С. В. Васильев

Псковская судная грамота и I Литовский Статут

Предисловие

Изучение происхождения и развития правовых институтов – одна из важнейших задач исторической науки. Для истории русского права особое значение имеет Псковская Судная грамота (ПСГ) – памятник XIV–XV вв., в котором отразились черты как раннесредневекового общинного строя, так и новации, связанные с развитием феодальных отношений. Прямая наследница Русской Правды, впитавшая в себя элементы обычного права, ПСГ – благодарнейшее поле для исследования развития восточно-русского права – в землях, не попавших под власть великих князей Литовских. Для изучения западнорусского права в землях под юрисдикцией Великого княжества Литовского не меньший интерес представляет I Литовский Статут 1529 г. (IЛС), отразивший эволюцию западнорусского права XIV – начала XVI в. Понятно, что сравнительное изучение этих двух памятников представляет особый интерес для исследователя.

Попыткой такого изучения на уровне терминологии некоторых юридических категорий и является книга молодого российского ученого. Свою задачу он понимает достаточно широко, привлекая к рассмотрению не только ПСГ и IЛС, но и обширный комплекс основных памятников средневекового права южных и западных славян, что позволяет ему сделать ряд интересных и тонких наблюдений. К числу их можно отнести, например, защиту «старины» как средство борьбы с чуждыми влияниями зарубежной экспансии (с. 92).

Итоговый вывод автора – «вывод о параллельном развитии правовых отношений и институтов в восточнославянских землях в XIV–XVI вв.» (с. 94) представляется достаточно обоснованным. Но в то же время этот вывод ставит новые задачи. Требуется уточнить, в чем конкретные особенности восточнорусского и западнорусского права? Необходим всесторонний учет государственного политического фактора.

Выводы из проделанной работы побуждают автора «предпринять попытку более глубокого сравнительного исследования таких памятников, как ПСГ и IЛС, а также других источников и материалов, отражающих историю юридических отношений в русских землях XIV – первой трети XVI вв.».

Работа молодого ученого представляет несомненный интерес и открывает путь к новым исследованиям.

Профессор

Ю. Г. Алексеев

Введение

В дореволюционной русской историографии значительное внимание уделялось истории русского права, развитию правовых отношений в Великом княжестве Литовском, Литовским Статутам и, прежде всего, первому Статуту 1529 г. – основному своду законов Литовско-Русского государства. Глубоко и всесторонне эту проблему изучали представители киевской историко-юридической школы Ф. И. Леонтович, ученики М. Ф. Владимирского-Буданова Н. А. Максимейко, И. А. Малиновский, Г. В. Демченко и др.

Ф. И. Леонтович, а вслед за ним и Н. А. Максимейко построили ряд исследований на сопоставлении правовых институтов Русской Правды и I Литовского Статута, «литовско-русского права» достатутового периода, что позволило прийти к выводу об определенной преемственности между правовыми отношениями, сложившимися в Великом княжестве Литовском, и древнерусскими юридическими порядками, дальнейшем развитии норм и институтов древнерусского права. Сравнив нормы Русской Правды, с отраженной в «книгах судовых» Литовской метрики судебной практикой, Н. А. Максимейко показал «замечательное сходство между Русской Правдой и литовско-русским правом»[1], основным же источником Литовского Статута Ф. И. Леонтович, а затем и Н. А. Максимейко считали «стародавние русские обычаи»[2], «русское обычное право»[3].

Данная точка зрения нашла критиков в советской исторической науке. Ф. И. Леонтовичу и в меньшей степени Н. А. Максимейко был брошен упрек в предвзятом «русофильском» подходе к источникам и содержанию I Литокого Статута, неприятии влияния на Статут собственно литовского права и даже в «великодержавном шовинизме»[4].

Думается все же, что упрек в адрес Ф. И. Леонтовича несправедлив и вызван во многом гиперкритичным подходом к дореволюционной русской историографии, имевшим место в советской исторической науке.

Отчасти своим критикам отвечал сам Ф. И. Леонтович. Так, во введении к «Очеркам истории литовско-русского права», вышедшим в свет в 1894 г., он писал: «Право Литовской Руси стоит на рубеже русского и западноевропейского права, представляет, особенно в позднейшие эпохи своего развития, такую пеструю амальгаму начал права русского, литовского и немецкого, что необходимы долговременные усилия со стороны историков и юристов для того, чтобы путем кропотливой, детальной разработки отдельных начал можно было разобраться во всей пестроте и разнообразии начал, на почве которых развивалось литовско-русское право»[5].

В советской историографии была обозначена проблема «синтеза русских и литовских политических порядков»[6]. Современная исследовательница И. П. Старостина, признавая, что «древнерусское право, систематизированное в Русской Правде, конечно же, продолжало развиваться в восточнославянских землях, вошедших в состав Великого княжества Литовского», отмечает также, что «в современной историографии пока нет исследования, прослеживающего пути и формы этого развития в XIV-XV вв., а также явления русско-литовского правового синтеза»[7].

Итак, одна из проблем – развитие норм древнерусского права в землях Великого княжества Литовского. С этой проблемой связан вопрос о месте и значении древнерусского права в той, по выражению Ф. И. Леонтовича, «пестрой амальгаме» правовых норм, послуживших источниками Статута[8].

I Литовский Статут можно охарактеризовать как кодекс законов государства, достигшего определенной зрелости, памятник права, хронологически принадлежащий рубежу двух эпох – Средневековья и Нового времени[9]. Следующим после Русской Правды значительным памятником древнерусского законодательства является Псковская Судная грамота, относящаяся к XIV–XV вв., принадлежащая другой эпохе, отражающая не только новые отношения, но и эволюцию правовых норм и институтов со времен Русской Правды. Псковская Судная грамота как бы отталкивается от Правды, принимает ее за основу, но видоизменяет, а главное – дополняет ее[10].

Значение Псковской Судной грамоты как памятника русского права важно и в силу того, что она могла служить источником для Судебника 1497 г., составители которого, вероятно, имели на руках ее текст[11], хотя предположение это не бесспорно[12]. Грамота могла повлиять, таким образом, на последующее законодательство Московской Руси, Российского государства допетровской эпохи.

Определенный научный интерес представляет сопоставление Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута; именно с помощью сравнительного анализа данных законодательств возможно предпринять попытку решить историографические проблемы, очерченные выше, проследить «пути» и «формы» развития русского права в восточнославянских землях XIV – первой трети XVI в. Действительно, если сравнение правовых институтов даже разных государств и народов плодотворно[13], то и сопоставление таких определенно развившихся из общей основы памятников права, как Псковская Судная грамота и I Литовский Статут, несомненно, должно быть результативным.

По мысли Ф. И. Леонтовича, в Литовском Статуте «следует искать всего, что кажется для нас темным и загадочным в древних источниках восточнорусского права»[14].

Уже И. Б. Раковецкий в своем труде о Русской Правде впервые выявил множество «общих мест» между Правдой и Статутом[15].

Cравнительный метод взял за основу при создании шеститомного труда по истории славянских законодательств В. А. Мацейовский[16].

Суждения о необходимости сравнительного анализа при исследовании памятников права высказывались многими представителями русской исторической науки XIX в.

Так, А. Котлеровский полагал, что для восстановления юридического быта, сошедших с исторической арены балтийских славян, необходимо использовать не только сохранившиеся свидетельства, но и материалы сравнительно-исторического характера[17].

Сравнительный метод является незаменимым для исследователя русского права, по мнению Н. Загоскина. Ученый считал, что именно такой подход, «который уже во многих отраслях знания привел к самым плодотворным результатам, является положительно неоцененным для историка-юриста»[18], «дает возможность правильнее понимать различные явления юридического быта каждого отдельного народа, через сравнение их с подобными же явлениями юридического быта других народов, стоящих в сходных условиях физической и духовной жизни; подобное сравнение является особенно полезным в тех случаях, когда известное явление правового быта представляется не совсем ясным в жизни исследуемого народа»[19].

По мнению Н. А. Максимейко, «…путем сравнений между разными народами мы можем узнать, кто из них дальше ушел в своем развитии, а кто отстал, у кого правовой прогресс совершался быстрее, а у кого медленнее»[20].

Данные теоретические установки разделялись и советскими историками, юристами[21].

Так, по мысли Л. В. Черепнина, «…важность сравнительно-исторического метода при изучении общественного развития в разных странах» заключается в том, что «…пользование этим методом – одно из средств познания общих закономерностей исторического процесса и его конкретных вариаций»[22].

Представители советской юридической науки полагали, что «…сравнителный метод незаменим в двух основных случаях: когда надо выявить закономерности исторического развития, и когда не хватает исторических свидетельств о жизни данного народа»[23]. А «…зная, что у нескольких родственных (например, славянских) народов в определенное время были какие-то институты, можно предположить, что и у другого родственного народа, развитие которого происходило в сходных условиях, были такие же институты, хотя прямых свидетельств об этом не осталось»[24].

Е. А. Скриелов отмечает: «…историк русского права прибегает к использованию такого частно-научного метода, как сравнительный или историко-сравнительный метод. Порой бывает полезно сопоставление появившихся в одной и той же стране, но в разное время источников права в целях выявления какой-то общей тенденции или цели, положенной в основу таких источников законодателем»[25].

Исследователи указывали и на сходство определенных положений Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута. Так, во втором издании «Historyi prawodawstw slowjanskich» В. А. Мацейовский, рассуждая об исторической судьбе Русской Правды, отмечал, что некоторые нормы Правды «дожили» до времен Уложения царя Алексея Михайловича и влились в него, благодаря посредничеству Псковской Судной грамоты и Литовского Статута[26]. Автор указывал также и на сходство постановлений Грамоты и Статута о грабеже[27].

Рассматривал Псковскую Судную грамоту в исследовании «Русская Правда и Литовский Статут» и Ф. И. Леонтович, полагавший, что с помощью Статута можно объяснить многие не совсем ясные стороны Русской Правды. По мысли исследователя, «изучение Правды и Псковской Судной грамоты значительно продвинуло вперед объяснение первой. Но Псковская Судная грамота не объясняет всего содержания Правды, в ней заметно влияние другого времени и обстоятельств, чем те, при которых явилась Правда»[28]. По мнению Ф. И. Леонтовича, I Литовский Статут схож с Русской Правдой более, чем с Псковской Судной грамотой, не различавшей «разбоя и простого убийства»[29].

Н. А. Максимейко полагал, что средневековое русское право следует подразделять на три правовые системы:

1. «Право северо-восточной Руси, выраженное в Московских Судебниках и в Уложении 1649 г.

2. Право Литовской Руси, лучшим воплощением которого является Литовский Статут.

3. Право северо-западного края, кодифицированное в Судных грамотах Новгорода и Пскова»[30].

«Все эти памятники суть местные вариации одного и того же тождественного русского права», – заключает Н. А. Максимейко[31].

Этим, пожалуй, и ограничивается ряд исторической литературы, где так или иначе рассматривается Псковская Судная грамота и I Литовский Статут в их взаимосвязи, освещается отношение одного памятника к другому.

Что же касается литературы юридической, следует указать на работу З. М. Черниловского «Русская Правда в свете других славянских судебников», в которой уделяется внимание Псковской Судной грамоте и I Литовскому Статуту, рассматриваемых как памятники славянского права. Автор рассуждает об эволюции социальной категории «закупов» Русской Правды, указывая при этом, что «закупы» известны и Статуту: «I-ый Литовский Статут упоминает закупов как получивших “присевок” для “прожитка”, так и не получивших его. Первым засчитывалось за год работы всего 20 грошей, вторым больше – полкопы. Вопрос о том, засчитывалась работа закупа в счет его долга или в уплату процента, остается неясным. Развитие, как можно думать, пошло двояким путем: в Московской Руси закупы передали свой правовой статус закладникам, в Пскове, судя по Псковской Судной грамоте, изорникам, ответственность которых ограничивалась лишь одним имуществом»[32].

Подытоживая, следует констатировать: сравнительное исследование Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута как отдельное, целостное направление было лишь намечено исследователями, указывавшими на некоторые «точки соприкосновения» этих памятников.

В данной работе мы ставим целью сравнительный анализ терминологии Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута, т. е. выявление и сопоставление общих и родственных терминов и их всесторонний анализ в контексте законодательств, привлекая также иные источники и материалы сравнительно-исторического характера и, прежде всего, памятники славянского права.

Глава 1

Общие и родственные термины Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута

1.1. Сябры

1.2. Дворянин-дворанин, пристав, сутяжники-сутяжие, сочить-сокосоченье, извод-звод

1.3. Головщина, бой, разбой, наход, грабеж

1.4. Пенязи

Юридическая терминология, усвоенная деловой письменностью Великого княжества Литовского, имеет корни в древнерусской юридической терминологии[33]. Характеризуя терминологию Литовского Статута, И. А. Малиновский отмечал, что законодатель пользуется словами разговорного языка в их житейском смысле, многие понятия не имеют специальных терминов, но некоторые слова уже употребляются в техническом значении[34]. Данную характеристику, думается, можно отнести и к терминологии Псковской Судной грамоты[35].

Вместе с тем следует признать, что юридическая терминология Великого княжества к моменту издания Статута представляла собой довольно развитое явление. Так, в «книгах судовых» применительно к первой трети XVI в. выявлено 98 различных наименований документов[36].

Как Псковской Судной грамоте, так и Литовскому Статуту известны следующие общие, а также родственные термины: сябры, дворянин-дворанин, пристав, сутяжники-сутяжие, сочить-сок-осоченье, извод-звод, головщина, бой, разбой, наход, грабеж, пенязи.

1.1. «Сябры»

Как Псковская Судная грамота, так и I Литовский Статут знакомит нас с социальной категорией, неизвестной Русской Правде, – «сябрами». Псковская Судная грамота упоминает «сябров» в двух статьях, I Литовский Статут – в одной. В ст. 106 Грамоты речь идет о земельном споре между «сябрами» и лицом, купившим участок земли или леса с пчелиными угодьями: «А кто с ким ростяжутся о земли или о борти, да положат грамоты старые и купленную свою грамоту, и его грамоты зайдут многых бо сябров и борти, и сябры вси станут на суд в одном месте, отвечаючи ктож за свою землю или за борть…»[37] Псковская Судная грамота проникает таким образом в мир общинников-«сябров», регламентируя отношения между общинниками и частными землевладельцами[38]. Основным аргументом тяжущихся сторон служили грамоты: «…да и грамоты перед господою покладут, да и межников возьмут и тои отведут у стариков по своей купной грамоте свою часть…», – так описывает Псковская Судная грамота процесс доказательства права на землю.

Появление грамот у общинников – «сябров» является свидетельством изменения общинных отношений с течением времени, проявлением отношений нового типа[39]. О такого рода грамотах свидетельствует и «Ободная вастечских сябров на Вастечскую землю», в которой, в частности, говорится: «Се розпашь сябри вастечкии обод Вастечкии земли с старых грамот»[40].

В западнорусских землях «сябры» владели земльной собственностью «подъле давного обычая»[41].

По I Литовскому Статуту «сябры» выступают в роли «коллективного землевладельца». Ст. 24, р. VI, имеющая название «А коли б хто мел с ким именье недельное себреное (как мает на люди сябреные справедливост чинити)», говорит о порядке разрешения земельных споров, причем «братьи делное або неделное або которые колве иные сяброве», по-видимому, – мелкие землевладельцы-вотчинники[42].

Равенство перед судом «сябров» и землевладельца явствует из Псковской Судной грамоты, судебный спор по которой решается перед господою в присутствии обеих сторон. Вообще же Грамота не делает различия между крестьянином, живущим на общинных и во владельческих землях[43]. Псковские обычаи – «пошлины», вероятно, благоприятствовали «сябринному» землевладению[44].

Подобные отношения известны и Новгородской Судной грамоте, где «сябры» – «шабры» также являются совладельцами земли[45]. Ст. 24 гласит: «А кто с кем ростяжется о земле, а почнет просить сроку на управы, или на шабъры, ино ему дать один срок на сто верст три недели, а далее и ближе, а то по числу; а ему сказать шабра своего на имя, за кем управы лежат, по крестному целованию, да и по руце ему ударити с истцом своим; а посаднику приложить к срочнои грамоте своя печать…»[46]

Древнейшее упоминание «сябров» относится, по-видимому, к XII в. В принадлежащем митрополиту Клименту Смолятичу «Послании презвитеру Фоме» читаем: «…да скажю ти сущих славы хотящих иже прилагают дом к дому и села к селам изгой же и себры»[47]. Далее упоминаются: «…домы и села и борти и пожни сябр же и изгой»[48]. Из этого чрезвычайно интересного свидетельства явствует, что сябры населяли целые села и выступают (наряду с «изгоями») как некая социальная категория.

Между тем существует точка зрения, согласно которой «сябр» – это всего лишь член одной общины, сосед[49], а «сябры» – крестьяне, соединившиеся для современной обработки земли[50]. Приведенное свидетельство дает основание предположить, что значение терминов «сябр», «сябры» не исчерпывается только лишь обозначением соседства.

«Сябров» – «себров» мы встречаем у южных славян, где они выступают также в качестве земледельцев, причем их социально-правовой статус достаточно высок. Так, ст. 54 старосербского Законника Стефана Душана XIV в. назначает за оскорбление «себра» штраф, равный композиции за оскорбление «властеля» и «властелина»: «И если себр выбранит властеля да платит сто перперов, если властель и властин выбранит себра, да платит сто перперов»[51]. Эта норма указывает на такое представление о чести «себра», каковым могло быть представление о чести свободного человека. О свободном положении южнославянских «себров» прямо говорится в одной из старосербских Кормчих времен Законника: «…аще ли свободнии суть себры сущи»[52].

В Законнике немало постановлений о «себрах», потверждающих их относительно высокий правовой статус. Показательно также, что в ст. 97 памятник сербского права защищает бороду «себра», определяя за ее повреждение денежную пеню в 6 перперов[53]. Это свидетельство высокого представления о чести свободного человека[54].

Cведения о «себрах» содержатся и в Синтагме Матвея Властаря – памятнике права, предшествовавшем Законнику Стефана Душана.

Одно из постановлений Синтагмы гласит: «Иже мощи или кости предвигьшеи, себры оубо сущени краине тометьсе, почтеннны же в темницу вметаютьсе или в роуды посилаютьсе»[55]. «Себры» выступают здесь как социальная категория наряду с «почтенными».

Третья глава Синтагмы «О досадах» противопоставляет «себрам» рабов, указывая на свободное состояние первых: «Жестока досада или от лица или от вещи или от листа соудитьсе от мести же егда в позорище всем зрещим от лица егда кнезоу или бывшему гсну будет, от вещи, егда и рана будет и лице оуязвитьсе. Таковые или на време затакати, или некые възбранябтьсе вещи почтенны сущи, аще ли свободни боудут себры суще, палицами да биены боудут, аще ли рабы бичеви да биенны боудут и гсну да отдадутьсе»[56]. Cинтагма предусматривает различное наказание за убийство для «почтенного» и «себра»: «Оубииство от завещания съматраетьсе аще мысль имал се оубити или ни от ноужде есть обрести, яко оударивы, не оубивьже, яко обиица мучитьсе, аще тькмо въсхоте оударити, не томмым ес яко оубица. Таковое же завещания от оударившаго орудиа съматряетьсе. И се волному оубииству томления аще оубо ес почтен оубивы расипуетьсе, сиреч совершенно подемлет разграбление именья, аще ли же себрь, мьчу и зверем да предаетьсе»[57].

В этой же плоскости лежит и ст. 106 Законника Стефана Душана «О дворанине». Приведем ее текст: «Дворане властеоскы ако учыны кое зло кто от них, кто буде приняревник,[58] да га оправе отьчина дружина поротом, ако ли есть себр, да хыти у котьль» («Если кто, из людей служащих при дворах властельских сотворит какое-либо зло, то пусть его оправдывает отцовская дружина “поротою”, а себр да подвергнется испытанию кипятком»)[59]. Для «себров» существовал, таким образом, иной процессуальный порядок – «ордалий», а не коллективная, оправдательная присяга как для представителей высшего сословия.

Б. Ляпунов отмечал, что «cтаросербское себрь, известное в Законнике Стефана Душана XIV в. и в славянском переводе “Cинтагмы” Властаря соответственно греческому – “дешевый, простой, ничтожный”. В новосербском – себар синоним обычного тежак, земледелец. Значение восточнославянского и южнославянского слова почти буквально соответствует в древнейших памятниках; оба означают хотя и свободных, но не равноправных поселян…»[60].

Древнейшим же значением слов «сябр», «сябры» у славян было, как полагают, обозначение кровного родства[61]. Такое значение, в частности обозначение семейной общины, слово «сябры» сохраняло длительный период[62].

Как представляется, приведенные данные о южнославянских «себрах» возможно соотнести с предполагаемым социальным значением древнерусского термина «cябры». «Сябры» и у южных, и у восточных славян, по-видимому, лично свободные «простолюдины». Свободные люди были организованы в общины[63].

Восточнославянские материалы XV-XVI вв. также наполняют термин «сябры» социальным содержанием. Так, Полоцкий привилей 1511 г. упоминает «сябров городских»[64]: «а в подводы нам коней не брати, ни в сельских путников, ни в сябров городских»[65]. «Сябры» здесь стоят рядом с «путниками» – особой категорией служилых людей, называемых так же «путными боярами», т.е. термин «сябры» опять же несет на себе определенный социальный оттенок. Под «городскими сябрами» можно подразумевать членов городской общины, владевших землей. Городское землевладение было характерно как для Пскова[66], так и для городов Великого княжества Литовского[67], причем таких землевладельцев можно охарактеризовать как «мелких вотчинников крестьянского типа»[68]. Полоцкий привилей далее упоминает о сябрах следующее: «Также на боярские люди и на мещанские сябры детских нам не давати»[69]. Под «мещанскими сябрами», по-видимому, также следует понимать членов городской общины.

О «городских сябрах» говорит также Витебский привилей 1510 г.: «А сябров городъских в прыгон наш не гнати ани в подводы ни в ловы»[70].

Большой интерес представляет относящаяся к 1483 г. псковская «Правая грамота псковского князя Ярослава Васильевича и псковских посадников Снетогорскому монастырю». Приведем выдержки из ее текста:

«Перед господином псковским Ярославом Васильевичем, и перед посадники степенными, перед Степаном Максимовичем, и перед соцкими на сенех, стоя на суде, игумен Тарасеи Богородецкой Снетные горы и все старцы Снетогорские с Юрьем соцким, c cтаростою с Егорьевским, да с Ортемом и с Ыльею, cо всеми их сябры, и с ыгуменом с Лаврентием Кузьмодемьянским з Гремячие горы и со всеми старцы Кузьмодемьянскими а ркучи тако игумен Тарасеи и все старцы Снетогорские господин князь и посадники и соцкие: тому господине, Юрью соцкому, cтаросте Егорьевскому, и Ортему и Ильи, и всем их сябром, игумену Лаврентию Кузьмодемьянскому и всем старцом пять частеи в Перерве реки, а нам господине шестая часть в Перерве реки, проеду деле…

Да и положили грамоты купчие перед осподою. И осподин князь псковскои Ярослав Васильевич, и посадники, и сотцкие вопросили Юрья и Ортема и Илью, и всех сябров их игумена Лаврентия и всех старцов Кузьмодемьянских: отвечаите, почему вы игумена Тарасья и старцев Снетогорских в Перерве реки лишаете шестои доли, а проезда им не даете…

И господин князь псковскои Ярослав Васильевич, и посадники, и сотцкие прочет перед собою обои грамоты и дали грамоты Клименты сотцкому, да послали княжого боярина Михаила Чета, да и Клименту Семеновича сотцкого тое воды в Перерве реке досмотрети…»[71]

Л. В. Данилова обращает внимание на то, что в данном источнике сотник, отправленный вместе с княжеским боярином Михаилом Четой для проверки земельной межи, назван по имени и отчеству (с «вичем»), тогда как сельский – просто по имени. Таким образом, к концу XV в. между сотскими из правящей Псковской землей элиты и сотниками подчиненных ей сельских общин образуется «пропасть»[72]. Как отмечает Л. М. Марасинова, в псковских грамотах термины «сябры» и «смерды» взаимозаменяют друг друга: «…жители Рожитского острова, названные в XIII в. смердами, в документе XV в. фигурируют в качестве сябров»[73].

Все это также может свидетельствовать в пользу точки зрения о социальном содержании термина «сябры».

По мнению О. В. Мартышина, «нет оснований представлять сябров и земцев как особую социальную группу»[74]. Мы же полагаем, что вышеизложенное позволяет видеть в «сябрах» особую социальную страту сельских и городских общинников, существовавшую у восточных и южных славян.

1.2. Дворянин-дворанин, пристав, сутяжники-сутяжие, позовница-позва, сочить-сок-осочене, извод-звод

Все эти термины связаны с судопроизводством: обвинением и судебным процессом.

«Дворянин» упоминается в Псковской Судной грамоте только единожды, в следующих словах: «А который пристав или дворянин возьмет своему узду (истцу) конь…»[75] Данная ст. 66 Грамоты устанавливает порядок выемки «приставом» коня или иного имущества во время выполнения им своих обязанностей[76]. Рядом с «приставом» назван «дворянин».

Кто же такие «дворянин» и «пристав»?

«Дворянин» как должностное лицо, связанное с судопроизводством, упоминается уже в Русской Правде. В Пространной Правде Карамзинской группы имеется статья «О муке», гласящая: «Аже утяжу(ть) в мукы, а поседи(ть) у дворянина 8 ногат за ту муку. А у колоколници бьют(ь) кнутом, за ту муку 80 гривен»[77]. По мнению А. А. Зимина, данная статья развивает ст. 78 Пространной Правды о «муке» смерда[78].

«Дворечский», наряду с «тиуном» упоминается в относящемся к XIII в. «Рукописании князя Всеволода», причем памятник применительно к данным лицам употребляет выражение «по старине»: «А дворечьскому сукно ипьское, а 10 пудов меду на подсласту чистого пошлины по старине. А тиуну дару сукно тумаское, а дати ему 5 пудов меду на подъсласту чистого пошлины по старине»[79].

В новгородских договорных грамотах с тверским великим князем Ярославом Ярославовичем 1264, 1266 и 1270 гг. «дворяне» выступают и как должностные лица, и как землевладельцы наряду с боярами. На принадлежность «дворян» к землевладельцам указывают следующие строки: «…ни сел ти держати по новгородскои волости, ни твоей княгыни, ни бояром твоим, ни твоим дворяном…», «…ни твоим бояром, ни твоим дворяном сел не держати, ни купити, ни даром приимати…»[80].

Грамоты свидетельствуют и об исполнении «дворянами» определенных, видимо судебных, должностных обязанностей: «…а дворяном твоим, княже, ходити по пошлине, како пошло исперва…», «дворяном твоим и тиунам погон платити, како то пошло», «а дворяном твоим, како пошло, погон имати: от князя по 5 кун, и от тивуна по 2 куне»[81].

Как отмечает В. Д. Назаров, в первой трети XIII в. дворяне, по данным владимирского летописания, занимают должности княжеских посадников и тиунов по анологии с детскими, а также участвуют в важнейших государственных и политических совещаниях[82].

Судебный чиновник «пристав» хорошо известен Псковской Судной грамоте. Упоминание «дворянина», наряду с «приставом», указывает на то, что дворянин также является судебным должностным лицом. Вообще же термин «дворянин» проделал сложную эволюцию и в разные периоды имел совершенно разные значения. До середины XV в. (иногда вплоть до 70-х гг. так называли мелких судебно-административных слуг князей[83].

Отправление правосудия являлось одной из обязанностей князей, бывших, по выражению Н. Дювернуа, «органом суда и правды»[84]. В древнем Новгороде в языческое время князь, заботясь о внутреннем мире, участвовал в судебных разбирательствах и назначал виру за убитого. Наряду с князем «судебной инстанцией» являлась и новгородская община, игравшая в судопроизводстве далеко не пассивную роль. Позднее новгородская община делегировала свои судебные права посаднику, с которым князю предписывалось осуществлять совместный суд[85].

Так было и в Пскове, городская община которого достигла такой же самостоятельности, как и городская община Новгорода[86]. Псковские князья приносили присягу на вече: «Судить по праву и не нарушать псковских законов и обычаев»[87]. По Псковской Судной грамоте князь был верховным судьей; псковичи могли быть недовольны князем, но не могли ограничить его судебных полномочий[88].

Суд был княжеской прерогативой и в южнославянских землях, политическое устройство которых напоминает строй Новгорода и Пскова. У южных славян «двор» являлся местом суда, органом судебной власти. Так, cт. LXXIII хорватского Винодольского Закона конца XIII в. глаcит: «Йошче позовници имаю быти рочени, а тако кмети имею ее позивати оу всякого пред двором пред ротника» («Позовников надо приводить к присяге точно так крестьяне (кметы), призываемые кем-либо перед двором должны, прежде всего, явиться к ротнику»)[89]. В хорватской Полице княжеский двор, включавший в себя, кроме князя и его семьи, судей и других должностных лиц, три раза в год объезжал всю Полицкую жупу, причем места остановок, где князь исполнял свои судебные обязанности, были, по-видимому, известны[90].

Подвижность суда явствует и из Русской Правды[91], «княж двор» которой был главным местом суда[92]. По Псковской Судной грамоте одним из мест суда являлись «княжеские сени»[93].

Итак, будучи верховным судьей, князь, а также его «двор», являвшийся судебным органом, не могли не опираться на чиновничий аппарат – агентов судебной княжеской власти. Одним из представлявших государственную власть судебных чиновников являлся «дворанин» I Литовского Статута, «господарский двор», по которому, как и «княж двор» Русской Правды, был местом суда – «уряда»[94]. Это положение иллюстрирует ст. 10, р. VI I Литовского Cтатута, начинающаяся словами: «Тэж уставуем иж коли быхмо подданного дворанином нашим обослали, абы з двора нашого не отеждчал аж бы ся з другою стороною жалуючою перед нами росправил…»[95]

Вызов в суд был обязанностью «дворянина» и по Новгородской Судной грамоте ст. 41, которой постановляет: «А кто кого позовет в селе позовкою или дворянином, ино дать срок на сто верст две недели, а дале и ближе, а то по числу»[96].

За исполнение своих обязанностей «дворанин» получал определенную плату. Размеры выплат устанавливает ст. 27, р. VI I Литовского Статута, носящая название «О децкованье двораном нашим и панов воевод, и маршалков, и старост, и державцев наших и их наместников, по чому маеть плачоно быти»[97]. К этому следует добавить, что I Литовский Статут знает «дворанина» и как служилого военного человека[98], что находит соответствие в истории становления служилого сословия Московской Руси, где к первой трети XVI в. основной обязанностью дворянина также становится военная служба[99].

Исходя из вышеизложенного, а также принимая во внимание то, что «дворяне» являлись судебными чиновниками и в Новгороде[100], «дворянина» Псковской Судной грамоты также можно отнести к судебно-административным слугам князя.

То обстоятельство, что «пристав» и «дворянин» в ст. 66 Грамоты стоят рядом, видимо, не случайно. Как судебные должностные лица они могли действовать совместно. На эту мысль наводит упоминание «дворянина» и «пристава» в отражающей юридическую практику новгородской берестяной грамоте № 19 (XV в.), где, в частности, говорится: «Ино надо бы дворянина. А пристав ино зде» («Но нужен бы дворянин. А пристав-то здесь»)[101].

Если «дворянин» упоминается в Псковской Судной грамоте однократно, то «пристав» упоминается лишь один раз в I Литовском Статуте, а именно в ст. 3, р. XI, назначающий денежные штрафы за убийство должностных лиц – «врадников»: «тивуна», «пристава» и «ключника»[102]. Западнорусский «Лист» 1510 г. «К въсим бояром и слугом путным, и тивуну, и приставом, и людем всим путным и тяглым двора озеръницъкого» указывает на связь пристава с «двором»[103].

«Пристав» по Псковской Судной грамоте наряду с «подвойским», «позовником» и «ограмочим» занимается вызовом тяжущихся сторон в суду[104].

Можно предполагать, что слово «пристав» унаследовано славянами от «общеславянской языковой эпохи»[105]. Термин «пристав» в значении «надсмотрщик» появляется в памятниках восточнославянской письменности со второй половины XIII в.[106] Так, в уже приводившейся нами договорной грамоте Новгорода с тверским великим князем Ярославом Ярославовичем 1270 г. говорится: «…и приставов не приставляти»[107].

«Пристав» известен и южнославянскому праву. В южнославянских источниках «пристав» известен уже в XI-XII вв.[108] «Пристальд» Статута острова Корчула XIII в. (следующего после Русской Правды памятника славянского права) этимологически родственен сербохорватскому приставу[109]. В Законнике Стефана Душана помимо «пристава» упоминается также и «приставник»[110].

Четкое определение «пристава» дает Полицкий Статут (памятник хорватского права XV-XVIII вв.): «Приставы суть те через коих по закону делаются вызовы в суд, испытывается правда, производится присяга, купля-продажа, договоры, свидетельства всякие иные дела и обязательства»[111]. Полицкий Статут знает приставов «опченых», «ротных» (присяжных), а также и «облубленных», т.е. по старорусской терминологии «излюбленных»[112].

Г. В. Демченко отмечал, что в Древней Руси должность пристава была связана с институтом добрых людей[113]. Это положение подтверждает Новгородская Судная грамота, ст. 25 которой гласит: «А в тиуне одрине быти по приставу с сторону людем добрым, да судити им в правду крест поцеловав на сей на крестной грамоте»[114]. В связи с эти интересно отметить, что ст. 165 Законника Стефана Душана, в частности, говорит: «Судие да посылаю приставе добре, праве и достоверьне» («Судьи да посылают приставов добрых, справедливых и достойных веры»)[115].

По Псковской Судной грамоте приставом мог быть как «княжий» человек, так и «псковитин», что явствует из ст. 64: «А которие пристави княжей человек или подвойской или псковитин, а поедет человека позвать на суд…»[116] I Литовский Статут при всей скудости сведений говорит, что в «приставництве», т.е. в должности пристава, мог находиться и «паробок»[117] – человек, принадлежащий к низшему разряду несвободных слуг. Таким образом, Cтатут различает «пристава» – свободного человека и «паробка», что, вероятно, соответствует «псковитину» и «княжему человеку» Грамоты, хотя «псковитин», возможно, истец, сам вызывающий и доставляющий своего ответчика в суд, о чем говорит также ст. 26 псковских законов[118].

«Ротни пристав» Полицкого Статута – должностное лицо, приносившее присягу-«роту» общине[119]. «Пристав» Псковской Судной грамоты также носит подобные черты, уличенный в неправде «пристав» лишался своей должности[120]. Для обеспечения своих дел псковский «пристав» должен был опираться на «суседов», что также является отголоском общинного суда[121]. Это сближает «пристава» Грамоты и судебного чиновника I Литовского Статута – «вижа». Деятельность «вижей» была тесно связана с общинными «копными» судами. В западнорусских землях термин «пристав» постепенно был вытеснен термином «виж» польского происхождения[122].

Есть основания полагать, что в Великом княжестве Литовском функции «приставов» исполняли также и «детские» – судебные должностные лица, известные еще Русской Правде. Так, если по Новогрудскому привилею 1440 г. «детские» участвовали в примирении сторон («А побьется товарыш с товарышом, а за децким простятся, ино с мирщины коуница шерстью»)[123], то по Псковской Судной грамоте «приставы» участвовали в мировой в случае судебного поединка-«поля» («…толка побьются, по 6 денег, а толко прощение возмут, ино приставам по 3 денги, а князю продажи нет…»)[124].

Как и «пристав», «детский» по I Литовскому Статуту является судебным должностным лицом: «Оземши децкого от воеводы або от старосты, там же, в том повете перед правом поставити маеть, а оный маеть там права доводити перед поветовым судьею»[125].

«Детский» и «виж» I Литовского Статута получали определенную плату: «Вижу и децкому нашому вижового и децкованя рубль…»[126]

Русская Правда также устанавливает вознаграждение для «детского»: «А железного платити 40 кун, а мечнику 5 кун, а пол гривны детскому; то ти железныи урок…»[127].

«Детский» и «виж» западнорусских земель действовали совместно: «…не мает жадин жадного еднанья чинити олиж перед децким, и заплаты без вижа, естли будет выдан, або перед вижом врадовым…»[128]

В этом постановлении I Литовского Статута «детские», так же как и в Новогрудском привилее 1440 г., участвуют в «еднанье» – примирении сторон[129].

Одной из обязанностей как «пристава», так и «дворянина» был вызов и доставка противных сторон в суд. Для обозначения противных сторон Псковская Судная грамота и I Литовский Статут употребляют близкие термины «сутяжники» – «сутяжие». Ст. 58 Грамоты устанавливает порядок заседания суда. В судебное помещение («судебницу») допускались только две тяжущиеся стороны: «А на суд помочу не ходити, лезти в судебницу двемя сутяжникома…»[130]

Ст. 3, р. VIII I Литовского Статута говорит о случае, когда одна из сторон не может присутствовать на судебном заседании по болезни: «А если бы хто перед тым роком был немоцон мает дати ведомо судьям и сутяжому, тогда маеть то отложоно быти поки он выздоровеет…»[131]

Истец вызывал ответчика в суд посредством «позовницы» (Псковская Судная грамота), «позвы» (I Литовский Статут). «Позовница» – «позва» – это, говоря современным языком, повестка в суд. Так, ст. 20 Псковской Судной грамоты говорит: «Кто на ком имет сочит (т.е. обвинять, предъявлять иск) бою или грабежу по позовницы…»[132]. «Позовница» по Псковской Судной грамоте читалась в публичном месте: на торгу или при церкви[133]. Четкое определение «позвы» дает ст. 14, р. VI I Литовского Статута: «Естли бы хто мел кого позвы позвати, тогда маеть жалобу свою в позвах выобразити…»[134]

Глагол «сочить» широко распространен в Псковской Судной грамоте; «сочить» означает «обвинять», «предъявлять иск»: «…А кто учнет сочить на ком бою…», «…имет сочить съсудного серебра…», «…имут сочить долг по доскам…», «…сочит торговых денег по доскам…» – так определяет Грамота различные варианты судебных исков. Иск, по Псковской Судной грамоте, мог предъявляться «взаклич»: «взаклич сочит своего найма»[135], что является апелляцией к общине-миру, призывом, на который должен был откликнуться каждый[136], отголоском общинного правосудия[137].

Глагол «сочить» имеет один корень с обозначением cпециального должностного лица «сока», известного Судебнику Казимира и I Литовскому Статуту. Судебник Казимира употребляет формулу «сок усочит»[138], т.е. «укажет», «покажет». По I Литовскому Статуту «сок» идет «следом» и занимается поиском пропавшей вещи («лица») и обыском («трушением дома»)[139].

В современном болгарском языке «сочити» означает «показывать», «указывать», сербо-хорватском – «разыскивать и изобличать преступника», в белорусском – «сачыць» – «следить», «выслеживать», в русском языке, по Словарю В. И. Даля, – «искать», «следить», «сочевая собака» – «ищейка», «гончая»[140].

«Сок» известен и древнему праву других славянских народов, широко представлен он у чехов, однако о заимствовании «института соков» правовой системой Великого княжества Литовского не может идти речи. Судебник Казимира в статьях «о соке» ссылается на старый порядок, обычай[141].

Чем же занимались данные должностные лица?

Ф. И. Леонтович писал, что «по старочешскому праву сок относился к числу низших урядников, специально занимавшихся так называемым сочением, т.е. отысканием и выдачею воров и покражи, а также показанием следов вора». Древнейшее значение «сока» у славян, по мнению автора, было следующим. «Соки» следили за преступлениями, доносили о преступлениях и являлись на суд в качестве обвинителей[142]. В 70-х гг. XX в. к подобной же точке зрения пришел польский историк Ю. Бардах, который на основе анализа обширного сравнительно-исторического материала пришел к выводу о том, что «сок» специальное лицо в практике процесса, занимавшееся разысканием пропавшего имущества или преступника и одновременно, выступавшее в качестве особо важного свидетеля на суде[143].

В западнорусских землях, как указывает И. П. Старостина, «лицо, сообщившее потерпевшему сведения об объявленном преступлении, называлось соком, а то, что он сообщил, обозначалось глаголом “сочить”»[144]. В качестве примера можно привести документ начала XVI в., начинающийся словами: «А коли будет человек или холоп или роба на государя своего сочити…»[145]

В исторической литературе «сока» принято отождествлять с «ябетником» Русской Правды[146].

В этой связи интересно отметить, что в современном чешском языке «сок» – «противник», «враг», «клеветник», польском – «клеветник», что близко по значению русскому – «ябеда». В Судебнике 1497 г. «ябедничество» является преступлением и упоминается в одном ряду с такими «лихими делами», как «татьба», «разбой», «душегубство». Если Русская Правда не раскрывает значения «ябетника», то Судебник 1497 г. не раскрывает значения «ябедничества».

I Литовский Статут знает также и термин «осочене». Его смысл прямо противоположен глаголу «сочить» Псковской Судной грамоты. «Осочене» Статута – это клевета, ложный донос. Памятник называет «осочене явное або таемное, або таемное подозрение неслушное», при этом тот, кто обвинил необоснованно в преступлении, должен понести наказание, назначенное за это преступление: «…тот хто на кого помовит, а не доведет (т.е. не докажет), тым каранем сам мает каран быти»[147].

Cудебник 1497 г. в ст. 8 говорит о «ябедничестве» в следующем контексте: «А доведут на кого татбу, или разбой, или душегубство, или ябедничество или иное какое лихое дело, и будет ведомый лихой, и боярину того велети казнити смертною казнью, а исцево велети доправити изь его статка»[148].

Рассмотрим функции должностных лиц с тем, чтобы определить их место и значение в правовой системе, а также проследить эволюцию, приведшую к появлению «ябедничества».

Как уже отмечалось, по I Литовскому Статуту «сок» шел «следом» и занимался поиском пропажи и обыском. Ст. 2, р. XIII Статута гласит: «Которым обычаем заставати мает лицо або след в чием дому. Тэж уставуем естли бы кому сок вел або за лицом следом пришел в чий дом, а не мог мети вижа от того пана, чий человек, або от повету, тогды мает при той стороне трести дом…»[149]

Как представляется, процедура «сочения» родственна институту «свода»[150]. Различие в том, что при своде потерпевший сам занимался поиском пропажи, тогда как при «сочении» действовал посредством соков. Об этом говорится в ст. 26 р. XIII I Литовского Статута: «Тэж уставуем: естли хто мает трести чый дом, будучи сведом або тэж через соков доведавшися лица, абы было в дому чием, в коморе або в погребе найдено, тогды не сам истец, кому шкода, але стороннего человека осмотревшы, абы ничого в ней не было, мает послано быти, абы лица осмотрел…»[151]

Русская Правда в ст. 114 говорит: «Аже кто своего холопа сам досочится в чьем-любо городе…»[152]

Это положение Правды иллюстрирует новгородская берестяная грамота № 109 (начало XII в.), речь в которой идет о пропаже «робы», купленной в «Плескове». Автор послания сообщает: «А се ти хочоу коне коупив, и княж моуж въсадив, та на съводы»[153].

За свою деятельность данные должностные лица получали определенное вознаграждение.

Приведем примеры.

В Статуте острова Корчула должностное лицо, родственное соку, именовалось «accusator»[154]. «Аccusator» занимался раскрытием преступных сообществ, в частности пиратских шаек, и получал вознаграждение – половину денежного штрафа или имущества преступника или сообщества[155]. По Винодольскому Закону (cт. XLVIII) «пристав» за плату разыскивает и ловит скот, угнанный в «татбе»[156].

У южных славян институт «соков» практически в неизменном виде существовал и в XIX в. Плату для «соков» устанавливает «Обштий земальский законик Црногорский» 1855 г.: «Сок, кои насочи судца митника, добиhе награде петдесет талиера, а овие петдесет талиера треба узети у судаца митника и поступати с ньими онако, како што осмо правило овог законика изговора»[157].

Институт «соков» известен и обычному праву албанцев XVIII–XIX вв.; данные должностные лица были и явными и тайными, работали как за вознаграждение – сродни частным детективам, так и на общественных началах[158]. По положениям обычного албанского права: «Всякий разговор следователей с дознавателем происходит тайно», «Следователи дают клятву, что не выдадут дознавателя до самой его смерти, если только он сам не захочет раскрыться»[159].

Сходные отношения просматриваются и в обычном праве народов Северного Кавказа, где выдача преступников производилась также за денежное вознаграждение[160]. Одна из норм гласила: «доказчик принимает присягу и бывает тайный и явный»[161].

В некоторых славянских землях подобные должностные лица имели довольно высокий правовой статус[162]. Так, Полицкому Cтатуту известен институт «прокураторов». Ст. 11 памятника предписывает избирать «прокураторов» от трех «племен» с тем, чтобы они выполняли общинные обязанности («да они отежу опhена дугована»)[163]. В далматских общинах, в частности в Дубровнике, должности «соков», «аккузаторов», «прокураторов» были выборными, а обвинение они основывали на свидетельстве общины[164]. В средневекой Чехии «соки» в своей деятельности опирались на соседей и без их свидетельства не могли никого выдать[165].

В Полицкой должностной иерархии «прокуратор» занимал третье место после князя и воеводы. Как отмечал Б. Д. Греков, по Статуту существовало два вида «прокураторов»: высшие и низшие. Первые вели суд от имени князя. На решения этого суда нельзя было подавать апелляцию. Высшие «прокураторы» являлись здесь блюстителями правопорядка в широком смысле, сродни современным органам прокурорского надзора. Низшие прокураторы выступали как частные поверенные, «адвокаты», «детективы». Иск можно было возбуждать как лично, так и через «прокуратора»[166]. Должники были вправе требовать отсрочки заседания суда «нека найду прокуратора, не умим сам говорити». В сферу их компетенции входило также «искати и прити се», т.е. заниматься поиском пропажи и выступать в суде. В случае болезни можно было послать вместо себя «прокуратора» («неговь прокуратор»)[167]. Интересно отметить, что «прокуратор» выступает в качестве адвоката и в I Литовском Статуте[168].

Институт общественных защитников известен и Законнику Стефана Душана. Cт. 71 «О сироте» говорит следующее: «Сирота коя несть яка прети или отпирати да дае пьрьца кои ке отпирати» («Cирота, которая не в состоянии искать или отвечать (на суде), да представляет защитника, который будет отвечать»)[169]. Как отмечал В. В. Ягич, по Статуту острова Крка, обязанностью «присежников» было «браните довице и сироте и такой иних убозих люди»[170].

Прослеживаются определенные черты сходства в функциях славянских правоохранителей («аккузаторов», «прокураторов», «соков») и англосаксонских «шерифов». В раннесредневековой Англии на «шерифов» возлагались полицейские обязанности. Шерифы, именовавшиеся также «герефа», «шир-герефа», избирались населением графства и приносили присягу, являясь «охранителями мира»[171]. Эти должностные лица изначально занимались только лишь поиском воров и украденного, однако постепенно сфера их компетенция расширялась. К «шерифам» можно было обратиться с требованием правосудия, они назначали срок слушания дела в суде, следили за соблюдением судебного порядка, объявляли королевские указы и следили за их выполнением[172], организовывали население для преследования воров и поиска похищенного, осуществляли контроль за деятельностью купцов, свидетельство купли-продажи[173].

Итак, и у славян, и у англосаксов данные лица занимались изначально лишь поиском воров и покражи. Чем объяснить такое сходство?

Думается, зарождение данного института можно отнести к тому времени, когда для противодействия преступности существовали первобытные, примитивные механизмы, как то: месть, саморасправа, вооруженный отпор и т.п. Воровство же, как преступление тайное, в силу своей специфики вызвало появление особых специалистов, занимавшихся поиском похищенного и выявлением воров. Постепенно, по мере складывания представления о правонарушении, их функции расширялись.

Интересный «юридический» обычай записал М. Забылин: «Если в доме случилась пропажа и признаков никаких не было, кроме одного подозрения, то вызывали ворожею или колдуна, и эти обличители присматривались к животу подозреваемого. Как это производилось, неизвестно, но, во всяком случае, нужно предполагать, что от этой ворожбы возникла пословица: плохо лежит – брюхо болит»[174]. Это, несомненно, отголосок дохристианских языческих верований. Мы знаем, что князьям принадлежали судебные полномочия. Но князья у языческих славян нередко выполняли и роль верховных жрецов. Во многих славянских языках слова «жрец» и «князь» звучат почти одинаково[175]. Можно предположить, что в древности поиском воров и украденного занимались особые «ворожеи» – жрецы, которые затем и выдавали воров князю, судившему их при участии рода или племени. Поиск воров сопровождался, вероятно, магическими действиями с тем, чтобы вызвать подношения, жертвы богам и т. п. со стороны заинтересованных лиц.

Институт «соков» можно связать и с институтом «законоговорителей», вещателей права, известным многим народам[176].

Так, в раннесредневековой Исландии на альтинге специальный «законоговоритель» ежегодно оглашал право[177]. У народов Северного Кавказа еще в XIX в. был известен титул «язык народа», дававшийся за доблесть, храбрость, участие в судебных разбирательствах, знание обычаев и красноречие[178].

Обратимся теперь к рассмотрению древнерусских «ябетников». Одной из проблем является происхождение самого этого термина. Отметим, что глагол «сочить», являясь по сути общеславянским, был известен как на юге Руси, так и на севере. Этот глагол встречается и в новгородских берестяных грамотах[179]. В более позднее время, во второй половине XVII в. Белозерском уезде, в особых документах – «следовых записках» употребляются выражения «след высочили», «высочили след»[180].

В связи с этим возникает вопрос: почему Русской Правде известен «ябетник», а не «сок»?

О происхождении термина «ябетник» в XIX в. была высказано убедительное предположение: этот термин представляет собой ославяненное германское слово, означающее должностное лицо: Aembed (гот.) – должность, Embede (дат.) – должность, Ambtman (нем.) – служитель[181]. Эта точка зрения разделяется и современными филологами[182]. По мнению П. Н. Мрочек-Дроздовского, «ябетники» являлись не земскими общинными, но княжескими «соками», в противном случае они удержали бы славянское название, как в южнорусских и западнорусских землях, где в Судебнике Казимира и I Литовском Статуте упоминается «сок»[183]. Н. А. Максимейко полагал, что «ябетники» в качестве княжеских чиновников выступали лишь на Севере в Новгороде[184], однако такой взгляд представляется спорным. М. Ф. Владимирский-Буданов приводил Витебский привилей 1503 г., из которого явствует, что «ябетники» – «ябедники» являлись должностными лицами и в это время, причем их должность носила общественный характер. В случае злоупотребления со стороны чиновников наместнику предписывалось избирать в «подвойские» и «ябедники» «добрых людей», которые бы мещанам «любы были»[185]. Мы видим, что «ябедник» обладал здесь достаточно высоким правовым статусом и являлся не государственным, но связанным с городским самоуправлением чиновником. К началу XVI в. относятся известия и о смоленских «ябедниках», речь о которых пойдет ниже.

Упоминаются «ябетники» и в новгородских берестяных грамотах. Несмотря на их скудные свидетельства, грамоты позволяют дополнить представления о них. Так, в грамоте № 235 (XII в.) некто Судита жалуется, что на него наслали «ябетника дова и пограбила мя в братни долг»[186]. Речь здесь идет, по-видимому, о «грабеже», как конфискации с санкции судебных властей. На «ябетников» возлагались, таким образом, судебно-исполнительные функции, что вполне соответствует юридическому порядку того времени, при котором не было четкого разделения судебной и исполнительной властей.

Грамота № 421 (середина XII в.) содержит выражение «пошлю ябетника». Приведем ее текст: «От Боряте к Нежилу. Поиди сыну домовь, свободне еси. Пак ли не идеши, послоу на тя ябетник, я заплатил 20 гривн, а ты свободен»[187]. В более ранней грамоте № 12 (первая половина XII в.) из Старой Руссы присутствует та же формула – сохранились слова «а я солю ябетенике» («а я шлю ябетника»)[188]. На этом данные берестяных грамот о «ябетниках» исчерпываются.

Однако эти свидетельства дают основание предположить, что «ябетники» выступали и как частные поверенные, действовали не только лишь как агенты государственной княжеской власти, но и как представители частных лиц («я шлю ябетника»)[189]. Это может свидетельствовать о том, что «ябетники» в Новгороде могли быть как княжескими, так и общественными служителями, что соотносится со сведениями о полицких «прокураторах» и «соках».

Близкие аналогии такого порядка являет собой и Псковская Судная грамота. В качестве примера можно привести ст. 25, в которой говорится о вызове обвиняемого на суд особым лицом – «позовником». «Позовник» – либо княжий, либо псковский служитель, либо частный человек, нанятый истцом за свой счет[190]. И. П. Старостина пишет, что и западнорусский «cок» «…не был урядником, но человеком, пользующимся общественным доверием, которого пострадавший нанимал за свой счет для отыскивания пропавшего»[191].

Перейдем к рассмотрению «ябедничества». Деятельность данных должностных лиц была связана, как уже отмечалось, с обвинением, а также с получением за свою деятельность денежного вознаграждения. Вследствие этого «соки», «ябетники» и др. могли использовать служебное положение в своекорыстных целях, а также заниматься ложными обвинениями, клеветой. Уже «Закон судный людем» запрещает тайное доносительство: «Во всяку пьрю и клевету и шьпты достоить князю и судии не послушати их бес свидетель мног». Эта норма присутствует во всех редакциях памятника[192].

В качестве примера одного из наиболее ранних проявлений «ябедничества» в восточнославянских землях можно привести данные древнейшей новгородской берестяной грамоты № 247 (XI в.). Текст этой грамоты сохранился не полностью, однако речь в ней идет о том, что «смерды» побили «клеветника». По мнению Л. В. Черепнина, речь в грамоте идет о «поклепном» деле[193]. «Клеветник» грамоты, возможно, должностное лицо родственное «соку» (ср. «клевештин», «клевештарь» черногорцев). Само слово «клевета» означало «обвинение» и проделало сходную эволюцию, но, по-видимому, ранее[194]. В берестяной грамоте сохранились слова: «а продаи клеветника того», которые можно истолковать как призыв подвергнуть «клеветника» штрафу – «продаже». У албанцев дознаватель – «сок» в случае ложного обвинения оплачивал пропажу вместо вора[195]. У древних чехов ложных «соков» побивали камнями[196].

Итак, заметно стремление законодателя пресечь «ябедничество», оградить невиновных от ложных доносов[197]. Исходя из этого, и «ябедничество» Судебника 1497 г. можно объяснить как злостную клевету. Однако Судебник определяет за это преступление смертную казнь. Это побуждает предпринять попытку более тщательного рассмотрения данного преступления Судебника.

П. Н. Мрочек-Дроздовский отмечал, что в источниках первой половины XVI в. «ябедники» выступают и как лжесвидетели в суде, и как простые обвинители, и как подстрекатели к мятежам – «кромольники» и в связи с «грабежом»[198]. Предшественниками «ябетников» в злоупотреблении своим служебным положением были «тиуны», также обладавшие судебно-правовыми полномочиями[199].

Как представляется, содержание «ябедничества» Судебника 1497 г. раскрывают следующие свидетельства источников, хронологически близких данному законодательному памятнику; это – новгородская берестяная грамота № 307 первой половины XV в., свидетельство Новгородской Первой летописи, относящееся примерно к этому же времени, а также сведения о «ябедниках» Смоленского привилея 1505 г.

В берестяной грамоте рассказывается о действиях ложных позовников. Приведем ее текст: «Осподену Одреяну Михайловицю, осподену Мыкити Михаиловицю, осподеже нашеи Настасеи Михаилове жене челом бею хрестьяне избоищине. Здесе осподо у вашей вълости является позовнице у Горотъне, и зде является (п)позовнице ложивы и зде осподо явлется рукописания лживые. А переписывают вашь не требу. И деяк позовниции рукописаниа лживые творяся. Печатале. И ва Парфе рукусаниуся[200]. А хрестьяне вашь вам своеи осподе цолом бею». В переводе: «Господину Андреану Михаиловичу, господину Никите Михаиловичу, госпоже нашей Настасье Михаиловой жене, челом бьют крестьяне из Избощ. Здесь господа появляются позовники в Городне. И здесь являются позовники лживые. И здесь господа являются рукописания лживые. А переписывают ваше имущество неправильно. И дьяк позовничий и рукописания лживые творятся. Печатал (дьяк). И в Парфе рукописания. А крестьяне ваши вам своим господам челом бьют»[201].

По мнению А. В. Арциховского, наложение печатей совершается, вероятно, ради вымогательства, лживые «позовники» – самозванцы. Слово «печатале» говорит об опечатывании какого-то имущества. «Здесь они выехали на промысел целым коллективом, взяв с собой дьяка»[202]. Сходной точки зрения придерживается и В. Л. Янин: «Приставы опечатывают имущество, предъявляя рукописания, т.е. какие-то официальные грамоты, на которых они основывались в своих действиях. Но эти рукописания лживые, подложные, подложные и сами приставы. Они организовались в жульническую артель, захватили с собой печати и грабят»[203]. В. Л. Янин, отмечая, что приведенная грамота датируется при помощи дендрохронологии 1424–1446 гг., связал ее со следующим известием Новгородской Первой летописи под 1445 г.[204]: «А в то же время не бе в Новегороде правды и правого суда и въсташа ябетницы, изнарядиша четы и обеты и целования на неправду и начаша грабити по селам и по волостем и по городу и беяхом и поруганье суседом сущим окрест нас и бе по волости изъежа велика и боры и клятвы всими людьми на старейшины наша и на град наш, зане не бе в нас милости и суда права»[205]. Летописные «ябетники» выступают не как клеветники, а скорее как разбойники.

Cведения о «ябедничестве» новгородских берестяной грамоты и Летописи дополняются известием Смоленского привилея 1505 г.: «Такеж клали перед нами третий лист отца нашого короля его милости, который его милость писал до пана Миколаяж Радивиловича о кривдах и новинах, которые месту Смоленскому часу его держания делалися. На первей, что ся тычет (касается) ябедников, которые ходечи по месту людей соромотят и боем клепают и заряживают заряды великие и коли хто бою, а любо и зарядов оттяжется от того, пересуды великии на них наместники и окольничии в оный час бирывали, ино в том своем листе его милость писал, которые бы ябедники людей дармо клепали боем, а любо заряды великие закладали, а пришодши на суд, то ся не доищут ни бою ни зарядов, абы тих ябедников винами карано подле их заслуги, который будет чого заслужил»[206]. О «ябедничестве» как о преступлении, связанном с подделкой документов и ложным обвинением, писал, ссылаясь на Смоленский привилей, еще М. Т. Каченовский[207].

Ясна связь «ябедников» с обвинением, но теперь уже ложным: «людей соромотят». Если в берестяной грамоте упоминаются лживые рукописания, то в привилее также фигурируют какие-то документы («заряды»). Как в Cмоленском привилее, так и в Новгородской летописи говорится, что ябедники совершали насильственные действия.

Таким образом, «ябедничество» смыкается с откровенным разбоем. Надо полагать, что именно поэтому в Судебнике 1497 г. оно стоит в одном ряду с «лихими делами». В этой связи интересно отметить, что cходно с Судебником 1497 г. подобное преступление классифицирует и Законник Стефана Душана в ст. 167 «о потворе» (о мошенничестве): «Аще се обрете кои любо потворьник, и ище кога потворомь лъжомь и обезомь, таковы да се каже како тать и гоусарь» («Если кто-либо мошенник и ищет на ком-либо обманом ложью и клеветою, таковой да будет наказан как вор и разбойник»)[208].

«Ябедничество» представляется особым видом корыстного преступления сродни мошенничеству, а также злостному вымогательству, сопряженному нередко с откровенным насилием и ложными обвинениями. Корыстный мотив присутствует и в «осочене» I Литовского Статута: «А шло бы о горло або о имене»[209]. То, что ябедничество было именно корыстным преступлением, подтверждается и поговоркой, приведенной В. И. Далем: «Лучше нищий праведный, чем богач ябедный»[210].

«Ябедничество», вероятно, являлось «профессиональным» занятием.

В связи с упоминанием в комплексе с «ябедничеством» ложных документов необходимо отметить, что I Литовский Статут, наказывающий мягко за государственные преступления, сурово (сожжением!) карает тех, кто подделывает, а также заведомо использует официальные «листы и печати»[211], что можно соотнести со смертной казнью за «ябедничество» Судебника 1497 г.

Подделка актов и печатей – неотъемлемая часть мошеннических действий по русскому праву[212]. Характерно, что во многих законодательных памятниках «ябедничество» и подделка документов тесно связаны.

Приведем примеры.

Судебник 1550 г. упоминает «…или ябедничество или подписку или иное лихое дело…», в Уставной земской грамоте волостей Малой Пенежки выйской и Суры Двинского уезда указывает на «…ябедников, подпищиков, кто учнет ябедничать или руки подписывать…», в Стоглаве говорится: «…и нарядных дел с ябедники не было же…»[213]

Судебник 1497 г. относит «ябедников» к «лихим людям». Понятие «лихо» означало на Руси беду в широком смысле, разорение, крупный материальный ущерб[214]. Примечательно, что замена «т» на «д» в слове «ябетник» произошла, по мнению филологов, под влиянием слова «беда»[215]. В понимании того времени «лихие люди» – это преступники-рецидивисты, систематически занимающиеся преступным промыслом; в правосознании «лихие люди» мыслились как антагонисты всего государственного уклада, они вне общества, вне православной правды, они несовместимы с русской жизнью в широком понимании, что отразилось в пословице: «лихие люди – ненавистники добру»[216].

В целом же появление такого преступления, как «ябедничество», и в восточнорусских, и в западнорусских землях свидетельствует, на наш взгляд, о параллельном развитии и сходных кризисных явлениях в правоотношениях. «Осочене» I Литовского Статута следует понимать не только лишь как наказание за клевету, связанное с оживлением римского права в эпоху Возрождения[217], но и соотнести с восточнорусским «ябедничеством».

«Ябедничество» не являлось исключительно лишь новгородским явлением, но весьма красноречивое свидетельство новгородского летописца дает основания предположить, что оно пустило глубокие корни в Новгородской республике и приняло там наиболее грубые, насильственные формы. О. В. Мартышин полагает, что «ябедничество» как уголовное преступление с ответственностью за это деяние оформилось еще до падения новгородской независимости. По мнению автора, «тон летописи позволяет предположить, что ябедничество подвергалось не одному только моральному осуждению»[218].

Вообще же, в Новгородской земле к моменту падения ее независимости широкое распространение получили различные противоправные явления. В 1475 г. великий князь Иван Васильевич предпринял мирный поход на Новгород и в ноябре того же года во время «городищенского стояния» судил суд как глава единого Русского государства[219]. Быть может, как судебный прецедент «ябедничество» и возникло именно во время «городищенского стояния», а впоследствии было внесено кодификаторами в первый общерусский Судебник.

Наши изыскания позволяют выдвинуть ряд новых положений.

Во-первых, деятельность славянских «соков» находит близкие аналогии с функциями древних англосаксонских «шерифов». Как представляется, необходим более глубокий сравнительный анализ институтов средневековых «шерифов» и «соков».

Во-вторых, можно предполагать, что древнерусские «ябедники» были не только лишь княжескими должностными лицами, но выполняли также роль частных поверенных, представителей сторон, являлись общинными должностными лицами.

В-третьих, «ябедничество» Судебника 1497 г. представляется особым видом уголовного преступления[220], а именно вымогательством, грабежом, разбоем, сопряженным с ложным обвинением, откровенным насилием, а также подделкой документов. Именно поэтому в Судебнике «ябедничество» стоит в одном ряду с другими «лихими делами» и карается смертной казнью[221].

C обвинением и судом связан и термин «извод» Русской Правды. Статья 15 (Кр. ред.) говорит об «изводе пред 12 человека». «Извод» известен и Псковской Судной грамоте. Ст. 54 памятника гласит: «А штобы и по суду или у креста поставить своего истца у кого купил, ино суд с тем человеком, кто искал, а тот прорка (порука) кто извод поставил»[222].

I Литовскому Статуту известен термин «звод», употребленный единожды в ст. 11, р. III «О звод шляхетства», устанавливающей порядок принадлежности к шляхетскому сословию. Способом доказательства является присяга: «И мают тые бояре, которых он поставить, при нем присягнути иж он есть з роду шляхтич»[223]. «Доказать» здесь значит «вывести»: «…мает при нем присягнути, иж есть з роду шляхтич; тыми ся мает вывести», «вывести перед врадом (судом) шляхетство свое»[224]. Глагол «вывести» в значении «доказать» употребляется в I Статуте неоднократно.

В Псковской Судной грамоте широко распространен глагол «извести». Так, например: «О лешеи земли будет суд, а положат грамоты и двои на одну землю, а зайдут грамоты за грамоты, а истца оба возьмут межников, да оба изведуться по своим грамотам, да перед господою ставши межником межничество сьимут ино им присужати поле»[225].

«Извести» в Грамоте по смысловому значению означает «доказать». Такого мнения о глаголе «извести» Псковской Судной грамоты придерживался В. О. Ключевский[226].

Итак, «извод» Псковской Судной грамоты, как и «звод» I Литовского Статута, несет на себе признаки оправдательной присяги («у креста поставить своего истца»). По Грамоте снявший с себя подозрения становится поручителем в том, что новый ответчик явится в суд («а тот порука кто извод поставил»)[227]. «Извод» – «звод» Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута подтверждает точку зрения на «извод» Русской Правды как институт, связанный с соприсяжничеством, коллективной оправдательной присягой.

«Извод» как понятие, тождественное своду, выступает в Двинской уставной грамоте: «А кто у кого познает, что татебное, он с себя сведет до десяти изводов… нолны до чеклого татя…»[228]. Однако можно допустить, что здесь допущена ошибка по причине сходства этих терминов.

Русская Правда гласит: «Аже где взыщет на друзе проче, а он ся запирати почнеть, то ити ему на извод пред 12 человека (мужа); да аще будет обидя не вдал будет достоино ему свои скот, а за обиду 3 гривне»[229].

«Извод» Русской Правды, по мнению Я. Н. Щапова и Н. Л. Рубинштейна, связан с древнейшим общинным судом[230].

По мысли Я. Н. Щапова, судебный орган, называемый «изводом», состоял из двенадцати человек, вероятно, глав семей, а следовательно, древнерусская община представляла собой соседскую организацию, состоящую из семи–двенадцати и более семей[231]. Принимая точку зрения Я. Н. Щапова на «извод» как общинный судебный орган, нельзя согласиться с утверждением о том, что древнерусская община состояла из семи–двенадцати и более семей. Число двенадцать нельзя связывать с числом семей, дворов, входивших в территориальную соседскую или кровнородственную общину. Это число, будучи «классическим» числом присяжных, связано с соприсяжничеством у многих народов.

Приведем примеры.

В раннесредневековой Норвегии в общинном суде решающую роль играло свидетельство двенадцати «хольдов». Если не находили «хольдов», то их заменяли «бондами»[232]. В Швеции известна коллегия «12 мужей, которые с незапамятных времен помогали судоговорению в качестве голоса народа»[233].

Чрезвычайно важно отметить, что одно из постановлений шведского Закона Вестьетов XIII в. тождественно положению ст. 15 Русской Правды об «изводе»: «Если кто требует с другого долг, тогда он должен призвать его соседей, позволить им присутствовать и слышать, что он требует с него долг. Тогда он может взять с него залог позже, если он хочет. Если у него есть долг, который нужно требовать, тогда он может требовать его законно, как говорит закон. [Он должен возместить долг] и принести клятву, если они сошлись во мнениях, что у него нет больше того, что следует возмещать. Если он отрицает и говорит, что у него нет долга, который он должен ему возместить, тогда он должен клясться с двенадцатью людьми, что у него нет долга, чтобы ему возмещать, или какого-либо дара, чтобы отплатить. Если он не является по вызову, то платит 16 эртугов три раза и возвращает долг. Залог нужно освобождать с долгом и клятвой двенадцати людей»[234] (ст. 7. «Глава о беззакониях»). Вероятным источником данных норм Русской Правды и Закона Вестьетов могли послужить нормы обычного права.

В сербской грамоте 1354 г. Стефан Душан поручает «12 добрым старцам» провести границы монастырского выгона: «И посла царьство ми судию паробька да имь освободи одь станыкь и одь конюхь забель црьковнии понорьць и кроушь чицоу и Лабаикево, да нагю одь Ораховци ВI старьць добрихь чловек…»[235] Законник Стефана Душана в ст. 153 определяет количество «поротцев» для рассмотрения судебных тяжб: для больших дел – 24 человека, меньших – 12 человек, самых маленьких – 6 человек. Обвинение или оправдание происходило большинством голосов; присягнуть должно было большинство от этого количества. К соприсяжничеству у сербов допускались и женщины[236].

Cоприсяжничество – «поротье» 12 присяжных известно и другим южнославянским памятникам права. Об этом свидетельствует, составленный около 1388 г. Статут острова Крка, в котором, в частности, говорится: «ведоки да она има присегци само 12», «га мози га ротити само 12»[237]. Винодольский Закон в ст. 11 «О татьбе и насилии» также предусматривает оправдательную присягу двенадцати человек: «Ако свидоци онде нису има присеhи ки таи самодванадесете, а то ако се учини тако в ночи тако ва дне». («Когда свидетелей там нет, отрицающий должени присягнуть сам – 12, случись это ночью или днем»)[238]. По Полицкому Cтатуту обвиненный в краже, доказывая свою невиновность, требует назначить «поротье сам – 12»[239]. Cтатья 17 а) памятника говорит также о том, что «поротити има по закону само – два – на десете»[240].

В Чехии второй половины XIII в. существовала коллегия «двенадцати панов» для вынесения приговора[241].

По нормам обычного права албанцев XVIII–XIX вв.: «Если девушка, которая забеременела вне брака, указывает на кого-то как на виновника, а тот не признается, в этом случае назначают 12 человек из племени, чтобы они его оправдали, и если они поклянутся, что он не имел сношений с той девушкой, он считается оправданным, а если они не могут поклясться, тогда он признается в этом деле виновным». Или же: «Если у албанца украли что-либо и он подозревает в этом кого-либо, он требует, чтобы подозреваемого оправдали люди из его братства, то есть чтобы они поклялись в церкви, что он не крал той вещи, а присягающих избирает тот, у кого украдена вещь; если эти люди поклянутся, тот, кто был под подозрением, будет оправдан, а если за него не могли поклясться, тогда он должен платить, если даже в действительности не брал вещи»[242].

В Германии XVI в. «суд длинных копий» у ландскнехтов существовал параллельно с обычным судом, осуществлявшимся судебным старшиной и судом 12 постоянных судей[243].

У раннесредневековых англосаксов судебным органом, состоявшим из общинных представителей, была коллегия 12 старших тэнов (yldestan thegnas). Они приносили клятву в том, что «не осудят невиновного, не сокроют преступника»[244]. В компетенции коллегии тэнов также было рассмотрение мелких судебных дел, преследование и арест преступника, сбор некоторых судебных штрафов, исполнение отдельных административных функций[245].

Спорным представляется взгляд на «извод» Л. В. Милова, который пишет: «“Извод пред 12 человека” Правды Ярослава еще имел скорее всего, мужей в качестве особой категории послухов – “послухатаев”, т.е. людей, ведущих следствие и даже решающих судебные дела. Но… к концу X в. этот процессуальный институт под воздействием активизирующихся механизмов княжеской власти уже исчезал»[246].

Как явствует из приведенных материалов, видоизменившись, «извод» Русской Правды сохранил жизнеспособность и в Псковской земле, и в землях Великого княжества Литовского. Ф. И. Леонтович писал о «зводе» соседей на «копах» – «копных» судах в русских землях Великого княжества, о «литовской копе», состоявшей из двенадцати присяжных «мужей – копников»[247]. «Извод» действовал и в восточнорусских землях. Так, в относящемся к 1484–1485 гг. «Докончании великого князя Ивана Васильевича с великим князем тверским Михаилом Борисовичем» говорится: «А татя, розбойника, грабежчика, душегубца, где имут, тут судят. [А учнет] ся прости на извод, ино ег(о) на извод пустити»[248]. «Извод» выступает здесь как особый, вероятно, независимый от великокняжеской администрации, судебный орган. По мнению В. А. Кучкина, перечисленным в «Докончании» категориям преступников «…предоставлялось право на извод, и в таком случае они могли при суде требовать опроса свидетелей»[249].

Древнерусский «извод», «извод» Русской Правды, по-видимому, уходит корнями в общинные отношения и относится к общинным правовым институтам. По мысли Ю. Г. Алексеева, «при любом понимании роли коллегии на изводе не возникает сомнения в том, что само ее существование – проявление действенной, существенной роли общины – первичной ячейки раннесредневекового общества во всей Европе – у сербов и датчан, византийцев, салических франков, англосаксов и русских»[250].

Н. А. Максимейко полагал, что «извод» Русской Правды состоял из свидетелей и не являлся судебной коллегией[251]. Однако в некоторых сербских памятниках соприсяжники-поротцы прямо именуются «судьями»[252].

По мнению Н. Л. Рубинштейна, функциями «извода» были и свидетельство, и приговор, но главным образом коллегия «извода» выступала в качестве свидетелей доброй веры[253].

А. А. Зимин писал, что «извод» Правды – это «древний суд старейшин»[254]. Автор полагал также, что «извод» мог быть промежуточной стадией «свода» Русской Правды[255]. Интересно отметить, что данное предположение соотносится со ст. 193 Законника Стефана Душана, определяющей порядок ведения «свода»: если обвиняемый скажет, что вещь он «купил в чужой земле», то «…да оправе доушевьници от глобе, ако ли га неоправе доушевьницы, да плати зь глобом» («да оправдают его присяжные от пени, если же не оправдают его присяжные да платит с пенею»)[256].

I Литовскому Статуту известен и термин «довод» в значении «доказательство». «Довод» хорошо известен и восточнорусским памятникам права. Отмечалось, что это слово известно в ранний период у поляков и чехов, тогда как в древнерусских домонгольских источниках «довод» не встречается и появляется в восточнославянской письменности поздно[257].

Однако глагол «довести» в связи с обвинением встречается в новгородской берестяной грамоте № 531 (рубеж XII–XIII вв.): «Еси возложило то слово тако доведи», т.е. «обвинил – докажи»[258].

1.3. Головщина, бой, разбой, наход, грабеж

Эти термины относятся к уголовному праву и обозначают уголовные преступления.

Русской Правде известен термин «головничество» в значении штрафа за убийство. Ф. И. Леонтович считал «головщину» I Литовского Статута дальнейшим развитием института «головничества» Правды[259].

«Головщина» известна и Псковской Судной грамоте, причем под «головщиной» как Грамота, так и Статут понимают не только штраф за убийство, но и собственно убийство[260].

Приведем примеры.

Статья 96 Псковской Судной грамоты гласит: «А где учинится головщина, а доличат коего головника, ино князю на головниках взять рубль продажи»[261].

I Литовский Статут в ст. 1, р. VII, в частности, говорит, что «…головщина з ыменя его близким забитого маеть быти плачона», ст. 16 этого же раздела устанавливает: если тот, на кого напали «а веджо так, иж тую головщину вчинил, боронячи живота своего за початком того забитого, от вины и от головщины прожен»[262].

Можно думать, что Псковская Судная грамота к убийству относит не только умышленное убийство, но и лишение жизни, последовавшее в результате побоев или нанесения телесных повреждений[263]. Ст. 26 Грамоты предусматривает, что истец при доставке ответчика в суд бьет его и мучает: «А учинит головщину, быти ему самому в головщине»[264]. Нанесение побоев, телесных повреждений и в Пcковcкой Судной грамоте, и в I Литовском Статуте называется «боем». «Бой» по Псковской Судной грамоте – преступление против личности человека, рассматриваемое как отдельно, так и в сочетании с «грабежом»[265].

I Литовский Статут рассматривает «бой» как отдельно, так и совместно с «грабежом» и «гвалтом»[266].

Ст. 1 Псковской Судной грамоты выделяет такие преступления как «разбой», «наход», «грабеж», относя их к компетенции «княжего суда»[267].

Первое из этих преступлений известно как Русской Правде, так и Статуту. Правда отличает «разбой» как неспровоцированное нападение с целью убийства от «убийства в сваде или пиру явлено»[268].

Псковская Судная грамота не дает четкого определения «разбоя». В ст. 1 «разбой» приравнен к «грабежу», в ст. 16 к «бою» и «грабежу», т.е. к злостному избиению, сопряженному с насильственным отнятием имущества. Грамота не разделяет, таким образом, четко «разбой» и «грабеж»[269].

«Разбой» I Литовского Статута совершается на дороге. При этом доказательством служат «раны» потерпевшего. Если ранение сопровождалось отнятием имущества, то разбойника карали смертью, если же захвата имущества не происходило, то «разбойник» должен «раны ему платити», но смертной казни уже не подлежит[270].

Если Русская Правда назначает за «разбой» «высшую меру наказания» – «поток и разграбление», то по Псковской Судной грамоте виновный платит «продажу» князю.

Н. А. Максимейко отметил, что в числе преступлений Литовского Статута есть преступления неизвестные Русской Правде, и в частности «наход»[271]. Псковская Судная грамота только лишь упоминает «наход», не раскрывая сути этого преступления. В XIX в. И. Энгельман объяснял «наход» Грамоты как нападение с целью грабежа, покушение на грабеж[272]. Мнения о «находе» Псковской Судной грамоты как нападении с целью грабежа придерживался и В. О. Ключевский[273].

М. А. Брицын писал, что слово «наход» распространено в псковских и белорусских говорах[274].

I Литовский Статут посвящает «находу» отдельную ст. 16. р. II. «О обороне земской». Статья имеет название «О наход або гвалт военный» и говорит следующее: «А если бы хто, будучи на службе нашой, на войне нашол один на другого на обоз або на стан кгвалтом, а ранил або вдарил кого, таковый кгвалтовник горло тратит»[275]. Под «находом» здесь можно также понимать нападение с целью грабежа. Если по Статуту «наход» карается смертной казнью, то Грамота наказывает за одноименное преступление довольно мягко[276].

По мнению Ю. Г. Алексеева, решающее значение для понимания псковского «находа» имеет текст главы 29, зачала 17 древнерусского перевода Эклоги. Эта глава в древнерусском переводе озаглавлена «О творящих нахождения и залоги приемлющих». «Нахождения» – это и есть самоуправные нападения[277].

I Литовский Статут знает также термины «наезд», «наездка», «наехал», которые обозначают самоуправные нападения, совершаемые шляхтой. Так, ст. 13 р. II Статута говорит о случае, когда шляхтич, «…едучи на войну», «…наеждчал на дом або гумна»; наказание при этом определяет мягкое («…то за каждым своим наездом мает кгвалт платити»), ст. 6. р. VI упоминает «кгвалт и наездку домовую», ст. 1, 2, р. VII карает того, кто «наехал на дом», уже смертной казнью, ст. 5 р. VII говорит о «наезде» на «имене» и «подданых», ст. 19 о том, «хто бы на чие село наславши, або сам наехавши побил и поранил и пограбил», причем наказывает преступление мягко – уплатой «гвалта»[278].

Если по Псковской Судной грамоте «наход» отнесен к компетенции «княжего суда», то в Судебнике Казимира «наезд», как особо злостное преступление, относится к компетенции суда великого князя и рады[279].

Это подтверждает предположение, что термин «наход» Псковской Судной грамоты, как и «наезд» Новгородской Судной грамоты, – обозначение вооруженной борьбы между частными собственниками за их владения[280].

По Новгородской Судной грамоте «наезд», так же как и в I Литовском Статуте, – самоуправное нападение с целью завладения земельной собственностью: «А кому будет о земле дело, о селе, или о дву, или болши, или менши: ино ему до суда на землю не наезщать, ни людей своих не насылать, а о земле послати к суду»[281].

В Великом княжестве Литовском, после поглощения западнорусских земель Польшей, такого рода самоуправные нападения стали «хроническим недугом общественной жизни»[282].

Подобные противоправные действия известны и в других славянских странах: властельские «наезды» в Сербии, шляхетские «наезды» в Чехии и Польше[283]. Так, в польской «Великой хронике» читаем: «Было в Польском королевстве право, одобренное авторитетом древнего установления, чтобы любой знатный, отправившись торжественно в путь, насильственно разграблял амбары и житницы бедняков, отбирал бы у них продовольствие для того, чтобы кормить своих лошадей»[284]. Примечательно, что Законник Стефана Душана, подобно I Литовскому Статуту, рассматривает «наезд» в комплексе с насилием: «А коли кога обрете наезда или сила…»[285] В Статуте насилие обозначается термином «кгвалт» (от нем. Gewalt – насилие). «Наезд» встречается и в Полицком Статуте. В статье, озаглавленной «Од женьского наеахиванья на човика», речь идет о женщине, которая набросилась на мужчину (человека) с руганью, т.е. о простом нападении[286]. Можно предположить, что изначально термины «наезд», «наход» означали обычное нападение, а уже впоследствии – особый вид преступления. По В. И. Далю, «наход», «нахождение» – простое нападение[287].

Новгородская Судная грамота рассматривает «наезд» в комплексе с грабежом: «А кто на ком поищет наезда, ино судити наперед наезд и грабеж, а о земле после суд…», «А кои истець похочет искать наезда или грабежа и земли вдруг…»[288].

Сходство постановлений Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута о грабеже, как указывалось выше, отмечал В. А. Мацейовский. В V томе своего труда он пишет: «Псковский Статут[289] обращает внимание на то, где совершен грабеж: на торгу, на улице, на пиру. Побои, если они имели при этом место, не принимаются во внимание вовсе, разве что об этом поступила жалоба при разбирательстве судебного дела. Доказательство производилось посредством свидетелей либо судебным поединком. За грабеж считалось, так же как и в Статуте Литовском, изъятие вещи, совершенное в присутствии пристава, но без предоставления прежде доказательств, что тот, чья вещь захвачена, является должником. Статут Литовский также спрашивает, совершен ли грабеж в публичном месте; на торгу, при церкви и т.п.»[290].

В. А. Мацейовский, как следует полагать, сравнивал положения I Литовского Статута со ст. 26 и 67 Псковской Судной грамоты. Ст. 27 Грамоты начинается словами: «А где учинится бой у торгу или на улице в селе на волости, а грабежу не будет…» Вторая часть этой статьи говорит еще и о случае, когда потерпевший обвинит своего обидчика еще и в грабеже[291].

Данная статья перекликается со ст. 3, р. XII «О грабежи и о навязки» I Литовского Статута, гласящей: «Хто бы под шляхтичем або под шляхтянкою грабеж вчинил: кони побрал, або на торгу, або на поли, або в пиру, а хотя бы бою жадного не вчинил…»[292]. Ст. 5, р. XII рассматривает случай «естли бы шляхтич чиих мужиков пограбил на торгу або при церкви або на поли…»[293]. Надо полагать, что Псковская Судная грамота и Статут принимают во внимание публичность совершаемого грабежа, поскольку это облегчает его доказательство – преступление видело множество людей.

I Литовский Статут называет захват имущества не на основании судебного решения и без участия должностных лиц – «грабежом безврадным», т.е. «бессудным». Статут боролся с «бессудным грабежом»; самовольному грабежу посвящено в нем немало постановлений[294]. По Статуту «грабеж» чаще, чем преступление, выступает как «мера конфискации» по решению суда[295]. Наиболее ярко это положение иллюстрирует ст. 36, р. VI I Литовского Статута, озаглавленная «Естли што на ком судьи обчыи присудят мают грабити воземши вижа». Вижи «мают того пограбити и тот грабеж дати тому, кому што присудят»[296]. Ст. 67 Грамоты запрещает самоуправство истца, приехавшего вместе с приставом и пожелавшего взять силою что-либо из имущества ответчика за долги: «А истец, приехав с приставом, а возьмет, что за свой долг силою не утяжет своего истца ино быти ему у грабежу, а грабеж судить рублем и приставное платит виноватому»[297].

Тождественное постановление находим в Законнике Стефана Душана: «Если кто, что свое узнает и захватит силою, да платит как вор и разбойник»[298]. По обычному праву албанцев, «грабитель – тот, кто открыто, при помощи насилия отбирает что-либо у своего должника»[299]. Подобное «восстановление нарушенного права» было присуще и народам Кавказа[300]. Разумеется, здесь не может быть речи о заимствовании. Все это лишь подтверждает тот факт, что у народов, стоящих на одном уровне развития, встречаются поразительно схожие правовые нормы. В отличие от мести при подобных «грабежах» «обиженная сторона уже не имеет в виду нанести контрущерб, не руководится идеей возмездия, а, напротив, стремится возместить себе потерянное благо силой, взяв у противника такое же благо или его компенсацию»[301].

В I Литовском Статуте для обозначения грабежа как преступления широко распространен другой термин – «лупа», «лупеж». В Полицком Статуте эти термины означают воровство, у чехов также грабеж, вообще же встречаются у всех славян[302].

«Грабеж» как наказание в I Литовском Статуте восходит, по-видимому, к «грабежу и потоку» Русской Правды. «Поток и разграбление» Правды – это изгнание с конфискацией имущества. Такое наказание за наиболее тяжкие преступления известно многим народам. Уничтожение или конфискация имущества производились с тем, чтобы преступника больше ничего не связывало с обществом. Так, по обычному праву осетин семейные воры изгонялись, а их имущество уничтожалось, что ускоряло уход[303].

Одно и то же название для преступления и наказания характерно для древнего и средневекового права многих народов[304]. Первично, разумеется, преступление. В отношении же грабежа можно предположить, что он проделал эволюцию от наказания Русской Правды к преступлению, в качестве которого мы знаем грабеж и сегодня.

Древнейший «грабеж», видимо, производился пострадавшей стороной или общиной. Постепенно, с усилением в праве государственных начал, «грабеж», производимый пострадавшей стороной самочинно, без санкции судебной власти и без участия судебных должностных, стал рассматриваться уже как преступление.

«Бессудный грабеж» Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута – это отголосок тех более древних отношений, при которых «органом правосудия является сам обиженный и за ним стоит или его община, или другая власть»[305]. До появления I Литовского Статута самовольный грабеж не всегда считался правонарушением[306].

Приведем положения Русской Правды о «грабеже». Cт. 7 (Пр. ред.) гласит: «Оже станеть без вины на разбои. Будет ли стал на разбой без всякоя свады, то за разбойника дюди не платять, но выдадять и всего с женою и с детми на поток и на разграбление»[307].

Статья 79 Русской Правды «О гумне» предписывает совершить над преступником «поток» по воле князя и в пользу княжеской власти: «Аже зажгуть гумно, то на поток, на грабеж дом его, переди погубу исплатившю, а в проце князю поточити и; тако же, аже кто двор зажьжет»[308].

Таким образом, уже во времена Правды «грабеж» как наказание осуществлялся от имени и в пользу государственной власти. В связи с этим интересно отметить, что Винодольский Закон содержит понятие мести («мащенье»), выcтупающее иногда как наказание, производимое с санкции государства. Так, по отношению к предателю, изменнику Закон говорит, что князь имеет власть над ним и его имуществом, чтобы совершить наказание данного преступника по своей воле («учинити мащенье зврху нега на свою волу»)[309]. Ф. И. Леонтович считал «мащенье» Винодольского Закона тождественным «потоку» Русской Правды[310].

Статья 30 (Пр. ред., Троицк. cпис.) Русской Правды гласит: «Аще будет коневыи тать, выдати князю на поток: паки ли будет клетный тать, то 3 гривны платити ему»[311]. «Коневой тать» также выдается на «поток» князю. Как пережиточное явление в форме саморасправы с конокрадом, происходившей всенародно, «поток и разграбление» бытовало, как отмечал Б. И. Сыромятников, вплоть до начала XX в.[312]

Самуправный «поток и разграбление» законодательно запрещает Законник Стефана Душана, ст. 145 которого «О беглеце» постановляет: «Если властелин или властелич будет уличен как другой какой (преступник) моего царства и если окрестные села и жупы восстанут на грабеж его дома и его имущества («оустану на грабление окольна села и жоупа на негову коукю и на еговь добитькь»), что он оставил, те, которые это сделают, да будут наказаны как изменники моего царства»[313]. Можно предполагать, что такое «грабление» являлось нормой живого, обычного права. Подвергаемое «граблению» имущество принадлежит здесь преступнику – властелину (властеличу), по-видимому, cбежавшему или изгнанному за совершенное преступление. Это напоминает те древние отношения, при которых преступник изгонялся из сообщества, «лишался мира», становясь «изгоем», «извергом». В качестве субъекта, «восстанавливающего справедливость», в Законнике выступает не отдельное лицо, но целая община (жупа, село).

Следует отметить, что по Законнику Стефана Душана «грабеж» совершался также и с санкции государственной власти, причем разграблению подвергалась целое «село». Cт. 146 Законника «О разбойнике и воре», в частности, говорит: «Оу коем се селе наге тать или гоусарь този село да се распе» («В котором селе найдется вор или разбойник, то село да будет разграблено»)[314]. Здесь можно говорить о синтезе архаичного «потока и разграбления» и института круговой поруки, коренящегося в общинно-родовых отношениях. В целом же и в восточнославянских и в южнославянских памятниках права заметно стремление законодателя пресечь самоуправный «грабеж», поставить архаичный «поток и разграбление» на службу государственным интересам.

1.4. Пенязи

Псковская Судная грамота употребляет для обозначения денег термин «пенязи». «А кто кому заклад положит в пенезех что любо, а по том времени имет пенези отдавати», – устанавливает ст. 107 памятника[315]. Это единственное употребление термина «пенязи» в Грамоте; господствующими для обозначения денег являются термины «серебро», «серебрецо». В I Литовском Статуте термин «пенязи» является единственным для обозначения денег.

О «пенязях» псковский летописец извещает под 6917 (1409) г.: «…того же лета во Пскове отложиша кунами торговати и от толе начаша пенязми торговати»[316]. Под 6917 (1424) г. читаем: «…того же лета псковичи отложиша пенязьми торговати и начаша в чисте серебре деньги лити и от толе начаша деньгами торговати[317].

Это свидетельство дополняется новгородской летописью: «…начаша промежи себе лопьци и грошы литовскыми и артуги немечкыми торговати, а куны отложиша…»[318] Речь идет о том, что в Новгороде в этот же период имела хождение как немецкая, так и литовская монета.

Известно, что «куны» – древнейшее общеславянское название монеты[319]. Термин «пенязь» восходит к церковнославянскому языку, в котором «пенязь», «пенязи» обозначали римские динарии. В древнерусских источниках этот термин выступает в значении денег, главным образом иностранных – западноевропейских[320]. Так, в одном из списков договора 1229 г. смоленского князя Мстислава Давидовича с немцами говорится: «Оже бьют волного человека платити за голову 10 гривен серебра и за гривну серебра по 4 гривны кунами или пенязи»[321].

Какая монета обращалась в Пскове под именем «пенязи»?

В XIX в. И. И. Толстой полагал, что это немецкие пфеннинги[322]. Однако следует, по-видимому, понимать литовскую монету, вернее так называемый «пражский грош», прочно завладевший монетным рынком Великого княжества к началу XV в.[323]

Косвенно это свидетельствует о торговых и иных связях между Псковской землей[324] и землями Великого княжества Литовского.

Глава 2

Терминология законодательных памятников и вопросы источниковедения

1. Древнерусское правовое наследие в Великом княжестве Литовском. Русская Правда как возможный источник Псковской Cудной грамоты и I Литовского Статута.

2. Предшествующее законодательство, судебные прецеденты, обычное право как источники Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута. «Национальный вопрос» в источниковедении I Литовского Статута.

3. Псковская Судная грамота и I Литовский Статут в свете памятников славянского права.

Наше исследование было бы неполным без источниковедческой составляющей. Вопросы источниковедения Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута имеют важное значение для предпринятого нами сравнительного анализа терминологии законодательных памятников; выявление общих и родственных терминов побуждает, в свою очередь, выяснить: какая правовая норма могла послужить первоосновой.

Мы не ставим перед собой задачу детального анализа источников Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута в их взаимосвязи – это отдельная и важная исследовательская задача. Настоящий очерк представляет собой попытку обозначить ключевые направления, обобщить изученный материал.

2.1. Древнерусское правовое наследие в Великом княжестве Литовском. Русская Правда как возможный источник Псковской Cудной грамоты и I Литовского Статута

Русская Правда, вероятно, была известна и продолжала действовать в более позднее время в Псковской земле. Ю. Г. Алексеев обратил внимание на то, что Псковская Судная грамота упоминает «головщину» лишь в двух местах – ст. 26 и ст. 96-98, и предположил, что эти статьи представляют собой надстройку над соответствующими нормами Русской Правды, которая продолжала действовать в Псковской республике[325].

Тезис о влиянии Русской Правды на законодательство Великого княжества Литовского и I Литовский Статут, также и на терминологию «литовско-русского права» стал «общим местом» в историографии XIX в.

В советской историографии возобладала точка зрения о том, что «составителям I-го Статута “Русская Правда” вряд ли была известна» и что «по мере того, как “Русская Правда” приходила в забвение, ее нормы сами становились нормами обычного русского, украинского и белорусского права»[326]. Современный исследователь Д. Н. Александров считает ошибочной «установку» о «каком-то влиянии Русской Правды на последующее законодательство русских земель и Литовско-Русского государства»[327].

Н. А. Максимейко допускал (правда, с большей долей осторожности) предположение о том, что Русская Правда была известна составителям I Литовского Статута[328]. Ф. И. Леонтович усматривал «намек» на Русскую Правду в упоминавшейся в договоре великого князя Казимира со Псковом 1440 г. «Великого князя грамоте» или «Княжей грамоте», по которой судились все жители Великого княжества Литовского.[329]

Представляет интерес вопрос: не могла ли Русская Правда повлиять на Статут напрямую, могли ли ее использовать составители I Литовского Статута?

Древнерусское книжное правовое наследие было известно в Великом княжестве Литовском. В качестве примера можно привести Кормчую книгу.

Этот источник (по крайней мере, отдельные его составляющие) применялся в Великом княжестве Литовском и в более позднее время. Так, в 1499 г. великий князь Александр издал привилей (впоследствии неоднократно подтверждаемый), по которому духовенство выводилось из-под юрисдикции светского суда. Духовенство должен был теперь судить только церковный суд на основании Устава (Свитка права) князя Ярослава, списанного с «номаконону восточное церкви»[330]. Данный «Свиток права» совершенно не похож по форме и содержанию на подлинник и представляет особую редакцию без «казни князю», «в рублях грошей широких» и др.[331] В основу западнорусской редакции легла восточнорусская редакция Устава, утвержденная митрополитом Киприаном в Москве в 1402 г.[332] Это свидетельствует о том, что в Великом княжестве Литовском древнерусское правовое наследие перерабатывалось в соответствии с новыми реалиями.

Кормчая Книга могла быть известна составителям I Литовского Статута. Так, ст. 13, р. VI о лишении наследства в случае, если сын или дочь оскорбят своих родителей словом или действием (отражение 115-й Новеллы Юстиниана), предположительно заимствована из Кормчей Книги, под влиянием православного духовенства, принимавшего, возможно, участие в составлении Статута[333].

Ряд списков Кормчей включил в себя Русскую Правду. Такое соединение произошло в Новгороде, в особых условиях новгородского политического устройства, при котором сфера юрисдикции новгородского владыки расширилась настолько, что в нее вошли не только церковные, но и светские дела, однако этого не произошло на юге Руси; в Киевскую Кормчую 1273-1278 гг. и Волынскую Кормчую 1287 г., а также в создававшиеся на их основе Кормчие книги в Великом княжестве Русская Правда включена не была[334].

В связи с вопросом о возможном обращении к Русской Правде при составлении I Литовского Статута интересен документ, относящийся к концу XVI в. и связанный с жизнью и деятельностью князя А. М. Курбского. Этот документ – жалоба Настасьи Вороновецкой, поданная ей в суд 21 октября 1582 г., чему предшествовала следующая история.

9 августа 1582 г. Курбский потребовал к себе в имение Миляновичи своего слугу Вороновецкого. Они о чем-то разговаривали в замке, и в тот же день Вороновецкий поехал к себе домой, но не успел выехать из Миляновичей, как его нагнал и застрелил из ружья слуга Курбского Постник Туровецкий. После этого Курбский заточил жену Вороновецкого Настасью и отобрал принадлежавшее ей имущество[335], о чем она и подала жалобу в суд. В этом судебном иске Настасья оценивает отобранное имущество и среди прочих вещей упоминает: «…книг великих дванадцать коштовали тридцать осьм злотых полских, статут руский за две копе грошей литовских…»[336]

Что скрывается за наименованием «статут русский»?

Возможно, что это известный на Волыне перевод Вислицкого Статута, сделанный для тех земель Великого княжества Литовского, которые уже со времен Казимира вошли в состав Короны (Галиция, часть Волыни, Подолия). Ф. И. Леонтович отмечал архаичность языка этих переводов, наличие в них терминов, слов и целых выражений Русской Правды[337], что также может свидетельствовать в пользу того, что Правда могла быть известной в Великом княжестве Литовского в более позднее время. Однако, на наш взгляд, вполне допустимо и предположение о том, что термин «статут русский» судебной жалобы Настасьи Вороновецкой мог обозначать Русскую Правду.

2.2. Предшествующее законодательство, судебные прецеденты, обычное право как источники Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута. «Национальный вопрос» в источниковедении I Литовского Статута

Псковская Судная грамота, в отличие от I Литовского Статута, называет свои источники, упоминая в качестве таковых, в частности, «княж Александра и Константина грамоты». О том, что это за «грамоты», каково их место и значение в своде псковских законов, можно судить лишь на основании скупых свидетельств. «Княж Александра грамота», по-видимому, была дана Пскову Александром Невским[338]. Известно также, что в 1471 г. великий князь Иван Васильевич указывал, что этих «грамот» в Пскове не имеется[339].

По мнению И. Д. Беляева, главным источником псковского законодательства являлось вече; княжьи грамоты имели второстепенное значение. Возможно, это документы договорного характера между князьями и Псковом, в которых могли быть обозначены права князей как судей, судебные пошлины и т.п.[340]

К достатутовым законодательным источникам Великого княжества Литовского относятся земские привилеи, а также Судебник Казимира 1468 г. Земские привилеи носили названия «уставы», «уставные грамоты», «ухвалы», «листы» и издавались начиная с XIV в. как отдельным сословиям, так (начиная с XV в.) отдельным территориям: городам, землям, поветам. Такое положение получило в историографии емкое определение – «правовой сепаратизм»[341].

Земские привилеи использовались составителями I Литовского Статута в кодификационной работе, повлияв главным образом на первые разделы и так называемое «шляхетское право»[342]. По некоторым статьям привилеев, почти дословно скопированным авторами Статута, удалось даже выправить вкравшиеся в его списки ошибки[343].

Судебник Казимира 1468 г. рассматривается в историографии двояко. Согласно одной точке зрения Судебник является первым общегосударственным законом Великого княжества Литовского. Так, Н. А. Максимейко считал Судебник неудавшейся попыткой создания общего кодекса для всех земель Литвы[344]. «Первым Литовским Судебником» назван этот памятник права в работе Ф. Чарнецкого[345].

Сходной точки зрения придерживались и представители советской историографии[346].

Противоположная позиция: Судебник – закон, носящий местный характер. Так рассматривал Судебник Казимира еще В. А. Мацейовский, называвший его «белорусским Статутом» и полагавший, что эта «устава» была издана для земель «Белой Руси»[347]. Сомнение в общегосударственном характере вызывает и то, что название Судебник совершенно нетипично для литовских документов того времени. В тексте Судебник имеет самоназвание «лист». Формула промульгации Судебника совпадает с формулой промульгации областных привилеев[348].

Суждение о местном характере Судебника Казимира подтверждается и тем, что в 1514 г. сейм просил Сигизмунда дать новые законы, а не исправить старые[349].

Как представляется, ближе к истине мнение о том, что Судебник, возникнув как местный кодекс, впоследствии стал использоваться и в других землях Великого княжества Литовского[350].

Главным содержанием Судебника Казимира является уголовное право. Из 26 статей памятника 19 статей посвящены «татьбе». Вопрос о Судебнике как о возможном источнике I Литовского Статута в историографии решался неоднозначно, хотя исследователи отмечали его влияние на р. XIII[351].

При сопоставлении статей Судебника со статьями I Литовского Статута прямых связей как будто не прослеживается, однако можно говорить об общих принципах и об эволюции уголовного права в землях Великого княжества Литовского[352].

Терминология Судебника Казимира, связанная с «соком» и «сочением», нашла отражение в I Литовском Статуте, о чем говорилось выше.

Помимо привилеев источником «шляхетского права» I Литовского Статута были также решения великокняжеского суда, использовавшего нормы как русского, так и польского права[353]. Происходило это следующим образом. Пострадавший от правонарушения обращался с жалобой в суд. Суд разбирал жалобу и формировал особый письменный акт, который назывался «письмом судовым», «декретом», «выроком», «справой». Суд выносил решения на основании действовавшей юридической нормы. Если судьей был носитель великокняжеской власти, то по данному конкретному случаю он мог установить общую юридическую норму[354].

Судебные прецеденты, по-видимому, нашли отражение и в Псковской Судной грамоте. Так, по мнению М. М. Исаева, ст. 98, посвященная вопросу о преступном и непреступном убийстве, имеет характер типичного прецедента[355].

В качестве второй своей составляющей (помимо грамот Александра и Константина) Грамота называет псковские «пошлины» – местные обычаи; источник этот представляется возможным отнести к основному, преобладающему.

По мысли В. С. Соловьева, исторически сложилось «два основных источника права» – «стихийное творчество народного духа» и «свободная воля отдельных лиц»[356]. Письменное право вырастало из обычая: «на место неписаной живой нормы обычного права являлось письменное установленное право, а вместе с тем слагалось и представление о нарушении права как о нарушении буквы закона»[357]. Основным источником Псковской Судной грамоты в силу вечевого устройства земли была именно «стихийная воля народного духа»[358]. Княжая власть не могла создать особой системы права, отличной от права народного и построенной на иных началах[359]. «Княжое право есть, в сущности, форма и разновидность народного права…»[360] Вместе с тем княжеская власть оказывала определенное воздействие на правовые отношения. Важнейшее проявление княжеской законодательной инициативы (как, например, в Русской Правде) – издание церковных уставов, установление денежных штрафов[361].

Так было не только на Руси; применительно к Чехии XII в. Ф. Ф. Зигель писал: «Юридические обычаи не представляли собой нечто сложившееся, поэтому князь своею уставною деятельностью восполнял обычаи, придавал им определенность и точность»[362].

На вечевое законотворчество указывает ст. 108 Псковской Судной грамоты: «А которой строке пошлинной грамоты нет, и посадником доложить господина Пскова на вечи, да тая строка написать. А которая строка в сей грамоте нелюба будет гоcподину Пскову, ино та строка волно выписать вонь из грамот»[363].

Данное положение Грамоты перекликается со ст. 1, р. VI I Литовского Статута: «А которых бы артикулов не было ещо в тых правах выписано, тогды тое право маеть сужоно быти водлуг старого обычая, а напотом на вальном сойме тот члонок иный, чого потреба вкажеть, маеть уписано быти»[364].

Таким образом, I Литовский Статут, несмотря на примат письменных законов, позволяет отправлять правосудие согласно старому обычаю, в случае если в Статуте не окажется соответствующей статьи.

В достатутовый период правовые отношения Великого княжества Литовского регулировались во многом «земским правом» – юридическими нормами, на основе местных обычаев. Часто ссылается на «земское право» и I Литовский Статут. Так, например, ст. 19, р. VI, озаглавленная «Мещане всих мест за раны и за головщины селяном права мают достояти», гласит: «Тэж уставуем, иж мещане мест наших и духовных и светских, за раны и за головщины людем селяном нашим и подданых наших правом земским мають справедливость чинити»[365]. «Право нашое земли» упоминается уже в «Привилегии евреям Витовта Великого» 1388 г.[366]

О значительном влиянии обычного права на законодательство Великого княжества и Литовские Статуты писал один из первых исследователей И. Данилович[367].

До издания I Литовского Статута для правовой ситуации в Великом княжестве Литовском была характерна осведомленность людей о правовых нормах, их содержании[368]. Широко бытовали правовые афоризмы, как, например, «кождый винный не отказует у праве» (неявка в суд – пригрыш дела), «хто ся на сведомье не шлет, тот речь свою тратит» (отказ от «сведомья» («свода» Русской Правды) – утрата права на вещь (лицо), «хто без пригоды кого сожжет, тот сам огну годен»[369].

По мнению С. Борисенка, в достатутовый период господствовало «старое земское право», которому следует отдать предпочтение как источнику I Литовского Статута[370].

О том, что нормы Псковской Судной грамоты бытовали в форме правовых обычаев, говорит то обстоятельство, что берестяные грамоты XII–XIV вв. наполняют этот памятник права «живым, конкретным содержанием»[371].

В историографии поднимался вопрос о «национальной» принадлежности норм обычного права, послуживших источником I Литовского Статута. Попытаемся осветить эту проблему, оставив в стороне «украинский» и «белорусский» характер Статута[372]. По справедливому замечанию В. И. Пичеты, «в этих спорах, были ли Статуты 1529 и 1566 гг. белорусского или украинского происхождения» присутствуют «наличие национализма и неисторичность»[373].

Основной проблемой, на наш взгляд, является соотношение русского (древнерусского) и литовского права.

В историографии XIX в., как указывалось выше, признавалось своеобразие собственно литовского права и его влияние на законодательство Великого княжества.

Имеет место и иная точка зрения. Так, Н. А. Максимейко полагал, что I Литовский Статут вобрал в себя именно русское обычное право, а собственно Литва, находясь на более низкой ступени развития, не могла оказать влияние на развитие правовых отношений[374]. По мнению Ф. И. Леонтовича, древнейшее литовское право при сходстве жизненного уклада и быта восточных славян и литовцев было тождественно славянскому[375].

Языковое сходство, а также общие черты древнейшей материальной культуры древних славян и предков литовцев наводят исследователей на мысль о том, что некогда существовал период «балто-славянской общности»[376]. Период XI-XIII вв. отмечен взаимопроникновением и взаимообогащением балтийской и славяно-русской культур, что подготавливало почву для образования Литовско-Русского государства[377]. По мысли современного исследователя Великого княжества Литовского А. К. Кравцевича, «началом ВКЛ стал политический союз двух основных региональных сил – восточнославянских городов-государств с некоторыми наиболее сильными вождями балтийских племен»[378].

Вместе с тем выявление в I Литовском Статуте черт собственно литовского права затруднено, поскольку сведения о правовой жизни древней Литвы крайне скудны. Известно, в частности, что в языческой Литве был суд, имелись и тюрьмы[379]. Известны также и литовские законы-предания, связанные с мифическими князьями Вайдевутом и Брутеном. Интересно положение этих законов об убийстве, согласно которому родственники убитого могли или казнить выданного им убийцу, или же пощадить[380]. Этот принцип находит место и в I Литовском Статуте.

В. Т. Пашуто писал, что для восстановления пробелов истории литовского права и политических институтов необходимо привлечение источников по истории пруссов, в частности Помезанской Правды[381].

Насколько правомерен такой подход?

Ведь, например, ст. 104 Помезанской Правды «о братьях» близка ст. 94 Псковской Судной грамоты[382], а многие постановления I Литовского Статута находят соответствие в европейских средневековых законах, коренясь в древнейших общеевропейских обычаях[383].

С другой стороны, между Помезанской Правдой и I Литовским Статутом прослеживается общность: Помезанская Правда в девяти случаях предусматривает ответственность «шеей»[384], что соотносится со Статутом, использующим выражение «за шию выдати».

Отраженной в I Статуте нормой литовского права (отличной от положений права русского) является, по всей видимости, двойная композиция – «навязка» за преступления против женщин[385].

К следам собственно литовского права можно отнести упоминание в I Литовском Статуте «торпоста». Это слово литовского происхождения обозначало какого-то посредника, связанного с институтом добрых людей: «…а торпоста будеть чоловек добрый». Приведем данную ст. 13 «Коли на кого знаки слушные пописаны будуть», р. XIII полностью: «Коли бы на которого чоловека подозреного знаки злодейские пописаны, а тые знаки были бы слушны, а торпоста будеть человек добрыи, таковыи человек маеть быти на мучене выдан[386].

Торпоста (торпостай), как указывают издатели I Литовского Статута, был, по-видимому, пользовавшийся общественным доверием человек, по приглашению потерпевшего присутствовавший при сообщении «соком» о том, что тот видел и знает о совершении обвиняемым преступления. «Торпостай – не должностное лицо, но имел большое значение в судебном процессе по уголовным делам, разрешаемым великокняжеским судом, который в этих делах не производил никаких следственных действий»[387].

Здесь можно говорить о синтезе литовских и русских правовых институтов, литовских и русских правовых обычаев, взаимопроникновении юридических норм.

Как представляется, собственно литовское обычное право оказало на Статут некоторое, однако незначительное влияние; приоритет принадлежит праву русскому, о чем, в частности, и свидетельствует сходство юридической терминологии Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута.

Представляет интерес и вопрос о том, какие факторы способствовали столь длительному сохранению в русских землях Великого княжества Литовского традиций древнерусского права.

По мысли Ю. Бардаха, мощное воздействие оказал «православный фактор» – противостояние в Великом княжестве католичества и православия. Стремясь сохранить самобытность, православные русских земель Литвы противились и изменениям в правовой сфере, введению норм «канонического» и «государственного» права, ревностно отстаивали свой жизненный уклад и обычаи[388]. Это можно охарактеризовать как конфронтацию между правом государственным и «живым правом общественным»[389].

Под правом государственным во многом следует понимать польское право. После Кревской унии государственная и общественная жизнь Великого княжества Литовского постепенно преобразуется по польскому образцу. Польская шляхта была примером для шляхты Литвы[390].

Вопрос о влиянии польского права на I Литовский Статут следует рассмотреть, поскольку некоторые предшествующие юридические памятники, как, например, земский привилей 1457 г., упоминают «право коруны польское» и т.п.[391]

Так, в Привилее 1440 г. читаем: «Милостью божьею мы, Казимир, королевичь, великий князь литовски, жомойтски, руски и иных, сведомо чиним всякому сею нашою грамотою, хто на нее оузрит или чтоучи услышит штож дали есмо: духовным, и князем, и паном, и бояром, и земяном, и местчаном, и всему поспольству земли Новгородская права вольная, добрая, хрестьянская как у полской коруне суть… »[392]

Многие нормы права I Литовского Статута «обусловлены прежде всего сословным строем Литовско-Русского государства»[393]. Польское влияние отразилось главным образом на «шляхетском праве» законодательного памятника, однако, как показывает сопоставление с польскими источниками, происходило не слепое копирование, но переработка в соответствии с местными условиями и традициями[394]. К началу XVI в. относится и заимствование польских юридических терминов[395].

Польское право оказало влияние лишь на отдельные положения I Литовского Статута, испытав при этом влияние местных институтов. К первой трети XVI в. Великое княжество Литовское не было еще вовлечено в орбиту польского влияния; польское право в этот период только лишь начинает соперничать с местным правом.

Как отмечал чешский исследователь Ф. Дворник, «все три редакции статута основаны на древнерусском праве, действовавшем в русских княжествах. Естественно, в каждой редакции влияние польского права было все более заметно. Интересно отметить, что, в то время как в польских кодексах едва ли можно обнаружить влияние римского права, во Втором (1566) и Третьем (1588) литовских статутах влияние римского-немецкого права вполне очевидно»[396].

Обратимся к рассмотрению влияния на I Литовский Статут немецкого и римского права.

Вопрос о влиянии на Статут немецкого, а именно, так называемого «немецкого городового, права» был поставлен впервые И. Даниловичем[397].

Города Великого княжества Литовского получали привилеи на немецкое (магдебургское) право, расширяющие и регламентирующие городское самоуправление. Однако сложилось оно еще в киевский период[398] и нашло свое продолжение в русских землях Великого княжества[399].

По мнению Ф. И. Леонтовича, магдебургское право западнорусских городов испытало мощное «туземное влияние»[400].

Важно и то, что немецкое право пришло в Великое княжество через посредничество Польши; «в Литву перешло не само немецкое право, а его результаты»[401]. Так, термин Статута «гвалт» (нем. Gewalt), по мнению Н. А. Максимейко, указывает на возможный немецкий источник этих постановлений[402], однако следует предполагать польское влияние[403].

Прямого заимствования не могло быть и по причине того, что немецкие городские законы были опубликованы в Польше на латинском языке лишь в 1535 г.[404]

Немецкое право повлияло, как отмечали исследователи, на некоторые административные институты, наказание, классификацию норм уголовного права[405].

Особое место среди «пестроты и разнообразия начал», «национальных» правовых источников, повлиявших на правовую систему Великого княжества и I Литовского Статута, занимают нормы и положения, обусловленные веяниями эпохи Возрождения, влиянием ренессансной юридической культуры, а следовательно, римского права.

В XV-XVI вв. римское право переживает период расцвета в Европе, в том числе и в соседней с Великим княжеством Литовским Польше. Так, в напечатанном в 1506 г. в Речи Посполитой «Статуте Лаского» этот ученый-юрист использовал «Сумму римского права» Раймонда из Неаполя[406].

Следует отметить, что заимствование римского права могло быть освещено этногенетической легендой, согласно которой литовский народ и литовская знать вели свое происхождение от древних римлян[407].

Можно полагать, что на образцы римского права опирались формулировки Статута, выражавшие тенденцию к ограничению коллективной ответственности в уголовных делах[408]. Коллективная ответственность ограничивается в Статутах итальянских городов, современных I Литовскому Статуту[409].

Римское право послужило источником некоторых постановлений, в частности о «зражении маестату господарского» (оскорблении достоинства великого князя)[410]. Заимствовалась и соответствующая юридическая терминология.

Ст. 1, р. I I Литовского Статута в заголовке провозглашает: «Господар шлюбуеть никого не карати на заочное поведане, хотя бы ся дотыкало ображеня маестату его милости» («Великий князь (господарь) повеливает никого не наказывать по заочному обвинению, хотя бы оно касалось оскорбления его достоинства»)[411].

Приведем ряд норм I Литовского Статута, в которых явственно проступают черты нового ренессансного взгляда.

Прежде всего, отметим веротерпимость Статута, отсутствие понятия религиозного преступления. Закон гарантирует равенство перед законом подданных Великого княжества Литовского «…так латынского закону, яко и греческого»[412].

Ст. 7, р. I памятника провозглашает принцип индивидуальной ответственности: «Не маеть ни хто ни за кого терпети, але кождый сам за себе», «…ани отец за выступ сына, ани сын за отца»[413].

Cт. 9, р. I, озаглавленная «Всих у Великом князьстве Литовском одным правом сужоно быти мает», декларирует примат письменного права, а также равенство перед законом всех подданных государства независимо от происхождения и социального положения: «…вси подданые наши, так вбогие, яко и богатые, которого раду колве або стану были бы, ровно а одностайным тым писаным правом мають сужоны быти»[414].

I Литовский Статут законодательно закрепил суд присяжных, запретив представителям государственной власти осуществлять правосудие без присяжных. В cт. 2, р. VI говорится: «А без тых панов земян присяжных, естли бы обеюх не было, тогды не мають наместникове ани маршалкове судити, нижли бы один с тых земян уставниче при них мел быти»[415]. Известны I Литовскому Статуту и адвокатура, состязательный процесс. Адвокат, как указывалось выше, именуется в Статуте «прокуратор».

I Литовский Статут провозглашает свободу передижения. Cт. 8, р. III гласит: «Волно всим з земли господарское для навченя вчинков рыцэрских до всяких земель, кром земель неприятельских, господар дозволяеть», «…для набытья лепшего щастья своего и навченя вчинков рыцэрских до всяких земель чужих, корм земель неприятелей наших»[416].

Приведенные положения подтверждают оценку I Литовского Статута как памятника права, опередившего свое время, по крайней мере для Восточноевропейского региона. В Статуте явственно проступает влияние идей христианско-ренессансного гуманизма, таких, например, как осознание суверенности народа и государства, равенство перед законом, ответственность правительства перед законом[417].

Проблемы влияния на I Литовский Статут (шире – на законодательство Великого княжества Литовского) европейской правовой мысли эпохи Возрождения, а также рецепции римского права заслуживают отдельного исследования.

Нуждается в рассмотрении и вопрос о влиянии на законодательство Великого княжества и I Литовский Статут чешского права.

Известно, что при восшествии на престол великого князя Александра Литавр Хрептович – маршалок литовский от имени народа сказал Александру следующее: «Чтобы не волошским, которое есть облудне, ни чешским или немецким, но правдивым литовским и Витольдовым обычаем судил и рядил»[418].

Приведенный пример интересен тем, что, с одной стороны, в этой речи высказывается приверженность «тубыльцев» Великого княжества своему традиционному праву, с другой – говорится о возможных заимствованиях, в том числе и чешских правовых норм.

Как указывалось выше, для правовой системы Великого княжества Литовского было характерно понятие «земское право».

В средневековой Чехии также бытовало понятие «земское право», причем его содержание весьма сходно с «литовским».

Чешская система «земского права» формировалась с начала XIII в. Постепенно политическая власть здесь стала принадлежать не только королю, но и привилегированным классам, представлявшим весь чешский народ. Высшая знать совместно с сословиями (все вместе они назывались нацией, народом) имела собственную печать, прикладывавшуюся наряду с королевской к государственным документам. Королевские придворные должности и королевский суд со временем трансформировались в земские должности и земский суд. «Основания “земского права” лежали в местных обычаях, сложившихся к концу XII в.»[419].

Таким образом, понятие «земское право» и в Великом княжестве, и в Чехии покоится на схожести общественно-политического развития.

Не могло ли такое сходство привести к непосредственному восприятию самого термина «земское право», а также и заимствованию чешских правовых норм?

Влияние на Великое княжество Литовское соседней Польши хорошо известно. Гораздо менее изучена проблема культурных связей Литовско-Русского государства с Чехией и другими славянскими землями.

О том, что Великое княжество Литовское находилось в тесном культурном общении со многими славянскими народами, свидетельствует появление к началу XVI в., а затем и в течение всего столетия множества литературных памятников западноевропейского происхождения в польском и чешском переводах, а также целый ряд рукописей на сербском языке[420].

В исторической литературе отмечалось сходство отдельных норм, формулировок и терминологии I Литовского Статута и чешских памятников, в частности Ряда права земского XV в.[421]

Такие встречающиеся в I Литовском Статуте слова, как «шибеница» (виселица), «шаленный» (сумасшедший), заимствованы из чешского языка[422].

В Ряде права земского широко распространены такие характерные для I Литовского Статута и деловой письменности Великого княжества термины как «урядник», «шкода», «сведчить», «рок», «сведок», «земяне» и др.

Приведем некоторые примеры.

Как Ряду права земского, так и I Литовскому Статуту известна «очистка» – «очистительная», оправдательная присяга. Чешский памятник в ст. 54, в частности, говорит: «…mata svobodne dediny, aby ocistila jeho prisahu»[423].

I Литовский Статут в ст. 7, р. XIII постановляет: «Тэж уставуем, иж коли бы который шляхтича другий раз о злодейство без лица первый раз перед врадом был обвинен, тогды таковой, естли лицо при нем не застанут, маеть присягою своею телесною невинность свою очистити»[424]. О подобной «очистке» говорит и ст. 8 этого же раздела Статута.

И I Литовский Статут, и Ряд права земского употребляют выражение «рок положен», устанавливая срок судебного разбирательства. Ряд права земского в ст. 60 говорит: «…rok ma jim polozen…»[425] Статут в ст. 3, р. VIII постановляет: «…рок сторонам ку граниченю судом положоным маеть быти завитый…»[426]

Чешский закон в ст. 68 предписывает проведение очной ставки перед «sedm svedkov»[427]. По ст. 1, р. VIII I Литовского Статута при земельном споре стороны могут «с шестма светки а сам семый на всем присягати»[428].

Проблема чешского влияния на правовую систему Великого княжества Литовского является составной частью более общего вопроса, а именно рассмотрения Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута в контексте памятников славянского права.

2.3. Псковская Судная грамота и I Литовский Статут в свете памятников славянского права

По наблюдению И. Даниловича, юридическая терминология I Литовского Статута «отзывается у богемцев, иллирийских славян и, вероятно, у всех прочих западных племен»[429].

В более общем ключе этот тезис может быть отнесен и к другим памятникам восточнославянского права. Так, по мнению Ф. И. Леонтовича, южнославянский Полицкий Статут представляет «разительное, иногда буквальное сходство с древнейшими нашими памятниками, в особенности с Правдою и Псковскою Судной грамотой. Общая их основа старые славянские обычаи»[430].

В украинском языке отмечены «сербизмы», «болгаризмы»; исследователи объясняют этот факт поздними (XV–XVI вв.) заимствованиями. Так, по-болгарски и по-украински «вор» (преступник, занимающийся кражами) – «злодей», «злодiй» соответственно, что расходится с одной стороны с общеславянским «тать», с другой стороны – с появившимся в русском языке с XVI в. словом «вор»[431].

Несомненный интерес представляют отраженные в Псковской Судной грамоте и I Литовском Статуте пласты древнейшей общеславянской правовой лексики.

Как в Псковской Судной грамоте, так и в хорватском Винодольском Законе 1288 г. содержится термин «братчина», обозначающий общественное явление, социальный институт.

«Братчина» Грамоты – общественный пир, в ходе которого происходило разбирательство судебных тяжб между его участниками. Во время «братчин» «как бы оживали старые семейные власти и начала, оживал семейный родовой суд»[432].

Возглавлял этот суд «староста»[433], «пировой государь». Древний обычай «братчины» принял в Псковской Судной грамоте характер законного учреждения[434]. «Братчина» Грамоты, с одной стороны, имеет такое же значение, как все другие суды[435], но, с другой стороны, право самосуда не было обязательным для ее членов; при взаимном согласии они могли отказаться от суда «братчины», позвать приставов и решить свое дело общим порядком[436]. Суд «братчины» пользовался, вероятно, нормами обычного права, и за драку на пиру виновный выдавался обиженному[437].

Судебный характер «братчин», как следует полагать, не был явлением исключительно псковским. Так, даже в XIX в. в Вологодской губернии бытовала поговорка «Братчина судит, ватага рядит»[438].

Интересные сведения о «братчине» содержит относящаяся к 1538 г. «Уставная королевская грамота виленским мещанам на учреждение братства кушерного». В источнике говорится о мещанах, которые «за свой власный наклад меды куповали и сычивали на ворочистые свята»[439]. Подобно «братчине» Псковской Судной грамоты, пир здесь также возглавлял «староста», наделенный полномочиями для улаживания, могущих возникнуть во время пира конфликтов, «братство» же в целом пользуется правом судебной автономии. В грамоте, в частности, говорится: «…и пак бы се хто впивши и якие збытки починил, слова непочестивые мовил, або на стол узлежал и питье разливал, тогды старосты такового мают первей словы скарать, а если хто упорный будет, а от того ся не повстягнет, такового яко впорного, виною братскою мают карати, чим братья обложат. При том, если хто в дому их братском ростыри албо зваду с ким учинил, и кому на кого жаль будет, таковый мает тогож часу речь и жаль свой старостам тамошним обжаловать и старосты жалобы его выслухавши мают на завтрашний день отложити, а потом вся братья оного братства на завтрее ся до дому братского зшедши того дела судовым обычаем межи ними мают досмотрети, а винного виною братскою карати…»[440] Виленское «братство», несомненно, генетически связано c древнерусской «братчиной», явственно выступает и общинная, а также судебно-правовая сущность «братства».

Из источников известно, что в древнерусских братчинах участвовали скоморохи, происходили кулачные бои[441].

Об этом свидетельствуют, например, новгородские былины:

Молоды Василей сын Бусулаевич

Бросился на царев кабак

Со своей дружиною хораброю

Напилися оне тут зелена вина

И пришли во братшину в Никол(ь)щину

А и будет день ко вечеру

От малова до старова

Начали уж ребята боротися

А в ином кругу в кулаки битися…[442]

Нормы древнерусского права запрещали являться на «братчину» без приглашения.

Так, в «Жалованной, несудимой и заповедной (от незваных гостей и ездоков) грамоте» галичского князя Дмитрия Ивановича от 4 апреля 1506 г., в частности, говорится: «…А кто к ним незван в пир приедет, а учнется у них в том пиру какова погибель, и та погибель платити незванному без суда и без исправы»[443].

Подобный документ от 27 апреля 1507 г. предписывает: «А наместников наших московские люди, и волостей раменских люди, и их тиунов и детей боярских люди, и мои великие князья сельчане к тем монастырским людем на пир и на братчину незваны не ходят. А кто к ним придет на пир и на братчину незван и они того вышлют беспенно, а кто у них начнет пити сильно, а учинитца у них тут какова гибель, а тому то платити вдвое без суда и бес правды»[444].

«Жалованная обельно-несудимая грамота» от 3 января 1524 г. гласит: «…к тем их людем тиуни и праветчики и довотчики на пир и на братчины незваны не ездят. А кто к ним на пир и на братчину приедет незван, а учинитца у них в том пиру какова погибель и тому незваному, то платить без суда и без исправы»[445].

Древнейшее упоминание о древнерусских «братчинах» относится к XII в.[446] Полочане в 1159 г. хотели заманить обманом князя Ростислава Глебовича: «И начаша Ростислава звати льстью у братьщину ко светей богородицы к старей на Петров день, да ту имуть и»[447].

Каково же происхождение и значение «братчины»? Взгляд на «братчину» Псковской Судной грамоты как на группу «соседей, объединяющихся между собой с целью организации в складчину общественных пирушек», могущих «рассматривать мелкие дела вроде оскорблений и драк во время пира»[448], представляется крайне упрощенным.

Как полагают, «братчина» зародилась в дохристианское языческое время, о чем говорит архаичность обрядов, связанных с «братчиными» пирами[449], повсеместно распространенными у русских крестьян, а, в особенности на Севере еще в XIX в.[450] На месте предполагаемых языческих «братчин» в ходе археологических раскопок обнаружены деревянные ковши, а также предметы, связанные с языческим культом[451].

Ю. Г. Алексеев полагает, что «братчины» имеют языческое, а следовательно, дофеодальное происхождение[452].

Д. К. Зеленин усматривал корни крестьянских «братчин» в древних языческих обрядах и верованиях. C течением времени древние «братчины» подверглись церковному влиянию[453].

Итак, прослеживается связь древнейших «братчин» с языческим культом (впоследствии христианскими праздниками), а также то обстоятельство, что приготовление хмельного напитка являлось неотъемлемой их частью.

Имеется ли связь между восточнославянской и южнославянской «братчинами»?

«Братчина» известна не только Винодольскому Закону, но и другим южнославянским источникам. Так, Статут острова Крка упоминает «…поштовани мужи кису братя вбращини светога Ивана…»[454].

И. В. Ягич характеризовал «братчину» южных славян как объединение в религиозных целях лиц, не связанных кровным родством[455], полемизируя с Ф. И. Леонтовичем, относившим «братчину» к объединениям кровно-родственным[456]. И. В. Ягич, Ф. И. Леонтович, «открывший» у южных славян «вервь», как доказательство того, что она «не занесена варяжской дружиной, но есть исстаринное общеславянское учреждение»[457], не усматривали связи между южнославянской и древнерусской «братчинами». По И. М. Собестьянскому, южнославянская «братчина» – это религиозное общество, хотя именовались так не только религиозные объединения[458].

Из приведенных И. В. Ягичем сведений о «братчине» у южных славян просматривается связь этого института с трудовой деятельностью, а также близость церковной организации. «Братчины» владели мельницами, виноградниками и т.п. Они носили названия «братчина св. Ивана», «братчина св. Екова» и т.п.[459] Этот религиозный оттенок, как можно полагать, первый признак, позволяющий сблизить, сроднить южно – и восточнославянские «братчины». Так, «братчина» Псковской Судной грамоты не только лишь общественный мир, но важный социальный институт, связанный с соседской территориальной общиной сельчан или уличан, совпадавшей с церковным приходом[460].

Как представляется, общинный характер «братчины» можно считать вторым признаком родства южно – и восточнославянских «братчин». Об общинной сущности братчин писал в XIX в. А. Н. Попов: «Две существенные черты отличают братчины от всяких других пиров: их общинный характер и связь с праздниками. Община имела право свидетельства не только в делах гражданских, но иногда и уголовных, в лице ее излюбленных судей община давала свои пиры, называемые братчины, в них выражала свой характер, как община»[461]. Живучесть «братчин», непрерывность этой традиции, с древнейших времен и вплоть до XIX в., говорит в подтверждение того, что «патриархальная община может существовать при постоянном пребывании ее членов на своих местах, при неподвижности созданных веками отношений»[462].

В раннесредневековой Хорватии «члены общин или “братства” являлись не кем иным, как виланами, свободными членами сельских общин, но не племичами»[463].

У южных славян «братовщинами» назывались и профессиональные, корпоративные организации, развившиеся впоследствии в ремесленные цехи[464]. Возникли подобные объединения довольно рано[465].

Каково же происхождение «братчины»?

Исходя из самого термина «братчина», можно полагать, что данный институт развился из кровнородственной основы. По мнению В. В. Иванова и В. Н. Топорова, термины «братчина», «братство» изначально «…обозначают всех членов коллектива мужского пола в данном поколении. Cуществует ритуализированная форма вступления в такое сообщество, продолжающая традицию мужских классов и других возрастных объединений»[466].

Рассматривая генезис «братчины» как института, коренящегося в эпохе общинного, родового строя, как представляется, следует обратиться к такой форме социальной организации южных славян, как «братства». «Братства» существовали в Черногории еще в XIX в. и представляли собой соединение родов, ведущих начало от одного общего предка[467]. Как отмечает Е. А. Ефремов, «семейные общины, складывающиеся из двух или нескольких семей братьев или иных родственников, представляют, по-видимому, характерный тип складывающейся хорватской задруги как хозяйственной ассоциации нескольких родственных семей»[468].

Основной формой семейной общины в средневековой Хорватии являлась так называемая «братская семья», главенствующая роль в которой принадлежала мужчинам-братьям[469]. Из такой формы семейной общины, вероятно, и развились поздние братства, которые могли охватывать территорию одного или нескольких сел. Эта территория обычно называлась именем данного братства[470]. И. М. Собестьянский писал, что, например, в Черногории только члены разных братств могли вступать между собой в брак[471].

Подобные архаичные объединения – «братства» («тухумы» или «тукхумы») известны и на Кавказе. Возглавлялись такие объединения старейшиной («тамата», «тахмада»)[472]. Известно, что «тамата» («тамада») – также главный распорядитель во время пира. Интересна параллель: «тамата» – «староста», «пировой государь» в «братчине».

«Братская семья» под именем «братьев недельных» известна многим славянским народам[473]. Подобное родственное объединение, по-видимому, упоминает и I Литовский Статут; в уже приводившейся ст. 24 р. VI о «сябрах» говорится о «братьи дельное, або недельное», выступающих в качестве коллективного землевладельца. «Братская семья» известна и Псковской Судной грамоте. Ст. 94 памятника говорит: «А которой вятший брат с меншим братом жиучи в одном хлебе, а скажут долгу отцово, а на отца записи не будет, ино вячшьему брату правда дать, да заплатить обпчим животом, да остатком делится». Cт. 95 гласит: «А которой меньши(й) брат или братань, жиучи в одном хлебе с вятшим братом или з братом, а искористуются сребром у брата своего или у брата, и учнет запиратися, ино ему правда дать, как за ним не будет, а животом делится»[474]. Братья здесь также владеют совместным имуществом.

Сходные моменты характерны и для южнославянского права. Так, B. В. Грачев отмечает родовое происхождение частной земельной собственности в Боснии. Данная форма собственности, представлявшая собой коллективное владение землей кровных родственников, выступает в источниках под особым термином «племенито»[475].

Существует и другая точка зрения на происхождение южнославянских «братств», согласно которой «братства» были «своеобразной формой политической организации», а «кровнородственные связи в данных условиях могли возникать в любое время, и поэтому было бы неправильно прослеживать их с момента первобытно-общинной формации»[476]. «Братства» у южных славян возглавлялись выборными жупанами[477].

К объединению в «братства» вынуждали и трудные горные условия[478]. Сходство природных условий породило параллели в общественных и семейных отношений у южных славян и скандинавских народов[479].

Как отмечал И. Н. Смирнов, «братство» у южных славян в XIX в. объединяло одно или неколько сел; члены «братства» («задруги») вели происхождения от одного предка и носили одну фамилию. Совещания «задругарей» происходили в отдельном доме «куче», часто были приурочены к праздникам и сопровждались совместной трапезой[480].

Итак, согласно одной точке зрения, возникнув на кровнородственной основе, «братства» продолжали длительное время оставаться родовыми организациями; согласно другой, – они близки территориально-общинным институтам. Последняя точка зрения заслуживает внимания, в связи с «братчиной» как корпоративной организацией и территориальной соседской общиной.

«Братчину», как некровнородственное объединение, представляется возможным связать и с обычаем побратимства. Побратимство известно у всех славянских народов[481], но и не только у славян. Так, у албанцев XVIII–XIX вв. побратимство, которое совершалось через питие крови друг друга, навсегда запрещало браки между побратимами, «между их домами и очагами»[482], т.е. не состоящие в кровном родстве люди после совершения обряда побратимства становились формальными родственниками. Обряд побратимства совершался у албанцев и в случае примирения в кровной мести: «Помирившись всем сердцем, семья убийцы и семья убитого пьют кровь друг друга», при этом капля крови добавлялась в воду или ракию[483]. По замечанию Ф. И. Леонтовича, «формы побратимства вполне образовались у славян и других арийских племен еще в языческое время»[484]. По мысли автора, побратимство возникает раньше, чем круговая порука. Побратимство древних славян – «основная форма родового патронатства», союз самопомощи, cкрепленный «фикцией» из кровных форм родства[485]. По мнению современной исследовательницы Ю. В. Ивановой, «общественное сознание общинников способствовало развитию институтов фиктивного (искусственного) родства»[486]. В. И. Горемыкина cвязывает происхождение «братчины» с древней фратриальной организацией. Исследовательница пишет: «В древнерусском обществе фратрия также сыграла большую роль. Размещение городищ гнездами отражает фратриальную организацию»[487]. По мнению Л. В. Даниловой, «братчина» – «обычай, скреплявший родственные и соседские узы»[488].

Побратимство, быть может, имеет прямую связь с самим термином «братчина» и, как языческий обряд, вероятно, могло иметь связь с пиром (добавление крови в напиток). Можно предположить взаимосвязь между побратимством и «братчиной» как корпоративной организацией. Ритуальный пир связывал членов «братчины» какими-то общими обязательствами, формальным кровным родством, клятвой и т.п.

Многосторонне характеризует институт побратимства С. М. Толстая: «В народной культуре институт побратимства, как и все другие виды ритуального родства, не только служит инструментом народного права, регулятором социальных отношений и этнических норм, но и наделяется магическими функциями противодействия злу и защиты человека, благодаря высокому сакральному статусу самой категории рода и родства, обеспечивающего кровную связь человека с окружающим миром»[489].

Винодольский Закон гласит: «Йошhе ка годи братhина дили сбор мею собу држана е дати десетину не пуни». В переводе: «Когда какая-нибудь братчина делит сбор между собою, она обязана давать князю десятину сполна»[490]. Речь идет, как можно полагать, о дележе «братчиной» совместно произведенного дохода. Распределение трудовой прибыли, доходов, «сябреного серебра» Псковской Судной грамоты можно предположить и применительно к древнерусским «братчинам». Такое распределение могло происходить во время пира; отсюда и проистекают присущие «братчинам» судебные полномочия для улаживания трудовых конфликтов, споров между участниками «братчин» – «пивцами».

В целом позднюю «братчину» можно охарактеризовать как общинное собрание, в ходе которого могло происходить распределение совместно произведенного дохода, устраивались пиры с представлениями скоморохов, «спортивными состязаниями», разрешались споры[491].

Зарождение «братчины» («братства») как территориально-общинного объединения следует отнести к эпохе родового строя, cвязав этот институт с обрядом побратимства. «Братские» отношения пронизывали многие стороны общинного быта древних славян. Постепенно, по мере того как «родственная связь сменяется территориальной»[492], «братчина» («братство») превратилась в соседский союз.

Можно предположить определенную преемственность между древней «вервью» восточных и южных славян и «братчиной», «братством». Как отмечает М. М. Фрейденберг, «вервные братья» у южных славян времен Полицкого Статута – это наименование «коллективов, известных в более позднее время под названием братство»[493].

Итак, допустимо предположение о том, что «братчина», «братство» – изначально коллектив родственников по мужской линии, ставший впоследствии территориальной соседской общиной. То же самое можно отнести и к «верви», сочетавшей родственные и соседские узы.

Можно предположить, что члены древнерусской «верви» устраивали совместные пиры, что также указывает на возможную связь «верви» и «братчины», «братства». Л. В. Данилова полагает, что «статья 16 Русской Правды, упоминающая об особых пирах в верви (упоминание связано с возможностью “свады” убийства), свидетельствует об идеологическом и бытовом единстве этой общности»[494].

Рассмотрим такие отраженные в южнославянских и восточнославянских памятниках права термины, как «порубы», «застава», «новщина» – «новина».

Cудебник Казимира 1468 г. содержит термин «порубы», не раскрывая его значения. I Литовский Статут в ст. 8, р. IX «…естли бы хто перевес чужий порубал або сеть с перевеся скрал, двадцать рублев грошей»[495]. Статья 10 этого же раздела устанавливает наказание для тех, кто порубал «хмелища»[496].

В историографии XIX в. под «порубами» Судебника Казимира понимали самовольную порубку леса. Исследователи XX в. установили, что под данным термином вытупают противоправные, насильственные действия[497].

«Порубы» Судебника Казимира находятся в комплексе с постановлениями о «наездах».

Cходная терминология известна и средневековому южнославянскому праву. Так, Винодольский Закон употребляет термин «рубане» и производный от него глагол «рубати». Значение этих слов близко «порубам» и глаголу «порубал» Судебника Казимира. О термине «рубане» И. В. Ягич писал: «Глагол рубати, откуда производится рубане, заимствован из итало-латинского языка. Итало-латинское же rubare, robare, raubare – происхождения немецкого. И глагол, и существительное очень употребительны в латинских грамотах Истрии и хорвато-далматинского Приморья, откуда они пришли в простонародное наречие тех же стран. Глагол рубати значит иногда пленять, т.е. захватывать что-нибудь в запрещенном месте и налагать штраф на виновного»[498].

Логично предположить, что термин «порубы» возник подобным же образом, как и термин «рубане» Винодольского Закона (по И. В. Ягичу). Латинский язык (позднесредневековая латынь) обладал в Великом княжестве Литовском статусом «второго государственного языка», и термин «порубы», проделав сходную с южнославянским «рубани» эволюцию, мог быть заимствован из позднесредневековой латыни.

С другой стороны, сложившееся к тому времени западнорусское наречие, носившее в письменных памятниках названия «простая молва», «проста мова», «речь русская», «простый язык», «язык простый русский», «простый руский диалект»[499], активно пополнялось лексикой немецкого происхождения[500]. Следовательно, «порубы» могли быть заимствованы и из немецкого языка. В этой связи следует отметить, что в Помезанской Правде, близкой к Великому княжеству Литовскому территориально, грабеж обозначается термином «rawbe»[501].

Однако термин «порубы» Судебника Казимира имеет, по-видимому, иное происхождение. Терминология, производная от корня «-руб-», характерна вообще для древнерусской письменности. Значение производных от этого корня слов – «грабить», «захватывать»[502]. Так, в Новгородской I летописи под 6642 и 6696 гг. соответственно читаем: «… рубоша новгородьц за морем в Дони» и «…рубоша новгородьце варязи на гътех»[503].

В договорной грамоте великого князя Василия Васильевича с Дмитрием Шемякой 1434 г. сказано: «А татя, разбойника, рубежника, беглеца по исправе выдати». Под «рубежником» в XIX в. понимали «поединщика» (запрет поединков)[504], однако следует понимать грабителя, захватчика.

В Судебнике Казимира один из примеров: «А которые бы сами собою порубы делали и любо наезды чинили…»[505]

Данная терминология имела и еще один смысловой оттенок, обозначая «наложение штрафа», «конфискацию имущества, товаров». Так, например, торговые грамоты предписывают «рубежа не творить». Примечательна жалоба 1412 г. новгородцев – «порубных людей», которых немецкие купцы «порубили», т.е. конфисковали у них товар[506].

Таким образом, значение терминов производных от «-руб-» близко и у южных, и у восточных славян.

Как показал А. А. Зализняк, в форме «вырути» – «конфисковать товар» терминология эта присутствует в одной из древнейших (XI в) новгородских берестяных грамот[507].

Интересно отметить, что форма «рути» аналогична одной из форм производного от «хуса» – «набег», «разбой» глагола «хути» («хусовати»), также хорошо известного у южных славян[508].

Видимо, древний корень «-руб-» означал изъятие чего-либо, как законное, так и противозаконное. Так, в Повести временных лет читаем, что князь Владимир «поча нарубати муже лучьшие от словен, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь, и от сих насели грады; бе бо рать от печенег»[509].

Все это убеждает: корень «-руб-» унаследован южными и восточными славянами от эпохи славянского единства, а И. В. Ягич заблуждался. Восприятие германского корня могло произойти на определенном этапе истории славянства, когда славяне соседствовали с «носителями древне-германских диалектов»[510]. Германское по происхождению «хоса» – «набег», «разбой»[511], как представляется, могло быть заимствовано в этот же период.

Полицкий Статут употребляет термин «застава», обозначающий залог. Термин «застава» характерен для западнорусского права. Так, р. X I Литовского Статута носит название «О именях, которые в долзех и о застави»[512].

Б. Д. Греков отмечал, что в Полице в «заставу» могли отдаваться имения – «племенщины» в качестве залога в обеспечение долга[513], что соотносится с I Литовским Статутом, по которому в «заставу» отдавались имения. Институт «заставы» как залога имущества в Великом княжестве Литовском, безуловно, вырос на местной почве «военно-служилого» характера Литовско-Русского государства[514].

Полицкий Статут рассматривает «заставу» в ст. 9, озаглавленной «О предателе (изменнике), залоге (“застава”) и насилии (“сила”)»: «И тко се застави прид кнезом и прид суци од силе що именуче застава – ако тко упаде у заставу, що ее застави прид кнезом и прид судци, од застава пол кнезу а друга пол опчине поличкое, изнимаче опченоа пристава диео». В переводе: «Если кто перед князем и перед судьями положит залог на случай насилия (разбоя, ограбления), что именуется “застава”, в случае просрочки залога, от залога половину князю, а другую половину общине Полицкой, выключив часть общинному приставу»[515]. Б. Д. Греков, указывая, что данное постановление «подразумевает заклад имущества перед князем и перед судьями для предохранения на случай ограбления», отмечал также, что «статья не очень ясная»[516].

Действительно, ее перевод вызывает сомнения.

Что означает «положит залог на случай насилия (разбоя, ограбления)»?

Что это? Cвоего рода страхование имущества?

В этой связи определенный интерес представляет ст. 5 Привилегии Витовта евреям 1388 г.: «Теж нагабал жида о заставу, которую маеть жид, которая бы ему была через злодейство або через гвалт взята, на тую истеную заставу жид маеть присегнути яко не ведал, коли ему вкрадено або кгвалтом взято то тое у своее присяги вымовити маеть, как ему тая застава заставена, очистивши ся, хрестьянин мает половицы лихвы платити, которая бы ему до того часу примножена»[517].

Перевод данного текста может выглядеть так: «Также если обвинил еврея в том, что тот взял в залог украденную или отобранную в грабеже вещь, то еврей должен присягнуть в том, что не знал о происхождении залога, и в своей присяге указать, как к нему попал залог. После оправдания (еврея) христианин должен уплатить половину процента, который к тому времени умножился (прирос)».

Считаем возможным соотнести положения о «заставе» Привилегии Витовта и Полицкого Статута. Как представляется, в данных памятниках просматривается общая направленность – стремление пресечь передачу в залог имущества, полученного сомнительным, преступным путем.

Перевод ст. 9 Полицкого Статута, на наш взгляд, может быть следующим: «Если кто перед князем и перед судьями положит в залог добытое насилием (разбоем, ограблением), что именуется “застава”, то от залога половину князю, а другую половину общине Полицкой, выключив часть общинному приставу». Полицкий Статут, похоже, не говорит ни о какой «просрочке залога».

Примечательно, что ст. 9 хорватского законодательного памятника находится в связке со следующими статьями. Ст. 8 гласит: «И кто бы оказался изменником нашего места, т.е. кто бы передал сам себя и наше место другому господину против согласия прочих племенитых людей, – пусть будет выдан как изменник нашей господе и нашему месту, пусть будет изринут вон, а племенщина его пусть будет взята в Полицкую общину, а он сам да не будет больше поличанином».

В ст. 10 говорится: «Если кто предъявит жалобу о каком-либо злодеянии (“сила”) перед князем и перед судьями, дело о злодеянии не может быть оставлено без внимания, оно должно быть взыскано либо с того, на которого поступила жалоба, либо с того, кто принес жалобу»[518].

В Полицком Статуте содержится также понятие «новщина», обозначающее некое противоправное деяние. Как указывал Б. Д. Греков, «…“новщина” встречается в шести статьях (21, 34, 56b, 58, 88, 99). В cт. 34, 88 и 99 термин употребляется в сочетании “сила али новщина”, в 56 b) “позлобица али новщина”, в двух статьях (21 и 99) новщина упоминается, когда речь идет о племенщине, в ст. 58 говорится об иных новщинах, кои направлены ко вреду Полицкой общины»[519].

Б. Д. Греков затруднялся в истолковании «новщины» Полицкого Статута; по его мнению, «…“новщина” – термин очень загадочный». Автор пишет: «Сопоставление силы с новщиной говорит о том, что “новщина” – это тоже преступление. Можно лишь догадываться, в чем оно состояло; это нарушение норм Статута; попытка изменить закон во вред тем, кого призван был защищать этот закон»[520].

В Великом княжестве Литовском бытовал юридический термин «новина»[521].

«Новина» памятников права Великого княжества выступает как нарушение правовых норм. По мысли Ф. И. Леонтовича, «новина» в сочетании с «кривдой» – это обозначение противодействия «старине»; рассматривалось оно как преступление[522]. Все, что «порушало старину», считалось «новиной»[523]. В Великом княжестве Литовском достатутового периода земские обычаи («звечные», «давние», «стародавние») уравнивались с письменным, издавна уложенным законом и противопоставлялись «новине чого з давна не было»[524]. Известна и политико-правовая формула: «Мы старины не рухаем, новины не уводим».

Приведем выдержки из уже рассматривавшегося нами Смоленского привилея 1505 г.: «Такеж клали перед нами третий лист отца нашого короля его милости, который его милость писал до пана Миколаяж Радивиловича о кривдах и новинах, которые месту Смоленскому часу его держания делалися. На первей, что ся тычет (касается) ябедников, которые ходечи по месту людей соромотят и боем клепают и заряживают заряды великие и коли хто бою, а любо и зарядов оттяжется от того, пересуды великии на них наместники и окольничии в оный час бирывали…»[525] «Новина» Смоленского привилея – нарушение традиционных правовых норм, сопряженное c ложными обвинениями – «ябедничеством».

Как представляется, объяснение «новщины» Полицкого Cтатута лежит в одной плоскости с «новиной» литовско-русского права. «Старое» в Полицком Статуте окружено ореолом святости, «новое» – всегда плохо, а «давнее» означает более правое. Для данного памятника права характерна установка на самобытность[526].

Правовой консерватизм подобного рода представляет собой вообще характерное явление эпохи Средневековья.

Консерватизм, по мысли Н. Загоскина, «удерживал славян от всякого стремления к ломке и преобразованиям в сфере правового быта»[527]. В раннесредневековой Норвегии к нормам обычного права относились как к обязательным, нерушимым, а иногда и сакральным установлениям, которые пользовались тем большим авторитетом, чем древнее казались. До момента записи правовые нормы хранились в памяти населения области и знатоков права, которые излагали его содержание на тингах, судебных собраниях. Отношение общества к обычаям было таково, что радикальные изменения в них не допускались[528]. И хотя с течением времени обычай и «старина» претерпевали определенные изменения, обычай трансформировался исподволь, помимо сознания людей, в памяти которых он оставался как будто все тем же[529].

Ф. И. Леонтович отмечал, что «почти нет ни одного памятника древнерусского права, в котором не делались бы ссылки на старый обычай, пошлину[530]. Так, ст. 2 Новгородской Судной грамоты гласит: «А посаднику судити свой суд с наместники великого князя, по старине…». Cт. 3 этого же памятника говорит: «А наместником великого князя и тиуном пересуд свой ведати по старине»[531]. «По старине» предписывает рассматривать дело ст. 24 Новгородской Судной грамоты[532] «Старая правда» упоминается и в ст. 112 Псковской Судной грамоты[533].

Приводившаяся выше ст. 1, р. VI I Литовского Статута разрешает, несмотря на примат письменных законов, отправлять правосудие согласно старому обычаю, в случае если в Статуте не окажется соответствующей статьи. В I Литовском Статуте немало постановлений, предписывающих судить по «старому», «стародавнему» обычаю. Так, в cт. 25, р. VI говорится: «Нижли естли бы ся што пригодило перед судьями, чого бы в тых правех не было описано, тогды то даем на розознане судей под сумненем их, иж они мають, упомянувши на бога, и то сказати водле стародавнего обычая»[534].

Тождественное постановление содержится и в Полицком Cтатуте, ст. 40 которого также предписывается в определенных случаях судить по старому обычаю, «так как в Статут не могут быть внесены все вещи» («не се могу прем све ричи у штатуть поставити»)[535]. Для Полицкого Статута характерны подобные ссылки.

Как представляется, появление сходных понятий «новина» – «новщина» и в Полице, и обширном Великом княжестве Литовского обусловлено некоторой общностью политического и правового развития. Как Полица, так и Великое княжество стремились отстоять культурную, политическую и правовую самостоятельность от влияния извне.

Заключение

Во введении к данной работе приводилось мнение Ф. И. Леонтовича, полагавшего, что правовые нормы I Литовского Статута представляют собой развитие юридических институтов Русской Правды, тогда как Псковская Судная грамота не обнаруживает сходства со Статутом. Сопоставление терминов Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута показывает неверность этого суждения; терминология этих памятников права находится определенно в большем родстве, нежели терминология Псковской Судной грамоты и Русской Правды.

Сравнительный анализ терминов Псковской судной грамоты и I Литовского Статута позволил выявить множество общих черт в этих законодательных памятниках.

Прежде всего, обращает на себя внимание то обстоятельство, что как в Псковской Судной грамоте, так и в I Литовском Статуте присутствует пласт древнейшей общеславянской правовой терминологии. Наиболее характерный пример – термины, связанные с институтом «соков» и «сочением». Комплексный анализ терминов «сябр», «сябры», с привлечением не только восточнославянских, но и южнославянских источников, позволил предположить социальное значение данной терминологии в древнерусский период. Это значение сохранялось, по-видимому, в Великом княжестве Литовском и в XV–XVI вв.

Ряд интересных выводов был сделан и при сопоставлении терминологии Псковской Судной грамоты, I Литовского Статута и законодательных памятников Великого княжества с терминологией славянских памятников права. Это, как представляется, одно из перспективных исследовательских направлений.

Исследование юридической терминологии Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута показало не только наличие в них многих общих и родственных терминов, но также и то, что в этих законодательных памятниках тождественна их смысловая нагрузка. Так, во многом равнозначными являются термины уголовного права. Много «общих мест» и в терминологии, связанной с судоустройством и судопроизводством.

Анализ терминологии Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута позволил, как представляется, пролить свет и на некоторые институты времен Русской Правды. Так, восходящий к Правде институт «извода», видоизменившись, продолжал существовать в правовых системах Псковской земли и Великого княжества Литовского, а также и в других русских землях.

Как в Псковской Судной грамоте, так и в I Литовском Статуте мы видим отражение слабости государственного аппарата, сохранение в правовых отношениях множества архаичных, освященных силой обычая черт.

Основной, главнейший вывод, который можно сделать, основываясь на проведенном сопоставлении, – вывод о параллельном развитии правовых отношений и институтов в восточнославянских землях в XIV–XVI вв.

Необходимо отметить: родство Псковской Судной Грамоты и I Литовского Статута не исчерпывается лишь сходством терминологии. Так, множество общих черт отмечено в судоустройстве и судопроизводстве[536].

Это побуждает предпринять попытку более глубокого сравнительного исследования таких памятников права, как Псковская Судная грамота и I Литовский Статут, а также других источников и материалов, отражающих историю юридических отношений в русских землях XIV – первой трети XVI в.

Приложение

Псковская Судная грамота и I Литовский Статут

Терминологический комментарий[537]

Ся грамота выписана из великаго князя Александровы грамоты и из княж Костянтиновы грамоты и изо всех приписков псковъских пошлин по благословению отец своих попов всех 5 съборов, и священноиноков, и дияконов, и священников и всего Божиа священьства всем Псковом на вечи, в лето 6905-е.

1. Се суд княжей, ож клеть покрадут за зомком или сани под полстью или воз под титягою или лодью под полубы, или вь яме или скота украдают или сено сверху стога имать, то все суд княжой, а продажи 9 денег, а разбой, наход[538], грабеж 70 гривен, а княжая продажа 19 денег, да 4 денги князю и посаднику.

2. И владычню наместнику суд и на суд не судить, ни судиям ни наместнику княжа суда не судите.

3. А которому посаднику сести на посадниство, ино тому посаднику крест целовати на том, что ему судит право по крестному целованию, а городскими кунами не корыстоватися, а судом не мстится ни на кого ж, а судом не отчитись, а праваго не погубити, а виноватаго не жаловати, а без исправы человека не погубити ни на суду на вечи.

4. А князь и посадник на вечи суду не судять, судити им у князя на сенех, взираа в правду по крестному целованью. А не въсудят в правду, ино Бог буди им судиа на втором пришествии Христове. А тайных посулов не имати ни князю, ни посаднику.

5. А которому княжому человеку ехат на приго(ро)д наместником, ино целовати ему на том крест, что ему хотети Пскову добра, а судит прямо по крестному целованью, а коли ему ехати на которое…

6. А которой посадник слезет степени своей, орудиа и судове самому управливати, а иному насед его судове не пересужати.

7. А крим(с)кому татю и коневому и переветнику и зажигалнику тем живота не дати.

8. Что бы и на посад(е) но крадется ино двожды е пожаловати, а изличив казнити по его вине, и в третий ряд изли(чи)в, живота ему не дати, крам кромъскому татю.

9. А коли будет с кем суд о земли о полней, или о воде, а будет на той земли двор, или ниви розстрадни, а стражет и владеет тою землею или водою лет 4 или 5, ино тому исцю съслатся на сосед человек на 4 или на 5. А суседи став, на коих шлются, да скажут как прав пред Богом, что чист, и той человек, который послался, стражет и владеет тою землею или водою лет 4 или 5, а супротивень в те лета, ни его судил ни на землю наступался, или на воду, ино земля его чиста или вода, и целованиа ему нет, а тако не доискался кто не судил, ни наступался в ты лета.

10. О лешеи земли будет суд, а положат грамоты и двои на одну землю, а зайдут грамоты за грамоты, а исца оба возмут межников, да оба изведутца по своим грамотам, да пред господою ставши межником межничество сьимут ино им присужати поле.

11. А которой своего истца перемож(ет)…

12. А которой истець… там. Ино того человека повинити, и грамоты его посудить, а правому человеку на ту землю и судница дати; а подсудничье князю и посадником и сь сотскими всеми взяти 10 денег.

13. А кто у кого иметь землю отимати выкупком, а старые грамоты у того человека, у кого землю отимают, ино воля того человека, у кого старые грамоты: хочет на поле лезет или своего исца к правде ведет, на его выкупке покуду отнимает.

14. А кто положит доску на мрътваго о (з)блюдень(е), а имет искати на приказникох того соблюдениа, сребра или платиа, или круты, или иного чего животнаго, а тот умръшей с подряднею и рукописание у него написано и в ларь положено, ино на тых приказникох не искати чрез рукописание ни зсудиа без заклада и без записи и на приказникох не искати ничего. А толко будет заклад или запись, ино волно искати по записи, и и кто животом владеет по записи или по закладу; а у приказников умръшаго а не будет заклад, ни записи умръшаго на кого, ино им не искати ничего ж, ни съсудиа, ни торговли, ни зблюдениа ничего ж.

15. А у котораго умръшаго а будет отец, или мать, или сын, или брат, или сестра, или кто ближняго племени, а а животом владеет, а только не сторонний людие, ино им волно искати без заклада, и без записи умръшаго, а на них волно ж искати.

16. А о зблюдении, кому… в пожару или по грехом на кого род ополчится, а у того времяни что кому даст на зблюдение, а имет просит своего, и тот человек запрется, у него взем, ино кому искат, явити ему.

17. …чюжой земли приехав или под пожар за неделю или по грабежу, и тот имет записатся, ино тот суд судить на того волю… хочет сам поцелует, или на поле лезеть, или у креста положит своему исцу.

18. А кто по волости ходит закупен, или скотник, а имет искати тако же соблюдениа, или верши, ино г(оспо)дне обыскать правда тако же присужает на ком сочат, хочет сам поцелует, или на поле с ним лезет, а хочет ему у креста положит.

19. А кто имет искати зблюдениа по доскам безимено, старине, ино тот не доискался.

20. А кто на кого имет сачит[539]бою или грабежу по позовници[540], и князь и посадником и сотцким обыскати как послух, где будет обедал, и(л)и где начавал, и послух изведется иночаем его, или где обедал; такоже и битого опросить, где есть били и грабили, явили кому, и на тех ему слатся, а на кого сошлются, а тот став скажет как право пред Богом, што битый являл бой свой, и грабежь, а послух на суде став а послухует в тые же речи, ино тот суд судит на того волю, на ком сочат, хочет с послухом на поле лезет, или послуху у креста положит, чего искал.

21. А против послуха… стар или млад, или чем безвечен, или поп, или чернец ино против послуха нанять волно наймить, а послуху наймита нет.

22. А на которого послуха истец послется, и послух не станет, или став на суде не договорит в ты ж речи, или переговорит, ино тот послух не в послух, а тот не доискался.

23. Или который истец пошлется… на послуха, а на котором сочат… а ркучи: тот мене сам бил с тым своим послухом, а нонеча на нево ж шлется, ино тот послух в послух, которого на суде наимянуют.

24. Или пакы тойже истец, на ком соча(т) розбоя, не почнет слатся на послуха, ино што б не слался один истец, ино господе послать с суду своих людей, а каторой не слался, ино его в том не повинити, что не слался, а то господе от Пскова без дива.

25. А которой позовник пойдет исца звати на суд, и той позваный не пойдет на погост к церкви позывницы чести, или стулится от позывницы, ино позывница прочести на погосте пред попом; или пакы той ж позваный позывницею, не емля оброку да не станет на суд пред господою, ино господе дать на него грамота на виноватаго на 5 ден позовником.

26. А кто возмет грамоту на своего исца, и оно ограмочному поймав по грамоте не мучит, ни бить, поставить пред господою; а ограмочному против своего исца ни битися, ни колотися, а толко имет сечися, или колотися, да учинит головшину, ино быти ему самому в головшине[541].

27 А где учинитса бой у торгу или на улицы во Пскове, или на пригороде, или в селе на волости в пиру, а грабежу не будет, а тот бой многы люди видели в торгу или на улицы, или в пиру, а ставши перед нами человеки 4 или 5, а ркучи слово: того бих, ино кто бился, того человека их душа выдати… битому человеку, а княжая про(дажа). Той же бит учнет клепать грабежом, ино ему ходит исца послухом одным человеком того деля, занеже и поле присужати[542].

28. А кто на ком имет сочить съсуднаго серебра по доскам, а сверх того и заклад положит, ино воля того человека, кто имет серебра сочить по закладу, хочет сам поцелует да свое серебро возмет, а хочет заклад ему у креста положит, и он поцеловав да свой заклад возмет, а поле через заклад не присужати, а закладных доск не посужати.

29. А которой человек кому заклад положит в чем, грамоты или иное што в серебри, да изымает своего исца изневести, или перед господою изгадит своего исца, а у того исца, у кого заклад положен, не будет доски на заклад, ино его в том не повинити, нять вера ему, кто выложит заклад, в чем скажет, да судом судит на того волю, кто заклад выложит, хочит сам поцелует на своем серебри, или у креста ему положит и поцеловав да свои заклад возмет.

30. А кто имет дават серебро в заим, ино дати дати до рубля без заклада и без записи а болши рубли не давати без заклада и без записи. А кто иметь… ти ссуда серебра по доскам без заклада боле рубля, ино того доска повинити, а того права, на ком сочат.

31. Хто на ком имет ссуднаго серебра по доскам, а сверх того и заклад положит на него платной или доспех, или конь, или иное што назрячее и животное, а тот заклад того серебра не судит, чего ищет, отопрется своего закладу, а молвит так: у тебе есми того не закладал, а у тебе есми не взимал ничего ж, ино кто ищет тому человеку тем закладом владети, а тот прав, на ком сочат.

32. А которой человек поручится за друга в серебре, а имет тот человек сочит на поручнике своего серебра, и тот истец, по ком рука дана, вымет против своего исца рядницу, а молвит так: аз, брате, тобе заплатил то се(ре)бро за тою рукою, а у мене и рядница што ему не сочить истьцу на исце того серебра, ни на поручники, ино тая порядня повинить, аже в лары не будет в ты ж речи, а исцу знати поручника в своем серебре, кто по ком руку дал.

33. А поруке быть до рубля, а болши не быти рубля.

34. А у которого псковитина у какова учинится татба в Пскове или на пригороди, или в сели на во(ло)сти, ино явить старостам, или околным суседом, или иным сторонным людем, а в пиру, ино в пировому старосте, или пивцам явити, а государю пировому… нет, а псковитину… волости во Пскове на волную роту не взята, весть ему к роте, на кого ему не любовь.

35. Кто из церкви, где татба учинилась, тако ж и пригорожане, или селянин псковитин на пригороде, или на тору не звати, вести ему к роте псковитину, где татба учинилася.

36. А на котором человеке имуть сочити долгу по доскам, или жонка, или детина, или стара, или немощна, или чем безвечен, или чернец, или черница, ино им наймита волно нанята, а исцом целовати, а наймитом битись, а против наймита исцу своего наймита волно, или сам лезет.

37. А которому человеку поле будет с суда, а став на поле истец поможет своего исца, ино ему взять чего сачил на исцы, а на трупу кун не имати, толка ему доспех снята или иное што, в чем на поле лезет, а виноватому платить и княжа продажа и приставное двема приставом[543], толка побьются, по 6 денег, а толко прощение возмут, ино приставом по 3 денги, а князю продажи нет, оже истец чего не возможет.

38. А кто имет на ком сочит торговых денег по доскам, тот человек противу положит рядницу, а в рядницы будет написано о торговли же, а противу той рядницы не будет во Святей Троицы в лари в те ж речи другой, ино тая рядница повинити.

39. А которой мастер плотник или наймит отстоит свой урок и плотник или наймит… свое дело отделает… на государех и взакличь сочит своего найма.

40. А которой наймит дворной пойдет прочь от государя, не достояв своего урока, ино ему найму взяти по счету, а сочит ему найма своего за год, чтобы 5 годов, или 10 год стоявши, и всех тых ему год стоявши найма сочить как отиде за год сочить, толко будет найма неймал у государя, а толко пойдет болши года, ино им не сочити на государех.

41. А которой наймит плотник, а почнет сочить найма своего на государи, а дела его не отделает, а пойдет прочь, а ркучи так государю, у тебе есми отделал дело свое все, и государь молвит: не отделал еси всего дела своего, ино государю у креста положить чего сочить, или государь сам поцелует, аже у них записи не будет.

42. А которой государь захочеть отрод дати своему (и)зорнику или огороднеку, или кочетнику, ино отрок быти о Филипове заговеине, також захочет изорник о(т)речися с села, или огороднику, или (ко)четник, ино тому ж отроку быти, а иному отроку не быти, ни от государя, ни от изорника, ни от котечника, ни от огородника, а запрется изорник или огородник, или котечник отрока государева, ино ему правда дать, а государь не доискался четверти, или огородной части, или с ысады рыбн[й] части.

43. А которой котечник заложи весну, или исполовник у государя, ино ему заплатить весна своему государю, как у другоичате доставалося на том же [и] саде.

44. А государю на изорники или на огородники, или на кочетники волно и взакличь своей покруты и сочить серебра и всякой верши по имени, или пшеница ярон или озимой, и по отруку государеву или сам отречется.

45. А кто имет сочит торговли, или поруки, или зблюдениа или съсудиа, или выморшини безимянно, ино той не доискался.

46. А которой человек у человека знает свое што изгибшее, а тому молвит то слово: купил есми на торгу, а тогож есми не знаю, у кого купил, ино ему правда дать на том, что чисто будет на торгу купил, а с татем не поделился, а не поставит его, а сам не украл, ни пословицы не было будеть, ино тот не доискался.

47. А кто што купил на чюжей земли или на городе, или найдеть где, а кто поимается толко, ино тот судить как в торгу.

48. А кто почнет на волостелях посула сачить, да и портище соймет, или конь сведеть, а молвить так: в посуле есми снял, или конь свел, ино быти ему в грабежи, хто в посули снял, или коня свел.

49. А княжим людем или подвоским ездит дворит, а езд имати на 10 верст денга, а штобы двое или трое ехали, а езд им взять один. А княжой человек не поедет ис тово или подвойской, ино псковитину послать ис того волно ис тех же ездов.

50. А княжей писец възмет по силе истьцово от позовницы или от безсудной грамоты, или от приставной, а захочет не по силе, ино волно инде написати, а князю запечатать, а не запечатает князь ино у Святей Троицы запечатать, в том измены нет.

51. А коли изорник имет запиратся у государя покруты, а молвит так: у тебя есми на селе живал, а тебе есми не виноват, ино на то государю тому поставить люди сторонние человеки 4 и(ли) 5, а тым людем сказати как прямо пред Богом, как чисто на селе седел, ино государю правда давши взять свое, или озорнику верит, то воля государева. А толко государь не поставит людей на то, что изорник на селе седел, ино тот человек покруты своей не доискался.

52. А на татии и на разбойники же, чего истец не возмет, ино и князю продажа не взяти.

53. Аже сын отца или матерь не скормит до смерти, а пойдет из дому, части ему не взять.

54. А штобы и по суду, или у креста поставить своего исца у кого купил, ино суд с тем человеком, кто искал, кто снял, а тот прорка, кто извод[544] поставил.

55. А у кого поимаются за отморшину отца его, или приказной, а и суседом будет ведомо, или сторонным людем, а став человек 4 или 5, а молвят как право пред Богом, что чисто у него, отморшина отца его ли приказное, ино у кого поимался, и целованьа ему нет, а тот не доискался; а толко будет человек 4 или 5 скажут, как право пред Богом, ино ему правда дать, как чисто отморшина.

56. А такоже, кто купил на торгу, а у кого купил, не знает его, а людем будет добрым ведомо, а у него имаются человек 4 или 5, скажут како право пред Богом, пред нами в торгу купит, ино той прав, у кого имаются, и целованья ему нет; а не будет у коего свидетелей, ино ему правда дати, а то(т) не доискался.

57. А кто возмет пристава у князя или у посадника обыскивати татбы, ино князю и посаднику приставы отпустить люди добрые неизменны, а тым приставом где будет татба обыскивати, а толко те приставе рекут то слово, приехали есмы на двор татбы обыскивати, и тот человек нам не дал обыскивати и в хоромы нас не пустили, и з двора согнали, и тот человек кого было обыскивати а молвит то слово: у мене господо теи приставы не бывали, или той же человек взмолвит то слово: были той есть у мене те пристави, и яз есми им хоромы отворял, и они мене не обыскиваючи, да сами з двора збежали, а тым мене згонением облыгают, ино князю и посаднику опросить приставов, есть ли у вас исправа какова на том пред ким вас тот человек з двора согнал, ино приставом на се поставить люди человека 2 или 3, а ты люди став на суде рекут, как право пред Богом: пред нами тот человек тех приставов со двора согнал, а обыскивати им не дал, ино тым приставом правда дата, а тот человек в татбе, или пакы тыи пристави, ино тии пристави не в пристави, а тот татбы своей не до искалъся, чии таковии пристави.

58. А на суд помочю не ходити, лести в судебницу двема сутяжникома[545], пособников бы не было ни с одной стороны, опричь жонки, или за детину, или за черньца или за черницу, или которой человек стар велми или глух, ино тех пособнику быти; а хто опрочнеимет помогать или силою в судебню поле зет, или подверника ударит, ино всадити его в дыбу да взять на нем князю рубль, а подверником 10 денег.

59. А тым подверником быть от князя человеку а от Пскова человеку же, целовать им на том крест, што праваго не погубити, а виноватаго не оправить, со всякого суда имати им денга одна обема, на виноватом человеки.

60. А татю веры не пять, а на кого возклеплет, ино дом его обыскать и знайдуть в дому его что полишное, и он тот же тать, а не найдут в дому его, он свободен.

61. А князю и посаднику грамот правых не посужати, а лживых грамот и доски обыскавши правда судом посудить.

62. А кто на ком имет чего искать по доскам, или по закладом, а с молве у своего исца возмет от много мало по суду, и чтобы у креста, ино в том пени нет, чтобы и даром отпустил своего истца без целованья.

63. А который изорник отречется у государя села, или государь его отрьчет, и государю взять у него все половину своего изорника, а (и)зорник половину.

64. А которие пристави, княжей человек или подвоской, или псковитин, а поедет человека позвать на суд, или росковать, или сковати, а езд имать на 10 верст денга.

65. А которой пристав поедет на татбу, ино ему езд имати вдвое, платить татю виноватому, а толко не вымет татбы, ино приставное и дверское платить тому, кто пристава взял.

66. А которой пристав, или дворянин[546], а возмет своему узду конь, или иное что у него возмет, ино ему дать на руку стороннему человеку, а не возмет на руку, ино ему собою свести, а взять езды на том, кто его не утяжет.

67. А истец приехав с приставом а возмет что за свои долг силою, не утяжет своего исца, ино быти ему у грабежу, а грабеж судить рублем, и приставное платит виноватому[547].

68. А посаднику всякому за друга ему не тягатся, опрочь своего орудий или где церковное старощение дръжит, ино им волно тягатся.

69. И всякому властелю за друга не тягатись, опрочь своего орудиа.

70. А за церьковною землю и на суд помочю суседи не ходят, итти на суд старостам за церковную землю.

71. А одному пособнику одного дни за 2 орудиа не тягатся.

72. А которому человеку будет кормля написанна в рукописании, и да грамотами владеть землеными учнет или исадскими, а продаст тую землю или (и) сад, или иное что, а доличат того человека, ино ему земля та, или или исад, или иное выкупить, а свою кръмлю покрал.

73. А которому человеку на ком будет имание по записи, да и гостинец будет писан на записи, а приидет зарок, ино ему явит господе о своем гостинце, ино и по зароки ему взять свои гостинець; а толко не явит зарок господе, гостинца ино ему не взять по зароке.

74. А кто почнет имать своего исца в своем сребре до зарока, ино ему гостинца не взять. А на коем сребро имати, и тот человек до зароку учнет сребро отдавать, кому виноват, ино гостинца дать, по счету ему взять.

75. А которой изорник на государя положит в чем доску, ино та доска посудить. А старому изорнику вози вести на государя.

76. А которой изорник с села збежит за рубеж или инде где, а изорнич живот на сели останется государю покрута имать на изорники, ино государю у князя и у посадника взять пристав, да и старость губьских позвати и сторонних людей, да тот живот изорнич пред приставы и пред сторонными людми государю попродати да и поцмати за свою покруту, а чего не достанет, а по том времени явится изорник, ино государю доброволно искать остатка своего покруты, а государю пени нет, а изорнику на государи живота не сочит, а сочит псковским.

77. И судьям псковским и посадником погородским и старостам приго(ро)цким по тому ж крест целовать на том, што им судити право по крестному целованью, а не судеть право, ино суди им Бог вь страшный день втораго пришествиа Христова.

78. А которому княжему человеку ездить на межу с сельскими, ино ему та-коже целовати крест.

79. А коли имуть тягатся о земли или о воде, а положать двои грамоты, ино одны грамоты чести дьяку княжому, а другие грамоты чести дьяку городскому. А коли приидет грамота с пригорода, а ты грамоты и чести дьяку городскому.

80. А кто с ким побьется во Пскове или на пригороде, или на волости на пиру, или где инде, а только приставом не позовутся, а промеж себе прощенье возмут, ино ту князю продажи нет.

81. А на приставное и на ссылку княжим люд ем ездить со псковскими подвоскими по половинам.

82. А княжой писец имет писати судницу о земли, ино ему от судницы взять 5 денег, а от позовницы денга, а от печати деига, а от безсудной и от приставной, все то им им имати… по денги. А толко княжой писец захочет не по силе, ино инде волно написати; а князю запечатать; а не запечатает князь, ино у Святей Троицы запечатать, а в том измены нет.

83. А которому псковитину имать грамота у князя и у по(садника) о своем деле за рубеж, и от той грамоте княжому писцу взять денга, а печатная денга.

84. А которой изорник поумреть у государя на сели, а не будет у него ни жены, ни детей, ни брата, ни племени, ино государю тако ж живот изорнич с приставами и(л)и сторонними людми попродавать, да за свою покруту поимати, а по тому плямени изорничи, ни брату не сочит живота изорнича.

85. А у которого человека у государя изорник помреть в записи в пскрути, а жена у него останется и дети не в записи, (и) но изорничи жене и детем откличи нет от государеве покруты, а та им покрута платит по той записи; а будет не в записи был изорник, ино их судити судом (по) псковской пошлине.

86. А будет у (и)зорника брат или иное племя, и за живот поимаются, ино государю на них и покруты искать, изорничю брату, изорничю племяни государя не татбит ни лукошки, ни кадки: а толко будет конь или корова, ино волно искати у государя.

87. А изорник поимается за жывот у государя, и государь изведется тем, за что изорник поимался за свой жывот у государя, а сторонным людем ведомо будет и окопным суседом, што государево, ино изорник не доискался, а государь прав.

88. А у которого человека помреть жена без рукописаниа, а у ней останется отчина, ино мужу ея владети тою отчиною до своего живота толко не оженится, а оженится, ино кормли ему нет.

89. А у которой жены мужь помрет без рукописаниа и останется отчина или живот, ино жене его кормится до своего жывота, толко не пойдет замужь, а пойдет замужь, ино ей нет.

90. А у которого человека помрет жена, а муж ея оженится, и ження мать или сестра или иное племя а имут искать платья, ино мужу ея право по души платья отдать, а на останки мужеви о женни платьи и целованьа нет. Тако ж коли мужь помреть, а имуть мужня платья на жене его отець его или братьа, ино е и отдасть платья право по души, что у него останется; а на останки жене в мужни платьи целованиа нет.

91. А у кого помрет сын, а невестка останется, да учнет на свекри или на девери скруты своеа искати, или платья своего, ино свекру или деверю отдать платье или крута; а чем невестъка клеплет, ино свекру или деверю воля, чим хочет: хочет сам поцелует крест, или у креста невестка положит, чим учнет клепати.

92. А кто на ком учнет искать сябренаго серебра, или иного чего опрочь купетскаго дела, и гостебного, да и доску положит на то, ино то судит на того волю, на ком ищуть, хочет сам поцелует, или своему исцу у креста положит, или с ним на поле лезеть.

93. А у кого стулится должник в записи, а на зарок не станет, или изорник в записи будет, а учнет тулится, а что учинится проторы или приставное, или заповедь, ино все платить виноватому, кто тулится, и железное.

94. А которой вятший брат с меншим братом жиучи в одном хлебе, а скажут долгу отцово, а на отца записи не будет, ино вяшьчему брату правда дать, да заплатит опчим жывотом, да остатком делится.

95. А которой менши(й) брат или братань, жиучи в одном хлебе с вятшим братом или з братом, а искористуются сребром у брата своего или у брата, и учнет запиратися, ино ему правда дать, как за ним не будет, а животом делится.

96. А где учинится головшина, а доличат коего головника, ино князю на головникох взять рубль продажи.

97. А што бы сын отца убил, или брат брата, ино князю продажа.

98. А которой человек с приставом приедет на двор татя имать и татбы искать, или длъжника имать, а жонка в то время детя выверже, да пристава учнет головшинной окладати, или исца, ино в том головшины нет.

99. А которой истец на судней роте не станет, ино ему заплатит без целованья, а цена ему, что искали на нем.

100. А которой человек при своем животе, или пред смертию а что дасть своею рукою племяннику своему платно или иное что животное, или отчину, да и грамоты даст пред попом, или пред сторонными людми, ино тому тем даньем владеть, чтобы и ру(ко)писаниа небыло.

101. О торговли и о поруке. А кто имет на ком торговли искать, или порукы, или именного чего, ино того судить на того волю, на ком сочат, хочет на поле лезеть, или у креста положит.

102. А которой мастер иметь сочить на ученики учебнаго, а ученик запрется, ино воля государева, хочет сам поцелует на своем учебном, или ученику верить.

103. А подсуседник на государи (с) судьи или иного чего волно искати. А которому с ким суплетка была записью или закладом, и потом тот человек, которой в записи был или заклад закладывал кому, да учнет на том же чего искать, ссудья или зблюденья, или иного чего, по доскам, или торговли, ино то судить судом по псковской пошлине.

104. А который исцы вымут на умершаго заклад, грамоты двои или трои или пятеры на одну землю, или на воду, или на один двор, или на одну клеть, а у тех исцов, у кого заклад грамоты сверх того и записи и на того умершаго и на его заклад, и у иных истьцов не будеть записи, толко заклад грамот, ино им правда давши да деля(т) поделом, и по серебру, колко серебра ино и доля ему по тому числу, ожь ближнее племя восхощет заклад выкупить, а у коего исца заклад и записи на умершаго, ино ему целованья не на его дело.

105. А которой чюжеиземець на чюжей земли иметь искать бою и грабежу, ино воля того, на ком ишуть, хочет сам поцелует, как будет его ни бил, ни грабил, или ему у креста положит, чего на нем ищуть.

106. А кто с ким ростяжутся о земли или о борги, да положат грамоты старые и купленную свою грамоту, и его грамоты зайдут многых бо сябров земли и борти и сябры вси станут на суд в одном месте, отвечаючи кто ж за свою землю, или за борть, да и грамоты пред господою покладут, да и межников возмут, и той отведут у стариков по своей купной грамоте свою часть, ино ему правда дати на своей части. А целованью быть одному, а поцелует во всех сябров, ино ему и судница дать на часть, на которой поцелует[548].

107. А кто коли заклад положит в пенезех[549], что любо, а по том времяне имет пенязи отдавати, а своего заклада просит, и он запрется его закладу, а молвит так: тебе есми пенязи не давал, а у тебе есми заклад не взял, ино той суд как зблюдению на три воли тому человеку на ком сочат: захочет сам поцелует, как за ним заклад не будет, или ему закладную цену ценою положить у креста, или с ним на поле лезет.

108. А которой строке пошлинной грамоты нет, и посадником доложить господина Пскова на вечи, да тая строка написать. А которая строка в сей грамоте нелюба будет господину Пскову, ино та строка волно выписать вонь из грамот.

109. А попы и дияконы и проскурница и черньца и черница судить наместнику владычьню. Аже поп, или диакон или противу черньца, или черницы ж, а будет обаи не простые люди церковные, ино не судить князю, ни посаднику, ни судиам не судить, занеже суд владычня наместника, а будет один человек простой истец мирянин, аже церковный человек с церковным, то судить князю и посаднику с владычним наместником вопчи, також и судиям.

110. У которого человека имутся за конь, или за корову, или за иную скотину, чтобы и за собаку, и тот молвит: то у мене свое рощеное, ино ему правда дати, как чисто рощеное.

111. А кто пред господою ударит на суде своего истьца, ино его в рубли выдать тому человеку, а князю продажа.

112. А боран присужать 6 денег, а за овцу 10 денег государю, а судьи 3 денги старая правда. А за гусак и за гусыню присужать по 2 денги государю, на суде; 3 денги; а за утицу и за селезня, и за кур, и за кокощь присужать по 2 денги.

113. А братьщина судить как судьи.

114. А кто с ким на пьяни менится чим, или что купит, а потом проспятся и одному исцу не любо будет, ино им разменится, а в том целованиа нет, ни присужати.

115. А княжим людем по дворам корчмы не держать ни во Пскове, ни на пригороде, ни в ведро, ни в корец, ни бочкою меду не продовати.

116. А кто зажоги на ком учнет сочит, а долики ни каковы не будет, ино на волною роту позвать вольно.

117. А кто у кого бороду вырветь, а послух опослушествует, ино ему крест целовати и битися на поли, а послух изможет, ино за бороду присудить два рубля, и за бои, а послуху быти одному.

118. А корову купить за слюблено, а по торговли телят не сочить, а толка корова кровью помачиватся имет ино тая корова назад воротить, чтобы и денги заплачены были.

119. А жонки з жонкою присужать поле, а наймиту от жонки не быти ни с одну сторону.

120. А кто учнет на ком сочить бою, пять человек или десять, сколко ни буди, на 5 или на одном боев своих, да утяжут, ино им присужать всим за вси боеви один рубль, и княжая продажа одна.

Библиография

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической экспедицией. Т. 2. СПб., 1848.

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссиею. Т. 1. CПб., 1863.

Акты феодального землевладения и хозяйства. (Акты московского Симонова монастыря (1506–1613 гг.). Л., 1983.

Александров Д. Н. Феодальная раздробленность Руси. М., 2001.

Алексеев Ю. Г. К Москве хотим. Закат боярской республике в Новгороде. Л., 1991.

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980.

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997.

Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб., 2001.

Артемова О. Ю. Первобытный эгалитаризм и ранние формы социальной дифференциации // Ранние формы социальной стратификации. М., 1993.

Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.). М., 1954.

Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 гг.). М., 1963.

Бардах Ю. Литовские Статуты – памятники права периода Возрождения // Культурные связи народов Европы в XVI в. М., 1976.

Барысёнак С. Нацыянальны характар Літоўскага Статута // Полымя. Минск, 1927. № 6–7.

Безус Н. Б. Судебные исполнители в Новгороде 11–15 веков по материалам берестяных грамот // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1998.

Бектинеев Ш. И. Региональные денежные системы ВКЛ в середине XIII – первой трети XV в. // Ягелоны: дынастия, эпоха, спадчына. Матэриалы Мiжнароднай навукова-практычнай канферэнцыi Гальшаны-Навагрудак 8–10 верасня 2006 г. Минск, 2007.

Беляев И. Крестьяне на Руси. М., 1860.

Беляев И. Рассказы из русской истории: Кн. 3. История города Пскова и Псковской земли. М., 1867.

Борисенок С. Звичаеве право Литовсько-руськоi держави на початку XVI cт. // Працi комicii для виучуваня звичаего права Украiни. Киев, 1928.

Бородин Д. Н. Кабак и его прошлое // История винопития. СПб., 1994.

Боряк Г. В., Абросимова С. В. Разновидности актовых документов Литовской метрики // Проблемы применения количественных методов анализа и классификации источников по отечественной истории: Межвузовский сб. науч. тр. Днепропетровск, 1988.

Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. Киев, 1965.

Брицын М. А. Юридическая терминология в восточнославянской письменности конца XV в. Автореферат канд. филол. наук. Хмельницкий, 1967.

Бромлей Ю. В. Становление феодализма в Хорватии. М., 1964.

Булыко М. А. Лексика иноязычного происхождения в языке белорусской деловой письменности начала XVI в. // Исследования по истории Литовской метрики начала XVI в. Кн. 2. М., 1989.

Бычкова М. Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г. Опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М., 1996.

Варьяш О. И. Понятие вне закона и его эволюция в Португалии XII– XIII вв. // Право в средневековом мире. Сб. статей. Вып. 2–3. CПб., 2001.

Васильев С. В. Некоторые общие черты в праве и судоустройстве Псковской судной грамоты и I Литовского Статута // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2005. № 3 (21).

Васильев С. В. Общие черты в праве и судоустройстве 1-го Литовского статута и Псковской судной грамоты // Государственность на Беларуси: генезис и перспективы: сборник материалов республиканской научно-практической конференции 30 января 2002 года: В 2 ч. Ч. 1. Брест, 2002.

Васильев С. В. Псковская судная грамота и Первый Литовский Cтатут // Псковская судная грамота и российская правовая традиция. Труды межрегиональной научной конференции, посвященной 600-летнему юбилею Псковской судной грамоты. Псков, 1997.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. / Под ред. В. Л. Янина. М., 1987.

Вестминстерские статуты. М., 1948.

Викиниги. Между Скандинавией и Русью / Авт.-сост. А. А. Фетисов, А. С. Щавелев. М., 2009.

Владимирский-Буданов М. Ф. Немецкое право в Польше и Литве. СПб., 1868.

Владимирский-Буданов М. Ф. Хрестоматия по истории русского права. Вып. 1. Ярославль, 1872.

Гаврилов С. Н. Профессиональное ябедничество в России до судебной реформы 1864 г. как правовой и социокультурный феномен. Череповец, 2002.

Гальперин С. Д. Очерки первобытного права. Исследование. СПб., 1893.

Ганев В. Законъ Соудный Людьмъ. София, 1959.

Гейман В. Г. «Сочение следа» в Белозерском уезде в XVII в. // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVII веков: Сб. статей. М.; Л., 1960. С. 91–100.

Горемыкина В. И. К проблеме истории докапиталистических обществ (на материале Древней Руси). Минск, 1970.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Под. ред. С. Н. Валка. М.; Л., 1949.

Грачев В. П. Сербская государственность в X–XIV вв. (Критика теории «жупной организации»). М., 1972.

Грачев В. П. Термины «жупа» и «жупан» в сербских источниках XII–XIV вв. и трактовка их в историографии (к изучению политической организации в средневековой Сербии) // Источники и историография славянского средневековья. М., 1967.

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. Кн. I. М., 1952.

Греков Б. Д. Полица. Опыт изучения общественных отношений в Полице XIV–XVII вв. М., 1951.

Грицкевич А. П. Формирование феодального сословия в Великом княжестве Литовском и его правовые основы в XV–XVI вв. // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнус, 1982.

Гуревич А. Я. Избранные труды. Древние германцы. Викинги. СПб,. 2007.

Гуревич А. Я. Норвежское общество в раннее средневековье. М., 1977.

Гурьева О. Ю. Гражданское право по Псковской Судной грамоте. Тольятти, 2003.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1981.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1981.

Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков. (IX–XII вв.). М., 2001.

Данилова Л. В. Сельская община в Средневековой Руси. М., 1994.

Данилович И. Взгляд на литовское законодательство и Литовские Статуты // Юридические записки, издаваемые Петром Редкиным, доктором права и ординарным профессором Императорского Московского университета. Т. 1. М., 1841.

Даркевич В. П. «Градские люди» Древней Руси XI–XII вв. // Культура славян и Русь. М., 1998.

Дворник Ф. Славяне в европейской истории и цивилизации. М., 2001.

Дворниченко А. Ю. Городская община и князь в древнем Смоленске // Город и государство в древних обществах. Л., 1982.

Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.): Очерки истории общины, сословий, государственности. СПб., 1993.

Дворниченко А. Ю. Уголовное право западнорусских земель и Судебник 1497 г. // Судебник Ивана III. Становление самодержавного государства на Руси: Сб. статей. СПб., 2004.

Демченко Г. В. Из истории судопроизводства в древней России // Записки общества истории филологии и права при Императорском Варшавском университете. Вып. 4. Варшава, 1909.

Думин С. В. Другая Русь (Великое княжество Литовское и Русское) // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX – начала XX в. М., 1991.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV– XVI вв. М., 1950.

Дымша Л. Государственное право Швеции. Т. 1. CПб., 1901.

Дювернуа Н. Источники права и суд в древней России. Опыт по истории русского гражданского права. М., 1869.

Ефремов Е. А. Земельные отношения в Далматинской Хорватии в X–XI вв // УЗ Института славяноведения. Т. 24. М., 1962.

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Т. 3. СПб., 1882.

Завадская C. B. О значении термина «княж тиун» в XI–XIII вв. // Древнейшие государства… 1975 г. М., 1976.

Загоскин Н. Метод и средства сравнительного изучения древнейшего обычного права славян вообще и русских в особенности. Казань, 1877.

Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995.

Зализняк А. А. Новгородские берестяные грамоты с лингвистической точки зрения // Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977–1983 гг.). Комментарии и словоуказатель к берестяным грамотам. М., 1985.

Законодательство Древней Руси // Российское законодательство X–XX вв. Т. I. М., 1984.

Законодательство периода укрепления Русского централизованного государства. XIV–XV вв. // Российское законодательство X–XX вв. Т. 2. М., 1985.

Закс В. А. Балкано-скандинавские кровнородственные параллели // Общество и государство на Балканах в средние века. Калинин, 1980.

Закс В. А. Особенности формирования Норвежского cредневекового права // Право в средневековом мире. CПб., 2001.

Зеленин Д. К. Древнерусская братчина как обрядовый праздник сбора урожая // Сборник статей в честь академика А. И. Соболевского. Л., 1928.

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. СПб., 1872.

Зигель Ф. Ф. История чешского права. Варшава, 1910.

Зигель Ф. Ф. История славянского права. Ч. 1. Ростов-на-Дону, 1914.

Зигель Ф. Ф. О сочинении: «Памятники законодательной деятельности Душана, царя сербов и греков. Хрисовулы. Сербский Законник. Сборники византийских законов». Исследование Тимофея Флоринского. СПб., 1890.

Зимин А. А. Правда Русская. М., 1999.

Иванов В. В., Топоров В. Н. К истокам славянской социальной терминологии // Cлавянское и балканское языкознание. Язык в этнокультурном аспекте. М., 1984.

Иванова Ю. В. Некоторые стороны сознания свободных общинников позднего средневековья (по данным балканского обычного права) // Общественное сознание на Балканах в Средние века. Калинин, 1982.

Иванюков Н. Жизнь князя Курбского в Литве и на Волыни. Т. 1–2. Киев, 1849.

Из ранней истории шведского народа и государства: первые описания и законы. М., 1999.

Инкин В. Ф. «Гонение следа» в Галицкой общинной практике XV–XVIII вв. (Материал для объяснения 77-й статьи Пространной Правды) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. М., 1986.

Исаев М. М. Уголовное право Новгорода и Пскова XIII–XV вв. // Труды научной сессии Всесоюзного института юридических наук, 1–6 июля 1946 г. М., 1948.

Калайдович К. Ф. Рассуждение о поединках в России вообще и в особенности судебных // Русский исторический сборник, издаваемый обществом истории и древностей российских. Т. 1. Кн. 4. М., 1837.

Кафенгауз Б. Б. О происхождении и составе Псковской Судной грамоты // ИЗ. Т. 18. 1946.

Каченовский М. Т. О Русской Правде // УЗ Императорского Московского университета. Сентябрь. № 3. М., 1835.

Кистерев С. Н. Ефросиновский извод Земледельческого закона // Русь и южные славяне. Сборник статей к 100-летию со дня рождения В. А. Мошина. СПб., 1998.

Ключевский В. О. Псковская Правда // Ключевский В. О. Сочинения. Т. 5. М., 1959.

Ключевский В. О. О русской истории. М., 1993.

Кобищанов Ю. М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизации. М., 1995.

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России (ХV–ХVI вв.). М., 1985.

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. Т. I. М., 1890.

Ковалевский М. М. Историко-сравнительный метод в юриспруденции и приемы изучения истории права. М., 1880.

Ковалевский М. М. История полицейской администрации. Прага, 1877.

Ковалевский М. М. Родовой быт в настоящем, недавнем и отдаленном прошлом. Опыт в области сравнительной этнографии и истории права. М., 1906.

Ковалевский М. М. Современный обычай и древний закон. (Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении). Т. 2. М., 1886.

Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986.

Конон В. М. Гуманистические истоки Статута Великого княжества Литовского 1529 г. // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнус, 1982.

Косвен М. О. Очерки истории первобытной культуры. М., 1957.

Косвен М. О. Преступление и наказание в догосударственном обществе. М.; Л., 1925.

Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963.

Котляревский А. Древности юридического быта балтийских славян // Ч. 1. Древности права балтийских славян: Опыт сравнительного изучения славянского права. Прага, 1874.

Кравцевич А. К. Cтварэнне вялiкага княства Лiтоускага. Минск, 2000.

Кром М. М. Меж Русью и Литвой. Западнорусские земли в системе русско-литовскихотношений конца XV – первой трети XVI в. М., 1995.

Кучкин В. А. Судебник 1497 г. и договорные грамоты московских князей XIV–XV веков // ОИ. № 1. М., 2000.

Лазутка С. А. Академическое издание I Литовского Статута // Первый Литовский Статут 1529 года. Вильнус, 1982.

Лазутка С. А. I Литовский статут – феодальный кодекс Великого княжества Литовского. Вильнюс, 1973.

Ландслаг короля Магнуса Эрикссона // СВ. Вып. 26. 1964.

Лащенко Р. Литовский Статут яко памятник украиньского права // Науковый збiрник украиiнского университета в Празi. Т. 1. Прага, 1923.

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. Материалы по обычному праву Северного и Восточного Кавказа. Вып. 1. Одесса, 1882–1883.

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. Одесса, 1868.

Леонтович Ф. И. Крестьяне юго-западной России по литовскому праву XV–XVI cтолетий // Университетские известия. Киев, 1862. № 10. Отд. II. (I).

Леонтович Ф. И. О значении верви по Русской Правде и Полицкому Статуту, сравнительно с задругою юго-западных славян // ЖМНП. 1862. № 4. (II).

Леонтович Ф. И. Очерки истории литовского права. (Образование территории Литовского государства). CПб., 1894.

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // Университетские известия. Киев, 1865. № 2–4.

Леонтович Ф. И. Старый земский обычай. Одесса, 1889.

Леков И. О. Към методите на изследоване на украинско-болгарските лексикальны съотношения // Питання слов”янознавства. Львов, 1962.

Лукшайте И. К. Двойной выкуп за женщину по литовскому праву // СЭ. 1962. № 2.

Лучицкий И. Сябры и сябринное землевладение в Малороссии. СПб., 1889.

Любавский М. Лiтва i cлавяне у iх узаемаадносiнах у XI–XIII сталецьцi // Запiскi аддзелу гуманiтарных навук // Працы клясы гiсторыi. Кн. 8. Т. 3. Минск, 1929.

Ляпунов Б. Семья, сябр-шабёр. Этимологическое исследование // Сборник статей в честь академика Алексея Ивановича Соболевского, изданный ко дню 70-летия со дня его рождения Академиею наук по почину его учеников / Под ред. акад. В. Н. Перетца. Л., 1928.

Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины. Л., 1940.

Макова Е. С. Загреб в XVI веке. М., 1976.

Макова Е. С. Из истории социально-экономического развития славонского города XIII–XVII вв. М., 1978.

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. Киев, 1894.

Максимейко Н. А. Опыт критического исследования Русской Правды (Краткой редакции). Вып. 1. Харьков, 1914.

Максимейко Н. А. Русская правда и литовско-русское право // Сборник статей по истории права, посвященный М. Ф. Владимирскому-Буданову, его учениками и почитателями / Под ред. М. Н. Ясинского. Киев, 1904. (I).

Максимейко Н. А. Русская правда и литовско-русское право. Киев, 1904. (II).

Максимейко Н. А. Сравнительное изучение истории права // Записки Императорского Харьковского университета. Кн. 1. Харьков, 1898.

Максимов Е. В. Миграции в жизни древних славян // Славяне и Русь (в зарубежной историографии). Киев, 1990.

Малиновский И. А. Лекции по истории русского права. Ростов-на-Дону, 1918.

Малиновский И. Учение о преступлении по Литовскому Статуту. Киев, 1894.

Марасинова Л. М. Новые псковские грамоты XIV–XV веков. М., 1966.

Мартысевич И. Д. Псковская Судная грамота. Исторко-юридическое исследование. М., 1951.

Мартышин О. В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992.

Милов Л. В. Об изводе «пред 12 человека» Правды Ярослава // Культура славян и Русь. М., 1998.

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и московитян. М., 1994.

Москаленко И. И. Про утворення мови украiнскоi народности и нацii // Працi одеського державного университету iмени Т. Т Мечникова. Т. 152. Серiя фiлологичних наук. Вип. 15. Питання слов”янской фiлологii. Мовознавство. Одеса, 1962.

Москаленко А. А. До похождення украiнськоi писменоi i писмено-лiтературноi мови // Працi одеського державного университету iмени Т. Т. Мечникова. Т. 152. Серiя фiлологичних наук. Вип. 15. Питання слов”янской фiлологii. Мовознавство. 1962.

Мрочек-Дроздовский П. Н. Главнейшие памятники русского права эпохи местных законов // Юридический вестник. М.,1884. Т. 16. № 5–6.

Мрочек-Дроздовский П. Н. О древне-русских ябетниках (К вопросу об объяснении Русской Правды) // ЧОИДР. 1884. Кн. 1.

Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне» по данным Новгородского и СевероВосточного летописания (XII–XIV вв.) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978.

Никольский H. О литературных трудах митрополита Климента Смолятича, писателя XII века. СПб., 1892.

Новоселов В. Р. Суд длинных копий (Recht der Langen Spissen) немецких ландскнехтов XVI столетия по военному Уложению Карла V // Право в средневековом мире: Сб. статей. Вып. 2–3. CПб., 2001.

Новгородские былины. М., 1978.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова; отв. ред. М. Н. Тихомиров. М.; Л., 1950.

О жупных судах. Исследование г. Ирчека. Перевод с чешского А. Штейнфельда. // АЮиПС. Кн. 6. СПб., 1861.

Памятники обычного права албанцев османского времени / Сост. Ю. В. Иванова. М., 1994.

Памятники русского права / Под ред. C. В. Юшкова. Вып. 2. М., 1953.

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959.

Пашуто В. Т. Помезания. «Помезанская Правда» как исторический источник изучения общественного и политического строя Помезании XII–XIII вв. М., 1955.

Пашуто В. Т., Шталь И. В. Корчула. Корчульский Статут как исторический источник изучения общественного сторя острова Корчула XIII в. М., 1976.

Пичета В. И. Белоруссия и Литва. XV–XVI вв. М., 1961.

Повести Древней Руси XI–XII века. Л., 1983.

Попов А. Н. Пиры и братчины // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Николаем Калачевым. Кн. 2. Половина 2. Отд. 4. М., 1854.

Пост А. Г. Зачатки государственных и правовых отношений. М., 1901.

Пресняков А. Княжое право в древней Руси. СПб., 1909.

Привилегия евреям Витовта Великого. М.; Иерусалим, 1993.

Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л., 1941.

Радојчић H. Законик цара Стефана Душана 1349 и 1354. Београд, 1960.

Рейц А. Опыт истории Российских государственных и гражданских законов. М., 1836.

Рейц А. Политическое устройство и права островов и городов Далмации в средние века // Сборник исторических и статистических сведений о России и народах ей единоверных и единоплеменных. T. 1. Ч. 2. M., 1845.

Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв. М., 1995.

Рубинштейн Н. Л. Древнейшая Правда и вопросы дофеодального строя Киевской Руси // АЕ за 1964 г. М., 1965.

Рукописные памятники. Вып. 4. СПб., 1997.

Русский народ: его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия // Собр. М. Забылиным. Ч. 3. М., 1880.

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988.

Рябцевич В. Н. О чем рассказывают монеты. Минск, 1977.

Савело К. Ф. Раннефеодальная Англия. Л., 1977.

Cвод законов Киевской Руси. Казань, 1985.

Седов В. В. Языческая братчина в древнем Новгороде // КСИИМК. Вып. 65. М., 1956.

Седов В. В. К вопросу о жертвоприношениях в древнем Новгороде (Новые материалы по языческой братчине) // КСИИМК. Вып. 68. М., 1957.

Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979.

Скриелов Е. А. Роль источников права в исследовании истории русского права // История права: Россия и Англия. М., 1990.

Смирнов И. Н. Очерк культурной истории южных славян. Вып. 2. Казань, 1900.

Собестьянский И. Круговая порука у славян по древним памятникам их законодательства. Прага, 1868.

Собинникова В. И. Псковская Судная грамота – памятник русского литературного языка. Воронеж, 1990.

Соболева Н. А. Первая находка пражского гроша на Новгородском Рюриковом городище // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1998.

Соболевский А. И. Cемца, cябр, шабер // УЗ высшей школы г. Одесса. Отделение гуманитарно-общественных наук. Т. 2. Одесса, 1922.

Соловьев В. С. Предварительные замечания о праве вообще // Власть и право. Л., 1990.

Спасский И. Г. Русская монетная система. Л., 1970.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1898–1912.

Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского в конце XV – нач. XVI в. (на примере сопоставления Судебника Казимира и I Литовского Статута) // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982.

Старостина И. П. Некоторые особенности развития права восточнославянских земель в Великом княжестве Литовском // Россия, Польша и Причерноморье. М., 1979.

Старостина И. П. О месте Судебника Казимира 1468 года в праве Великого княжества Литовского // Культурные связи народов Восточной Европы в XVI в. М., 1976.

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1988–1989. М., 1991.

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. и Русская Правда // Восточная Европа в древности и средневековье. Проблемы источниковедения. (Тезисы докладов). М., 1990.

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. Минск, 1960.

Статут острова Кърка 1388 года. СПб., 1888.

Cыромятников Б. И. Очерк истории суда в древней и новой России. T. 1. М., 1915.

Тальберг Д. Насильственное похищение имущества по русскому праву (разбой и грабеж). СПб., 1880.

Тилле А. А., Швеков Г. В. Сравнительный метод в исторических дисциплинах. М., 1978.

Товстлес М. Суть застави за Литовським Статутом // Працi комiссii для виучування iсторii захiдньо-русского та украiнського права. Вип. 64. Киев, 1929.

Толстая С. М. Братство «по Богу» в славянской народной традиции // Славянские народы: общность истории и культуры. М., 2000.

Толстой И. И. Русская допетровская нумизматика. Вып. 2. Монеты псковские. СПб., 1886.

Толстой И. И. Cербскохорватско-русский словарь. 5-е изд. М., 1982.

Трубачев О. Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М., 1959.

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. СПб., 1855.

Флоринский М. Т. Памятники законодательной деятельности Душана царя сербов и греков. Хрисовулы. Сербский Законник. Сборники византийских законов. Киев, 1888.

Фойницкий И. Мошенничество по русскому праву. СПб., 1871.

Фрейденберг М. М. Деревня и городская жизнь в Далмации в XIII–XV вв. Калинин, 1972.

Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. СПб., 1992.

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города – государства Древней Руси. Л., 1988.

Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы / Под ред. В. И. Корецкого. М., 1961.

Хлебников Н. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1871.

Хорошкевич А. Л. Новые новгородские грамоты XIV–XV вв. // АЕ за 1963 г. М., 1964.

Чарнецкий Ф. История Литовского Статута // Университетские известия. Киев, 1868. № 1.

Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969.

Черепнин Л. В. К вопросу об иммунитете на Руси и у южных славян // Славяне и Россия. М., 1972.

Черниловский З. М. Русская Правда в свете других славянских судебников // Древняя Русь: Проблемы права и правовой идеологии: Сб. научных трудов. М., 1984.

Чичерин Б. Н. Обзор исторического развития сельской общины в России // Чичерин Б. Н. Опыты по истории русского права. М., 1858.

Шаферова Л. А. Котор начала XII века. Красноярск, 1990.

Щапов Я. Н. О функциях общины в Древней Руси // Общество и государство феодальной России. М., 1975.

Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. М., 1976.

Щапов Я. Н. Византийское и южно-славянское правовое наследие на Руси. М., 1978.

Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси. М., 1979.

Эклога. Византийский законодательный свод VIII века / Вступ. ст., пер., коммент. Е. Э. Липшиц. М., 1965.

Энгельман И. Систематическое изложение гражданских законов, содержащихся в Псковской судной грамоте. СПб., 1855.

Юргинис Ю. Литовский Статут – памятник истории права и культуры Великого княжества Литовского // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнус, 1982.

Юхо И. А. Основные черты судоустройства и судопроизводства по Статуту Великого княжества Литовского 1529 г.// Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнус, 1982.

Юхо И. А. Правовое положение населения Белоруссии в XVI в. Минск, 1978.

Юшков С. В. Судебник 1497 г. (к внешней истории памятника) // УЗ Саратовского ун-та Т. 5. Вып. 3. Факультет хозяйства и права. Саратов, 1926.

Ягич В. Закон Винодольский. СПб., 1880.

Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья (домонгольский период). М., 1956.

Янин В. Л. Я послал тебе бересту… 2-е изд., испр. и доп. М., 1975.

Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. Киев, 1889.

Bardach J. Sok, soczenie, prosoka. Studium o postepowaniu dowodowym w Wielkem ksientwie Litewskim oras w inych krajach Europy spodkowej i wshodnej // Bardach J. O dawnej i niedawnej Litwie. Poznań, 1988.

Bardach I. Studia z ustroju i prawa Wielkego ksiestwa Litewskiego XIV– XVII. (Prawo zwyczajowe czy prawo spoleczne?). Warszawa, 1970.

Bossowski F. Nowela Justiniana – Statut Litewski // Ksega pamiatkowa ku uszczeniu czterechcetnej roczniy Wydania pierszego Statutu Litewskogo. Wilno, 1935.

Danilowitsch J. Historischer Blik auf die Littauische Gesetzgebung // Dorpater Jahrbuher fur Litratur, Statistik und Kunst, besonders Ruslads. 1834. № 6.

Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. V Prasze, 1880.

Koranyi K. O niekotoryh postanoweniach karnych Statutu Litowskiego z r. 1529 // Ksiega pamiatkowa ku uszczeniu szeterechcetnej roczniy Wydania pierwszego Statutu Litewskiego. Wilno, 1935.

Lietuvos Metrika. Knyga Nr. 8 (1499–1514). Uţrađymř knyga 8. Parengë A. Baliulis, R. Firkovičius, D. Antanavičius. Vilnius, 1995.

Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. T. 1. Wyd. II. Warszawa, 1856–1858.

Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. T. 5. Wyd. II. Warszawa, 1856–1858.

Mihelie D. Neagrarno gospodarstwo Pirana od 1280 do 1320. Ljubljana, 1985.

Pahor J, Sumrada J. Statut Piranskega Komuna od XIII do XVII stoletja // Viri za zodovino slovencev. Kniga Deseta. Lubljana, 1987.

Rakowecki I. B. Prawda Ruska czyli Prawa Wielkiego xiecia Jaroslawa Wladimirowisza. Warszawa, 1820.

Rozwadowski J. Cimbri – sibri // Сборник статей в честь академика Алексея Ивановича Соболевского, изданный ко дню 70-летия со дня его рождения Академиею наук по почину его учеников / Под ред. акад. В. Н. Перетца. Л., 1928.

Сzacki T. O litewskich i polskich prawach, o ich duchu, zrodlach, zwiazku i o rzeczach zawartych w pierwszym Statusie dla Litwy 1529 roku wydanym. I. Krakow, 1861.

Примечания

1

Максимейко Н. А. Русская правда и литовско-русское право. Киев, 1904. С. 13.

2

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // Университетские известия. Киев. 1865. № 2-4. С. 13.

3

Максимейко Н. А. Русская правда и литовско-русское право. Киев, 1904. С. 13.

4

Борисенок С. Звичаеве право Литовсько-руськоi держави на початку XVI cт. // Працi комicii для виучуваня звичаего права Украiни. Киев, 1928. № 6. Там же. С. 165; Там же. № 7. C. 157; Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 352; Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1988-1989. М., 1991. С. 255; Лазутка С. А. I Литовский статут – феодальный кодекс Великого княжества Литовского. Вильнюс, 1973. С. 106.

5

Леонтович Ф. И. Очерки истории литовского права. (Образование территории Литовского государства). CПб., 1894. С. 4. В историографии XIX в. своеобразие литовского права и его влияние на правоотношения в Великом княжестве Литовском признавали И. Данилович и В. А. Мацейовский (Danilowitsch J. Historischer Blik auf die Littauische Gesetzgebung // Dorpater Jahrbuher fur Litratur, Statistik und Kunst, besonders Ruslads. 1834. № 6. S. 338; Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. T. 5. Wyd. II. Warszawa, 1856-1858. S. 510).

6

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. С. 352.

7

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. и Русская Правда // Восточная Европа в древности и средневековье. Проблемы источниковедения. (Тезисы докладов) М., 1990. С. 132.

8

Впервые этот вопрос был обозначен И. Даниловичем, еще в 1841 г.: «Чувствуя, что в Статуте находится много славянского и истинно-русского, я, однако же, при всем моем желании не в состоянии определить, что именно и в какой мере». Данилович И. Взгляд на литовское законодательство и Литовские Статуты // Юридические записки, издаваемые Петром Редкиным, доктором права и ординарным профессором Императорского Московского университета. Т. 1. М., 1841. С. 46.

9

Как отмечает М. Е. Бычкова, «фактически Великое княжество Литовское в своем развитии органично сплавило собственные традиции, а также традиции православного и католического мира». Бычкова М. Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г. Опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М., 1996. С. 15.

10

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997. C. 3.

11

Кафенгауз Б. Б. О происхождении и составе Псковской Судной грамоты // ИЗ. Т. 18. 1946. C. 304–306; Юшков С. В. Судебник 1497 г. (к внешней истории памятника) // УЗ Саратовского ун-та. Т. 5. Вып. 3. Факультет хозяйства и права. Саратов, 1926. С. 396–397.

12

Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб., 2001. С. 332–336. По мнению Ю. Г. Алексеева, «сходство с Псковской Судной грамотой объясняется не заимствованием, а общностью источника – русского обычного права». (Там же. С. 336).

13

Ковалевский М. М. Историко-сравнительный метод в юриспруденции и приемы изучения истории права. М., 1880. C. 23.

14

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут. № 4. C. 35.

15

Rakowecki I. B. Prawda Ruska czyli Prawa Wielkiego xiecia Jaroslawa Wladimirowisza. Warszawa, 1820.

16

Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. В настоящее время труд В. А. Мацейовского в значительной степени устарел и может использоваться лишь как справочное пособие. Недостатки данного исследования отмечались уже в конце XIX – начале XX в. Так, в частности, Ф. Ф. Зигель писал: «Метод Мацеевского очень слаб, так как объединяет в цельную группу вполне сложившиеся и отличавшиеся известным числом индивидуальных и национальных черт – дело очень рискованное, так как в данном случае получается картина чисто произвольная, построенная на метафизических соображениях…» (Зигель Ф. Ф. История славянского права. Ч. 1. Ростов-на-Дону, 1914. С. 7).

17

Котляревский А. Древности юридического быта балтийских славян // Ч. 1. Древности права балтийских славян: Опыт сравнительного изучения славянского права. Прага, 1874. C. 2–3.

18

Загоскин Н. Метод и средства сравнительного изучения древнейшего обычного права славян вообще и русских в особенности. Казань, 1877. C. 5.

19

Там же. C. 5–6.

20

Максимейко Н. А. Сравнительное изучение истории права // Записки Императорского Харьковского университета. Кн. 1. Харьков, 1898. С. 12.

21

Греков Б. Д. Полица. Опыт изучения общественных отношений в Полице XIV– XVII вв. М., 1951.

22

Черепнин Л. В. К вопросу об иммунитете на Руси и у южных славян // Славяне и Россия. М., 1972. С. 63.

23

Тилле А. А., Швеков Г. В. Сравнительный метод в исторических дисциплинах. М., 1978. C. 24–25.

24

Там же. C. 25.

25

Скриелов Е. А. Роль источников права в исследовании истории русского права // История права: Россия и Англия. М., 1990. C. 71.

26

Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. T. 1. S. 286.

27

Ibid. T. 5. S. 515.

28

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // Университетские известия. 1865. № 4. C. 34.

29

Там же. № 2. C. 23.

30

Максимейко Н. А. Русская правда и литовско-русское право // Сборник статей по истории права, посвященный М. Ф. Владимирскому-Буданову, его учениками и почитателями / Под ред. М. Н. Ясинского. Киев, 1904. С. 382.

31

Там же. С. 384.

32

Черниловский З. М. Русская Правда в свете других славянских судебников // Древняя Русь: Проблемы права и правовой идеологии. Сб. научных трудов М., 1984. C. 26.

33

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. и Русская Правда // Восточная Европа в древности и средневековье. Проблемы источниковедения. (Тезисы докладов). М., 1990. С. 132.

34

Малиновский И. Учение о преступлении по Литовскому Статуту. Киев, 1894. C. 170.

35

Как отмечал А. А. Зимин, «Словарный состав Новгородской и Псковской Судных грамот близок к берестяным грамотам XIV-XV вв» (Зимин А. А. Правда Русская. М., 1999. C. 306). По наблюдениям В. И. Собинниковой, «в языке Псковской Судной грамоты наблюдаются как общие для делового языка восточных славян черты, так и местные особенности…» (Собинникова В. И. Псковская Судная грамота – памятник русского литературного языка. Воронеж, 1990. C. 7).

36

Боряк Г. В., Абросимова С. В. Разновидности актовых документов Литовской метрики // Проблемы применения количественных методов анализа и классификации источников по отечественной истории: Межвузовский сб. науч. тр. Днепропетровск, 1988. C. 86.

37

Российское законодательство. Т. I. 1984. С 341.

38

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980. C. 85.

39

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 85.

40

Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Под. ред. С. Н. Валка. М.; Л., 1949. № 346, C. 331.

41

Lietuvos Metrika. Knyga Nr. 8 (1499-1514). Uţrađymř knyga 8. Parengë A. Baliulis, R. Firkovičius, D. Antanavičius. Vilnius, 1995. № 391. С. 294-295.

42

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 81. По мнению современной исследовательницы О. Ю. Гурьевой, «сябринное» землевладение является переходной стадией между общинной и частнособственнической формами землевладения (Гурьева О. Ю. Гражданское право по Псковской Судной грамоте. Тольятти, 2003. С. 47).

43

Беляев И. Крестьяне на Руси. М., 1860. С. 34.

44

Он же. Рассказы из русской истории: Кн. 3. История города Пскова и Псковской земли. М., 1867. C. 47. О сябрах в Новгородской и Псковской землях: ГВНП. № 107, 109, 345, 346. С. 164–166, 327, 330–331.

45

Памятники русского права / Под ред. C. В. Юшкова. Вып. 2. М., 1953. C. 316.

46

Российское законодательство. Т. 1. 1984. С. 306.

47

Никольский H. О литературных трудах митрополита Климента Смолятича, писателя XII века. СПб., 1892. С. 104.

48

Там же. С. 104.

49

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1898–1912. Т. 3. Ч. 1. Стб. 90.

50

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. Кн. 1. М., 1952. С. 469. Как отмечал А. А. Москаленко, слово «сябро» в значении «товарищ по работе» известно в среднеднепровском диалекте украинского языка (Москаленко И. И. Про утворення мови украiнскоi народности и нацii // Працi Одеського державного университету iмени Т. Т. Мечникова. Т. 152. Серiя фiлологичних наук. Вип. 15. Питання слов”янской фiлологii. Мовознавство. Одеса, 1962. C. 140). К этому следует добавить, что «сябар», «сябры» являются нормой современного белорусского языка в значении «друг», «приятель», «друзья», «приятели».

51

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. СПб., 1872. C. 35.

52

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. Одесса, 1868. С. 74.

53

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 97.

54

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 56. В. П. Даркевич отмечает, что «борода означала мужественность, старшинство, отмечала возрастную грань между мальчиками и мужчинами». «Как и на Руси, бороды стали объектом особой защиты уже в древнегерманских судебниках» (Даркевич В. П. «Градские люди» Древней Руси XI–XII вв. // Культура славян и Русь. М., 1998. C. 95).

55

Флоринский М. Т. Памятники законодательной деятельности Душана царя сербов и греков. Хрисовулы. Сербский Законник. Сборники византийских законов. Киев, 1888. С. 432.

56

Флоринский М. Т. Памятники законодательной деятельности Душана царя сербов и греков. Хрисовулы. Сербский Законник. Сборники византийских законов. Киев, 1888. С. 433.

57

Там же. С. 436.

58

Н. Радойчич указывал, что пронеревич – это сын прнияра без пронии (Радојчић H. Законик цара Стефана Душана 1349 и 1354. Београд, 1960. C. 119).

59

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 60–61.

60

Ляпунов Б. Семья, сябр-шабёр. Этимологическое исследование // Сборник статей в честь академика Алексея Ивановича Соболевского, изданный ко дню 70-летия со дня его рождения Академиею наук по почину его учеников / Под ред. акад. В. Н. Перетца. Л., 1928. C. 262. М. Т. Флоринский отмечал, что «с развитием баштинного права число себров – т. е. свободных незнатных людей, владевших земельною собственностью быстро уменьшалось» (Флоринский М. Т. Памятники законодательной деятельности Душана царя сербов и греков. С. 19). По Словарю И. И. Толстого, «cебар (ист.) – человек низшего сословия, себраский (ист.) – плебейский» (Толстой И. И. Cербскохорватско-русский словарь. 5-е изд. М., 1982. C. 538).

61

Ковалевский М. М. Родовой быт в настоящем, недавнем и отдаленном прошлом. Опыт в области сравнительной этнографии и истории права. М., 1906. C. 36-37; Соболевский А. И. Cемца, cябр, шабер // УЗ высшей школы г. Одесса. Отделение гуманитарно-общественных наук. Т. 2. Одесса, 1922. C. 61-62; Rozwadowski, 1928. C. 361; Ключевский В. О. О русской истории. М., 1993. C. 42; Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963. C. 182; Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986. C. 41-42; Трубачев О. Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М., 1959. C. 165.

62

Лучицкий И. Сябры и сябриное землевладение в Малороссии. СПб., 1889. C. 5. См. также о «сябрах»: Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины. Л., 1940. С. 143-145; Мартышин О. В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992. С. 308-309.

63

Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.): Очерки истории общины, сословий, государственности. СПб., 1993. C. 63.

64

Ф. И. Леонтович указывал, что «себрами» назывались в старой Сербии также и горожане: Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. C. 72.

65

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической экспедицией. Т. 2. СПб., 1848. Т. 2. 1848. № 70.

66

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 129.

67

Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). C. 48.

68

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 129.

69

АЗР Т. 2. № 70.

70

Lietuvos Metrika. Knyga Nr. 8 (1499–1514). № 387. С. 290–291.

71

ГВНП. C. 327.

72

Данилова Л. В. Сельская община в Средневековой Руси. М., 1994. С. 42, 161–162, 248.

73

Марасинова Л. М. Новые псковские грамоты XIV–XV веков. М., 1966. C. 147.

74

Мартышин О. В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992. C. 308.

75

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. СПб., 1855. С. 90.

76

Российское законодательство. Т. 1. С. 341.

77

Там же. С. 73.

78

Зимин А. А. Правда Русская. М., 1999. C. 295.

79

Российское законодательство. Т. I. 1984. С. 226.

80

ГВНП. C. 10–12.

81

Там же.

82

Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне» по данным Новгородского и Северо-Восточного летописания (XII–XIV вв.) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. C. 119.

83

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России (XV–ХVI вв.). М., 1985. С. 29.

84

Дювернуа Н. Источники права и суд в древней России. Опыт по истории русского гражданского права. М., 1869. С. 158.

85

Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. СПб., 1992. С. 136.

86

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. C. 176.

87

Мартысевич И. Д. Псковская Судная грамота. Исторко-юридическое исследование. М., 1951. C. 57.

88

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. С. 71.

89

Ягич В. Закон Винодольский. СПб., 1880. C. 97-98.

90

Греков Б. Д. Полица. Опыт изучения общественных отношений в Полице XIV– XVII вв. М., 1951. С. 128.

91

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. С. 71.

92

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. № 3. C. 9.

93

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. С. 83.

94

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. № 3. C. 9.

95

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 76.

96

Российское законодательство. Т. 1. С. 308.

97

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 82.

98

Там же. С. 42. Ст. 1. Р. II.

99

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России (XV–ХVI вв.). М., 1985. С. 29-30.

100

Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне» по данным Новгородского и Северо-Восточного летописания… C. 122.

101

Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.). М., 1954. С. 20.

102

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 114.

103

Lietuvos Metrika. Knyga Nr. 8 (1499-1514). № 483. С. 351.

104

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. С. 94.

105

Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. С. 49.

106

Там же.

107

ГВНП. C. 13.

108

Ягич В. Закон Винодольский. C. 137.

109

Пашуто В. Т., Шталь И. В. Корчула. Корчульский Статут как исторический источник изучения общественного сторя острова Корчула XIII в. М., 1976. С. 78.

110

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 137.

111

Греков Б. Д. Полица. C. 139-140.

112

Там же.

113

Демченко Г. В. Из истории судопроизводства в древней России // Записки общества истории филологии права при Императорском Варшавском университете. Вып. 4. Варшава, 1909. C. 160.

114

Российское законодательство. Т. 1. С. 306.

115

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 96–97.

116

Российское законодательство. Т. 1. С. 338.

117

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 114.

118

Российское законодательство. Т. 1. С. 334.

119

Греков Б. Д. Полица. C. 140.

120

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. С. 104.

121

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 104.

122

Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. Киев, 1965. С. 54.

123

Рукописные памятники. Вып. 4. СПб., 1997. С. 223.

124

Российское законодательство, Т. 1. С. 335.

125

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 74. Ст. 6. Р. VI.

126

Там же. С. 82. Ст. 27. Р. VI.

127

Российское законодательство. Т. 1. С. 70. Ст. 86.

128

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 82. Ст. 36. Р. VI.

129

Исследователь новгородских берестяных грамот Н. Б. Безус отмечает, что, согласно этим источникам, «…детские в XII–XIII вв. в Новгороде выполняли функции сборщиков долгов, именно с их помощью заимодавец мог востребовать обратно свои деньги либо товар, даваемый в долг. Можно также говорить, что княжеские детские уполномочены были участвовать в делах, связанных с ложным обвинением высокопоставленных лиц, вероятно, в качестве защитников» (Безус Н. Б. Судебные исполнители в Новгороде 11–15 веков по материалам берестяных грамот // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1998. С. 173).

130

Российское законодательство. Т. 1. С. 337.

131

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 94.

132

Российское законодательство. Т. 1. С. 334.

133

Там же.

134

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 77.

135

Российское законодательство. Т. 1. 1984. С. 335.

136

Cыромятников Б. И. Очерк истории суда в древней и новой России. T. 1. М., 1915. C. 47–48.

137

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. С. 58.

138

Владимирский-Буданов М. Ф. Хрестоматия по истории русского права. Вып. 1. Ярославль, 1872. С. 46. Ст. 16–18.

139

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 134.

140

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I V. М., 1981. С. 286.

141

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1988–1989. М., 1991. C. 260.

142

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. С. 86.

143

Bardach J. Sok, soczenie, prosoka. Studium o postepowaniu dowodowym w Wielkem ksientwie Litewskim oras w inych krajach Europy spodkowej i wshodnej // Bardach J. O dawnej i niedawnej Litwie. Poznań, 1988. S. 140–187.

144

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. С. 314–315.

145

Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. Киев, 1889. C. 190.

146

Каченовский М. Т. О Русской Правде. С. 386; Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // Университетские известия. Киев, 1865. № 2–4. № 3, С. 15; Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. С. 86; Мрочек-Дроздовский П. Н. О древне-русских ябетниках. (К вопросу об объяснении Русской Правды) // ЧОИДР. 1884. Кн. 1. С. 5 и далее; Греков Б. Д. Полица. С. 137–139; Пашуто В. Т., Шталь И. В. Корчула; Bardach I. Studia z ustroju i prawa Wielkego ksiestwa Litewskiego XIV–XVII. (Prawo zwyczajowe czy prawo spoleczne?). Warszawa, 1970. S. 140–187. Против такого подхода возражает И. П. Старостина, по мнению которой «не представляется убедительным отождествление сока с ябедником, а также объяснение отсутствия сока в Древней Руси тем, что аналогичные функции выполняли агенты великокняжеской власти ябедники» (Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. С. 321).

147

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 32. Подобно I Литовскому Статуту карает ложный донос и Винодольский Закон: «Если же кто-нибудь донесет на кого-либо в двор, но не будет в состоянии доказать свой донос, да будет приговорен к той же пени двору, к которой приговорили бы того, который был бы обвинен, а обвиненный да будет свободен» (Ягич В. Закон Винодольский. С. 84–85). Винодольский Закон употребляет для обозначения ложного доноса фактически тот же термин, что и ЛС. Этот термин – «остачене». Буква «т», по мнению издателя, является ошибкой переписчика. Плата, которую получал дознаватель, называется в Винодольском Законе «осоке» (Ягич В. Закон Винодольский. С. 84, 61). Аналогичное постановление содержится и в Статуте острова Крка XIV–XV вв.: «…если бы некий человек пришел к иному человеку, потерпевшему шкоду, и сказал бы ему: я знаю того человека, который тебе учинил ту шкоду, но не мог бы доказать свои слова, – должен уплатить ту пеню, которую должен заплатить тать» (Статут острова Кърка 1388 года. СПб., 1888. C. 15–16 (собств. перевод)).

Тот же принцип наказания за лжесвидетельство присутствует и в общегерманском своде законов Каролине, утвержденном рейхстагом в 1532 г.: «Свидетели, коих уличат в том, что они путем ложных и злостных свидетельских показаний подвергли или хотели подвести невиновного под уголовное наказание, должны быть подвергнуты тому наказанию, которое они хотели навлечь своими показаниями на невиновного» (Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы / Под ред. В. И. Корецкого. М., 1961. С. 451). В средневековой Испании ложный донос также наказывался по принципу талиона, справедливый поощрялся определенной платой (Варьяш О. И. Понятие «вне закона» и его эволюция в Португалии XII–XIII вв. // Право в средневековом мире. Вып. 2–3. Сб. статей. CПб., 2001. C. 212). См. также: Пост А. Г. Зачатки государственных и правовых отношений. М., 1901. С. 212). Можно предположить, что такое тождество норм о клевете и лжесвидетельстве обусловлено общностью источника, вероятно, римско-византийского права. Так, ст. 51 Титула XVII Эклоги гласит: «Клеветники подлежат тому же наказанию, какое надлежит за то, в чем они ложно обвинили» (Эклога. Византийский законодательный свод VIII века / Вступ. ст., пер., коммент. Е. Э. Липшиц. М., 1965. С. 73).

148

Российское законодательство. Т. 2. М., 1985. С. 55.

149

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 124.

150

По мнению В. Ф. Инкина, процедуры свода и гонения следа имели «формальное сходство» (Инкин В. Ф. «Гонение следа» в Галицкой общинной практике XV–XVIII вв. (Материал для объяснения 77-й статьи Пространной Правды) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. М., 1986. С. 135).

151

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 130. В Галицкой общинной практике XV–XVIII вв., если свод приводил ко двору, присяжные должны были произвести «трясение дома», т. е. обыск (Инкин В. Ф. «Гонение следа» в Галицкой общинной практике XV–XVIII вв. С. 138).

152

Российское законодательство. Т. 1. С. 72.

153

Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 235.

154

Обвинитель (лат.). Статут написан на латинском языке.

155

Пашуто В. Т., Шталь И. В. Корчула. Корчульский Статут как исторический источник изучения общественного строя острова Корчула XIII в. С. 104–105.

156

Ягич В. Закон Винодольский. C. 66.

157

Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. V Prasze, 1880. С. 368. Ст. 10.

158

Памятники обычного права албанцев османского времени / Сост. Ю. В. Иванова. М., 1994.

159

Там же. C. 181–184.

160

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. Материалы по обычному праву Северного и Восточного Кавказа. Вып. 1. Одесса, 1882–1883. С. 160–161.

161

Гальперин С. Д. Очерки первобытного права. Исследование. СПб., 1893. С. 188–189. По мнению А. Рейца, древнерусский «ябедник» был присяжным (Рейц А. Опыт истории Российских государственных и гражданских законов. М., 1836. C. 409).

162

Греков Б. Д. Полица. C. 215.

163

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. С. 87.

164

Пашуто В. Т., Шталь И. В. Корчула. С. 103.

165

О жупных судах. Исследование г. Ирчека. Перевод с чешского А. Штейнфельда // АЮиПС. Кн. 6. СПб., 1861. C. 53.

166

Греков Б. Д. Полица. Ст. 21. C. 217–218.

167

Там же. С. 137–138.

168

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 76. Ст. 9. Р. VI.

169

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 44–45.

170

Ягич В. Закон Винодольский. С. 25.

171

Ковалевский М. М. История полицейской администрации. Прага, 1877. С. 76–79, 88, 97.

172

Одним из названий этих должностных лиц у англосаксов было также «скермен» (как будто созвучно славянскому – «сок». – С. В.).

173

Савело К. Ф. Раннефеодальная Англия. Л., 1977. С. 84–85.

174

Русский народ: его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия / Собр. М. Забылиным. Ч. 3. М., 1880. С. 406.

175

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 314.

176

Леонтович Ф. И. Старый земский обычай. Одесса, 1889. С. 63–77.

177

Гуревич А. Я. Норвежское общество в раннее средневековье. М., 1977. C. 89; Дымша Л. Государственное право Швеции. Т. 1. CПб., 1901. С. 10.

178

Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. С. 170–171, 194.

179

Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969. C. 69, 356–357.

180

Гейман В. Г. «Сочение следа» в Белозерском уезде в XVII в. // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVII веков: Сб. статей. М.; Л., 1960. С. 93–99.

181

Мрочек-Дроздовский П. Н. О древне-русских ябетниках. С. 3.

182

Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. С. 33. Можно предположить, что на Севере Руси институт древних славянских «соков» подвергся влиянию германского, норманского права, о чем и свидетельствует термин «ябетник», тогда как у южных славян на данный институт повлияло римское право, о чем говорят термины «прократор», «аккузатор».

183

Мрочек-Дроздовский П. Н. О древне-русских ябетниках. С. 5–18.

184

Максимейко Н. А. Опыт критического исследования Русской Правды (Краткой редакции). C. 23.

185

Владимирский-Буданов М. Ф. Немецкое право в Польше и Литве. СПб., 1868. С. 116–117.

186

Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995. С. 308.

187

Там же. С. 259.

188

Там же. С. 284.

189

Проанализировав тексты берестяных грамот, Н. Б. Безус предположил, что «…судебным исполнителям – ябедникам люди, обвиняемые в каком-либо преступлении, ничего не платили. Возможно, что все расходы брали на себя те, кто нанимал ябедников, прежде всего для взыскания долгов» (Безус Н. Б. Судебные исполнители в Новгороде 11–15 веков по материалам берестяных грамот // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1998. С. 174).

190

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота. Текст. Комментарий. Исследование. Псков, 1997. С. 64.

191

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. C. 312.

192

Ганев В. Законъ Соудный Людьмъ. София, 1959. С. 196.

193

Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник.1969. С. 53; Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. C. 223.

194

Мрочек-Дроздовский П. Н. О древне-русских ябетниках. С. 5. О «клеветниках» как неких должностных лицах повествует Новгородская Первая летопись под 1209 г.: «В лето 6717. Идоша новгородци на Черниговъ съ князьмъ Костянтиномъ, позвани Всеволодомь… И Всеволод изимавъ муж их, и исковав, посла е в Володимир, а самъ поиде с новгородци и с клеветникы на Рязаньскую волость…» (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова, отв. ред. М. Н. Тихомиров. М.; Л., 1950. С. 50 – 51)

195

Памятники обычного права албанцев османского времени. C. 28, 180.

196

О жупных судах. C. 42. Так, по чешскому Статуту Оттона 1229–1237 гг. «сок» обвинял, основываясь на свидетельстве соседей, а в случае ложного свидетельства побивался камнями (Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. С. 489).

197

Так, по чешскому Статуту Оттона 1229–1237 гг. «сок» обвинял, основываясь на свидетельстве соседей, а в случае ложного свидетельства побивался камнями. (Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. С. 489). Согласно английскому II Вестминстерскому Статуту 1285 г., «шерифам» за ложное обвинение грозило годичное тюремное заключение; потерпевшим предусматривалось возмещение ущерба, а также устанавливался штраф в пользу короля. Расследование злоупотреблений шерифов проводилось с помощью не менее чем двенадцати полноправных людей. (Вестминстерские статуты М., 1948. C. 60–61. Ст. XII–XIII).

198

Мрочек-Дроздовский П. Н. О древне-русских ябетниках. C. 9–13.

199

Завадская C. B. О значении термина «княж тиун» в XI–XIII вв. // Древнейшие государства… 1975 г. М., 1976. C. 163. Ф. И. Леонтович указывал, что к основным обязанностями «тиуна» в Западной Руси относились судебные полномочия (Леонтович Ф. И. Крестьяне юго-западной России по литовскому праву XV–XVI столетий // Университетские известия. Киев, 1862. № 10. Отд. II. C. 19).

200

Так в тексте.

201

Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 565.

202

Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 гг.). М., 1963. С. 140.

203

Янин В. Л. Я послал тебе бересту… 2-е изд., испр. и доп. М., 1975. С. 113.

204

Там же. С. 113–114.

205

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова, отв. ред. М. Н. Тихомиров. М.; Л., 1950. С. 425.

206

Цит. по: Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. С. 36. См. также: Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. C. 175.

207

Каченовский М. Т. О Русской Правде // УЗ Императорского Московского университета. Сентябрь. № 3. М., 1835. С. 385.

208

Интересно отметить, что в русско-литовских актах начала XVI в. «клеветник» именуется «потварцем»: «…а любо cлуга добре врожденный шляхтич на пана своего што имет сочити, а не доведет ино нам того как потварцу казнити» (Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. С. 175). В «Привелеи всеи шляхте обывателем воеводства киевского на некоторие права и волности» от 1507 г. говорится: «Такъже хто иметь на кого сочити, ино того сока с ним поставити; а любо слуга добре вроженыи шляхтич на п(а)на своего што иметь сочыти а не доведеть ино нам того как потварцу» (Lietuvos Metrika. Knyga Nr. 8 (1499–1514). № 289. С. 241).

209

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 32.

210

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I V. С. 671.

211

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 33. Ст. 5. Р. I.

212

Фойницкий И. Мошенничество по русскому праву. СПб., 1871. С. 244.

213

Российское законодательство. Т. 2. С. 108, 231, 269.

214

Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв. М., 1995. С. 64–65.

215

Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. С. 34.

216

Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв. С. 64–65.

217

Юргинис Ю. Литовский Статут – памятник истории права и культуры Великого княжества Литовского // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982. С. 18.

218

Мартышин О. В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992. С. 285.

219

Алексеев Ю. Г. К Москве хотим. Закат боярской республики в Новгороде. Л., 1991. C. 100–104.

220

В новейшей литературе «ябедничество» рассматриваемого периода сближают с клеветой: Гаврилов С. Н. Профессиональное ябедничество в России до судебной реформы 1864 г. как правовой и социокультурный феномен. С. 13–31.

221

О «ябедничестве» в XVIII–XIX вв. см.: Гаврилов С. Н. Профессиональное ябедничество в России до судебной реформы 1864 г. как правовой и социокультурный феномен. Череповец, 2002. С. 35–100.

222

Российское законодательство. Т. 1. С. 337.

223

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 50.

224

Там же. С. 50.

225

Российское законодательство, Т. 1. Ст. 10. С. 332.

226

Ключевский В. О. Псковская Правда // Ключевский В. О. Сочинения. Т. 5. М., 1959. C. 117. Интересно значение слова «извод» по Словарю Даля. «Извод» – «указание, откуда что взято, из какого языка наречия».

Примеры: 1. «Он посажен в острог по изводу – по указанью на него другими подсудимыми, по оговору, доводу»; 2. «Жаль, что словарь славянского языка Востокова напечатан без изводу». Как видим, и в более позднее время это слово носит смысловой оттенок доказательства и так же имеет связь с правосудием» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. II. C. 15).

227

Российское законодательство. Т. 1. С. 368.

228

Российское законодательство. Т. 2. C. 181.

229

Там же. Ст. 15. C. 48.

230

Рубинштейн Н. Л. Древнейшая Правда и вопросы дофеодального строя Киевской Руси. C. 9; Щапов Я. Н. О функциях общины в Древней Руси // Общество и государство феодальной России. М., 1975. C. 17. «Извод» в качестве судебного органа предположительно выступает у словенцев. Так, в одном из пиранских предписаний 1542 г. говорится, что необходимо иметь два списка Статутов, как предполагают, на два общинных извода: «Ko predpis govori o tem, da je treba imeti dwa izvoda Statutow, misli na dwa obcinska (uradna) izwoda» (выделено издателями) (Pahor J., Sumrada J. Statut Piranskega Komuna od XIII do XVII stoletja // Viri za zodovino slovencev. Kniga Deseta. Lubljana, 1987. S. LXI).

231

Щапов Я. Н. О функциях общины в Древней Руси. C. 17.

232

Гуревич А. Я. Норвежское общество в раннее средневековье. С. 189.

233

Дымша Л. Государственное право Швеции. Т. 1. С. 99.

234

Из ранней истории шведского народа и государства: первые описания и законы. М., 1999. C. 227.

235

Флоринский М. Т. Памятники законодательной деятельности Душана царя сербов и греков. С. 52–53.

236

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. С. 87.

237

Статут острова Кърка 1388 года. С. 3, 7.

238

Ягич В. Закон Винодольский. С. 27–28.

239

Греков Б. Д. Полица. C. 267–266. Ст. 76. (Ст. 78).

240

Там же. C. 217.

241

О жупных судах. C. 32.

242

Памятники обычного права албанцев османского времени. С. 26–28. Ст. 21, 31.

243

Новоселов В. Р. Суд длинных копий (Recht der Langen Spissen) немецких ландскнехтов XVI столетия по военному Уложению Карла V // Право в средневековом мире. Сб. статей. Вып. 2–3. CПб., 2001. C. 167–168.

244

Савело К. Ф. Раннефеодальная Англия. С. 87–88.

245

Там же. С. 88.

246

Милов Л. В. Об изводе «пред 12 человека» Правды Ярослава // Культура славян и Русь. М., 1998. С. 201.

247

Леонтович Ф. И. Старый земский обычай. Одесса, 1889. C. 134, 142.

248

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М., 1950. № 79. С. 298.

249

Кучкин В. А. Судебник 1497 г. и договорные грамоты московских князей XIV– XV веков // ОИ. № 1. М., 2000. С. 103.

250

Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. C. 343.

251

Максимейко Н. А. Опыт критического исследования Русской Правды (Краткой редакции). Вып. 1. Харьков, 1914. C. 31.

252

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. С. 45.

253

Рубинштейн Н. Л. Древнейшая Правда и вопросы дофеодального строя Киевской Руси // АЕ за 1964 г. М., 1965. С. 9.

254

Зимин А. А. Правда Русская. C. 79, 81.

255

Там же. C. 79.

256

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. С. 110–111.

257

Брицын М. А. Из истории восточно-славянской лексики. С. 144.

258

Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 344–345.

259

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // УИ. 1865. № 2–4. №. 4. C. 34.

260

Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). С. 65.

261

Российское законодательство. Т. 1. С. 340.

262

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 84, 88.

263

Исаев М. М. Уголовное право Новгорода и Пскова XIII–XV вв. // Труды научной сессии Всесоюзного института юридических наук, 1–6 июля 1946 г. М., 1948. C. 135.

264

Российское законодательство. Т. 1. С. 334.

265

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 51.

266

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 84, 89.

267

Российское законодательство. Т. 1. С. 331–332.

268

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 48.

269

Там же. C. 48–49.

270

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 89.

271

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. Киев, 1894. С. 64.

272

Энгельман И. Систематическое изложение гражданских законов, содержащихся в Псковской судной грамоте. СПб., 1855. C. 80.

273

Там же.

274

Брицын М. А. Юридическая терминология в восточнославянской письменности конца XV в.: Автореф. дисс. канд. филол. наук. Хмельницкий, 1967… C. 14–16.

275

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. Минск, 1960. С. 47.

276

Исаев М. М. Уголовное право Новгорода и Пскова XIII–XV вв. C. 138.

277

В связи с этим интересно отметить, что Ф. Ф. Зигель предполагал влияние Прохирона на постановлния Законника Стефана Душана о «наездах». В одном из списков памятника в статье о «наезде» указывается: «…да приимуть казнь како пише у законнику светих отьць оу градсциих гранах…» (Зигель Ф. Ф. О сочинении: «Памятники законодательной деятельности Душана, царя сербов и греков. Хрисовулы. Сербский Законник. Сборники византийских законов». Исследование Тимофея Флоринского. СПб., 1890. С. 24–25, С. 43; Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 50).

278

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 47, 74, 84–85, 89.

279

Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского в конце XV – нач. XVI в. (на примере сопоставления Судебника Казимира и I Литовского Статута) // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982. C. 126.

280

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980. C. 51.

281

Российское законодательство. Т. 2. С. 305. Ст. 7.

282

Тальберг Д. Насильственное похищение имущества по русскому праву (разбой и грабеж). СПб., 1880. C. 32–33.

283

Греков Б. Д. Полица. C. 234–235. Сходное с «наездом» преступление известно и английскому I Вестминстерскому Статуту 1275 г.: Вестминстерские статуты. С. 28. Ст. XXVII; Тальберг Д. Насильственное похищение имущества по русскому праву (разбой и грабеж). C. 33.

284

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. / Под ред. В. Л. Янина. М, 1987. C. 119.

285

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. С. 58. Ст. 101.

286

Греков Б. Д. Полица. C. 234–235.

287

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. II. C. 492.

288

Российское законодательство. Т. 2. С. 305. Ст. 10–11.

289

Так В. А. Мацейовский называет Псковскую Судную грамоту.

290

Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. T. 5. Wyd. II. Warszawa, 1856– 1858. S. 515.

291

Российское законодательство. Т. 1. С. 334.

292

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 120.

293

Там же.

294

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 120, 231.

295

Тальберг Д. Насильственное похищение имущества по русскому праву (разбой и грабеж). C. 58.

296

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 80.

297

Российское законодательство. Т. 1. С. 334.

298

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. С. 66–67. Ст. 117.

299

Памятники обычного права албанцев османского времени. С. 153.

300

Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. Т. I. М., 1890. C. 69–70; Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. C. 336.

301

Косвен М. О. Преступление и наказание в догосударственном обществе. М.; Л., 1925. C. 69.

302

Черниловский З. М. Русская Правда в свете других славянских судебников // Древняя Русь: Проблемы права и правовой идеологии: Сб. научных трудов. М., 1984. C. 8.

303

Ковалевский М. М. Современный обычай и древний закон. (Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении). Т. 2. М., 1886. C. 171.

304

Косвен М. О. Преступление и наказание в догосударственном обществе. М.; Л., 1925. C. 92.

305

Дювернуа Н. Источники права и суд в древней России. Опыт по истории русского гражданского права. М., 1869. С. 27.

306

Дворниченко А. Ю. Уголовное право западнорусских земель и Судебник 1497 г. // Судебник Ивана III. Становление самодержавного государства на Руси: Сб. статей. СПб., 2004. C. 125.

307

Российское законодательство. Т. 1. С. 64.

308

Там же. С. 71.

309

Ягич В. Закон Винодольский. С. 94–95. Cт. LXX.

310

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. C. 30–31.

311

Cвод законов Киевской Руси. Казань, 1985. С. 52.

312

Cыромятников Б. И. Очерк истории суда в древней и новой России. C. 34.

313

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 82–83.

314

Зигель Ф. Ф. Законник Стефана Душана. C. 82–83.

315

Российское законодательство. Т. 1. С. 340.

316

Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л., 1941. C. 32.

317

Там же. C. 35.

318

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. C. 402.

319

Спасский И. Г. Русская монетная система. Л., 1970. C. 57.

320

Фенглер Х., Гироу Г., Унгер В. Словарь нумизмата. М., 1982. C. 207.

321

Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья (домонгольский период). М., 1956. C. 43.

322

Толстой И. И. Русская допетровская нумизматика. Вып. 2. Монеты псковские. СПб., 1886. C. 2.

323

Рябцевич В. Н. О чем рассказывают монеты. Минск, 1977. C. 94; Бектинеев Ш. И. Региональные денежные системы ВКЛ в середине XIII – первой трети XV в. // Ягелоны: дынастия, эпоха, спадчына. Матэриалы Мiжнароднай навукова-практычнай канферэнцыi Гальшаны-Навагрудак 8–10 верасня 2006 г. Минск, 2007. С. 74–97.

324

В 1997 г. в ходе археологических раскопок в Великом Новгороде был найден «пражский грош» (Соболева Н. А. Первая находка пражского гроша на Новгородском Рюриковом городище // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Новгород, 1998. С. 177–182).

325

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 42, 46.

326

Лазутка С. А. Академическое издание I Литовского Статута // Первый Литовский Статут 1529 года. Вильнюс, 1982. С. 151.

327

Александров Д. Н. Феодальная раздробленность Руси. М., 2001. C. 412.

328

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. С. 5.

329

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // Университетские известия. Киев, 1865. № 2-4. № 2. С. 3-4.

330

Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси. М., 1979. C. 187.

331

Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. М., 1976. C. 137-138.

332

Он же. Княжеские уставы и церковь в древней Руси. C. 231.

333

Bossowski F. Nowela Justiniana – Statut Litewski // Ksega pamiatkowa ku uszczeniu czterechcetnej roczniy Wydania pierszego Statutu Litewskogo. Wilno, 1935. S. 107-128.

334

Щапов Я. Н. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси. М., 1978. С. 205-212, 223.

335

Иванюков Н. Жизнь князя Курбского в Литве и на Волыни. Т. 1-2. Киев, 1849. Т. 1. С. 28-29.

336

Там же. Т. 2. С. 130.

337

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // Университетские известия, № 2. Киев, 1865. С.11.

338

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. С. 17–18.

339

Беляев И. Рассказы из русской истории. С. 177.

340

Там же.

341

Барысёнак С. Нацыянальны характар Літоўскага Статута // Полымя. Минск, 1927. № 6. С. 157; Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. C. 213.

342

Грицкевич А. П. Формирование феодального сословия в Великом княжестве Литовском и его правовые основы в XV–XVI вв. // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982. С. 71.

343

Лазутка С. А. I Литовский статут – феодальный кодекс Великого княжества Литовского. Вильнюс, 1973. C. 13.

344

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. С. 4.

345

Чарнецкий Ф. История Литовского Статута // Университетские известия. Киев, 1868. № 1. С. 26.

346

Юхо И. А. Правовое положение населения Белоруссии в XVI в. Минск, 1978. С. 32.

347

Macijowski W. A. Historja prawodawstw slowjanskih. T. 2. Wyd. II. Warszawa, 1856– 1858. S. 208.

348

Старостина И. П. Судебник Казимира 1468 г. С. 204, 213, 283.

349

Там же. С. 283.

350

Старостина И. П. О месте Судебника Казимира 1468 года в праве Великого княжества Литовского // Культурные связи народов Восточной Европы в XVI в. М., 1976. С. 168.

351

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. С. 68; Koranyi, O niekotoryh postanoweniach karnych Statutu Litowskiego z r. 1529 // Ksiega pamiatkowa ku uszczeniu szeterechcetnej roczniy Wydania pierwszego Statutu Litewskiego. Wilno, 1935. S. 132; Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского в конце XV – нач. XVI в. (на примере сопоставления Судебника Казимира и I Литовского Статута) // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982. C. 120.

352

Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского. C. 120, 129.

353

Пичета В. И. Белоруссия и Литва. C. 517.

354

Малиновский И. А. Лекции по истории русского права. Ростов-на-Дону, 1918. С. 41.

355

Исаев М. М. Уголовное право Новгорода и Пскова XIII–XV вв. С. 136.

356

Соловьев В. С. Предварительные замечания о праве вообще // Власть и право. Л., 1990. С. 96.

357

Cыромятников Б. И. Очерк истории суда в древней и новой России. С. 59.

358

Беляев И. Рассказы из русской истории. С. 177.

359

Пресняков А. Княжое право в древней Руси. СПб., 1909. С. 217.

360

Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб., 2001. С. 80.

361

Там же. С. 80.

362

Зигель Ф. Ф. История чешского права. Варшава, 1910. С. 67.

363

Российское законодательство. T. 1. C. 341.

364

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 70.

365

Там же. С. 78.

366

Привилегия евреям Витовта Великого. М.; Иерусалим, 1993. C. 50.

367

Danilowitsch J. Historischer Blik auf die Littauische Gesetzgebung // Dorpater Jahrbuher fur Litratur, Statistik und Kunst, besonders Ruslads. 1834. № 6. S. 289.

368

Борисенок С. Звичаеве право Литовсько-руськоi держави на початку XVI cт. // Працi комicii для виучуваня звичаего права Украiни. Киев, 1928. C. 87–88.

369

Cравнивая ст. 61. Земледельческого Закона, в которой говорится: «Аще кто в гумно или в стогы ввержет огонь, отмщая вражу, огнем сожжен будет», с Русской Правдой, С. Н. Кистерев пишет, что «налицо более суровая мера наказания в Земледельческом Законе». Автор приходит к выводу, что данная статья Земледельческого Закона отражает «нормы обычного права Древней Руси», соответствует «обычаям средневековой Руси» (Кистерев С. Н. Ефросиновский извод славяно-русской редакции византийского Земледельческого закона // Русь и южные славяне. СПб., 1998. C. 302, 304). Материалы литовско-русского обычного права подтверждают этот вывод (Борисенок С. Звичаеве право Литовсько-руськоi держави на початку XVI cт. C. 88).

370

Борисенок С. Звичаеве право Литовсько-руськоi держави на початку XVI cт. // Працi комicii для виучуваня звичаего права Украiни. Киев, 1928. С. 67, 98.

371

Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. С. 94, 352.

372

Барысёнак С. Нацыянальны характар Літоўскага Статута // Полымя. Минск, 1927. № 7. С. 157; Лащенко Р. Литовский Статут яко памятник украиньского права // Науковый збiрник украинского университета в Празi. Т. 1. Прага, 1923.

373

Пичета В. И. Белоруссия и Литва. C. 492.

374

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. C. 2-4.

375

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // УИ. 1865. № 2–4. № 2. C. 5.

376

Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. С. 23-24.

377

Любавский М. Лiтва i cлавяне у iх узаемаадносiнах у XI-XIII сталецьцi // Запiскi аддзелу гуманiтарных навук // Працы клясы гiсторыi. Кн. 8. Т. 3. Минск, 1929. С. 15, 19.

378

Кравцевич А. К. Cтварэнне вялiкага княства Лiтоускага. Минск, 2000. C. 141.

379

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 354.

380

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Т. 3. СПб., 1882. С. 39.

381

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. С. 80, 92, 354.

382

Там же. C. 92.

383

Koranyi K. O niekotoryh postanoweniach karnych Statutu Litowskiego z r. 1529 // Ksiega pamiatkowa ku uszczeniu szeterechcetnej roczniy Wydania pierwszego Statutu Litewskiego. Wilno, 1935. S. 125-126.

384

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. C. 92.

385

Лукшайте И. К. Двойной выкуп за женщину по литовскому праву // СЭ. 1962. № 2. С. 119-120.

386

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 127.

387

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 248.

388

Bardach I. Studia z ustroju i prawa Wielkego ksiestwa Litewskiego XIV–XVII. (Prawo zwyczajowe czy prawo spoleczne?). Warszawa, 1970. S. 313-314.

389

Ibid. S. 313.

390

Грицкевич А. П. Формирование феодального сословия в Великом княжестве Литовском и его правовые основы в XV-XVI вв. С. 66-71.

391

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. C. 13.

392

Рукописные памятники. Вып. 4. СПб., 1997. С. 221.

393

Малиновский И. Учение о преступлении по Литовскому Статуту. С. 175.

394

Барысёнак С. Нацыянальны характар Літоўскага Статута // Полымя. Минск, 1927. № 7. С. 165.

395

Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. С. 54.

396

Дворник Ф. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 417.

397

Danilowitsch J. Historischer Blik auf die Littauische Gesetzgebung. S. 387-388, 482.

398

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси.

399

Двортченко А. Ю. Городская община и князь в древнем Смоленске // Город и государство в древних обществах. Л., 1982. С. 145.

400

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // УИ. 1865. № 2. С. 9.

401

Владимирский-Буданов М. Ф. Немецкое право в Польше и Литве. С. 29.

402

Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. С. 13.

403

Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского… С. 124.

404

Юхо И. А. Основные черты судоустройства и судопроизводства по Статуту Великого княжества Литовского 1529 г. // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982. С. 28.

405

Леонтович Ф. И. Русская Правда и Литовский Статут // УИ. 1865. № 2. С. 13; Максимейко Н. А. Источники уголовных законов Литовского Статута. С. 156-158; Koranyi К. O niekotoryh postanoweniach karnych Statutu Litowskiego z r. 1529. S. 139, 147, 155; Лащенко P. Литовский Статут яко памятник украиньского права. С. 88; Юхо И. А. Основные черты судоустройства и судопроизводства по Статуту Великого княжества Литовского 1529 г. С. 28.

406

Danilowitsch J. Historischer Blik auf die Littauische Gesetzgebung. S. 387.

407

Например: Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и московитян. М., 1994. С. 86.

408

Бардах Ю. Литовские Статуты – памятники права периода Возрождения // Культурные связи народов Европы в XVI в. М., 1976. С. 75–76.

409

Koranyi K. O niekotoryh postanoweniach karnych Statutu Litowskiego z r. 1529. S. 135.

410

Ibid. S. 140.

411

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 31.

412

Там же. С. 31 и cлед.

413

Там же. С. 33.

414

Там же. С. 34.

415

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 71.

416

Там же. С. 49.

417

Конон В. М. Гуманистические истоки Статута Великого княжества Литовского 1529 г. // Первый Литовский Статут 1529 г. Вильнюс, 1982. C. 102; Юргинис Ю. Литовский Статут – памятник истории права и культуры Великого княжества Литовского.

418

Цит. по: Сzacki T. O litewskich i polskich prawach, o ich duchu, zrodlach, zwiazku i o rzeczach zawartych w pierwszym Statusie dla Litwy 1529 roku wydanym. I. Krakow, 1861. S. 51.

419

Дворник Ф. Славяне в европейской истории и цивилизации. М., 2001. С. 165–166.

420

Пичета В. И. Белоруссия и Литва. XV–XVI вв. М., 1961. С. 719.

421

Старостина И. П. Некоторые особенности развития права восточнославянских земель в Великом княжестве Литовском // Россия, Польша и Причерноморье. М., 1979. C. 124–125; Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского… С. 125.

422

Москаленко И. И. Про утворення мови украiнскоi народности и нацii. С. 135.

423

Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. C. 521.

424

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 126.

425

Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. C. 523.

426

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 93.

427

Jirecek K. J. Svod zakonuv slovanskych. C. 524.

428

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 93.

429

Данилович И. Взгляд на литовское законодательство и Литовские Статуты // Юридические записки, издаваемые Петром Редкиным, доктором права и ординарным профессором Императорского Московского университета. Т. 1. М., 1841. С. 46.

430

Леонтович Ф. И. О значении верви по Русской Правде и Полицкому Статуту, сравнительно с задругою юго-западных славян // ЖМНП. 1862. № 4. С. 6.

431

Леков И. О. Към методите на изследоване на украинско-болгарските лексикальны съотношения // Питання слов’янознавства. Львов, 1962. C. 37–38.

432

Cыромятников Б. И. Очерк истории суда в древней и новой России. C. 39.

433

По замечанию Н. Хлебникова, «слово “староста”, как основательно доказывают филологи, значит старший в сотне, cтар-о-ста» (Хлебников Н. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1871. C. 95).

434

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. C. 88.

435

Мрочек-Дроздовский П. Н. Главнейшие памятники русского права эпохи местных законов // Юридический вестник. М., 1884. Т. 16. № 5–6. C. 117.

436

Устрялов Ф. М. Исследование Псковской судной грамоты 1467 года. C. 89.

437

Там же. C. 89.

438

Попов А. Н. Пиры и братчины // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Николаем Калачевым. Кн. 2. Половина 2. Отд. 4. М., 1854. C. 31.

439

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссиею. Т. 1. CПб., 1863. C. 103.

440

АЮЗР. Т. 1. C. 104.

441

Попов А. Н. Пиры и братчины. C. 27–30.

442

Новгородские былины. М., 1978. C. 7.

443

Акты феодального землевладения и хозяйства. Акты московского Симонова монастыря (1506–1613 гг.). Л., 1983. № 1. С. 7.

444

АФЗХ. Акты московского Симонова монастыря. № 4. С. 12.

445

Там же. № 18. С. 25; см. также: № 5. С. 13; № 6. С. 14; № 7. С. 16; № 8. С. 17; № 45. С. 47; № 55. С. 60; № 56. С. 61 и др. Подобные отношения (запрет и регламентация участия государственных должностных лиц в общественных пирах) известна и средневековому шведскому праву.

Так, ландслаг короля Магнуса Эрикссона устанавливает:

«Всякий, кто потратится на свадьбу или па пир в честь первого посещения церкви женщиной после свадьбы или разрешения от бремени, или на поминки, после того как тело будет предано земле, или на пир в память умершего, оставившего ему наследство, или на пир в честь первой мессы, должен приглашать гостей не больше, чем здесь предписывается [а именно]: одного епископа и сопровождающих его каноников, и двух других каноников, восемь рыцарей, сорок оруженосцев (auakn), двадцать бондов и десять священников.

§ 1. [Если] кто-нибудь явится незваным на какое-нибудь из вышеупомянутых торжеств, то, если он рыцарь, член королевского совета, пусть платит сорок марок штрафа, [если он] рыцарь, не член королевского совета, – тридцать марок, [если он] по достоинству равен рыцарю – двадцать марок, [если он] оруженосец или священник – шесть марок, [если он] бонд или “наймит” – три марки. [Если] “наймит” не может заплатить деньгами, пусть платит штраф телом, если не имеет коровы: он должен работать год за каждую марку, сначала на истца, затем – на короля.

§ 2. Епископы, рыцари или свены, или кто-нибудь из вышеупомянутых не должны, будучи приглашены, приезжать с большим числом коней, чем предписано в разделе о праве короля…

§ 4. Всякий, кто устраивает пир в память умершего, оставившего ему наследство, или поминки, не должен нарушать сказанного выше; однако в этих, но не в других торжественных случаях он может пригласить более десяти священников и большее число простого народа соответственно своему желанию и возможностям».

446

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988. C. 746.

447

Цит. по: Там же. C. 746.

448

Мартысевич И. Д. Псковская Судная грамота. Исторко-юридическое исследование. М., 1951. C. 117–118.

449

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. C. 746.

450

Попов А. Н. Пиры и братчины. C. 38.

451

Седов В. В. Языческая братчина в древнем Новгороде // КСИИМК. Вып. 65. М., 1956. C. 138–141; Седов В. В. К вопросу о жертвоприношениях в древнем Новгороде. (Новые материалы по языческой братчине) // КСИИМК. Вып. 68. М., 1957. C. 28–30.

452

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 60.

453

Зеленин Д. К. Древнерусская братчина как обрядовый праздник сбора урожая // Сборник статей в честь академика А. И. Соболевского. Л., 1928. C. 133, 134–135.

454

Статут острова Кърка 1388 года. С. 37. Переводим эти строки как: «…почтенные мужи, что есть братья в братщине святого Ивана…» Издание Статута острова Крка не снабжено переводом и комментариями.

455

Ягич В. Закон Винодольский. С. 28.

456

Леонтович Ф. И. Древнее хорвато-далматское законодательство. С. 2.

457

Леонтович Ф. И. О значении верви по Русской Правде и Полицкому Статуту, сравнительно с задругою юго-западных славян // ЖМНП. 1862. № 4. С. 9.

458

Собестьянский И. Круговая порука у славян по древним памятникам их законодательства. Прага, 1868. C. 42, 65.

459

Ягич В. Закон Винодольский. С. 28.

460

Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. C. 60–61.

461

Попов А. Н. Пиры и братчины // АИЮС. Кн. 2. Половина 2. Отд. 4. М., 1854. C. 39.

462

Чичерин Б. Н. Опыты по истории русского права. М., 1858. C. 24.

463

Ефремов Е. А. Земельные отношения в Далматинской Хорватии в X–XI вв. // УЗ Института славяноведения. Т. 24. М., 1962. C. 284.

464

Mihelie D. Neagrarno gospodarstwo Pirana od 1280 do 1320. Ljubljana, 1985. S. 18; Макова Е. С. Загреб в XVI веке. М., 1976. C. 20; Макова Е. С. Из истории социально-экономического развития славонского города XIII–XVII вв. М., 1978. C. 39; Фрейденберг М. М. Деревня и городская жизнь в Далмации в XIII–XV вв. С. 86.

465

Шаферова Л. А. Котор начала XII века. Красноярск, 1990. C. 134.

466

Иванов В. В., Топоров В. Н. К истокам славянской социальной терминологии // Cлавянское и балканское языкознание. Язык в этнокультурном аспекте. М., 1984. C. 96. По мнению авторов, единство потомков одного предка составляло основную идею древнего славянского права. C. 15.

Как отмечает О. Ю. Артемова, большую роль в жизни австралийских аборигенов «… играло кровное родство и свойство. “Собственные” племянники, сыновья, зятья мужчины – это родственники, которые в определенной мере были подчинены ему, оказывали поддержку в вооруженных конфликтах, отдавали часть охотничей добычи и т.д. Чем больше было у мужчины близких родственников и свойственников – молодых мужчин, тем выше был его престиж и выгоднее его положение в той возрастной группе, к которой он принадлежал» (Артемова О. Ю. Первобытный эгалитаризм и ранние формы социальной дифференциации // Ранние формы социальной стратификации. М., 1993. С. 49.) О мужских «братствах» и их эволюции также см.: Викиниги. Между Скандинавией и Русью / Авт.-сост. А. А. Фетисов, А. С. Щавелев. М., 2009. C. 17–19.

467

Собестьянский И. Круговая порука у славян по древним памятникам их законодательства. С. 23.

468

Ефремов Е. А. Земельные отношения в Далматинской Хорватии в X–XI вв // УЗ Института славяноведения. Т. 24. М., 1962. C. 305.

469

Бромлей Ю. В. Становление феодализма в Хорватии. C. 177.

470

Там же. C. 184.

471

Собестьянский И. Круговая порука у славян по древним памятникам их законодательства. С. 65.

472

Как пишет Ю. М. Кобищанов, «родовые группы адыгов (ачих) объединялись в “братства” (тлеуш), члены которых считались кровными родственниками, не могли вступать в брак друг с другом, должны были помогать друг другу во всех случаях жизни, мстить за убитых членов тлеуша либо собирать за члена своего тлеуша – убийцу “цену крови”. Отдельные тлеуши были связаны побратимством, их ответвления входили в сельские общины, руководители имели кунаков среди других тлеушей, племен, а также не адыгов. Эта сложная общинная организация имела важное не только социальное, но и политическое значение…» (Кобищанов Ю. М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизации. М., 1995. C. 213).

473

Бромлей Ю. В. Становление феодализма в Хорватии. М., 1964. C. 150–151.

474

Российское законодательство. Т. 1. C. 340.

475

Грачев В. П. Термины «жупа» и «жупан» в сербских источниках XII–XIV вв. и трактовка их в историографии (к изучению политической организации в средневековой Сербии) // Источники и историография славянского средневековья. М., 1967. C. 30.

476

Грачев В. П. Сербская государственность в X–XIV вв. C. 145.

477

Рейц А. Политическое устройство и права островов и городов Далмации в средние века // Сборник исторических и статистических сведений о России и народах ей единоверных и единоплеменных. T. 1. Ч. 2. M., 1845. C. 75.

478

Грачев В. П. Сербская государственность в X–XIV вв. (Критика теории «жупной организации»). М., 1972. C. 145.

479

Закс В. А. Балкано-скандинавские кровно-родственные параллели // Общество и государство на Балканах в средние века. Калинин, 1980. C. 113–127.

480

Смирнов И. Н. Очерк культурной истории южных славян. Вып. 2. Казань, 1900. C. 205–206, 212–213.

481

Собестьянский И. Круговая порука у славян по древним памятникам их законодательства. C. 32.

482

Памятники обычного права албанцев османского времени. C. 143.

483

Там же. C. 171.

484

Леонтович Ф. И. Старый земский обычай. C. 51.

485

Там же. C. 54.

486

Иванова Ю. В. Некоторые стороны сознания свободных общинников позднего средневековья (по данным балканского обычного права) // Общественное сознание на Балканах в Средние века. Калинин, 1982. C. 182.

487

Горемыкина В. И. К проблеме истории докапиталистических обществ (на материале Древней Руси). Минск, 1970. C. 30.

488

Данилова Л. В. Сельская община в Средневековой Руси. C. 244.

489

Толстая С. М. Братство «по Богу» в славянской народной традиции // Славянские народы: общность истории и культуры. М., 2000. C. 51.

490

Ягич В. Закон Винодольский. Ст. XIII. С. 28.

491

Известно, что у западных славян судебные тяжбы разбирались в корчмах. (Бородин Д. Н. Кабак и его прошлое // История винопития. СПб., 1994. С. 119).

492

Косвен М. О. Очерки истории первобытной культуры. М., 1957. C. 223.

493

Фрейденберг М. М. Деревня и городская жизнь в Далмации в XIII–XV вв. Калинин, 1972. C. 69.

494

Данилова Л. В. Сельская община в Средневековой Руси. С. 156.

495

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 107.

496

Там же.

497

Старостина И. П. К вопросу об эволюции права Великого княжества Литовского… С. 124.

498

Ягич В. Закон Винодольский. С. 18–19.

499

Москаленко А. А. До похождення украiнськоi писменоi i писмено-лiтературноi мови // Працi Одеського державного университету iмени Т. Т Мечникова. Т. 152. Серiя фiлологичних наук. Вип. 15. Питання слов”янской фiлологii. Мовознавство. 1962. C. 100.

500

Булыко М. А. Лексика иноязычного происхождения в языке белорусской деловой письменности начала XVI в. // Исследования по истории Литовской метрики начала XVI в. Кн. 2. М., 1989. С. 256–258.

501

Пашуто В. Т. Помезания. «Помезанская Правда» как исторический источник изучения общественного и политического строя Помезании XII–XIII вв. М., 1955. С. 128.

502

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1898–1912. Т. 3. Ч. 2. Стб. 184.

503

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 23, 39.

504

Калайдович К. Ф. Рассуждение о поединках в России вообще и в особенности судебных // Русский исторический сборник, издаваемый обществом истории и древностей российских. Т. 1. Кн. 4. М., 1837. С. 10–11.

505

Владимирский-Буданов М. Ф. Хрестоматия по истории русского права. С. 48. Ст. 21.

506

Хорошкевич А. Л. Новые новгородские грамоты XIV–XV вв. // АЕ за 1963 г. М., 1964. С. 274.

507

Зализняк А. А. Новгородские берестяные грамоты с лингвистической точки зрения // Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977–1983 гг.). Комментарии и словоуказатель к берестяным грамотам. М., 1985. С. 168–179.

508

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1898–1912. Т. 3. Ч. 2. Стб. 1423.

509

Повести Древней Руси XI–XII века. Л., 1983. С. 64.

510

Максимов Е. В. Миграции в жизни древних славян // Славяне и Русь (в зарубежной историографии). Киев, 1990. С. 7.

511

Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. С. 74.

512

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 110.

513

Греков Б. Д. Полица. С. 115–116.

514

Товстлес М. Суть застави за Литовським Статутом // Працi комiссii для виучування iсторii захiдньо-русского та украiнського права. Вип. 64. Киев, 1929. С. 156–157; Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). C. 240.

515

Греков Б. Д. Полица. C. 214–215.

516

Там же. C. 115.

517

Привилегия евреям Витовта Великого. С. 46.

518

Греков Б. Д. Полица. C. 214–215.

519

Там же. Прим. 1.

520

Там же. C. 169. Прим. 1.

521

Подробно о «старине», «кривде», «новине» в Великом княжестве Литовском cм.: Кром М. М. Меж Русью и Литвой. Западнорусские земли в системе русско-литовских отношений конца XV – первой трети XVI в. М., 1995. C. 142–167. По мысли С. В. Думина, «…Великое княжество предлагает своим новым подданным гарантию сохранения “старины”, т.е. прежних норм собственности, местного уклада, политических прав населения» (Думин С. В. Другая Русь (Великое княжество Литовское и Русское) // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX – начала XX в. М., 1991. C. 122.

522

Леонтович Ф. И. Очерки истории литовского права. (Образование территории Литовского государства). CПб., 1894. C. 5.

523

Он же. Старый земский обычай. C. 27.

524

Он же. Русская Правда и Литовский Статут // УИ. 1865. № 2–4. № 2. C. 5.

525

Цит. по: Брицын М. А. Из истории восточнославянской лексики. С. 36; См. также: Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. C. 175.

526

Фрейденберг М. М. Деревня и городская жизнь в Далмации в XIII–XV вв. C. 174–175.

527

Загоскин Н. Метод и средства сравнительного изучения древнейшего обычного права славян вообще и русских в особенности. Казань, 1877. C. 18.

528

Закс В. А. Особенности формирования Норвежского cредневекового права // Право в средневековом мире. CПб., 2001. C. 205.

529

Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков. (IX–XII вв.). М., 2001. C. 273; Гуревич А. Я. Избранные труды. Древние германцы. Викинги. СПб., 2007. С. 247–248.

530

Леонтович Ф. И. Старый земский обычай. C. 26.

531

Там же. C. 304.

532

Там же. C. 306.

533

Там же. C. 342.

534

Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 81.

535

Греков Б. Д. Полица. C. 232–233.

536

Васильев С. В. Псковская судная грамота и Первый Литовский Cтатут // Псковская судная грамота и российская правовая традиция. Труды межрегиональной научной конференции, посвященной 600-летнему юбилею Псковской судной грамоты. Псков, 1997. C. 49–56; Васильев С. В. Общие черты в праве и судоустройстве 1-го Литовского статута и Псковской судной грамоты // Государственность на Беларуси: генезис и перспективы: сборник материалов республиканской научно-практической конференции 30 января 2002 года: В 2 ч. Ч. 1. Брест, 2002. С. 104–105; Васильев С. В. Некоторые общие черты в праве и судоустройстве Псковской судной грамоты и I Литовского Статута // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2005. № 3 (21). C. 11–12.

537

Псковская Судная грамота приводится по изданию: Российское законодательство X– XX веков // Т. 1. Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 331–342. I Литовский Статут приводится по изд.: Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Минск, 1960.

538

Слуцкий список I Литовского Статута посвящает «находу» отдельную ст. 16, р. II «О обороне земской». Статья имеет название «О наход або гвалт военный» и говорит следующее: «А естли бы хто, будучи на службе нашой, на войне, нашол один на другого, на обоз або на стан кгвалтом а ранил або вдарил кого, таковый кгвалтовник, горло тратить» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 47).

539

Ст. 1 р. II Литовского Статута с преамбулой «Господар шлюбуеть никого не карати на заочное поведане, хотя бы ся дотыкало ображеня маистату его милости. И хто бы тэж на кого не справедливе вел, сам тым маеть каран быти» гласит: «Напервей преречоным прелатом, княжатом, паном, хоруговым, шляхтам и местом преречоных земель Великого князьства Литовского, Руского, Жомойтского и иных дали есмо: иж на жадного чоловека выдане або осочене певное або таемное, подозрене неслушное тых княжат и панов хоруговных, шляхты и мещан карати не хочем ани винити которою виною пенежною, кривовою, нятством або именя отнятьем, нижли бы первей в суде явным врадом права хрестьянского, коли повод и отпор очивисте стали и остатне бы были поконаны, которыи по суде и таковом поконани водле звычаю и прав хрестьянских мають быти караны и сказываны подле тяжкости и легкости выступков своих. И теж коли бы хто, обмовляючи, кого-колве винил ку соромоте або ку страченю головы, а шло бы о горло, або о имене або о которое колве каранье, тогды тот хто на кого помовить а не доведеть, тым караньем сам мает каран быти (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 31-32).

540

Ст. [15] 14, р. VI I Литовского Статута, носящая название «В позвех жалобу маеть выразити», гласит: «Естли бы хто мел кого позвы позвати, тогды маеть жалобу свою в позвех выобразити» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 77).

541

Ст. 1, р. VII I Литовского Статута, носящая название «Хто бы на чий дом наехал умысльне, хотячи его забити», гласит следующее: «Тэж уставляем, иж хто бы ни чий дом умысльне наехал, хотячи его забити, або нашол кгвалтом а моцъю, а в том бы дому когоколве ранил або забил, або хотя и не ранил никого, толко нашол кгвалтом, тот шию тратить; а головщина з ыменя его близким забитого маеть быти плачона, а противня до скарбу нашого господарского, также и ранам навязка. А естли бы тот, на чий дом наехано, або найдено, а, боронячися, з дому своего втек а головщина бы ся не стала ани раны, однак тот, который находил на дом шию тратить, а кгвалт маеть быти плачон господару домовому, а што бы того именя назвыш зостало, то у вине господарской» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 84).

Ст. 16, р. VII I Литовского Статута, озаглавленная «Хто бы на кого дорогу засел, а тот бы был зранен», повествует: «Тэж, етли бы который шляхтич кому иному дорогу засел а заступил, хотя бы не одному самому, хотячи их зранить або злупити, або забити, а в том тот, который доброволную дорогу заседал, через которого оных, на которых ся кинул, забит был: и естли бы ближние того забитого хотели на том присягнути, иж оный его забил за его початком, тогды меть головщину платити. А естли бы ближние не хотели присягнути, иж есмо при том не были, тогды тот мает ся отприсягнути сам-третий з двема шляхтичи, то ест хотя бы его слуги были шляхтичи, и не будеть повинен таковый головщины платити. А веджо так, иж тую головщину вчинил, боронячи живота своего за початком того забитого, от вины и от головщины прожен» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. C. 88).

542

Ст. 3, р. XII I Литовского Статута, озаглавленная «Хто бы под шляхтичом або под шляхтянкою грабеж вчинил», гласит: «Тэж уставуем: хто бы под шляхтичом або под шляхтянкою грабеж вчинил: кони побрал або в костела, або на торгу, або на поли, або в пиру, а хотя бы бою жадного не вчинил, абы одна персуна не была при кони або слуги, або перед слугою коня взял, або с воза выпрег, хотя бы и оная парсуна при том не была, а было бы переведено слушным доводом, тогды оный, который грабил, маеть то оправити ему, яко бы шляхтичу або шляхтянице рану, дванадцать рублев грошей» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 120).

Ст. 5, р. XII I Литовского Статута «Хто чиего чиего чоловека пограбить» говорит следующее:

«Тэж естли бы шляхтич чиих мужиков пограбил на торгу або при церкви або на поли, або где-колве кони або животину на поли побрал в грабеж, а оный кому ся грабеж стал втек ся до права а на то довод вчинил, иж его пограбил, тогды первей с права маеть сказати три рубли навязати а грабеж вернути, то ж тепер маеть на оном, чого ему потреба, искати.

А естли бы оный, кого пограбил, тогды тот, хто грабеж за грабеж грабить, свою навязку тратить, а тому кого грабить маеть грабеж вернути и навязати» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 120). О «Бессудном грабеже» говорит также ст. 67 Псковской Судной грамоты.

543

I Литовский Статут упоминает «пристава» в ст. 2 [3] р. XI «О бои и о головщины тивунов, и приставов, и инших врадников», гласящей: «Тивуну приставу ключнику головщины, хто бы его во враде забил, дванадцать рублей грошей, а навязки их во враде три рубли грошей. А естли бы который тивун або пристав з уряду были выставлены, тогды им головщина и навязка, яко и тяглому человеку. А естли бы паробок был во враде в тиунстве або в приставництве, головщина ему десять коп а навязка рубль до того часу, поки во враде; а если з ураду вызволены будут, тогды им головщина и навязка яко паробком» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 114).

544

Ст. 11 «О звод шляхетства», р. III I Литовского Статута гласит: «Тэж уставуем: естли бы хто кому рек, же бы не был шляхтич, тогды тот, хто выводится, маеть поставити з отца и з матки два шляхтича, а тые мають присягнути. А пак ли ся будеть род звел, а он тубылец, тогды бояр шляхту околичных, которые бы знали его, иж ест шляхтич, маеть поставити. И мають тые бояре, которых он поставить, при нем присягнути иж он ест з роду шляхтич.

А пакли бы который чужоземец приежджчий был чоловек, тогды маеть ехати до земли своее который отколь ест, и там маеть вывести перед врадом шляхтство свое и з ураду под печатми листы маеть принести, выводячи шляхетство свое. А естли бы валка с тое стороны была, отколь он ест, тогды маеть поставити двух чоловеков шляхтичов, которое с тое стороны будуть отколь он, и мають при нем присягнути, иж ест з роду шляхтич; тыми маеть вывести (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 50).

545

Ст. 3 «О рок завитый на землю выехати», р. VIII I Литовского Статута говорит следующее: «Теж уставуем: иж рок сторонам ку граниченю судом положоным маеть быти завитый, а прото через жадную причину не маеть отложон далей быти толко с тых причин, которые особным артыкулом суть описаны: то первое, мором, соймом валным а службою нашею господарскою, а немоцъю. Коли бы которая сторона кроме тых чотырох причин не стала, тогды другая сторона за своим доводом врадовым перед ездоки на то выставлеными маеть реч свою одержати подле заведеня светков присяглых, на местцу граничном поставленых, и своее телесное присяги, и тым маеть вжо свою реч на вечность одержати. А естли бы хто перед тым роком был немоцон, маеть дати ведомо судьям и сутяжому, тогды маеть то отложоно быти поки он выздоровееть, на другом року перед судьями маеть присягнути на том, иж справедливе на оный час был немоцен. А естли бы судья был немоцон, а перед роком ся рознемог, на тот суд быти не мог, тогды маеть другого приятеля воего на свое место установити через лист свой; а тот маеть такжо на его местцы судити, и тот его суд маеть так же моцон бытии, как и того самого» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 93–94).

546

О дворянине как должностном лице говорит, в частности, ст. [11] 10 «О заказыванье стороны, абы с права не зъеждчали», р. VI I Литовского Cтатута: «Тэж уставуем иж коли быхмо подданого дворанином нашим обослали, абы з двора нашого не отеждчал аж бы ся з другою стороною жалуючою перед нами росправил, а он бы в том отехал, приказаня нашого не дбаючи, своволне, таковый для непослушенства, естли будеть о землю мають тому в тое, о што ся жалюеть, увязане дати. И тым же обычаем, естли будеть от воеводы або от врадников через заповедь отехал, тогды также тратить держане, а предся правом искати можеть» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 76).

547

О бессудном («безврадном») «грабеже» говорит ст. 4 «О грабеж коня панского и дворанского и шляхетского», р. XII I Литовского Cтатута: «Панского, дворанского и шляхетского коня от кождого грабежу безврадного вызволяем. А естли бы хто без враду в князя або в пана пограбил, таковый маеть коня конем навязати» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 120).

Ст. 9 «О мещан, иж не мають на торгу земян грабити» этого же раздела гласит: «Тэж уставуем, иж мещане и подданые наши о долги свои какие-колве не мают селян наших ани тэж иных духовных и светских, в местех на торзех заповедати, ани тым собе на них справедливости доводити, але о тые долги с тыми виноватыми в панов их и з нашими поддаными з наших врадников бдуть повинни справедливости доходити; а наши врадники и панские мают им справедливость чинити. А етли бы хто пограбил, не доводячи права, тогды маеть дати нам господару три рубли грошей а стороне три рубли грошей» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 122).

548

Ст. [25] 24 «А коли бы хто мел с ким именье неделное себреное», р. VI I Литовского Статута говорит следующее: «Уставляем тэж, иж коли бы колко братьи делное або неделное, або которые колве иные сяброве мели которые люди суместные, нерозделные данники або мелники, тогды кождый с тых братьи або з сябров повинен будеть особливе кождому суседу и иным чоловеком суместным справедливость чинити, не откладаючи до братьи ани до сябров. А естли бы самому от такового чоловека здалася што кривда, тогды моцно будеть право и суд о нем осадити а каждое винности правом на нем искати хотя без братьи своее або без сябров приреченых. А коли бы тая братья або сябры в имени были, он маеть к тому праву их обослати» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 81).

549

«Пенязи» упоминаются, в частности, в ст. 4 «Коли хто реч заставную в болшой суме заставить иншому», р. X I Литовского Статута: «И тэж коли бы хто реч заставную в большой суме иншому заставил, а тот, чия реч ест, у кого бы свое застал ку браню их пенезей, которые пенези он або предок его будут на тую реч взяли, маеть его позвати ку праву; а перед правом позвавши а положивши суму пенезей, на записе мененую, свою реч маеть взяти; а тот, который на чужую реч болшую суму дасть, на истцы нехай собе того смотрит, што будеть назвыш первое сумы дал» (Статут Великого княжества Литовского 1529 г. С. 111).

Content

С. В. Васильев
Псковская судная грамота и I Литовский Статут

Предисловие

Введение

Глава 1 Общие и родственные термины Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута

1.1. «Сябры»

1.2. Дворянин-дворанин, пристав, сутяжники-сутяжие, позовница-позва, сочить-сок-осочене, извод-звод

1.3. Головщина, бой, разбой, наход, грабеж

1.4. Пенязи

Глава 2 Терминология законодательных памятников и вопросы источниковедения

2.1. Древнерусское правовое наследие в Великом княжестве Литовском. Русская Правда как возможный источник Псковской Cудной грамоты и I Литовского Статута

2.2. Предшествующее законодательство, судебные прецеденты, обычное право как источники Псковской Судной грамоты и I Литовского Статута. «Национальный вопрос» в источниковедении I Литовского Статута

2.3. Псковская Судная грамота и I Литовский Статут в свете памятников славянского права

Заключение

Приложение Псковская Судная грамота и I Литовский Статут Терминологический комментарий

Библиография

Примечания