась.

— Брось, пожалуйста… о чем ты говоришь?

— Больше никаких поцелуев. По крайней мере в ближайшее время.

Я будто бы взглядом вопрошаю: ЧТО?

— Ты отгородился от себя. В данный момент это так. Когда ты беззащитен, тебя хочется поцеловать. Но сейчас…

— Это я-то? Ничего подобного. Обо мне много чего можно сказать, но я не отгородился от себя.

— Ты сам с собой не контактен, не синхронизирован. Ты себя не любишь. Более того, ты себя не видишь.

Я про себя говорю: у меня в кармане «резинка». Мне сейчас необходимо видеть только одно: ее голое тело.

— Один поцелуй.

— Нет.

— Совсем короткий?

— Нет. Нет, нет и нет.

— Да ладно тебе!

— Нет. Если тебе так не терпится убежать от себя, то вообрази, с какой скоростью ты будешь убегать от меня.

— Ладно. Хорошо. Как скажешь.

Пусть катится. Динамщица. Бекки — типичная динамщица.

— Возможно, когда-нибудь мы возьмемся за руки… возможно.

Она захлопывает дверцу и отправляется к своей бабуле. Я сижу в пикапе и матерюсь. Вытираю губы рубашкой, тру изо всех сил, чтобы уничтожить память о ее губах.

— СУЧКА! — кричу.

Уже темно. Лежу голышом в постели, злой и одинокий; если про стояк можно сказать «задумчивый», то у меня как раз такой. Решаю эту проблему очевидным способом.

Дождь утих, земля и асфальт умыты дочиста. Слышу, внизу мама ругается с Арни насчет того, в котором часу он залезет в ванну. Сон — единственный пристойный выход из положения — приходит быстро.

Утром ко мне под дверь прибегает Арни, человек-будильник. Распевает:

— «Бургер-барн», «Бургер-барн».

— Зараза, — говорю себе и спешно выпрыгиваю из кровати. Проспал.

Под стенами собралось, наверное, сотни две человек всех форм и габаритов; каждого я знаю лично. Мы с Арни наблюдаем из пикапа. Поблизости расхаживает отец Такера с видеокамерой и запечатлевает праздник. Сам Такер, в фирменной шляпе «Бургер-барна», стоит посреди новоиспеченного персонала. На целую голову выше среднестатистического работника.

Произносятся речи. В воздухе витает характерный запах бургеров и картофеля фри. Втягивая его ноздрями, Арни потирает живот; я говорю:

— Арни, имей терпение.

— Я кушать хочу! Кушать хочу!

— Ты не выйдешь из кабины.

— Но я хочу…

— Ты весь грязный.

— Да! — Арни до предела горд собой. — Ням-ням!

Рвется выпрыгнуть на тротуар. Хватаю его за локоть, удерживаю в кабине:

— Нет, Арни, сиди спокойно.

Надулся.

Под аплодисменты толпы мэр Гэпс разрезает ленточку; джаз-банда средней школы города Мотли заводит «Мы только начали».

Церемония заканчивается, и Такер обнимается со своими родителями. Фотокорреспондент «Эндорра экспресса» делает снимки. Толпа устремляется в зал ради первой дегустации. Глядя в заднее окно пикапа, вижу на парковке «Фудленда» не менее сорока машин. Бизнес процветает.

— Хочу кушать. Хочу кушать!

Включаю зажигание, говорю: «В другой раз, Арни» — и трогаюсь с места, но тут меня осеняет гениальная идея. Оборачиваюсь к нему и начинаю торговаться. Говорю: если он даст хорошенько себя оттереть, если станет суперчистым, то я привезу его в «Бургер-барн» поужинать.

— Когда-когда-когда?

— Как только обсохнешь. Привезу тебя сюда, и ты выберешь, что сам захочешь.

Он отвечает:

— Хорошо.

— А сейчас время мыться.

Кивает:

— Ладно.

— К сожалению, никуда не денешься.

— Ладно! СКАЗАЛ ЖЕ: ЛАДНО!

Я настолько привык к его отказам, что даже не расслышал, как он согласился на мои условия.

— Как только, так сразу, Арни. Ты ведь хочешь отмыться, верно?

— Да!

Мама разгадывает ответы телеигры, а Эми проверяет стоящие в духовке коржи для торта. Я поднимаю вверх большой палец. Сестра смотрит на меня в недоумении, а потому я одними губами говорю: «Сама увидишь!» — и указываю пальцем на Арни. Потом беру его за руку, и мы с ним поднимаемся по лестнице. Я наполняю ванну, взбиваю ароматную пену, бросаю туда пластмассовые игрушки.

— Отправляемся в плаванье, дружище.

— Ты тоже залезай.

— Что?

— Ты тоже залезай, Гилберт!

Сто лет не принимал ванну вместе с братом. С тех самых пор, как у него появились лобковые волосы. Но сейчас я готов на все, лишь бы отмыть его дочиста.

Когда я раздеваюсь, этот ком грязи тычет пальцем на мои причиндалы и пронзительно хихикает.

— Арни, ш-ш-ш. Пожалуйста.

Ему кажется, что это невероятно смешно. Я забираюсь в ванну, медленно погружаюсь в горячую — почти кипяток — воду и улыбаюсь, как только ко мне возвращается такая способность.

— Ну вот, давай, Арни, ныряй. «Бургер-барн», жди нас…

Он разворачивается и выбегает из ванной. Топает вниз по лестнице, гремит дверью с противомоскитной сеткой.

Все еще сидя в пенной ванне, кричу:

— Я не виноват! Я не виноват!

48

— Залез я, значит, в воду…

— Ну и?

— И он меня обдурил.

— У тебя в запасе ровно два дня. Торжество — через два дня.

— Это понятно.

На кухне сушу волосы феном и разговариваю с Эми, которая занята выпечкой коржей для именинного торта, на сей раз — трехслойного. Мама, как водится, включила утреннее ток-шоу. Сегодня оно посвящено проблемам усыновления, и мама тут же засыпает. Эллен со своими размалеванными подружками отправилась в Мотли, якобы за покупкой комплекта нарядной одежды для Арни.

— Я составила список продуктов, Гилберт.

— Хорошо.

— Сможешь сегодня купить?

— Конечно.

— Звонила Дженис. Прилетает завтра вечером. Просила тебя предупредить, но как-нибудь помягче. Она возьмет машину напрокат, так что тебе не нужно ее встречать. Беспокоилась, как бы ты не обиделся.

— А ты сама-то как думаешь?

— Она прямо с дороги поедет в салон красоты.

— В салон красоты?

— Мама хочет посетить «Прелесть Эндоры», как ты к этому отнесешься?

У меня на языке вертится: «Чтобы воскресить мамино лицо, не хватит и месяца», но вместо этого я без энтузиазма отвечаю:

— Замечательно.

— Я тоже так считаю.

— Там, наверное, по записи.

— Гилберт, я тебя умоляю. Мы уже переговорили с Чарли.

Чарли принадлежит «Прелесть Эндоры» и должность главного косметолога. Ручонки у нее толщиной с мой палец. Да-да, Чарли — женщина.

— Успешно?

— Ты только послушай. Чтобы нас принять, завтра вечером она выйдет сверхурочно. Маму записали на восемнадцать часов. Чарли заверила, что будет работать, сколько потребуется.

— Надеюсь, у нее в запасе вся ночь.

— Гилберт.

— Вся ночь и весь день.

— Тише ты.

— В городе только и разговоров будет что о нашей маме.

Чарли, по словам Эми, обещала занавесить простынями все окна, чтобы никто не подглядывал. А до салона красоты Эми намеревалась доставить маму по боковым улочкам и там провести через служебный вход. Мамино тайное посещение салона продумали во всех деталях.

Так и хочется сказать, что надо трезво смотреть на вещи: сколько ни просидит мама у косметолога, толку все равно не будет, но вместо этого говорю:

— А тортик-то огроменный.

— Да, точно. Сегодня выпекаю коржи. Завтра буду прослаивать кремом и покрывать глазурью. Гилберт, мне кажется, это будет мой шедевр на все времена.

— Наверняка.

Эми — мастерица на все руки, но один вид деятельности ей не дается: это праздничная выпечка. Каждый год торт получается кривой. Зачастую нет-нет да и вытащишь из коржа случайный волос или осколки яичной скорлупы. Впечатление такое: чем больше она старается, тем хуже вид и вкус. В стремлении к совершенству моя сестра за двое суток начала приготовления ко дню рождения Арни.

Я спрашиваю:

— Сколько ожидается дебилоидов?

— Гилберт.

— Ну…

— Шестеро друзей Арни подтвердили свое присутствие. Теперь ждем известий еще от двоих.

Эми излагает так, будто речь идет о приглашении гостей в Белый дом. Говоря «друзья подтвердили», она подразумевает, что кто-то из близких подтвердил приход этих детей, из которых многие уже далеко не дети и ни один не способен набрать телефонный номер. Разброс по возрасту составляет от шести до тридцати пяти лет. Арни — третий по старшинству… самый крупный… самый неряшливый.

— Я тебя попрошу организовать развлекательную программу. Ради меня, ладно? Какие-нибудь подвижные игры вокруг батута.

— Непременно, — отвечаю. — Все, что пожелаешь.

Я держу форму для выпечки. Эми ножиком отодвигает края коржа, и тут распахивается дверь-сетка.

— Ты уже вернулась? Эллен? — окликает Эми.

Ответа нет. Дверь затворяется.

— Ветер, очевидно, поднялся, — говорю.

Вытряхнув коржи на кухонную столешницу, Эми уже готовится уложить их один на другой, но тут в кухне появляется более приземистый, более плотный, более лысый, более невыразительный вариант Гилберта Грейпа. Эми хватает меня за локоть; мы смотрим, как он отыскивает арахисовое масло, джем, белый хлеб и принимается готовить себе сэндвичи. Стоим, ждем, чтобы он поздоровался. Чтобы сказал хоть слово — не важно какое. Он нарезает по диагонали ломтики хлеба, каждый на два треугольника. Не моргнув глазом, никак не объяснив, почему от него целый год не было ни ответа ни привета, только ежемесячные чеки, он поднимает на нас взор и произносит:

— А, всем привет… вы тоже хотите?

У Эми едва не отнялся язык.

— Ты же знаешь: я не выношу арахисовое масло. Отлично знаешь.

Пересекая кухню, он устремляется на крыльцо и на ходу бормочет:

— Говорят, вкусовые рецепторы меняются через каждые три недели. У нас появляется полностью обновленный комплект вкусовых рецепторов.

Сетчатая дверь со стуком закрывается; Эми не знает, как держаться и что думать. Она только говорит:

— Вот наглость.

— Да уж, — говорю я.

Под мамин храп, доносящийся из гостиной, Эми начинает пощипывать верхний корж. Она морально не подготовилась к появлению третьего брата.

— Разве не надо вначале промазать кремом? — спрашиваю.

Эми останавливается:

— Конечно, надо.

Тут мамин храп усиливается еще на несколько децибел. Сетчатая дверь отворяется, и брат кричит:

— Мама! Мама! — (Храп прекращается.) — Мама, ты храпишь.

— Да? Неужели я храпела?

— Храпела, еще как.

— Извини.

Сетчатая дверь со стуком затворяется: он уходит на крыльцо, к арахисовому маслу и джему. Мама говорит:

— Я же не по собственной прихоти храплю. Храп возникает сам по себе. Не думай, Гилберт, что мне нравится храпеть.

С крыльца раздается любовно-слащавое:

— Я не Гилберт. Я — Ларри.

— Неправда. Меня не обманешь. Тот из моих сыновей, которого ты назвал, приезжает только на день рождения моего малыша.

— Знаю. Потому я и приехал именно сегодня.

Мама говорит:

— Но у него день рождения в воскресенье, а сегодня, Эми, какой день?

— Пятница, мама.

— Вот так-то, понял, Гилберт? Маму не обманешь.

Пауза длиной в три-четыре секунды тянется целую вечность. Сетчатая дверь распахивается в очередной раз; подошвы Ларри шлепают по полу и двигаются в нашу с Эми сторону. Взволнованный, он отбрасывает солнечных зайчиков на кухонный потолок своей лысиной и уточняет:

— У него не сегодня рожденье?

Эми отрицательно мотает головой.

Ларри ищет подтверждения у меня:

— Это прикол у вас такой, да?

«Прикол у нас — это ты», — вертится у меня на языке.

— Ты приехал на два дня раньше, — говорит Эми.

Он улыбается, но не потому, что доволен.

— Как приятно тебя видеть, Ларри, — добавляет она. — Отлично выглядишь.

А я ничего ему не говорю и горжусь, что не скатываюсь до фальши. Но взгляд его встречаю с улыбкой, хотя впоследствии мои губы чувствуют свою вину.

Ларри смотрит в пол, смеется, как будто удачно над нами подшутил, и не спеша выходит из дома. Эми бросается следом:

— Но мы бы не отказались от твоей помощи по дому… — Однако даже не договаривает «…покрасить садовый стол…», так как сетчатая дверь со стуком захлопывается.

Ларри садится в свой новехонький автомобиль и отъезжает.

У нас эта дверь — живой знак препинания.

Всплеснув руками, Эми говорит:

— Старина Ларри все тот же.

— Я покрашу садовый стол.

У нее вырывается решительное «нет» и просьба не беспокоиться.

— Прибереги силы для купания Арни. Кстати, где он?

Я пожимаю плечами.

Она гладит меня по плечу, словно подразумевая извечное «все-будет-хорошо», и говорит:

— Как думаешь, ты сможешь пойти его поискать? Не обязательно прямо сейчас.

— Да, — отвечаю, — не прямо сейчас. Попозже его выслежу.

Она медленно поворачивает торт, прижимая те участки, которые сама же нарушила.

— Чувствую, что можно присесть и отдохнуть. Тем более что у меня многое приготовлено заблаговременно.

— Торт шикарный.

— Да, Гилберт. Это божественный торт.

Разговор течет так, будто у нас в семье нет старшего брата Ларри.

Через пару минут звонит телефон. Трубку берет Эми:

— Да… угу… понятно… мы знаем… Мы над этим работаем, Ларри…

Неужели на проводе Ларри? Ларри сподобился набрать наш номер?

— …знаю, что отвратительно… но Арни — почти взрослый. — Эми заливается краской. — Ну, если бы тебе было не наплевать, ты бы, вероятно, наведывался домой почаще, чтобы нам помочь! — Бросила трубку.

— Ты расстроилась? — спрашиваю.

— Он сейчас выезжает из города, прикинь? И увидел, как Арни копает червей. Когда Арни бросился к нему, чтобы отдать червей, Ларри якобы не узнал его под слоем грязи. Какая спесь… откуда в нем столько спеси?

Эми выходит на задний двор. Молотит кулаками по фуршетному столу и кричит:

— Да пошел ты нахер! Нахер пошел!

Никогда еще меня так не радовали бранные слова.

49

— Значит, он прикатил на два дня раньше?

— Ага.

— Наверное, замотался на работе. У него же постоянный цейтнот, пойми.

— А где он работает?

— Откуда мне знать? Я ведь просто Дженис.

— А впечатление такое, что ты знаешь о нем больше всех нас, вместе взятых.

— Ларри о себе не распространяется. Я потому знаю о нем больше всех, что натренировалась понимать окружающих.

На это я не отвечаю. Перекладываю телефонную трубку в другую руку.

— А ты, Гилберт, почему сейчас не на работе? А? Почему ты не на работе?

— На этой неделе я выхожу на полдня.

— Прекрасно, Гилберт.

Сестрица Дженис фальшивит. Мой рабочий график ей по барабану. В последнее время повадилась звонить каждый день. Вот и сейчас уже засыпала меня кучей бессмысленных вопросов и не вникает в ответы.

— Как там у вас погода?

— Дождь был.

— Ненавижу дождь. От дождя сплошные неудобства.

Что значит неудобства, если посадки, деревья и луга без дождя уже загибались?

— Хоть бы в день рождения Арни не зарядил дождь. На этот день мы заслужили ясную погодку. Согласен?

— Конечно, что ни говори.

Дженис заводит устное эссе о нарядах, в которых планирует появиться на дне рождения. Опускаю трубку на стол, иду к холодильнику, наливаю себе холодной воды, выпиваю, снова наполняю стакан и возвращаюсь к телефону.

— …Что ты думаешь по этому поводу?

— Мм. Да.

— «Да»? Все, что ты можешь сказать, — «да»?!

— Ну, как бы… «Да» — самое подходящее слово.

— Передай трубку Эми! Ты нарочно меня обижаешь!

— Нет. На самом деле, нет. Честное слово.

Она слушает.

— Я, — говорит, — не могу поверить, что ты сказал «да». Какой же ты бесчувственный, братик. «Жду не дождусь нашей встречи». — Сестра умолкает. Слышу, как она затягивается сигаретой. — В моем тоне тебе послышался сарказм?

— Да.

— Потому что ты, Гилберт, можешь укатить куда-нибудь в Южную Дакоту, а я даже не замечу твоего отсутствия.

Бросаю телефон об пол. Слышу отдаленный вопль:

— Я ПОШУТИЛА!

Трубка висит на шнуре. И сама по себе раскручивается.

В четыре часа пополудни вешаю на крюк наш гибкий дождевальный шланг. В ярких гавайских шортах стою под струями воды и делаю вид, что это игра. Из-за старого платана за мной подглядывает Арни.

— До чего же здорово! — говорю.

Арни не шевелится.

— Тебе непременно надо попробовать, старичок.

Мотает головой.

Эта демонстрация водных забав напоминает мне, как я опробовал батут у Карверов. Миссис Карвер отсутствует всего два дня. При каждом телефонном звонке у меня вспыхивает надежда, что это звонит она: сообщить об изменении планов и пригласить меня пожить в Сент-Луисе. Но кого я хочу обмануть этими фантазиями? Она не позвонит.

Эллен подбросили домой подружки, фыркают и смеются при виде моей мокрой фигуры. Сестра выходит из принадлежащего мамаше Синди Мэнсфилд синего универсала. Девчонки кричат ей вслед: «Хвала Господу!» — и Эллен в знак согласия отбрасывает назад волосы. Компашка уезжает, сигналя и размахивая руками. Эллен смотрит сквозь меня и говорит:

— Арни, сейчас ты увидишь, что я тебе купила.

Шагает к дому. Даун бросается за ней. А я стою под душевыми струями и хочу сказать: не забывай, что эти шмотки оплачены моим чеком.

— Гилберт? Мне всю неделю тебя не хватало, — говорит, нагружая меня пакетами, мистер Лэмсон.

— Понимаю, сэр.

— Без тебя дни проходят безрадостно.

— Взаимно, сэр.

И это правда. Гастроном «Лэмсон» — прежде я этого не осознавал — единственное мое прибежище, мой оазис.

— Мистер Лэмсон?

— Да, сынок.

— Эта работа — как прогулка по Луне.

Он смотрит на меня в упор. Замер, потом сделал вдох и пожевал губы; глаза увлажнились.

— Ох, Гилберт, какие теплые слова. — Поднимает над головой огромную банку арахисового масла. Протягивает мне. — Это для Арни.

— Что вы, босс, право, это лишнее.

Обремененный еще и арахисовым маслом, выхожу с работы и вижу: на капоте моего пикапа сидит Бекки. Улыбается, по-щенячьи потряхивая головой. Составляю пакеты с продуктами в кузов и говорю:

— Освободи машину.

— Нет.

— Слезай. Ну.

— Нет.

— Это мой автомобиль. Я его купил на свои деньги. Он принадлежит мне. Слезай с капота.

— Нет.

— Черт возьми… отвали от моей машины… и от меня отвали… слезай с капота!

Бекки потряхивает головой. Соскальзывает с капота, направляется к дому.

— И больше не приближайся, — бросаю ей вслед. — Не приближайся к моему капоту.

Она не останавливается, но хотя бы поворачивает ко мне голову:

— Дело не в том, что я не хочу с тобой целоваться. Наоборот. Но…

— Что «но»?

— Посмотри на себя: у тебя же в глазах ненависть. Видел бы ты…

Я затыкаю уши. Она скрылась из виду. У меня вырывается:

— Ааааааа!

Еду на автомойку и обливаю из шланга капот. Обычно я мою весь автомобиль целиком, но сейчас в кузове лежат продукты для моей семьи.

Приезжаю домой; застаю Эми и Эллен на заднем дворе. Арни нигде не видно. Разгружаю продукты; никто не бросается мне помочь. Мама не спит: разговаривает сама с собой:

— Мне бы только дожить до восемнадцатилетия моего мальчика…

— Мы знаем, мама.

— Разве я к тебе обращалась?

— Я так понял, что да. Кроме меня, здесь никого нет.

— Гилберт?

— Да?

Останавливаюсь перед ней, изучаю, как зверушку в зоопарке: волосы слиплись клочьями, кожа выбелена. Обескровлена.

— По-твоему, я могу обращаться только к тебе? Так ты считаешь?

— Вовсе нет. Просто я здесь единственный, кто…

— К твоему отцу.

— Что-что?

— Я обращалась к твоему отцу. Со мной такое бывает. Я до сих пор на него зла. Настолько зла, что готова его убить. Но, как тебе известно…

— Да, мне известно.

— Он сделал это сам. — Она подается вперед и ставит локти-булыжники на хлипкий столик. — А знаешь, что отвечает мне твой отец, когда я с ним заговариваю? Знаешь, что он?..

— Прости, — перебиваю я. — Прости, что…

— Да. Он просит прощения.

Некоторое время мама сидит без движения. Потом ее отечные руки накрывают лицо, и я говорю: «Не надо, мама», а она разражается потоком слов, которые разобрать невозможно, потому что мама рыдает. В конце концов, совладав с собой, она выплевывает свои мысли по одному слову:

— Альберта. Не. Вернуть. Память. Не. Стереть. Что с нами сталось.

Эти слова долго висят в воздухе, но я все же собираюсь с духом, чтобы спросить:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мои дети готовы друг друга убить, я имею в виду, что мой дом рушится. Ты замечаешь, что происходит с половицами? Из-за меня скоро обрушится пол.

— Это не из-за тебя.

— Да ты посмотри. Посмотри, как он просел.

— Мама, ты совершенно не…

— Не говори того, что мне приятно слышать. Смотри мне в глаза, Гилберт, и говори правду. Говори.

Жаль, что я не могу забыть все слова, не могу стать двухлетним ребенком.

— Говори: Бонни Уоттс Грейп… повторяй за мной, Гилберт.

— Не буду.

— Нет, будешь. Повторяй за мной, юноша!

— Ладно, ладно…

— Бонни Уоттс Грейп…

Послушно говорю:

— Бонни. Уоттс. Грейп…

— Приходится мне матерью…

— Приходится мне матерью…

— И я ее ненавижу.

Я прекращаю эти повторы.

— Повторяй за мной: «Я ненавижу свою мать».

Иду к дверям.

— Гилберт? Гилберт!

— Ладно, — говорю. Испепеляю ее взглядом. — Я тебя ненавижу. До глубины души. До посинения. Я. Тебя. Ненавижу.

У мамы глаза вылезают из орбит. Она смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Думала потешить себя моей ненавистью, но сейчас совершенно сломлена. Не в силах этого терпеть, я выкатываюсь из дома.

Чтобы стереть из памяти эту сцену, три часа колесил по окрестным дорогам, выдул две банки пива, выкурил пачку сигарет. Не помогло.

50

Наутро, в канун знаменательного дня, мама меня игнорирует. Но я не собираюсь извиняться за вчерашний вечер. Она сама напросилась. Пусть некоторое время над этим подумает.

Да, Арни до сих пор — ком грязи.

Эми проверяет глазурь на именинном торте. Торт весь белый от этой глазури. Наш слабоумный любит, чтобы глазури было побольше; Эми израсходовала две полных банки. Мама включила какую-то викторину и вознамерилась выиграть, а потому призывает к себе Эми.

Раз за разом дают ошибочные ответы, а я тем временем изучаю торт. «С 18-летием, Арни!» — написано на нем зелеными печатными буквами. Теперь дело только за свечками.

Качая головой, Эми возвращается в кухню:

— Когда-нибудь мы с мамой непременно победим.

— Знаешь, — говорю, — этот торт — самая настоящая победа.

Сестра критически прищуривается:

— Ты так считаешь?

— Твой шедевр. Самый безупречный торт из всех, которые тебе удавалось… как это сказать… изваять?

— Гилберт…

— Поверь, съесть его — почти преступление. Даже разрезать такую красоту — почти преступление.

— Но ведь…

— Да, хочешь не хочешь, а придется. Нужно, чтобы каждому желающему досталось по ломтику. Слабоумным друзьям Арни, Дженис, даже Эллен.

Глажу Эми по вспотевшей спине.

Тикают минуты.

Торт близок к совершенству. В дом врывается Арни с банкой кузнечиков. Чтобы сохранить торт в тайне, Эми делает мне знак: «Избавься от Арни». Я перегораживаю коридор и начинаю:

— Эй, приятель…

— Что? — спрашивает он. — Что-что-что?

— Не сыграть ли нам в прятки, как ты считаешь?

— Нет.

— Давай, а?

Почуяв, что в кухню дороги нет, Арни пытается проползти у меня под ногами. Мои колени капканом сжимают ему голову.

— Гилберт, ну Гилберт…

Мама слышит нашу возню, заведомо решает, что я не прав, и начинает кричать: «Гилберт, Гилберт»; сзади, дрожа всем телом, тут же подлетает Эми. И тоже повторяет любимое слово моих домашних:

— Гилберт.

Арни извивается у меня под ногами. Когда я поворачиваюсь к Эми, он впивается зубами мне в бедро. Поднимаю его в воздух за лодыжки. Жестянка с кузнечиками падает и катится к порогу. Я отпускаю Арни. Он бросается следом за банкой и поднимает на меня взгляд. Я показываю пальцем:

— Во двор, Арни. Во двор!

Мама уже вопит:

— МНЕ БЫ ТОЛЬКО ДОЖИТЬ ДО ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТИЯ МОЕГО МАЛЬЧИКА. НЕУЖЕЛИ Я ПРОШУ СЛИШКОМ МНОГОГО?

Арни выскакивает из дома со своими кузнечиками, а мама перестает голосить ровно на столько, чтобы закурить. Эми жестами зовет меня на кухню. Я поднимаю указательный палец, словно говоря «Минуточку!», и приоткрываю входную дверь. Стоя посреди двора, Арни бьется головой о ствол старого платана. Отворачиваюсь, иду к Эми и слышу материнский вопрос:

— Как там мой мальчик?

— Я, — говорю, — в полном порядке.

— Арни. Как там АРНИ?

— В полном порядке.

— Что он делает?

— Приспосабливается, мама.

Проверяю еще раз и вижу, что он перешел к почтовому ящику. Кладет кузнечика на лоток и резким движением опускает металлическую заслонку, отрубая насекомому голову. Определенно Арни приходит в себя.

Захожу в кухню и вижу: Эми стоит на коленях. Перед ней на полу, подобно распластавшемуся младенцу Иисусу, белеет торт. Глазурь разлетелась во все стороны.

— Я едва задела. Он соскользнул и упал. Как мне показалось, в замедленном движении. А я не успела подхватить… и вот… и вот… что мне теперь делать?

Я произношу слова, призванные сгладить такой удар: «Что-нибудь придумаем», «Все будет хорошо» и так далее. Но делаю только хуже. Собираюсь предложить ей испечь новый торт, но Эми говорит:

— На лучшее я не способна.

Что верно, то верно. На лучшее она не способна.

Я спрашиваю:

— Ну, как ты поступишь?

Надо отдать ей должное: моя старшая сестра как следует покопалась в себе, обрела самообладание и набрала номер «Фудленда». Говорит в трубку ровно и четко. Делает заказ, и я содрогаюсь. Повесив трубку, она говорит:

— В кондитерском отделе подойдешь к Жану. Заказ сможешь получить в семь часов.

— Кто, я?

— Я бы сама съездила, но мне нужно быть рядом с мамой в салоне красоты.

— Но…

— Спасибо тебе, Гилберт.

Вот уже пять минут стою на одном месте… в кухне… без движения. На моих глазах Эми взяла половую тряпку и вытерла с пола остатки крема.

Я считаю, спорить не время, и проглатываю галлон скопившейся во рту слюны.

Эми говорит:

— Твое отношение к «Фудленду» мне известно.

Это вряд ли.

— Как чудесно, что ты согласился. — И целует меня в щеку, как Иуда — Христа. — Просто чудесно.

51

Выдвигаюсь в ад.

Проезжая через город, в отдалении вижу бензоколонку Дейва Аллена. Мне бы заправиться. При моем приближении Дейв что-то кричит, машет рукой: дескать, остановись. Наклоняюсь, чтобы выключить магнитолу, — и что я слышу: «динь-динь», или «бинь-бинь», или «ринга-динга». Ударяю по тормозам. Дейв поднял руки, будто сдается. Я включаю заднюю передачу и медленно сдаю назад: такого же не может быть… «Динь-динь». «Бинь-бинь».

— Дейв! Какого черта?..

— Я еще в прошлый раз пытался тебе сказать. Региональный менеджер…

Задним ходом быстро отъезжаю, под визг резины разворачиваюсь и затыкаю уши, когда пикап переезжает дребезжащую рифленую полосу.

Гигантские буквы светятся ярко-красным. Каждая буква раза в три выше моего роста. Как только мои грязные ботинки ступают на коврик, двери автоматически распахиваются, и я вхожу. Впервые прочувствовал, какую власть над «Фудлендом» имеет стопа. Я уже внутри: обалдеваю от слепящих ламп и надраенных дверей. Озираюсь, как мальчишка на рождественском празднике. На миг из головы улетучиваются братья и сестры, моя моржиха-мать, моя жизнь, и я вижу не две кассы, даже не шесть, а двенадцать. Служащие одеты в красно-бело-синюю форму. Все сверкают улыбками в тридцать два зуба. Из динамиков льется музыка. Когда я иду по проходу номер один, покупатели — бесчисленные покупатели — сливаются в какой-то сон. Насчитываю более пятнадцати сортов хлебобулочных изделий, даже караваи с финиками-арахисом и с грецкими орехами. В проходе номер два — изобилие разных консервов, на все вкусы, расставлены в строгой последовательности, на каждой банке четкий ценник. Персонала полно. Покупатели сметают с полок продукты, набирают в пакеты свежие овощи, взвешивают на блестящих весах персики.

Вспоминаю, что меня сюда привело, и отправляюсь на поиски кондитерского отдела.

— У меня торт заказан, на фамилию Грейп, — обращаюсь я к продавщице тортов, а сам ищу глазами Жана.

Ко мне поворачивается курчавый шатен, весь потный, пальцы в муке. На бейджике значится «Жан». Он переспрашивает:

— Торт для Грейпа?

— Да-да, для Грейпа. Для Арни Грейпа. На восемнадцатилетие.

Кондитер Жан делает глубокий вдох. Пытается что-то припомнить.

— Думаю, у вас не так уж много заказов на торты…

Жан стреляет на меня глазами, аж голова подергивается.

— Прошу прощения? — Жан этот слегка шепелявит. То ли Жан, то ли Жанна. Не разбери-поймешь. — Не думайте, что вы — единственный торт на весь округ!

Открывает большой серебристый холодильник, причем загораживая от меня содержимое. Но я, сдвинувшись влево, успеваю заметить, что внутри стоит одна-единственная коробка, — начищенные до зеркального блеска полки пусты.

Но Жан долго возится, проверяет каждую полку, туда посмотрит, сюда поглядит. Ему невдомек, что я раскусил его фокусы. В конце концов достает наш торт и говорит:

— Ох, вот он.

Снимает крышку, предъявляет мне свое произведение.

— Нормально, — говорю я, оценив белый крем и зеленые буквы, — а свечки-то где?

— Ай-ай-ай, — сокрушается кондитер, накрывая рот ладонью.

— Восемнадцать свечек, Жан, вы помните? Как заказывала моя сестра.

— Да, сэр. Сию минуту. Все будет в лучшем виде.

Решив не смотреть, как этот горе-кондитер исправляет свой косяк, отправляюсь на экскурсию по «Фудленду». Проход номер семь: детские игрушки. Проход номер восемь: подгузники и разнообразная посуда для детского питания. Проход номер девять: соки, витаминные напитки, замороженные обеды — разогрей и садись перед теликом. В проходе номер десять меня встречает пара округлившихся от удивления глаз.

— Гилберт.

— Здрасьте.

Передо мной стоит мистер Лэмсон.

Мы молчим. А что говорить? Стоим, избегаем встречаться взглядами, не знаем, куда глаза девать.

— Сэр, я… э-э-э… за тортом для Арни… тут такое дело…

Мистер Лэмсон поднимает ладонь, чтобы я умолк. Ну, стою молчу. Он покусывает нижнюю губу, а потом перекатывает ее, как океанскую волну, в сияющей улыбке.

— Видал, какие тут лобстеры?

— Нет, сэр.

— Непременно посмотри на этих лобстеров. Боже, какое зрелище! А выбор бакалеи. Это просто… ну… никогда такого не видел… замороженный апельсиновый сок — меньше чем по доллару… и вообще ценник… у них весь ценник, Гилберт… да еще масса выгодных акций… и…

Делаю новую попытку объясниться насчет торта. Мистер Лэмсон смотрит по сторонам и говорит:

— Не стоит оправдываться, сынок. Нас уделали.

Он толкает пустую тележку по проходу номер десять. Смотрю, как он медленно плывет вперед, окидывает взглядом полки, изучает товары один за другим. Его простецкая фланелевая рубашка и благородные коричневые штиблеты удаляются, и мистер Лэмсон уменьшается в размерах, но не в статности.

— Прекрасные сюрпризы, — звучит у меня в голове.

Пересчитываю зеленые и белые свечи. Жан поворачивает торт, чтобы я осмотрел его со всех сторон, но только сбивает меня со счета.

— Ладно, — говорю. — Сойдет.

— Это все, что вы можете сказать? На большее вас не хватает?

Жан начинает раздражаться; с его верхней губы капает пот. Одна капля стукается о крышку коробки, и на белом картоне вздувается прыщ. Жестом предлагаю Жану закрыть коробку. Он не шевелится.

— Этот торт, уж простите, заслуживает гораздо большего, чем «ладно, сойдет». Это превосходный торт.

В руках у меня двадцатка — Эми дала. Торт стоит четырнадцать пятьдесят, и, чтобы только поскорее развязаться с этим делом, я говорю:

— Сдачи не надо.

Жан закрывает и заклеивает коробку, кладет ее для сохранности в двойной пакет и улыбается-улыбается-улыбается.

Я медленно ухожу.

— Хорошего дня!

У автоматических дверей из динамиков доносится разжиженно-меланхоличный вариант «Let It Be»[11]. И я пытаюсь следовать советам песни. Но из головы не идет образ мистера Лэмсона. Ясное дело: мы с ним здесь пересеклись и обменялись взглядом, зная, что в итоге прогнулись и поцеловали-таки Америку в зад.

Я исчезаю из «Фудленда».

Дома ждет записка с указаниями для меня и Арни. Кладу торт в холодильник, где Эми как раз освободила для него место. Даже не разворачиваю. Арни все время пристает: «Что это? Что там такое?» — и я отвечаю: «Сюрприз». Делаю бутерброды с жареным сыром и наливаю братишке его любимое шоколадное молоко.

За едой вокруг его рта образуется желто-оранжевое сырное кольцо. А еще на той же физиономии оставили свой след соусы, желе, арахисовое масло, крошки картофельных чипсов и слоеного теста, все виды газировки, кетчупа и горчицы. Ни дать ни взять абстрактная живопись.

Мы с Арни смотрим телевизор. Около половины шестого вечера наши сестры погрузили маму в машину Эми. Их никто не видел, так как «нову» сперва загнали в гараж. До «Прелести Эндоры» они добрались к шести. Сейчас уже полдевятого, а их до сих пор нет. Без мамы дом совсем другой. Как будто с облегчением выдохнул.

Звонит телефон. Иду на кухню, снимаю трубку.

— Гилберт, торт у тебя? Точно?

— Да, Эми.

— Ну и как он? Не такой шикарный, как у меня, но хотя бы?..

— Большой. Красавец.

— Арни. Как там Арни?

— Смотрит телик, Эми. У него все супер. У Арни все замечательно.

— Ты не поверишь, что тут вытворяет Чарли. Она всерьез взяла маму в оборот. Это нечто неописуемое. Грязевая маска для лица, новая прическа, легкий макияж. У Дженис и Эллен все под контролем. Настоящий мастер-класс по визажу…

Я осматриваю кухню и вижу жалкие попытки навести в ней порядок. Жирные поверхности, пожелтевший пол. Где красота? В гостиной Арни пулеметом переключает каналы. Можно было бы рассказать Эми про встречу с мистером Лэмсоном в «Фудленде», а еще про новшество Дейва Аллена. Надо будет рассказать. Пусть знает, какой у меня был тяжелый день, сколько переживаний навалилось. Но в голосе Эми есть ритм, напор, и я не решаюсь ее прервать.

Перед тем как повесить трубку, она пропевает:

— Если искупаешь Арни, буду век тебе верна.

— Господи, Эми. Только не пой.

— Лишь бы он был чистым.

— Ладно. Главное, не пой.

Вешаю трубку.

— Гилберт, а что там в холодильнике? Что это за штука?

— Там сюрприз для Арни, вот что.

— Ого.

Арни сидит в мамином кресле. Сунул в рот сигарету, причем фильтром наружу — изображает курильщика.

— Это вредно.

— Что?

— Курить. Курить вредно.

— Но ты же куришь.

— А каков результат — сам видишь.

— Ага.

Выключаю телевизор. Все равно смотреть нечего. После триумфа Лэнса ни телевизор, ни я уже не будут прежними.

— Гилберт.

— Что, Арни?

— Ты тянешься вниз?

— Определенно.

Арни шевелит пальцами ног и пятикратной скороговоркой бормочет:

— Гилберт унижается.

52

Позднее раздается стук в дверь.

— Кто там? — спрашиваю из-за сетчатой двери. — Кто та-а-а-ам?

Включаю свет на крыльце. Легкий ветерок приносит какой-то парфюмерный запах.

— Не прячься.

Она высовывается из-за вечнозеленого куста.

— Ну, — говорю. — Какие-то проблемы?

В моем голосе звучат скептические, финальные ноты, но девчонка из Мичигана этого не замечает. Жестом зовет меня выйти.

— Еще чего.

— Выходи. У меня для тебя кое-что есть.

— Вранье.

— Выйди, сам увидишь.

Из нашего дома на Бекки падает свет; в игре теней у нее ангельский вид. Она вновь машет своей мягкой ладонью; выплываю на крыльцо, останавливаюсь.

— У меня, — говорит, — приготовлен для тебя подарок.

Обвожу глазами излюбленный куст Арни, потом старый платан, вечнозеленые хвойники вдоль улицы:

— Не вижу.

— Минутку, — говорит она, исчезая за домом.

Стою на крыльце, жду. Я, Гилберт Грейп. Двадцати четырех лет от роду. Жизнь моя не движется в удовлетворительном направлении. Что и подтверждается этой сценой.

— Закрой глаза, — с расстояния требует Бекки.

— Еще не хватало. Нафиг надо?

— Это займет не больше секунды. Пожалуйста, Гилберт.

Без всякой разумной причины зажмуриваюсь.

— Закрыл, — говорю.

Слышу топоток, хруст ветки, нечто приближается, даже мурашки по спине бегут.

— Сейчас, — говорю, — буду смотреть.

— Рано еще.

Чувствую теплый прилив энергии, тело обволакивает жар. Должно быть, она совсем рядом. Я шепчу:

— Что ты делаешь?

Чувствую, как она кладет руку мне на лоб. Пальцы ее касаются моих висков, а затем легко скользят по плечам. Чувствую, как этот согревающий жар пульсирует в каждой жилке.

— Что же ты со мной делаешь?

Я жду ответа, и Бекки говорит:

— Можешь открыть глаза.

Сначала все расплывается. Потом на расстоянии ладони вижу лицо. Тонкие усики, ранние морщины. На лице застыл испуг. Мои губы складываются в нервную полуулыбку, и на этом лице тоже возникает полуулыбка. Боковым зрением вижу: Бекки держит передо мной большое круглое зеркало, а значит, лицо — мое собственное.

— Смотри. Видишь, о чем я? Видишь ненависть?

Хотел было ответить «нет», но слышу из-за спины вопль Арни:

— Гилберт! Гилберт!

Сдвигаю голову, чтобы увидеть его в зеркале. Арни стоит в дверях. От подбородка до носа перемазан кремом.

Бью раскрытой ладонью по зеркалу. Со всей дури. Бекки отшатывается и роняет зеркало. Я прыгаю на него сверху, а ему хоть бы хны. Ни трещинки. Арни заливается хохотом, а Бекки снова и снова окликает меня по имени. Вместо того чтобы сказать «Заткнись» или отвесить ей оплеуху, я нахожу подле фундамента валун, принесенный туда моим братцем. Собравшись с силами, вздымаю каменюку над головой — и отпускаю: зеркало по-прежнему целехонько.

— Ломать — не строить.

Перевожу глаза на эту девчонку и уничтожаю ее взглядом.

— Всегда есть другой способ. Ищи верный способ.

Тут встревает Арни:

— Гилберт все слабже, слабже и слабже…

Поворачиваюсь к нему и жестко указываю пальцем на дверь:

— Заткнись! Марш в дом, живо!

Арни мотает головой: не-а, дескать, и начинает облизывать ладонь, где у него припрятан запас крема.

— Ну, все.

С этими словами открываю дверь-сетку, хлопаю створкой и запираю на металлический засов.

Пока я не запер еще и деревянную дверь, Бекки успевает сказать:

— Гилберт. Гилберта надо любить.

Наглухо запираю входную дверь и стискиваю запястье Арни, чтобы осмотреть ладонь. К ней прилипли остатки крема. Тащу мелкого в кухню.

— У-у-у… У-у-у…

В холодильнике стоит торт, хранящий память о нашем дауне, который своими толстыми пальцами выковыривал из него крем, а после безуспешно пытался упаковать коробку заново. Крем содран, считай, полностью. Дебил завывает и хнычет, но я его не отпускаю.

— Ты знаешь, сколько стоит этот торт, Арни? Знаешь, сколько? Тебе этого не понять, — мягко говорю я. — А знаешь, почему тебе этого не понять?

Арни настойчиво пытается вырвать руку.

— Эй! Ты знаешь, почему тебе этого не понять?

Он хищно впивается зубами мне в запястье, и моя левая рука отвешивает ему затрещину. Разжав зубы, Арни валится на пол. Ударяется головой о металлическое мусорное ведро.

— У-у-у-у-у-у…

Сжимает затылок своей грязной башки. Пытается сесть, но не тут-то было: я резко и точно пинаю его в грудь. Отлетает и ударяется головой об пол. Не издает ни звука. У него шок. Мало-помалу начинает хныкать.

— Залезай в ванну, сучонок мелкий, встал и пошел!

Но Арни не двигается. Нависаю над ним и за руки тащу по коридору; он брыкается, чиркает ботинками по стенам.

Дотащив его до лестницы, сурово говорю:

— Наверх. Пошел наверх.

Арни не двигается.

Хватаю его за волосы — живо вскакивает.

— Наверх.

Толкаю его в зад — ни туда ни сюда. Получает от меня тычок в спину. Бью все сильнее и сильнее, пока он не делает первый шаг. И останавливается. Получает тычок удвоенной силы. Делает еще шаг. И еще.

— Ой, — повторяет, — ой.

— Шевелись, Арни.

Отодвигаю дверь душевой и заталкиваю его на поддон. Выпятил нижнюю губу, стоит столбом.

— Раздевайся, — говорю.

— Не хочу.

— А придется.

— Не-е-е-е-ет!

Плевать: открываю воду, щелкаю переключателем душа, и на него сверху брызгает дождик. Арни отряхивается и тянет свое «У-у-у-у-у-у». А я ему:

— Заткнись, Арни.

— Не-е-е-е-е-ет.

— Раздевайся. Скидывай шмотки.

— Мне никак, вода течет…

Переключаю воду на кран.

— Давай!

Лужа в поддоне — бурого цвета.

— Кому сказано! — уже ору.

— Гилберт…

Задирает грязную футболку. Горловина застревает у него на башке, но он кое-как выпутывается. Спускает брюки, но не до конца: сообразил, что не снял ботинки. Наклоняюсь, чтобы развязать ему шнурки, — и тут мне в шею летит жирный плевок. Один ботинок успел снять — снова плевок. Переключаю воду, на него хлынуло из душа. Этот опять собирается плюнуть — и получает от меня затрещину. Раз. Из носа течет кровь, но мне уже не остановиться. Бью правой рукой, потом левой, правой, левой. Под струями воды Арни валится на поддон. Пытается схватить меня за руки, но мои удары слишком быстры и сильны. Голова у него болтается из стороны в сторону, он уже прекратил сопротивление и что-то бормочет, но слов я не разобрал, пока не замедлил экзекуцию и не выключил воду.

— Глазик мой. Глазик мой. Глазик.

Двумя руками Арни защищает здоровый глаз. Кровь не останавливается. Он уже не ревет и не чувствует боли. Валяется в мокром насквозь белье, штаны спущены до колен, грязные пальцы прижаты к голове. Я бегу за льдом и полотенцами.

Лед примерз намертво; колочу формой о кухонную столешницу, и кубики рассыпаются по полу. Сумел подобрать четыре штуки, схватил попавшиеся под руку полотенца — и бегом наверх.

— Ну-ка, Арни.

Он с криком отшатывается:

— Нет!

По всей физиономии размазана кровь, смешанная с грязью.

— Черт. Черт, — вырывается у меня. — Возьми хотя бы лед. Убери руки от лица и возьми лед, Арни. Ты нормально видишь? Здоровым глазом видишь, да?

Опустив руки, смотрит на меня и моргает.

— Ну что, глаз видит?

Кивает.

Двадцать минут уходит на то, чтобы его успокоить; к лицу прижаты кубики льда. Наполовину отмытый, Арни без единого слова плетется в кровать. Я без единого слова стою у него под дверью — слушаю, как он подвывает.

Всю жизнь я твердил: «Нельзя поднимать руку на Арни. Никто не смеет обижать Арни». И вот за один вечер все это пошло коту под хвост, легко и быстро.

Моя ненависть к себе не знает границ.

Он спит. Первым делом надо прибраться в ванной. Простирнул полотенца, вытер лужи. Сбежал вниз, навел порядок в кухне. Достал из холодильника старую банку покупного крема, снял целлофан, принимаюсь латать и реставрировать торт.

53

Когда время уже перевалило за полночь, сквозь темные комнаты нашего дома заскользил свет фар от двух подъехавших машин. Девицы хихикают, а я придерживаю дверь маме, которая еле передвигается. От них от всех пахнет разными духами. Эми с матерью только-только из парикмахерской: у мамы волосы вьются мелким бесом, у сестры топорщатся перьями.

— Смотрите, какая у вас мама. И все по особому случаю — ради одного-единственного мальчика, — приговаривает мама. — По особому случаю, ради одного-единственного мальчика… — Завидев меня, на миг умолкает. — Тебе, небось, моя прическа не по нраву, а, Гилберт?

— Ну что ты, — пытаюсь выдавить я.

В дом входят Дженис и Эллен. Наперебой твердят, как дивно преобразились все «девочки». Дженис предлагает меня подстричь:

— Я захватила с собой правильные ножницы.

Всех своих бойфрендов, говорит, сама стрижет. Эллен признается, что в будущем была бы не прочь открыть салон красоты. Правда, встретив обеспокоенный взгляд Дженис, заверяет, что предпочла бы пойти в стюардессы, но все же добавляет:

— Это приносит огромное удовлетворение.

— Что именно? — недоумевает Дженис.

— Создавать прекрасное из безобразного.

Немая сцена. Мама вопрошает:

— На что это ты намекаешь?

Эллен беспомощно озирается. Даже она понимает, как это прозвучало.

За нее вступается Эми.

— Да ни на что она не намекает, мама, — говорит она. — Ни на что, ведь так?

— Какие могут быть намеки? — говорит Эллен.

А мама ей:

— По-твоему, я вообще ничего не смыслю, да? На новую прическу столько времени убито — и все зазря. Не волосы, а ком шерсти!

Дочки протестуют:

— Что ты, мама, ничего подобного.

Та переходит на крик:

— ТЕПЕРЬ Я ВЫГЛЯЖУ ЕЩЕ ХУЖЕ, ХОТЯ, КАЗАЛОСЬ БЫ, ХУЖЕ НЕКУДА!

Вижу их лица, слышу каждое слово, но в мыслях один лишь Арни.

Мама устраивается в своем синем кресле. Дженис предлагает ей спать наверху, но маму голыми руками не возьмешь: бормочет, что, мол, в доме она хозяйка и спит где пожелает и, мол, даже страхолюдины имеют право на выбор спального места.

— Но ты вовсе не страхолюдина, — заверяет Дженис.

— Еще какая. Страшней не бывает. Больше никому на глаза не покажусь. Никому.

— Боже, мама, — в унисон восклицают Эллен и Дженис.

На что мать непринужденно, почти с гордостью, повторяет:

— Больше никому на глаза не покажусь.

Ускользаю на кухню, а там «обновленная и улучшенная версия» Эми удрученно глазеет на торт из «Фудленда».

— Арни не удержался, — виновато сообщаю я.

— Ничего удивительного…

Меня так и подмывает рассказать Эми, что ему это даром не прошло. Что я сорвался и такого перца ему задал… ну а дальше-то что? Чуть было не проболтался — и вдруг слышу:

— Как тебе мой новый образ?

На прежнюю себя Эми не похожа. Волосы, щедро политые лаком, превратились в перья. На веках синие тени. Показывает мне белый пакет:

— Вот эту косметику нам Чарли впарила: и подводки для глаз, и прочую чепуху. Дженис считает, без этого никуда, так что мы, конечно, потратились.

Эми не умолкает. Взгляд мой устремлен на торт, а все мысли — об Арни.

— Гилберт, очнись. Ты отключился.

— Ох, извини.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Спасибо, что съездил за тортом. Постой-ка, — вспоминает она, — ты Арни-то привел в божеский вид?

Но я уже спешу вверх по лестнице и оставляю вопрос без ответа.

На веранде хихикают Эллен и Дженис. Мама по-прежнему в кресле, рвет на себе волосы.

— Тсс, — цыкаю на сестер, — вы ж мертвого разбудите.

— Это ты кого имеешь в виду?

— Арни, — отвечаю.

Не выпуская изо рта коричневую сигарету, Дженис цепляется к словам:

— С каких это пор ты так сильно печешься об Арни?

Эллен, взяв у нее сигарету и затянувшись, теперь не может откашляться.

В другой ситуации непременно бы ее срезал — вообще я за словом в карман не лезу. Но сейчас, впервые за долгое время, подумал, что упрек Дженис, вероятно, справедлив.

— Шучу, шучу, — говорит она и поворачивается к Эллен. — Какая муха его укусила?

Ушел к себе в комнату, жду, когда все угомонятся.

Глубокая ночь, а у меня все внутренности крутит. Нету сил терпеть. Давно решил приготовить на завтрак что-нибудь вкусное — с утра пораньше братцу приятное сделать. Но не смогу уснуть, пока не извинюсь, пока не получу прощение. Вот, подхожу к его комнате. Смотрю на табличку: «Владения Арни». Приотворяю дверь. Темень — хоть глаз выколи, стараюсь не наступать на игрушки, одной рукой ощупываю матрас — и замечаю, что окно открыто, распахнуто настежь. И верхняя и нижняя койки пустуют. Проверяю стенной шкаф — никого. Выглядываю из окна. Он либо благополучно вылез, либо расшибся. Боже. Арни пропал.

Бегу к себе, обуваюсь. Внизу под звуки телепередачи спит мама. Что-то бормочет, разговаривает во сне.

Обыскиваю задний двор, шепотом зову: «Арни? Арни?» Проверяю батут и свисающие со старой ивы качели.

Езжу туда-сюда по улицам, потом вокруг водонапорной башни. Ну нету. Теперь на площадь, к пушке времен Гражданской войны. Обратно к водонапорной башне. Зову — ответа нет, слышен только легкий шелест ветра. Руки трясутся, выезжаю на шоссе — вдруг он ловит попутку, чтобы ехать на кладбище. Однажды мы его именно там и нашли: прыгал на отцовской могиле. Сказал, что «хотел папу разбудить». Как сквозь землю провалился. Еду к железной дороге и заброшенному мосту.

Куда теперь — ума не приложу. Перед глазами проносятся жуткие картины. Он сбит автомобилем или, что не исключено, свалился с водонапорной башни, а может, заплутал в кукурузном поле.

Стоя перед светофором на южной окраине города, слышу, как плещется вода. Бросаю свой пикап с включенными фарами и работающим движком, бегу через дорогу. Метрах в сорока от городского бассейна Эндоры слышу всплеск и крики Арни: «Нет, нет!»

Воду освещает голубоватое свечение. Стоя за оградой, вижу Бекки: плавает в трусах и в лифчике. В кресле спасателя восседает Арни. Он все еще в пижаме Супермена — только мантии не хватает. Бекки — волосы собраны в хвост — брызгается, ныряет. Меня они не видят. Вцепившись в металлическую сетку ограждения, наблюдаю, как Бекки протягивает руки навстречу Арни.

— Ты сможешь, Арни. Давай, — говорит она.

— Нет. Не-е-е-е-ет!

— Помнишь, что я тебе говорила?

Он кивает.

— Мы же этого не хотим, согласен?

Медленно поднимаясь, Арни издает вопль. Хочет прыгнуть, но, скорее, валится в бассейн. Вздымает фонтан брызг.

Под аплодисменты Бекки молотит руками и ногами по воде.

Прилипшую к телу Арни грязь смывает водой, и тут на меня накатывает. Сначала щиплет в глазах, прямо жжет. Потом начинает казаться, будто по щекам градины скользят. Катятся и катятся. Хоть дворники включай, говорю себе.

Возвращаюсь к пикапу, выключаю фары, глушу движок и сижу с открытым окном. Закусываю губу, чувствую, слезы сами собой сбегают по лицу. Прислушиваюсь к хохоту и выкрикам Арни, сопровождаемым плеском воды:

— Я рыба! Я рыба!

Не выходя из пикапа, наблюдаю, как Бекки и Арни перелезают через загородку. Она обматывает ему голову полотенцем. Арни сейчас похож на боксера после спарринга. Подъезжаю к ним, забыв, что глаза у меня наверняка опухшие и красные, спрашиваю:

— Вас подвезти?

Бекки не ожидала меня увидеть. Кажется, впервые удалось застигнуть ее врасплох. Арни, чистый, как никогда, прикрывает губы рукой — прячет улыбку.

Открываю дверцу пассажирского сиденья, он бросается ко мне, обвивает руками, целует в шею:

— Гилберт, Гилберт.

Мы не разжимаем объятий: устроили баттл — кто кого крепче сдавит. Арни либо все забыл, либо слишком уж легко прощает.

Он едет в кузове пикапа, Бекки — рядом со мной, на переднем сиденье.

— Как ты… Как тебе…

— Он бежал по Мейн-стрит. А я как раз вышла прогуляться.

— Но…

— Что «но»?

— Как ты его заманила?..

— Легко. Сказала, что ты уедешь из Эндоры, если он не…

— Ничего себе.

— Он тебя любит, Гилберт.

— Угу.

Это мне известно. А вот знает ли она, что это мне известно?

— И ты его любишь.

Жму на тормоз, останавливаюсь. В заднее окно стучится Арни.

— Угу, — говорю.

Она ладонью накрывает мою руку.

— Пить хочу! — кричит Арни со дна кузова.

Паркуюсь возле «Хэппи-ЭНДоры» и покупаю Арни шипучку. Он откупоривает ее уже дома на крыльце и там же засыпает, так и не допив.

— Сейчас вернусь, — говорю и несу братца наверх, в постель, как носил меня когда-то отец.

Мы с Бекки сидим на крыльце, и она уверяет, что совсем не хочет спать. Я говорю:

— Рассвет занимается.

В ее пачке осталась одна сигарета. Чтобы закурить, я захожу в дом и беру мамины спички. Мы сидим на моем крыльце, в доме все спят, и вдруг мне приходит в голову:

— Сегодня у Арни день рождения.

— Да, — вторит мне Бекки. — Сегодня у него день рождения.

Часть шестая

54

Некоторое время мы с Бекки просто болтаем. Везу ее домой; с рассветом уже сижу на своей веранде.

Наверное, я задремал: меня разбудили частые постукивания по лбу.

— Хватит, я проснулся!

Открываю глаза — вижу: стоит, губы растянуты в полуулыбочке; благоухает лосьоном после бритья, волосы еще мокрые — видимо, принял душ в ближайшем мотеле. Заходит в дом и оттуда кричит:

— Что у нас на завтрак?

— Не знаю, Ларри.

— А где все?

— Еще спят, — говорю, иду за ним.

— Запах все тот же.

Непонятно: это похвала или осуждение? Впрочем, запах нашего дома, хоть и способный, наверное, вызвать некую извращенную ностальгию, уж точно приятным не назовешь.

Раннее утро. Ларри рыскает внизу: разглядывает маму и надувает щеки — показывает, насколько она растолстела. Потом говорит:

— Помоги мне разгрузить машину.

Выходим на улицу к его машине, под завязку набитой подарками: они разложены по коробкам самых разных форм и каждая в красивой, явно дорогой упаковке.

Все коробки — штук шестнадцать-восемнадцать — перекочевывают в гостиную.

— В этом году ты превзошел самого себя, — говорю. — Арни просто умрет.

— Не смешно.

— Это фигура речи.

Ларри приседает на корточки. На нем коричневые брюки из синтетики, коричневые туфли, желтая рубашка, коричневый галстук — и даже ремень коричневый. Его лицо растягивается в улыбке, пока он смотрит на подарки. Наверное, пытается представить себе выражение лица Арни, когда тот их увидит.

— Он, — говорю, — будет визжать.

Ларри по-прежнему озирается, как будто меня вообще не существует, как будто он в доме один. Я еле сдерживаюсь, чтобы не крикнуть: «Ура!» — когда он встает, отряхивает брюки и направляется к своей машине. Уматывает, даже не попрощавшись, не сказав: «Отъеду ненадолго».

Выхожу на задний двор, сажусь на качели. Качели Ларри. Те, что он смастерил. Помню, как он меня качал.

Не раньше чем через час Эми стучит в кухонное окно. Жестом зовет меня войти.

— Я посмотрела, как там Арни. Он такой чистый. Прямо не узнать. Спасибо тебе, спасибо, спасибо!

Иду с Эми в гостиную показать ей подарки.

— Ларри заезжал.

— Господи. Давай будить Арни.

— Пусть выспится.

— Пора будить. Сегодня его день.

— Пусть выспится.

Я стою на своем; сестра, пожав плечами, соглашается:

— Как скажешь.

Чуть позже на веранду вышли Эллен и Дженис. Мама проснулась. Даже телик не включила: любуется Арни; ее мальчик открывает подарки — подарки от Ларри, которыми тот пытается возместить свое отсутствие в течение года.

Когда я украшаю задний двор, у нашего дома вновь тормозит машина Ларри. Он выходит и, с готовностью протягивая руки, зовет:

— Арни! Арни! Это твой брат. Твой любимый брат.

Арни спрыгивает с веранды и бросается к нему в объятия. Купился.

Дженис и Эллен охают и ахают, восхищаются, какой Арни красивый и чистый. К ним присоединяется мама. Мама еще восклицает, какая она счастливая.

Я продолжаю развешивать гирлянды, привязываю по периметру батута воздушные шарики. Один для интереса проколол и оглядываюсь: кто услышал, кто заметил? Ни одна живая душа.

С часу до трех в программе праздника предусмотрены подвижные игры. В три часа подаем торт и мороженое. На половину четвертого, по инициативе Эми, были назначены танцы под ранние песни Элвиса, но я указал, что толпа пляшущих дебилоидов — еще то зрелище. Когда пляшет один дебил — это куда ни шло. Но целая толпа дебилов вызвала бы оглушительный хохот.

Мне позвонил Такер, сказал, что надеялся зайти, но:

— …поскольку на этой неделе у нас торжественное открытие, а у меня, как у ассистента администратора, есть серьезные обязанности, пока не могу обещать, что успею к вам заглянуть.

Около полудня мама пошла в ванную и до сих пор не выходит.

Барабаню в дверь:

— Все дебилоиды уже в сборе. Родители, соседи. На заднем дворе — человек пятьдесят, мама. Эми говорит, ты решила понаблюдать из дома. Ну что ж, как хочешь. Праздник в полном разгаре — событие, какого еще не знала Эндора. Мэгги Уилсон сделала фотографии для «Эндора экспресса». Но торт уже подтаивает на жаре. Пора выходить, мама. Мама?

Отодвигает дверь; глаза красные. Я спрашиваю:

— Все в порядке?

— Гилберт, изо дня в день я молилась Богу, который мне ненавистен. И просила только об одном. Чтобы мой Арни дожил до этого дня и я бы увидела…

— Я в курсе.

— Дай мне закончить. Я молилась этому негодяю, я просила: «Позволь мне увидеть, как моему мальчику исполнится восемнадцать, и я тебя прощу». Теперь я простила. И готова отведать торта.

Она с трудом протискивается в дверь, и я отскакиваю в сторону, чтобы меня не расплющило. Мама тяжело дышит, спина ее платья, больше похожего на плащ-палатку, взмокла от пота. На ногах у нее — шлепанцы Ларри. Она шаркает к задней двери и выглядывает во двор, где веселье бьет ключом. Мама не выходит на люди, но гости чувствуют на себе ее взгляд. Все знают, что она совсем близко. Никто ее не видит, но все понимают, что Бонни Грейп настроена благосклонно.

Я слежу за направлением ее взгляда: она видит, как детки прыгают на батуте, как болтают между собой родители, как ребята из нашего района подъезжают и отъезжают на велосипедах.

— Мистер Лэмсон только что подарок привез. Машет тебе, мама.

Она шарахается назад, в темноту. Я отворяю дверь и кричу:

— Спасибо, мистер Лэмсон. Мама шлет вам поклон.

Кивая и улыбаясь, он похлопывает Арни по спине. И сразу направляется к «додж-дарту», где его поджидает жена.

Я кричу: «Торт! Торт!» — и ко мне сбегаются детки. Какие они, собственно, детки — напоминаю себе, что некоторые постарше меня будут. Одному, Сонни, уже тридцать пять стукнуло, зубы почти все выпали. При ходьбе припадает на одну ногу, лицо дергается от тика. Матери его, наверное, под семьдесят; кричит, чтобы подходил за тортом.

— Ты любишь тортики, Сонни, — приговаривает она. — Твое любимое угощение.

Мать Сонни — единственная гостья, которой разрешается войти в дом и повидаться с нашей мамой. Они подруги с незапамятных времен.

Детки подтягиваются к столу, и Эми выносит торт с зажженными свечками. Арни задул их только с пятой попытки, но худо-бедно справился, и детки скачут от восторга. Смотрю на дверь черного хода и вижу маму: прячась от яркого света, улыбается и спокойно наблюдает. Эллен пытается сфотографировать ее за окном, но не тут-то было: мама сразу нарушает молчание.

— НИКАКИХ ФОТО! НЕТ! — кричит она и машет рукой в сторону Эллен.

Та смеется: думает, мама шутит.

— Да ладно тебе, все любят фотографироваться.

— Улыбочка, — командует Дженис.

Мама дает мне знак остановить Эллен. И когда та открывает дверь, чтобы сделать снимок, я в броске хватаюсь за фотик, и у нас завязывается борьба. Но я как-никак еще способен отнять у нее камеру. Дебилоиды умолкают, перестают скакать и подпрыгивать: смотрят, как я пригвоздил к полу Эллен.

Она шепчет:

— Больше никто не дает, да, Гилберт?

Ларри, можно подумать, смотрит фильм, где никакие его слова и телодвижения не могут повлиять на развязку. От этой сцены он, похоже, в восторге. Я всерьез задумываюсь, не впарить ли ему кулек попкорна. Так и хочется прокричать: тут тебе не киношка.

Мама стучит в кухонное окно — просит тортика; Эми отрезает и несет ей здоровенный кусок.

Арни съедает только крем. Потом нацеливается на порцию Рики. Рика — умственно отсталая девятилетка с огромной бугристой головой. Ее мать пытается отогнать от нее Арни. Все происходит рядом с батутом, на глазах у Ларри, который не вмешивается, поэтому я протискиваюсь сквозь шумную толпу к месту сражения Арни. Оттаскиваю его и говорю:

— Нет, Арни. Нельзя.

— Крем! Крем!

— Нет, — отвечаю. — Это для Рики.

Арни подбегает к Ларри, и тот сочувственно заключает его в объятия. Смотрю на своего старшего брата, «мужчину в доме», и думаю: «Одно название — мужчина».

Эми выносит мешок с подарками, и Арни возомнил, что все они — для него одного. Она объясняет: свои подарки он уже открыл, а эти — для его уважаемых гостей.

Пару дней назад мы упаковали шоколадные батончики, леденцы и пластиковые игрушки для вручения деткам. По словам Эми, это признак вежливости, простой знак внимания. Чтобы гости не чувствовали себя обделенными.

Арни снова протестует, Эми перечисляет все его подарки, и он начинает вспоминать. Похоже, на время успокаивается.

Сегодня утром Арни распаковал подарки от родных. Конечно же, первым оказался подарок Ларри: в общей сложности семнадцать коробок. Это была гигантская игрушечная железная дорога, и в каждой коробке находились либо рельсы, либо вагончик, либо что-то еще. Сборка происходила в подвале, и к приходу гостей Арни уже стал изнывать. Дженис подарила сертификат на полет в любую точку Северной Америки, причем на два лица. Эллен уже начала интриговать, чтобы сопровождение доверили именно ей. Эми сшила ему новую пижаму, а я подарил копилку и восемнадцать серебряных долларов[12]. Мама, по ее личному мнению, подарила Арни жизнь и сказала Эми: «Чего уж больше? Право, не знаю». В придачу она его обняла и поцеловала.

Дети развернули свои подарки, слопали шоколад и вконец раздухарились.

— У меня идеи закончились, — сообщаю я Эми.

Внезапно Дженис вскидывает руки и подпрыгивает:

— Кто хочет полетать на самолете?

Гости наперебой кричат: «Да», «Ура» и «Я, я, я!».

Нам с Эми поручают вынести скамейки и стулья. Эллен и Дженис рассаживают деток рядами. Арни занимает место пилота. Остальные сидят на своих местах и машут родителям, пока Дженис проводит предполетный инструктаж, а Эллен — соответствующую демонстрацию.

— Здорово, да? — раз за разом повторяет Эми.

Я окидываю взглядом задний двор: взрослые наблюдают за игрой, повсюду грязные тарелки и оберточная бумага; сидящие рядами дебилоиды изображают авиарейс, мать следит из дома, прижавшись носом к окну, а у меня нет слов.

— Здорово, да? — гнет свое Эми.

— Мм… Да, еще как.

55

Сейчас четверть пятого; даунов осталось всего трое. Эми хлопочет на кухне. Ларри с Дженис ушли потрепаться на веранду. Эллен мечется с фотокамерой — увековечивает торжество. Снимает всех, кто оказался слева от меня, потом тех, кто оказался справа. А меня — ни разу. Я помалкиваю: делаю вид, что мне по барабану.

Захожу в ванную нижнего этажа и роюсь в аптечке: ищу пластырь. Нахожу заветную коробочку, выбираю нужный размер. Сонни, самый великовозрастный дебилоид, упал на асфальт и оцарапал костяшку пальца; меня призвали для оказания первой помощи.

Только я закончил манипуляции с пластырем, как Эми говорит:

— Слушай, дети почему-то раньше времени ушли.

— Ага, — говорю.

— Но праздник ведь неплохой был, верно?

Завожу длинную тираду — или как там это называется — про невероятный успех праздника и про большую, просто огромную радость, доставленную деткам. А если они разошлись на час раньше, чем планировалось, то вовсе не потому, что им было скучно.

— Эми, — говорю, — детки получили слишком много удовольствий. Они чуть не лопнули. Вот и поспешили разойтись по домам, чтобы окунуться в свое убогое существование. Избыток удовольствий — это болезненно.

Я, конечно, не великий знаток избыточных удовольствий.

Оставшаяся троица вопит: «Гилберт, Гилберт», волей-неволей иду к ним. У меня разработана блестящая схема: чтобы попрыгать на батуте, мы занимаем очередь. Один подход дает право на пятнадцать прыжков, а потом будь любезен уступить место следующему. Мой авторитет непререкаем: я среди них единственный, кто умеет считать.

— Гилберт, Эми зовет тебя на кухню. — Это сообщение передает мне Эллен, не выпуская из рук фотоаппарат.

Едва удержался, чтобы не попросить: «Щелкни меня тоже». Но вместо этого объявляю деткам перерыв.

Через дверь черного хода сломя голову бегу на кухню, потому что дауны подгоняют меня дружным трио: «Давай скорей, давай скорей».

— Как батут-то пригодился, — говорю я Эми, а сам еле перевожу дух, чувствую, что нос и шея обгорели на солнцепеке.

— Я рада. — Эми уже складывает использованную пластиковую посуду в мешки для мусора. — Гилберт. Мужайся.

— Говори, я готов. — Шутки ради вцепляюсь в оранжевую столешницу.

— Я серьезно. Должна тебе кое-что сообщить.

— Ты будешь говорить или нет?

— Буду. — Эми напустила на себя суровый вид.

— Кто-то умер?

— Нет. Гилберт?

Призрачная затяжная пауза начинает меня тревожить. До белизны пальцев впиваюсь в края столешницы.

— Этого хочет Арни, сегодня его день, и мы должны уступать, так что ужинать мы пойдем… все вместе… а потому твое присутствие необходимо и желательно, спасибо тебе, любимый брат. — И порывается чмокнуть меня в щеку.

— Нет, — говорю я. — Никогда.

Из гостиной меня окликает мама: она уже некоторое время обсуждает с матерью Сонни какие-то проблемы — из тех, что волнуют мать каждого дебилоида. Мне она кричит:

— Выслушай матушку Сонни.

Матушка Сонни просовывает голову в кухонную дверь; зубные протезы у нее держатся плоховато, поэтому она ограничивается простейшими фразами:

— Мы с Сонни ходили в «Барн». Вчера. На бранч.

На бранч? Да она издевается.

Матушка Сонни облизывает губы; хрупкими ручонками взбивает голубые кудельки.

— Доложу тебе, Гилберт. — Мое имя она произносит с трепетом. — Лучше этих бургеров я не едала. Нигде.

— Слышал? — кричит мне мама. — Лучше этих бургеров нет нигде.

— И еще, — продолжает матушка Сонни, — ты не смотри, что я такая худышка: качественный бургер узнаю с первого укуса. Там бургеры — слово даю — вкуснейшие.

Эми взглядом показывает, что выбора у меня нет.

Крики дебилоидов «Скорей, скорей» поднялись до визга. Эллен исподтишка щелкает старшую сестру на фоне моего затылка. Вспышка слепит Эми; отодвинув Эллен в сторону, выхожу во двор.

Завидев меня, умственно отсталые с радостными воплями требуют определить, чья сейчас очередь.

Отстранив Рикки и Рику — ту самую, с бугристой головой, — я объявляю:

— Сейчас моя очередь.

И начинаю прыгать.

Взлетаю так высоко, что детки даже забывают жаловаться. Их восхищает высота, на которую способен подняться Гилберт Грейп. От благоговения у каждого отвисла челюсть.

Вытирая руки о джинсы, Эми стоит возле фуршетного стола. Она трясет головой и что-то произносит одними губами. Мои прыжки замедляются; приземляюсь на колени, меня еще несколько раз подкидывает вверх, и тогда я кричу Эми: «Что-что?» Ее губы повторяют все те же два слова. «Бургер». «Барн». Она тычет пальцем в мою сторону. И кивает — уверенная в своей победе.

«Нову» ведет Эми. На заднем сиденье развалился Арни, который беспрестанно подпрыгивает. Ларри сидит за рулем своего лимузина. Посередке — Эллен. Дженис — справа. Высунула из окна руку с коричневой сигаретой. Мама продиктовала Эми свой заказ и осталась дома. Мы привезем ей все угощения, по списку.

А сзади ползу я в своем пикапе.

По дороге они все три раза попадают на зеленый. Я до предела сбрасываю скорость, чтобы остановиться на светофоре у заправки Дейва Аллена. Дейв проверяет уровень масла в чьем-то «плимуте». Заметив меня, не то машет, не то отмахивается. Перевожу взгляд в другую сторону и жду, когда загорится зеленый.

На поиск парковочного места возле «Бургер-барна» ушло не более минуты. Наши уже в зале. Там яблоку негде упасть; у меня забрезжила надежда, что нам, Грейпам, будет не разместиться за одним столом и придется ехать в другое место, желательно домой.

Вхожу в дверь, стилизованную под деревянные распашные створки из вестернов, типа сериала «Дымок из ствола»: вваливаешься в салун, а дверка за тобой сама захлопывается. Но только в этот зал так просто не ввалишься и створки тебя пониже спины не хлопнут; на кого, спрашивается, рассчитан этот фальшак в «Бургер-барне»?

Вглядываюсь в семьи с детишками, которые кучкуются внутри. Пробираясь через всю эту кучу семей с детьми, родных пока не нахожу. Зато в дальнем конце зала вижу Такера ван Дейка в синих брюках из полиэстера и оранжево-синей рубашке. Замечаю надпись крупными буквами у него на бейдже: «Ассистент администратора». Такер поднимает кверху большой палец и кивком показывает куда-то направо. Держу курс на Такера. В зале невообразимый шум: все что-то заказывают и жуют; чем ближе я подхожу, тем шире его улыбка.

«Уймись, Такер», — чуть было не сорвалось с языка, но я вовремя спохватился и тоже расплываюсь в улыбке. Даже Такер помыкает моими губами.

— Смотри туда, — указывает пальцем в угол зала.

Надпись на висячей табличке гласит: «Стол забронирован для Арни Грейпа и его гостей».

Подхожу; там сидит наша семья. Все поднимают глаза. Ларри, Дженис и Эллен — с одного края. С другого — Эми и Арни. Мне остается только протиснуться в середину.

Подходит Такер и начинает вещать:

— В другое время вам бы пришлось стоять в очереди, чтобы сделать заказ. Но поскольку сегодня — день Арни, администрация предоставляет вам эксклюзивные условия. Вас будет обслуживать лучший сотрудник «Бургер-барна». Это Мэгги, — объявляет Такер.

Мэгги, четырнадцатилетняя шестиклассница и, по словам Эллен, дважды второгодница, появляется со своим блокнотиком, готовая у каждого принять заказ.

Эми зачитывает мамины пожелания. Мэгги быстро строчит в блокноте и, дослушав до конца, устремляется в сторону кухни.

— Мэгги! — Я вынужден ее окликнуть.

Останавливается.

— Ты должна принять заказы у всех присутствующих. Тот список — для нашей мамы. Эти блюда мы заберем навынос, они понадобятся нам только перед уходом.

Мэгги теряется, но потом до нее доходит, что к чему. Ф-фух… Принимает заказы у всех остальных. Когда подходит моя очередь, я мотаю головой.

Эллен командует:

— Гилберт, заказывай.

Ларри подхватывает:

— Я угощаю.

Эми говорит:

— Ты должен попробовать картофель «Сило»[13]. Ну или возьми хотя бы молочный коктейль.

Я заказываю «только воду», отчего все приходят в бешенство. Эллен что-то шепчет на ухо Дженис, та смотрит на мою рубашку, затем на мое лицо и начинает хихикать. Ларри подносит Дженис зажигалку, и сестрица выпускает дым в мою сторону.

— Есть ничего не буду, — говорю я.

Нам подают ужин; все приступают к еде, ахая и охая над каждым кусочком. Со всех сторон только и слышу: «Ням-ням» — родственники хотят, чтобы я пожалел о своем отказе.

Вспоминаю, как сказала Бекки: «„Сожаление“ — это самое невыносимое слово».

А на втором месте — семья. «Семья» — жуткое слово.

— Никаких сожалений, — говорю я, стараясь, чтобы это походило на правду.

У Дженис изо рта вылетела струйка молочного коктейля. Эллен подавилась картошкой фри. Ларри уставился на меня так, будто впервые услышал слово «жалеть». Арни залез под стол: у него выпал кружок маринованного огурца. Эми приступила к третьему бургеру. Единственная из всех, она улыбается. Раз сказано, что это лучший день, значит так тому и быть.

Из динамиков гремит:

— Уважаемые фермеры, друзья, «Бургер-барн» с гордостью сообщает, что в нашем банкетном зале сейчас присутствует уникальное, известное всей Эндоре семейство Грейп, которое отмечает восемнадцатилетие Арни Грейпа. Поэтому сейчас мы просим всех, кто сегодня пожаловал в наш ам-барн, спеть вместе с нами «С днем рожденья тебя».

Из-за угла появляется Такер с тортом, выполненным в виде коровы. За ним тянутся служащие «Бургер-барна» и толпа посетителей. Все останавливаются перед нашим закутком и вразнобой, хотя и от души, затягивают «С днем рожденья тебя». Арни прячет рот в ладонях — скрывает улыбку.

У Эми капают слезы, Дженис и Эллен подпевают, Ларри наблюдает с отстраненным видом.

Должен признаться, такая сцена застала меня врасплох. Этот хор включает человек пятьдесят. Теперь даже Арни подвывает, запуская в торт и облизывая пальцы, но никто его не одергивает, а мама, будь она здесь, пришла бы в восторг.

Пение повторяется до тех пор, пока Арни не задувает все свечи — с третьей попытки.

Этот второй за сегодняшний день именинный торт разрезает Эми и делит на всех. Протягивает кусок и мне. Я беру, но откусываю по чуть-чуть ровно два раза.

Извиняюсь и выхожу из-за стола. Пробиваюсь к стойке, где посетители делают заказы, и подзываю Такера.

— Спасибо, — говорю.

— Благодарить надо не меня, — отвечает он. — Благодарить надо «Бургер-барн». Я — лишь проводник его концепции. Таков стиль «Бургер-барна».

Такер мог бы вещать долго, но заметил, что у меня увлажнились глаза. Забеспокоился:

— Что такое? Что не так?

Тянет меня в служебное помещение; я стою там, где готовят картофель фри. Персонал старательно обходит мою застывшую фигуру; лицо я спрятал в ладони, но спина подрагивает. Такер проглотил язык. Дает мне постоять там, где я скрыт от посторонних взглядов.

— Это началось вчера вечером и… мм… не отпускает. Чувствую себя конченым идиотом, — говорю. — Просто конченый идиот.

Потом говорю ему спасибо.

— Не стоит благодарности, — отвечает он, — это моя работа.

Прошу у него бумажный носовой платок. Он протягивает мне стопку салфеток с логотипом «Бургер-барна». Промокаю веки и вокруг.

56

Из «Бургер-барна» едем домой. Впереди — Ларри с Эллен и Дженис. За ними Эми: транспортирует Арни на заднем сиденье своей «новы».

Перед поворотом Эми высовывает в окно левую руку и поднимает вверх большой палец.

Дома девушки сразу идут к маме — несут ей угощение. Арни приносит из гаража старый крокетный молоток. Бегает с ним по асфальту и со всей дури стучит по тем местам, где ему мерещатся муравейники: хоть в земле, хоть в трещинах асфальта.

Мы с Ларри на заднем дворе осматриваем батут. Я сажусь на сетку. Ларри идет к качелям. Предварительно дергает за веревки, проверяя конструкцию на прочность.

— Хмммм, — тянет.

— Ну и как тебе качели? — спрашиваю.

Ларри разглядывает свое изделие немного дольше, чем оно того заслуживает. Переводит взгляд на меня, чешет в затылке, чему-то смеется и поднимает глаза метров на десять-пятнадцать вверх — туда, где веревка держится за сук.

— Ларри?

— Хммммм.

— Как. Тебе. Качели?

Набрав полную грудь воздуха, отвечает:

— Покамест прочные. — Садится и смотрит ввысь.

— Помню день, когда ты туда забрался. Я в четвертом классе был, а ты уже в выпускном, большой человек. Мама запрещала туда лазать, Эми тоже опасалась, что ты разобьешься, но с тобой сладу не было. Помнишь, никто не верил, что такое возможно? Но ты это сделал. Помнишь?

— Нет.

— Да брось ты… а еще в темноте выходил во двор с фонариком, чтобы соседским ребятам неповадно было шмыгать к нам во двор и задарма качаться…

— Нет.

— Неужели не помнишь?

Ларри трясет головой и жестом просит меня сойти с батута. А сам сбрасывает свои коричневые туфли и ползет точно в центр сетки.

— У тебя нет желания переодеться? Никто не прыгает на батуте в крахмальной сорочке с галстуком. Ларри, давай я тебе принесу свои обрезанные джинсы или спортивные шорты.

У Ларри опять не находится для меня ответа. Он встал, поднялся на цыпочки и вновь опустился на карачки. Теперь стоит, но все равно только перекатывается с пятки на носок. Проделывает это раз за разом, не отрываясь от сетки.

— Идиотизм.

— А? — переспрашиваю.

— Батуты эти — идиотизм.

— На них, между прочим, полагается прыгать. Взмывать в воздух.

— Я взмываю.

— Ничего подобного.

Ларри продолжает робко подниматься на цыпочки и опускаться на пятки.

— ПРЫГ! — гаркнул я.

От страха Ларри подпрыгнул, чуть не навернулся, выбросил руки вперед, чтобы не потерять равновесие.

Разозлился. Я ржу в голос, и это, наверное, первый раз за много-много лет, когда я смеюсь над братом.

— Я ведь могу и задницу тебе надрать, Гилберт.

— Знаю, знаю.

— Так что заткнись.

— ПРЫГ!

На этот раз Ларри просто останавливается; из-за дома появляется Арни: он воет и передвигается скачками, как кенгуру. Скачет в нашу сторону, подбородок перемазан кетчупом, в зубах застрял кусок маринованного огурца.

— Господи, надо дать ребенку салфетку.

— Эй, Арни, ты знаешь, что такое «зубная нить»?

Арни останавливается и заводит:

— У-у-у-у, парни. У-у-у-у.

Ларри садится на сетку. Прыгать — это для него чересчур. Боится, как, собственно, и я, как все, хотя никогда не признается.

Солнце уже за деревьями, небо темнеет, и этот день, знаменательный день, подходит к концу.

На крыльце появляется Эллен и размахивает руками, чтобы привлечь наше внимание.

— Чего тебе? — кричу.

Отчаянно машет.

— Что-то случилось, — говорит Ларри, обувается — и бегом к дому; Арни за ним.

Я облокотился на батут и жду, чтобы они поднялись на крыльцо, после чего неохотно иду следом.

Из дома сквозь сетчатую дверь слышу:

— Ну же, мама, ты сможешь. Постарайся, мама.

Мама поднялась на три ступеньки. Смотрит вниз, рассчитывая каждое свое движение. Ее подбадривает Дженис, которая нависает над ней сверху, поднимаясь задом наперед:

— Так, так.

Ларри и Эми страхуют сзади: вытянули руки, чтобы в случае чего подхватить маму, если, конечно, такое в принципе возможно. Стоит ей упасть — она всех просто раздавит. Я не спешу им на помощь. Несколько раз повторяю: «Ура, мама» и «У тебя получится», но рот раскрывается сам собой, и голова трясется.

Казалось бы, подъем по лестнице — дело житейское. Но только не в семействе Грейп: здесь житейское становится чрезвычайным.

— Пусть Гилберт подсобит, — пыхтит мама.

Остальные тоже требуют, чтобы я подключился. Поднимаю руки, но при этом изучаю возможные пути отхода на случай маминого падения. Поскольку я оказался позади Ларри и Эми, шансов на выживание у меня больше. Арни, шмыгнув в гостиную, барабанит по верху телевизора.

На полпути мама говорит:

— Дальше не могу.

— Но полпути пройдено, — указывает Ларри.

— Кто это сказал? — Мама поражена.

— Ларри, — отвечает Дженис.

— Быть такого не может, — говорит мама. — Ларри? Ларри заговорил?

— Ну да, — подтверждает Эми.

— Ларри, мой сын, Лоренс Альберт Грейп, заговорил со своей матерью?

— А что такого? — спрашивает Ларри.

Мама издает звук, который можно было бы принять за смешок, если бы не ее одышка.

— У меня… — Мама так запыхалась, что не способна нормально разговаривать. — У меня прибавилось… — Решив не сдаваться, она делает глубокий вдох. — У меня прибавилось энергии.

Мы с Ларри и Эми толкаем маму сзади, а Дженис и Эллен тянут ее вверх. Она преодолевает последние ступеньки. Добралась до лестничной площадки и удаляется к себе в комнату, которую не видела много месяцев, а то и лет. Ложится на кровать; мы еще не успели поднести ей зажигалку, а она уже спит.

Включаем оба оконных вентилятора и оставляем ее отдыхать. Эми приносит из своей комнаты колокольчик. Этот колокольчик служит моей сестре верой и правдой: в течение учебного года она с его помощью сигнализирует об окончании перемены. Колокольчик остается у мамы, на прикроватной тумбочке. Если маме что-нибудь понадобится, она позвонит, и мы — либо Эми, либо я, либо кто-нибудь другой — будем тут как тут.

57

В кухне Ларри выслушивает отчет Эми и уже приготовил чековую книжку. Это хороший признак. Наверху прижимаюсь ухом к двери Эллен и слышу: Дженис расписывает свои любовные приключения. Девчонки хихикают, как водится у девчонок. Заглядываю к маме: та сладко спит, тихонько посапывает и сминает парикмахерские кудри о перьевую подушку.

Возвращаюсь вниз и вижу — Эми пригорюнилась. Спрашиваю:

— По какому поводу траур?

Она отвечает:

— Посмотри на мою прическу. Стоит одну ночь поспать — и это будет кошмар… придется снова обращаться к Чарли. Мне никогда…

Сетования продолжаются. Ларри с улыбкой выписывает чек.

Я смотрю в окно, выходящее на задний двор, и вижу, что Арни продергивает старые простыни сквозь пружины батута. Выскакиваю на крыльцо и окликаю братца:

— Арни, чем ты занимаешься? Строишь крепость?

Он высовывается из-за простыни и мотает головой.

Я интересуюсь:

— Тогда что же, что ты там делаешь?

— У-у-у, Гилберт, у-у-у. Ты тупой.

Подхожу к нему и говорю:

— Да, я в курсе. Очень медленно соображаю в таких делах. Что же ты сооружаешь?

— Космическую ракету.

— Ого. И куда… мм… полетишь?

— Не скажу.

— Ну и не надо.

— На поиски…

— На поиски чего?

— На поиски Альберта.

Это меня огорошило. Пролезаю под простынями, смотрю, как братец строит космическую ракету. Говорю Арни, мол, папа много потерял оттого, что сегодня отсутствовал.

— Он бы тобой гордился. Ему бы понравились все твои друзья, весь народ из города. Он и в самом деле много потерял.

— Ага, — соглашается Арни.

— А главное — он не познакомился с Арни Грейпом.

— Ага, он много потерял, ага.

Потом мы с Эми делаем уборку на нижнем этаже, а Дженис аккуратно сворачивает гирлянды и именинные указатели.

— Через год воспользуемся.

Уже задумываемся о том, что будет через год. Мне хочется сказать: «Нельзя ли ограничиться нынешним годом, сегодняшним днем?» Но это было бы не в моем характере. Скорее в характере Бекки, поэтому я говорю попросту:

— Хорошая мысль, Дженис, — и на этом умолкаю.

— Что ты сказал?

— Я сказал «Хорошая мысль». — (Дженис держит в руках стопку праздничных шляп и, похоже, ничего не понимает.) — Сохранить украшения — это хорошая мысль, Дженис. Только и всего.

— Эми?

— Да?

— Наш брат Гилберт — ты ведь его знаешь, Гилберта?

— Да, встречала.

— Он только что меня похвалил. Можешь себе представить?

— Ну, с трудом.

— ГИЛБЕРТ МЕНЯ ПОХВАЛИЛ. ТЕПЕРЬ МОЖНО УМЕРЕТЬ СПОКОЙНО. Я МОГУ УМИРАТЬ!

— Ш-ш-ш, — говорю. — В доме все спят.

Дженис идет на веранду. По дороге останавливается у своей сумочки, чтобы захватить пачку коричневых сигарет и зажигалку.

— Еще полторта есть, — сообщает Эми.

— Нет, спасибо.

— Да ладно вам. Нужно доесть, чтобы к маминому пробуждению ни крошки не осталось. — Эми протягивает мне две полные тарелки и говорит: — Кусочек поменьше — для Дженис.

Отрезает по куску для Арни и Ларри, чтобы тут же доставить по назначению.

Дженис кладет в рот маленький кусочек и делает затяжку, откусывает следующий кусочек и опять затягивается. Включила систему еды с дымком.

Ни с того ни с сего у меня возникает такое чувство, будто сейчас наступили те ленивые часы, какие бывают после ужина в честь Дня благодарения или запоздалого ланча в день наступившего Рождества. Эми спускается по лестнице и несет еще три тарелки. Я и с первым-то куском торта не справился — так, поковырял только. Эми говорит:

— Видели бы вы эти сцены. Арни заснул, свернувшись калачиком, у мамы в ногах. Ларри рухнул ничком на батут — отдыхает. Эллен клюет носом, но ее ждет библейская тусовка.

— Как трогательно, — изрекает Дженис.

Эми опускает тарелки на стол:

— Значит, вам доедать — налегайте сообща.

— В меня, — говорю, — больше не влезет.

— Гилберт, помогай.

— Ты тощий, кожа да кости, — подхватывает Дженис. — Да, Эми, давай сюда, мы с радостью прикончим тортик.

Минут за двадцать втроем подъедаем все остатки.

Откинувшись на спинку стула, Эми говорит:

— День удался. Как мне кажется. Даже ваш старший брат был в ударе. И мама тоже. И все гости. Да и с «Бургер-барном» хорошая оказалась задумка, вы согласны? Спасибо вам обоим за помощь. Она очень много значит…

Поскольку Эми пробило на сантименты, я встаю из-за стола, выкладываю на бетонную ступеньку крыльца последнюю сигарету дня и собираюсь вернуться в дом, но тут из-за угла появляется Ларри. Дженис говорит:

— Уже темнеет. Ну что, Лар, скоро поедешь?

Ларри смотрит на нее, словно хочет спросить: «Ты вообще о чем?»

Дженис отвечает:

— Считай, день закончился. Уезжаешь, да?

— Ага, скоро поеду. Ага.

Эми такая:

— Ну, в общем и целом… даже не верится… что у нас был такой день.

И это верно. После сегодняшних событий напрашиваются невероятные заголовки: «Ларри Грейп заговорил». «Арни Грейп дожил до своего восемнадцатилетия». «Бонни Грейп спит в нормальной постели». «Гилберт пощадил Дженис и Эллен — пусть живут».

Но все же кое-что могло быть и получше. Чтобы повысить качество своей убогой жизни, иду в опустевшую кухню и выбрасываю картонные тарелки с остатками торта в мешок для мусора. Я здесь один: все остальные Грейпы либо во дворе, либо наверху. Поднимаю телефонную трубку и набираю семь цифр, на ходу планируя, что скажу.

— Гилберт, — зовет Эми с веранды.

Пока не ответили, бросаю трубку на рычаг. Иду к дверям, спрашиваю:

— Что такое? — и вижу, как подъезжает велосипед.

Это Бекки.

Волосы стянуты в конский хвост. На ней бежевые шорты и босоножки. Никакого макияжа. Ничего, кроме правды.

— Привет! — говорю и выхожу за дверь в неожиданном приливе счастья.

У Дженис открылся рот. Такого произведения искусства она еще не видела. Эллен, только что спустившаяся из своей комнаты, приваливается к стене дома. Ларри таращится, не в силах сойти с места. И только Эми встает и спускается с крыльца навстречу гостье. Протягивает ей руку:

— Вы, наверное, Бекки.

— Да.

— А это — Эми, — говорю я.

Кубарем скатываюсь по ступеням к самой прекрасной девушке. На языке вертится: «Я только что тебе звонил».

Из дома выскакивает Арни. Мчится к ней, вытянув руки, и гладит ее по лицу.

Я говорю:

— Давай пройдемся.

Она отвечает:

— Погоди, Арни еще не закончил.

Он продолжает свое исследование; я оборачиваюсь посмотреть на крыльцо. Дженис жадно затягивается сигаретой; Эллен вжимается в стену и крашеными ногтями терзает рукав блузы.

— Это тоже мои сестры. Дженис.

Дженис выпускает дым и, вздернув брови, кивает.

— И Эллен — вы, кажется, знакомы.

— Да, мы встречались.

Эллен слабо шепчет:

— Привет.

— Это Ларри.

Ларри легонько машет и отбрасывает назад остатки волос, которые не прикрывают лысину.

Эми поторапливает Арни, чтобы дать нам возможность отойти.

— До встречи, — говорит нам обоим Эми и, бьюсь об заклад, подмигивает.

До темноты остается примерно час. Я веду велосипед Бекки, и мы шагаем по пустой проезжей части. За нами неотступно следуют ревнивые взгляды Грейпов.

Только когда мы оказываемся за пределами видимости, я пытаюсь начать разговор. Но у меня перехватывает дыхание.

— Я… мм… хотел… — Продолжить не получается.

— Да? — подбадривает она.

— Что с тобой такое? Ты — ангел? Да? Я угадал? Верно?

— Нет.

— Не «нет», а «да». Я же знаю. Ты для меня столько сделала… прочла все мои мысли. Ты ангел! — Я горд, что наконец-то родил хоть какое-то подобие связного толкования ее сущности, если таковое в принципе возможно.

— Нет.

— Перестань!

— Да нет же…

— Но…

— Никаких «но», Гилберт. Просто ты мне понятен. Ничего особенного в этом нет.

— Я… мм… тебе обязан…

— Вовсе нет.

— Еще как. Я тебе обязан и благодарен.

— Ты говоришь, как на выпускном вечере.

— Наверное, ощущения сходные. У нас сегодня были гости, праздник прошел удачно, мама добралась до своей комнаты, Арни дочиста отмыт, Ларри развязал язык — во всем поворот к лучшему, во всем.

— Вот и отлично, Гилберт. Главное — что ты сам так считаешь.

— Все позади: обиды, вспышки эмоций. Скажи мне, что все позади.

Она молчит.

— Здесь время замедляется, это точно. Начинается нечто новое. Я не ищу быстрых и пошлых решений, мне нужно только подтверждение, хоть какое-нибудь. Бекки? Ты меня слушаешь?

— Конечно, мы можем поцеловаться.

— Значит, это… что?

— Мы можем поцеловаться. Это будет очень мило.

От смущения меня разбирает смех, а она говорит:

— Возвращайся к своим родным. Целоваться будем завтра.

Провожаю ее до порога; ни разу не поцеловались, даже не обнялись. Но будет завтра. Ее слов было достаточно, и я вприпрыжку, как первоклассник, бегу домой, повторяя одно слово: «Завтра».

Дома вижу, как Эллен отъезжает вместе с Синди Мэнсфилд. Веранда стихла. Там, закрыв глаза, в одиночестве сидит Ларри.

— Ларри, — спрашиваю, — что происходит?

А он мне:

— Слушаю Айову.

— А. Ну ладно. Поверю на слово.

В доме звонит телефон. Я оказываюсь к нему ближе всех.

— Гилберт Грейп на проводе.

— Восход солнца. Хочешь завтра посмотреть?

— Да! — Спокойно, Гилберт, не надо таких восторгов, сохраняй хладнокровие. — Мм… Да, это можно.

— Заезжай за мной, я буду на площади. И одеяло не забудь.

— Пока, Бекки.

Щелчок.

У меня нет сил повесить трубку. В области живота и ниже ощущается невероятно бурная реакция. Ничего себе. Опускаю трубку на рычаг, и в кухне появляется улыбающаяся Эми.

— Как понимать этот взгляд?

— Какой взгляд? — переспрашивает Эми.

— Ты шпионишь.

— У Гилберта появилась девушка, у Гилберта появилась девушка.

— Господи, Эми, лопочешь, как пятилетняя.

Она со смехом моет руки над раковиной. Я подумываю, не обрызгать ли ее водой, не сделать ли какую-нибудь еще мелкую пакость, но тут входит Дженис со своей порцией торта.

— Мы с Ларри едем за пивом для всех. Какие-нибудь еще пожелания есть?

— У меня, — говорю, — нет.

— У мамы сигареты на исходе.

Дженис говорит:

— О’кей. Что-нибудь еще?

Я отрицательно мотаю головой, Эми говорит: «Нет, это все», и Ларри с Дженис уносятся в темноту. Я открываю морозилку и достаю формочку со льдом. Когда Эми вытирает руки, выламываю три-четыре кубика и сзади опускаю ей за шиворот. Она взвизгивает и пытается провести захват моей головы. Успеваю схватить с тарелки Дженис остатки крема и обмазываю физиономию Эми.

— О-о-о-ой, Гилберт… прекрати. — Дергает меня за волосы.

— Ай! Все, все, Эми. Все.

В знак перемирия намочил кухонное полотенце и стер крем с ее носа и губ. Эми подбирает с пола тающие кубики льда, и тут сверху доносится: динь-динь, бинь-бинь.

— Это мама.

Эми выбрасывает в раковину лед, а я отталкиваю ее с дороги, чтобы беспрепятственно мчаться наверх.

— Иду, иду, мама!

Эми ловит меня за футболку. Трикотаж рвется.

— Не смей!

— Я тебя обгоню, Гилберт, я буду…

— Попробуй.

Она вцепляется мне в локоть; тащу ее за собой.

Динь-динь, бинь-бинь.

Часть седьмая

58

Несемся по лестнице. Я первый.

— Эми и Гилберт в твоем распоряжении, мама.

Мама лежит в кровати на спине, ищет нас взглядом. Одна крупная рука тянется в нашу сторону, другая трясет школьным колокольчиком. Динь-динь, бинь-бинь.

— Что ты хотела, мама?

Она пытается ответить. Оконные вентиляторы сильно жужжат, приходится их выключить.

— Что, мама, что?

Динь-динь, бинь-бинь. Колокольчик выскальзывает из пальцев. У нее изнутри слышится какой-то скрежет, перестук. Мамины глаза медленно блуждают, она пытается что-то прошептать, веки дергаются.

— Что происходит? — вырывается у Эми.

У мамы закрываются глаза, голова скатывается набок.

Я трясу ее за плечи.

— Нет. Нет! — кричит Эми. — Очнись, мама, очнись!

Давлю маме на грудь, бью ладонями. Эми делает ей искусственное дыхание. Старается изо всех сил.

Но пульса нет. В груди ничего не осталось, там пустота. В какой-то миг вздымается живот и чмокают губы. В следующий миг и эти признаки жизни уходят. Мама уходит.

— Нет. Нет, Гилберт, скажи мне, что это неправда.

— Это неправда.

Однако же это правда.

— Аааааааххххххх! — вырывается у Эми; я обнимаю ее за плечи и крепко прижимаю к себе. Она содрогается.

— Эми. Эми-Эми-Эми.

Арни спит на полу. Он не слышит ни криков сестры, ни ударов по кровати.

Мама лежит с полуоткрытым ртом и закрытыми глазами, волосы еще напоминают о салоне красоты, тело полностью скрывает под собой кровать. Я держу мамину руку. Ей уже недолго хранить тепло. Что за картины мелькают у меня в голове? Да ведь это мое появление на свет: капли пота на маминой коже, выражение ее лица, когда она впервые прижимает меня к груди.

У Эми вырывается то же самое «Аааааааххххххх!». Арни заворочался, но не просыпается.

Говорят, женщина кричит от сильнейшей боли, когда дает жизнь младенцу. А я сейчас думаю, как легко ускользает прожитая жизнь — как подтаявший кубик льда. А кричат при этом живые. Мы стоим (не знаю, долго ли) в растерянности. Наконец Эми гладит Арни по голове и говорит:

— Лучше разбудить его сейчас.

— Дружочек, это твой брат. Гилберт с тобой. Арни?..

Он с улыбкой разлепляет глаза:

— Я так и знал, что это ты, Гилберт. У-у-у-у.

— Хочу, чтобы ты посмотрел…

— Гилберт, мне сон приснился. Про больших золотых рыбок. Они были такие большие. Такие большие. Тебе бы понравилось. И тебе тоже, Эми. Тебе бы тоже понравилось.

Тут он замечает, что Эми вся раскраснелась, и умолкает.

— Арни, — говорю, — это касается мамы.

Он садится, смотрит на мать. Потом забирается к ней в постель и проводит пальцем по ее губам. Теряется.

— Мамы больше нет.

Арни стукает ее по плечу. Щиплет, хихикает. Видимо, считает, что это какой-то розыгрыш. Но мало-помалу до него доходит. Сидя у мамы в ногах, он умолкает.

К дому подруливает Ларри. Они с Дженис достают из багажника два блока по шесть банок пива. Я стою на верхней площадке лестницы и жестом зову их подняться.

— Пиво, — говорю, — внизу оставьте.

Они не спорят. Дженис с зажженной сигаретой поднимается первой, Ларри следом. Я указываю на мамину комнату; они заходят. Эми расчесывает маме волосы, Арни вцепился в мамину ступню. Сначала врубается Дженис. Они с Ларри стоят молча.

Ларри выходит из комнаты и кулаком пробивает насквозь дверь ванной. Дженис не кричит, не плачет, лицо сохраняет отсутствующее выражение. На сигарете растет столбик пепла.

Дальше все перед глазами расплывается.

Потом Эми берет инициативу на себя. Она считает, что нам следует позвонить либо доктору Гарви, либо в городскую больницу Мотли.

Дженис требует, чтобы звонок был сделан немедленно.

— Надо вывезти отсюда маму.

Эми возражает:

— Нет, с ней должна проститься Эллен.

Дженис начинает спорить.

Эми не остается в стороне:

— Нет, Дженис. Пусть Эллен напоследок посмотрит на маму. Скажи свое слово, Гилберт.

— О’кей…

— Сможешь разыскать?..

— Конечно.

Въезжаю на территорию «Бургер-барна» и торможу возле окошка для автомобилистов, оснащенного переговорным устройством.

— Добрый вечер. Вы готовы сделать заказ?

— Такер.

— Прошу вас, заказывайте, пожалуйста.

— Такер, это я.

— Ваш заказ, сэр?

— ЭТО Я, ГИЛБЕРТ!

— Сам вижу. Что будем заказывать?

— Я ищу…

— Гилберт, к нам нагрянул региональный управляющий. Вон стоит, у фритюрницы, но ты сделай вид, что мы с тобой незнакомы. Мне важно… это… произвести хорошее впечатление… так что да, сэр… стало быть, один «бургер-барн особый», большая порция картофеля «Сило» и коктейль клубничный. К оплате два девяносто три.

— Ты не видел…

— Совершенно верно, сэр, общая сумма — два доллара девяносто три цента. Подъезжайте, пожалуйста, ближе.

Притираюсь к окошку.

Он достает из кармана пятерку и сует мне. Я кладу ее на прилавок, и Такер говорит:

— Покупка на сумму два девяносто три, получено пять. Ваша сдача. Кетчуп желаете, сэр?

— Ты не видел Эллен?

Такер перехватывает мой взгляд и замирает. Потом одними губами спрашивает:

— Все нормально?

Я отрицательно качаю головой.

Он таким же манером уточняет:

— Что слу…

— Мама.

— Да ты что?

— Мы ее потеряли.

— Где вы ее потеряли? — Он бросает в мой пакет штук пятнадцать порционных прямоугольничков кетчупа. — Куда она могла уйти?

— Куда, по-твоему, уходят те, кого мы теряем?

Вручая мне пакет с заказом, он шепчет:

— Ты хочешь сказать… нет… не может быть…

— Если увидишь Эллен, отправь ее домой, ладно?

Втапливаю педаль газа и с визгом отъезжаю; на помосте, естественно, остается след от протектора.

Нарушаю скоростной режим. Стрелка спидометра перевалила за девяносто. В кабине воняет фастфудом. Опускаю окно и швыряю пакет на обочину. Так и слышу мамин голос: «Что у нас на ужин? Есть в доме хоть какая-нибудь еда?» Надо было раньше выбросить этот пакет. Возможно, избавься мы от него сразу, возможно, уволься я из универсама… Все возможно.

Про себя твержу: «Мама ушла», чтобы поскорей уложилось в голове.

Под старым железнодорожным мостом припаркованы легковушки и пикапы. Поравнявшись с ними, мигаю фарами и давлю на газ. Один парень раздраженно сигналит — его слепит дальний свет. Другой орет: «Эй, уважаемый, ты что творишь?» Фары выхватывают из темноты катафалк похоронного бюро Макбёрни.

Стучу в пассажирское окно. Стекло запотело, дверцы заблокированы. Бобби Макбёрни перебирается на пассажирское сиденье и брюзжит:

— Тебе приспичило, что ли, испортить людям отдых?

С Бобби я разговаривать не собираюсь.

— Эллен, одевайся. Поедешь домой. Эллен!

— Твоя сестра — большая девочка.

— Кому сказано?

Из катафалка вылезает Эллен, завязывая бретельку своего топа.

— Ненавижу своего брата. НЕНАВИЖУ СВОЕГО БРАТА!

Бобби начинает мне угрожать.

— Смотри, Гилберт, встретимся с тобой наедине — огребешь от меня по полной.

— МОЙ БРАТ — ЛЮДОЕД! ЗАГЛАТЫВАЕТ СВОЮ СПЕРМУ.

Другие машины тоже начинают сигналить и мигать фарами.

Я медленно отъезжаю, стараясь держаться с достоинством. Завтра все они узнают, что случилось с мамой. Завтра им всем будет стыдно.

По дороге домой сестра долдонит:

— Ну что там? Что за срочность? Случилось что-нибудь? Опять я виновата? Или Арни? О боже… что-то случилось с Арни.

Я закуриваю. Эллен опускает стекло и раз за разом натужно кашляет. Гоню на предельной скорости. Она ищет ремень безопасности.

— Моли Бога, чтобы у тебя была веская причина, Гилберт, потому что ты сломал мне судьбу. Ты разрушил всю мою жизнь.

Мы дома.

На крыльце доктор Гарви беседует с Эми и Ларри. Эллен бежит к ним:

— В чем дело? Что стряслось?

Из дома появляется Эми и уводит Эллен наверх.

Когда я подхожу к крыльцу, доктор Гарви уже заканчивает какие-то объяснения. Он обнимает Эми, обменивается рукопожатием с Ларри и протягивает мне пятерню.

— Ваша мать была доброй женщиной, Гилберт. — Я не отвечаю. Поскольку в правой руке у него свидетельство о смерти, каждый жмет ему левую руку. — Если смогу быть чем-нибудь полезен, обращайтесь.

Эллен ревет — якобы не в силах сдерживаться. Только когда мы ее успокоили, к ней вернулась связная речь.

Выхожу из туалета — она караулит под дверью.

— Гилберт, — всхлипывает Эллен, еле ворочая языком, — ты понимаешь, чем занимались мы с Бобби, правда ведь? Правда? В этом… в катафалке.

— Не вполне.

— Мы с ним… понимаешь… делали это, когда мама… когда она… когда…

Смотрю на ее припухшие глаза и дрожащие губы.

— Ты же не знала, — тихо говорю я. — Откуда тебе было знать?

— Но…

— Не надо, Эллен. Не надо.

Пытаюсь ее обнять. Получается неуклюже, но, во всяком случае, я стараюсь.

Мы возвращаемся в мамину комнату. Эллен обрушивает на меня град вопросов:

— Она страдала?

— Не похоже.

— Ей было страшно?

— Вряд ли.

— У нее… у нее… у нее…

Отвечаю на все вопросы. Эми приносит флакон духов и принимается опрыскивать маму. Дженис просит:

— Не переусердствуй. — И начинает набирать номер «скорой».

— Положи трубку, Дженис! Положи трубку! — кричу я.

На миг она замирает, смотрит на меня, как на глумливого шута, и продолжает набор.

— Отойди от телефона! — ору ей. — Я еще не готов ее… э-э-э… отпустить.

Дженис мягко убеждает:

— Пора, Гилберт.

— Я не готов смотреть, как они будут к ней прикасаться, как будут выносить из дома, ясно?

— Но ведь…

— Что они сейчас сделают? Оставят ее лежать до утра голой под казенной простыней в каком-то холодном чулане. Доктор Гарви подписал свидетельство. Я хочу подождать до утра.

Дженис опускает трубку.

— Скажи Эми: пусть прекратит обливать ее духами. Пусть хотя бы прекратит обливать ее духами.

Эми опускает флакон.

Дженис говорит:

— Позвонить надо будет затемно. Я не хочу, чтобы у дома собирались толпы.

— Вот-вот, — поддакивает Эллен. — Мама и сама не захотела бы видеть здесь толпы.

Эми решает, что звонить целесообразно через час-другой.

— Мне просто требуется время, чтобы свыкнуться с мыслью об уходе мамы, — говорю я. — У меня до сих пор в голове не укладывается, понимаете?

Мы с сестрами сидим молча. Долго смотрим на маму; в конце концов Эми просит меня привести Ларри и Арни.

— Без меня не звоните, — говорю я, выходя из комнаты.

Нахожу Арни внизу — сидит в мамином кресле; говорю: «Привет, друг», а он в ответ: «Ага», и я передаю ему просьбу сестры:

— Эми зовет тебя наверх, пошли?

— Пошли. — Идет мимо меня и топает вверх по лестнице.

Нахожу Ларри в подвале — он разбирает Такеровы опорные балки.

— Ларри, прекрати.

— Что здесь такое? Что за деревяшки? Что это?

— Под ней проседал пол. Мы не знали, что еще можно сделать.

— Но ведь здесь… именно здесь…

— Я помню.

Ларри пинает балки, бьет кулаком по верхним доскам:

— Ненавижу этот дом. Ненавижу.

— Имеешь право.

— Я уезжаю. Договорились? Сажусь в машину и уезжаю. Не могу здесь находиться. Не могу здесь торчать.

— Понимаю твои чувства… но…

Ларри скорчился в углу, как плод в материнской утробе.

— Что «но»?

— Сейчас нельзя уезжать. Нельзя — и все тут.

— Но… — Он еще крепче прижимает к себе колени.

— Сейчас неподходящее время для отъезда. Слушай, возьми себя в руки. Эми зовет всех наверх. Нас всех. Идем, Ларри.

Сидит и не шевелится.

— Идем, дружище.

Рывком ставлю его на ноги. Где пригибаясь, где лавируя, минуем опорные балки и медленно поднимаемся по ступеням.

Эми за свое:

— Как по-вашему, мы можем просто посидеть в этой комнате, совсем недолго? Просто побыть вместе?

Кто бы возражал. Арни устраивается в ногах у мамы. Эми — на краешке кровати. Я стою в дверном проеме позади Ларри, чтобы брат не вздумал сдернуть. Эллен и Дженис курят у окна. У Эллен завелись собственные сигареты.

Эми принесла плеер и для начала включает кассету Синатры. Мама его обожала. Затем ставит Элвиса. Пока у одного из нас текут слезы, другой глядит в окно, а третий заводит какую-то историю про маму.

Дженис утверждает, что мама в свое время была первой красавицей Эндоры и что Эллен — копия мамы в юности. Ларри вспоминает, что самыми счастливыми периодами маминой жизни были ее беременности. А Эми говорит, что всегда понимала неизбежность этого события — маминой кончины, но никак не могла подумать, что это произойдет прямо сейчас.

— Я рада, что все мы собрались здесь, — говорит она.

Эллен сомневается, что похожа на маму в юности, а потому Эми с помощью Дженис выдвигает сундук. Мы разглядываем фотографии мамы: на одних она еще ребенок, на других взрослая девушка. Вот мама в пятилетнем возрасте, с плюшевым мишкой. Личико у нее грустное, сиротливое. На голове меховая шапка, на руках варежки.

Не берусь утверждать, будто мы, все как один, дружно узрели в ней Деву Марию. Но хотя ее порой охватывала злость, хотя ее жу-у-утко разнесло, она все же была нашей матерью. Каждый из ее детей унаследовал какие-то материнские черты. И в нас крепло загадочное понимание того, что она не ушла, а просто переселилась в нас, и теперь настало время нам тоже куда-нибудь переселиться.

Под одну из песен Элвиса наша старшая сестра Эми пошла танцевать. И Ларри тоже. Арни уцепился за Дженис. Эллен суетится с «кодаком», но вспышка перегорела — не знаю, получатся ли хоть какие-нибудь снимки. Я неподвижно сижу на кровати и смотрю на маму. Вокруг нее все двигаются, кружатся, смеются. Элвис поет, а мама застыла в неподвижности. Глядя на маму, я бормочу себе под нос:

— Тебя можно отсюда вытащить разве что подъемным краном. Понимаешь? В потолке придется долбить отверстие. Возможно, потребуется грузовой вертолет…

Эми склоняет ко мне свое потное лицо и спрашивает:

— Гилберт, с кем ты разговариваешь?

— Ни с кем, — отвечаю.

— Тогда танцуй, — требует она. — Иди танцевать.

И я иду.

59

Мы все наплясались, Ларри принес пиво, и желающие откупорили банки.

Эми говорит:

— Сто лет так не отводила душу.

Дженис говорит:

— Я знаю пару отличных местечек в Де-Мойне, где…

Эллен говорит:

— Ты классно танцуешь, Эми.

А у Ларри отрыжка. Арни накрывает его рот ладонью и приговаривает:

— Фу, как некрасиво, фу, как некрасиво!

Мы все взмокли.

Эми отваживается:

— Ну, все. Время пришло.

— Для чего? — спрашиваю я и чувствую, как к лицу приливает кровь.

— Для звонка. У нас остаются считаные часы. Мы ведь договаривались звонить затемно, правда?

— Мм.

— Договаривались, — подтверждает Дженис.

Я не выдерживаю:

— Без подъемного крана ее отсюда не вытащить. Об этом вы не подумали?

— Действительно, не вытащить.

— Нам разнесут кровлю. Мама слишком тяжелая, обычным порядком ее не вынести. Подъемный кран подгонят, не иначе.

Ларри вспоминает, что для таких, как мама, предусмотрены гидравлические носилки. Поторапливает Дженис: мол, в самом деле звонить пора. Дженис встает и направляется к телефону.

— Нет! — вырывается у меня. — Постой!

— Тебе не хватило времени, да, Гилберт? — спрашивает Эми.

— Мм.

— Можно еще немного выждать.

Дженис вздыхает:

— Давайте уже. Давайте звонить, ладно? — Она берется за телефонную трубку.

— Не-е-е-е-е-ет!

Арни затыкает уши; все остальные притихли и смотрят на меня.

— Не звоните. Не надо звонить. Приедут за ней только утром. Соберется толпа. Подъедет катафалк Макбёрни. Ее загрузят в катафалк, Эллен. И пойдут бесконечные пересуды. Шепотки. Все будут на нее глазеть и ощущать свое превосходство. Начнут отпускать шуточки. Из нее сделают посмешище.

Эллен отворачивается. Дженис набирает номер.

— ОНА — НЕ ПОСМЕШИЩЕ! НО ЕЕ НАЧНУТ ВЫСМЕИВАТЬ И ОСУЖДАТЬ. КАЖДЫЙ СТАНЕТ ТЫКАТЬ ПАЛЬЦЕМ! ЭТОГО ДОПУСТИТЬ НЕЛЬЗЯ!

— Ладно, Гилберт, тише, тише.

— ОНА ЗАСЛУЖИВАЕТ ЛУЧШЕГО! ОНА ЗАСЛУЖИВАЕТ… — Мне не хватает воздуха. Эми пытается меня обнять, но я отшатываюсь. — МАМА ПРЕКРАСНА! ГЛУМИТЬСЯ НАД НЕЙ НЕЛЬЗЯ! НИКАКИХ НАСМЕШЕК!

Вращения телефонного диска не слышно, протесты умолкли — слышны только мои рыдания.

Эллен повторяет:

— Она прекрасна. И не важно, кто что скажет или подумает. Мама прекрасна.

— Ну, теперь-то можно звонить? — спрашивает Дженис.

Я мотаю головой.

— И что ты предлагаешь, братишка?

Прорезая воздух, я выхватываю у нее трубку и прижимаю к себе, как футбольный мяч.

— Ну, — недоумевает Дженис.

Выдергиваю телефон из розетки и уношу к себе в комнату. Выдвигаю из комода два ящика, набитых шмотьем, в верхний кладу телефон и возвращаюсь с ними по коридору.

— Что ты творишь? — спрашивает Дженис.

Остальные наблюдают молча.

Спускаюсь по лестнице и оставляю ящики перед домом. Нахожу какую-то коробку. В верхнем коридоре набиваю эту коробку книжками Эми о Нэнси Дрю. Дженис вопрошает:

— Чем занимается Гилберт? Это только мне интересно или кому-нибудь еще?

Прохожу мимо нее не глядя — вниз по ступенькам и на улицу. Откапываю в кухне мешки для мусора. Взбежав на верхнюю площадку, слышу голос Эми:

— Который час?

Ей отвечает Ларри:

— Четверть третьего.

Без единого слова Эми идет мимо меня к себе в комнату. Вскоре появляется с коробкой записей Элвиса, постеров Элвиса, а также с плюшевым медвежонком, которого некогда выиграл для нее Ларри на местной ярмарке. Прихватила и кое-что из одежды. Остановилась в конце коридора, просунула голову в дверь маминой комнаты и обращается к остальным, стоящим в полном недоумении:

— Гилберт прав. Ее придется вытаскивать подъемным краном.

Дженис взрывается:

— Какого…

Эми продолжает:

— Гилберт прав и в другом: насмешек и осуждения не избежать. И еще кое в чем: да, мама заслуживает лучшего.

Она выносит свою поклажу на лужайку перед домом. Я сношу туда же книги. Забираю из стенного шкафа всю верхнюю одежду и оставляю у бордюра. Затем на крыльцо выходит Эллен. Держит в руках наши семейные фотоальбомы.

— Куда их сгружать? — спрашивает.

Вскоре в работу включаются и другие. Арни с помощью Дженис сгребает игрушки. Эллен собирает косметику, Ларри приносит с чердака мишень для игры в дартс и полные комплекты энциклопедий, а из гаража — инструменты. Сообща сортируем на кухне документы, картины и посуду.

Никто не проронил ни слова, но всем все ясно.

Эми выбирает кое-что из мебели и отправляет на задний двор. Обеденный стол, диван из гостиной. Никто не суетится, не мельтешит, но работа спорится. Я проверяю арбузные семечки от Бекки и жестянку из-под кока-колы от миссис Карвер на предмет сохранности.

Потребовалось немало ходок из дома и обратно, чтобы двор заполнился нашим скарбом. Мы с Эми взираем с крыльца на эти склады. Повсюду мешки с одеждой, мебель, старая посуда. Весь участок занят нашими вещами.

— Эми, — говорю.

— Да?

— Ты знала, что у нас столько барахла?

— Нет, не знала. Действительно, горы. — Она смотрит на часы. — Начало шестого.

Я вручаю ей последнюю диванную подушку.

— На этом все? — спрашивает Эми.

— Так точно.

60

За три с лишним часа мы вынесли все, что хотим сберечь. Дженис без сил упала на лужайку, а Эллен в свете уличного фонаря рассматривает капли пота на голых руках. Ларри идет к машине и кричит:

— Я мигом!

Девушки и мы с Арни идем наверх, чтобы обнять или поцеловать маму. Эллен пытается напоследок сделать фото, но у нее кончается пленка. Слоняемся по дому с пустыми лицами, порой улыбаемся, реже хихикаем, нет-нет да и всплакнем, но большей частью просто стараемся запомнить все, как есть. Арни сидит у себя в комнате и говорит ей: «Пока-пока». Машем дверям и полкам стенного шкафа.

При виде света автомобильных фар я говорю:

— А вот и Ларри.

Мы все выходим во двор. Ларри устремляется к дому, взбегает по лестнице, и нам через окно видно, что он смотрит на маму. Наклоняется ее поцеловать — лоб его скрывается из виду.

Выйдя на улицу, он открывает багажник и достает полную канистру бензина — не зря же сгонял на заправку. Я поднимаюсь вместе с ним на крыльцо, он отворяет дверь, и мы заходим в гостиную. Из мебели там осталось только мамино кресло. Ларри обильно поливает его бензином. Я вырубаю свет во всем доме. Мой брат чиркает спичкой, и мы слышим рождение огня. Ларри спешно покидает дом. А я не тороплюсь.

Во дворе девушки развернули диван к дому. Сейчас на нем сидят Арни и Эми. Эллен стоит за их спинами. Дженис сидит на кухонном стуле. Ларри бежит к ним. С крыльца, где я задержался, слышно, как Эми объясняет Арни, почему мы поступаем так, а не иначе, и, хотя рассказ ее предельно ясен, до Арни все равно не доходит.

Стоя спиной к дому, наблюдаю за своими братьями и сестрами, которые, в свою очередь, наблюдают, как разрастается огонь. Отсветы падают на их лица. Мне печет шею. Наверное, пламя уже охватило нижний этаж.

— Гилберт, иди к нам.

Но я оборачиваюсь посмотреть на огонь.

— Гилберт!

Присоединюсь к остальным, которые неотрывно смотрят на дом.

Огонь разрастается все сильнее. Движется он быстро, как будто нацелился на мамину комнату. Арни приговаривает: «Страшно, страшно».

До восхода солнца, а также до прибытия полицейских и репортеров остается совсем недолго. Я озираюсь — хочу посмотреть, загорелся ли свет у соседей; да, в паре домов зажглись лампочки, но на улицу пока никто не выходит.

Огонь прекрасен.

Вспоминаю, что мы с Бекки договорились встречать рассвет. Это свидание придется отложить.

Пламя взмывает все выше и выше; я оглядываюсь на своих родных. Вижу, что у Ларри из глаз вот-вот закапают слезы, а Дженис смотрит с таким напряжением, будто бы впервые увидела радугу; Эллен сидит с закрытыми глазами — слушает огонь. Эми отвечает на вопросы сидящего рядом Арни. За деревьями уже видны полицейские мигалки. Вынимаю руки из карманов. Одна ложится на плечо Ларри, другая сжимает локоть Эллен.

Арни тормошит старшую сестру:

— Смотри, какие огоньки… смотри, какие огоньки.

Воздух полнится сиренами; стены маминой комнаты, объятые пламенем, рушатся, и Эми говорит:

— Да, Арни, будем смотреть на огоньки.

Примечания

1

«Подозрительные умы» (англ.); песня Марка Джеймса (1968), ставшая год спустя большим хитом в исполнении Пресли.

2

«Fun with Dick and Jane» («Развлечения с Диком и Джейн») — серия учебных пособий, выпускавшихся в 1930–1965 гг. и использовавшихся в школе до начала 1980-х гг.

3

С бизнесом справляюсь

Каждый день.

Бизнес, только бизнес

И сверхурочный труд (англ.).

4

«Чудо-хлеб» (англ. Wonder Bread) — одна из первых марок хлеба, которая с 1930 г. поступала в американские магазины в нарезке. Успех этого продукта вызвал к жизни популярное выражение: «Величайшая вещь со времен нарезанного хлеба».

5

Grape (англ.) — виноград.

6

Девушка-детектив, книги о приключениях которой выпускались издательским синдикатом Стратемейера с 1930 г. под коллективным псевдонимом Кэролайн Кин.

7

«Ничего не могу поделать — влюбляюсь в тебя» (англ.).

8

«В гетто» (англ.).

9

«Не будь жестокой» (англ.).

10

М. Твен. Простофиля Вильсон. Перев. В. Лимановской.

11

Прибл. «Не напрягайся, пусть все идет своим чередом» (англ.).

12

Коллекционные монеты, выпускались несколькими партиями с перерывами до 1964 г.

13

Фирменное блюдо американского ресторана «Сило». Блюдо под названием Haystack (англ. «стог сена») подается в виде бутерброда с ломтиками стейка, сыром моцарелла и жареным картофелем. Жареный картофель на бутерброде похож на стог сена.

Content

Питер Хеджес
Что гложет Гилберта Грейпа?

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть третья

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть четвертая

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть пятая

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Часть шестая

54

55

56

57

Часть седьмая

58

59

60

Примечания