Переворот

Глава 1

ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ

26 июня 1762 года. Петербург — Петергоф

Дорога из столицы в Петергоф подействовала на Екатерину успокаивающе. Четыре часа нетряской рыси по гладкой брусчатке среди живописных окрестностей. Иностранцы сравнивали это путешествие с поездкой в Версаль. Загородные дворцы знати на взгорьях, тихие пруды в тени плакучих ив, ухоженные зелёные изгороди...

Мирные картины сельской жизни всегда приводили Като в состояние задумчивого покоя. Без мыслей. Без чувств. Она могла ехать и ехать, следя, как меняется за окном пейзаж, оставаясь тем же.

Панорама Финского залива, открывшаяся близ Стрельны, вернула в её душу тревогу. Штормило. По гигантской серо-синей чаше бежали ломкие волны. Ветер сразу ударил в стенки кареты и застучал по лаковым панелям сдутым с дороги песком. Като подставила руку, и тут же из щели между дверцей и обивкой ей в ладонь ударила тугая струя воздуха. Женщина откинулась обратно в кресла и плотнее окуталась шалью. Она не отличалась крепким здоровьем и с испугом подумала, что может простудиться в стылом Монплезире.

Именно там располагались её покои. Всего семь комнат. Прихожая, приёмная, музыкальная, столовая, гостиная, спальня и кабинет. Всё, что нужно для великокняжеской четы! Щедрый подарок тётки Эльзы. В то время как сама она занимала целый дворец над Большим каскадом, а каждый из её фаворитов — по крылу.

Като не роптала. Ей приятно было жить на некотором расстоянии от двора. Как говорят солдаты: поближе к кухне, подальше от начальства. Екатерина и обитала как раз невдалеке от кухни. И от мыльни, занимавшей весь левый флигель Монплезира. Очень удобно! Маленький садик, отсутствие чужих глаз, белая мощёная галерея вдоль моря и две липовые аллеи, на которых никто не бывает.

Семнадцать лет она провела здесь и могла назвать каждое дерево по имени. Они стали её друзьями и собеседниками, за неимением лучших. Ветер шелестом листвы отвечал мыслям, волны рокотали у самых ног. По ночам от их грохота трудно было заснуть, казалось, что они вот-вот подмоют фундамент и унесут дворец в море.

Пётр Великий предпочитал жить на неудобьях. Когда-то дворец принадлежал ему. Като почти через силу воспитала в себе любовь к этому странному человеку и сейчас ощущала родство с каждым его замыслом. Она чувствовала себя наследницей Петра, лишь по недоразумению оказавшейся на вторых ролях. «Ничего, — вздохнула женщина, — если Провидению будет угодно, внук великого реформатора не процарствует и пары дней. А если нет... Одни слабоумные нерешительны!» Екатерина верила в успех. Как школяр трясётся перед экзаменом, твёрдо зная, что победит.

Чугунные створки заскрипели плохо смазанными петлями. В сопровождении верной Екатерины Ивановны Шаргородской Её Величество прошла мимо длинного, плоского, как зеркало, фонтана в серой гранитной раме. Он не работал, и в воде отражалось низкое облачное небо. Молчаливая камер-фрау прижимала к груди кожаный ридикюль с бельём хозяйки. Остальные вещи доставят потом, если они вообще понадобятся. День-два, и Като скакать отсюда галопом. В случае же неудачи — в тюрьме придворные платья не нужны.

— Не задавайте дурацких вопросов! — Григорий Орлов навис над столом, как горный хребет над долиной. — У нас столько времени, сколько будет молчать Пассек. Ни минутой больше.

Собравшиеся боялись выдохнуть. Утром 27 июня Болотов, гремя шпагой о деревянные ступени на чёрной лестнице, принёс на Малую Морскую страшную весть: Пассек арестован.

Гром грянул среди ясного неба, хотя предугадать такую простую вещь, как захват и допрос одного из заговорщиков, — первое дело в любом комплоте. И всё же, всё же... Несмотря на страхи, мятежники готовились к перевороту едва ли не как к карнавалу. В глубине души каждый считал дело решённым и уже крутил пальцем в мундире дырку для ордена.

Однако вышло иначе. Правительство оказалось расторопнее. Удар пришёлся по одному из самых осведомлённых и старых членов «секрета». Пётр Богданович Пассек — сослуживец Орловых, близкий знакомец Дашковой, приятель Потёмкина, родственник Панина. Схватить его — значило взять всех остальных за горло. А уж вытрясти из Пассека можно было многое. Он числился сторонником великой княгини ещё с 1759 года.

— Как это случилось? — глухо спросил Орлов.

Болотов вытер рукавом пот со лба.

— Унтер-офицера вербовал, а тот возьми и донеси.

— Сам? — не поверил Алехан. Он-то считал, что все нижние чины давно у него в кулаке.

— Не, — мотнул головой Болотов. — Там Семён Воронцов затесался. Лейтенант ихний. Тот на унтера и надавил, свёл его к папаше. А Роман Ларионыч уже побёг до императора.

Потёмкин хмыкнул. Как у них всё просто выходило! «Побёг до императора». Будто сенатор и генерал-аншеф схватил зонтик, натянул галоши и отправился на край деревни переброситься парой слов с соседом! До императора мудрено «добечь», даже «Ларионычу». Тот весь сейчас в предвкушении праздника. Может отмахнуться, отложить рассмотрение дела до возвращения в столицу после именин. На это одна надежда.

— Медлить нельзя. — Григорий насупился. — Даже если император покинет город, Воронцовы могут своей волей допросить Пассека. Я сообщу Никите Панину. Алексей, ступай к княгине Дашковой за каретой. Она обещалась. И, Бог тебя благослови, — Гришан перекрестил брата, — не мешкая, за государыней. Остальные по полкам. Утром будьте готовы по сигналу.

Никита Иванович принадлежал к тем, кто всегда блюдёт свой politik. Молодость он провёл под бдительным надзором канцлера Бестужева-Рюмина и научился у него гибкости воззрений. Старый лис хотел продвинуть умного и податливого секретаря на вакантное место фаворита при Елизавете Петровне, но Шуваловы опередили его, и пришлось юному Панини (так, на итальянский манер, когда-то звучала фамилия Никиты Ивановича) скрываться от их преследований за границей.

Он служил в Швеции при посольстве и так надышался воздухом «золотой вольности», царившим тогда в Стокгольме, что знать не хотел родных заморозков. Между тем дома ни о конституции, ни о парламенте никто слыхом не слыхивал, а когда Никита Иванович заводил речь о правах благородного сословия, на него смотрели как на опасного вольтерьянца.

— Побойтесь бога, граф. — Гетман Кирилл Разумовский сбил тростью пух с поздних одуванчиков. — Заводить у нас шведские порядки! Сеймы, ригсдаги, дебаты, взятки депутатам за невыгодные Отечеству решения...

Вельможи шли утренним садом по ещё сырой от росы дорожке.

— Виданное ли дело монарху руки крутить?

— А крутить монарху голову? — немедленно парировал Никита Иванович. От природы он был человеком приятнейшего обращения, любезнейших манер и весьма огорчался, когда ему приходилось доказывать свою точку зрения.

— Я, господин гетман, споров не люблю. В них не рождается, а хоронится истина. Однако скажу: кабы сейчас мы имели государя, ограниченного законами, не было бы ни позорного мира с Пруссией, ни опасных вмешательств в жизнь Церкви, ни поводов для возмущения толпы. Нам не пришлось бы идти на преступление, чтоб защитить столь любезное вам Отечество.

— А вам оно не любезно? — ядовито осведомился гетман.

— Мне любезно то Отечество, коему любезен я, — отозвался Панин. — Отнимая у меня права, благородному человеку принадлежащие, Родина делает меня не сыном своим, а бессловесной тварью.

— Однако, — Кирилл Григорьевич крякнул в кулак, — смелые речи ведёте, Никита Иванович. Договаривайте, раз взялись. Чего вам надобно?

— Надобно нам, — Панин глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в воду, — государя посадить на трон юного. При нём образовать совет знатнейших особ, который и проведёт от его имени надлежащие реформы. Невинное дитя, ещё не развращённое самодержавной властью, привыкнет управлять по законам. И подданные для него будут сообществом граждан, а не стадом холопов. Вот, что надобно нам всем.

— Речь о вашем воспитаннике? — гетман хмыкнул, показывая, что не ставит права Павла ни в грош.

— Да-с, — свистящим шёпотом отозвался Панин. — Я сего мальчика наблюдаю от младых ногтей и смею сказать: он дитя — способностей редких. Я положил все силы, чтоб по воле покойной государыни дать ему образование европейского принца и развить душу и ум, достойные истинного друга человечества. Три языка, математика, география, музыка, геометрия, черчение...

Не слушая его, гетман заглянул за куст жасмина, из-за которого вот уже минут пять раздавались душераздирающие звуки. Казалось, что собаки загнали кота на дерево. Картина, открывшаяся глазам Разумовского, была абсолютно невинна. Семилетний «друг человечества» вместе с сыном каретника красили кошку в зелёный цвет. Будущий монарх держал животное за шею и макал его головой в банку с краской, а хвост и отчаянно бьющиеся лапы достались товарищу.

— Воля ваша, Никита Иванович. — Гетман отёр с глаз набежавшие от смеха слёзы. — Но менее всего я хотел бы оказаться на месте этого кота.

— Полноте, ваше сиятельство, — обескуражено протянул воспитатель. — Павел ещё ребёнок...

— К счастью, когда он вырастет, — бросил гетман, — мы с вами уже сойдём с политической сцены. К тому же, любезный Никита Иванович, вы всё время забываете о Като. А эту карту из нашего пасьянса не выкинешь.

Часом позже, вспоминая утренний разговор, Панин морщился. «Нет, драгоценный гетман, — думал он, — о Като я помню всегда и положу эту карту в самый центр своего пасьянса». На ломберном столике возле него стояла недопитая чашка турецкого кофе, с краешка свешивалась на удивление пустая газета. Нет новостей! Просто нет новостей! Будто город и не бурлит революцией! В Стокгольме уже все газетчики кишки бы надорвали, расписывая толпы на улицах и угрозу переворота, даже если б это была заурядная пивная драка. У нас же «всяческое благочестие и тишина».

Панин никогда не брал «Ведомости» сразу, как только их привозил рассыльный. По утрам они ещё пачкали руки свежей типографской краской, и их следовало просушить. Но он и так знал, что в них написано, вернее, не написано. Это Никита Иванович тоже собирался изменить. Пресса — величайшая сила в благоустроенном обществе, а будучи под контролем разумного правительства... Вельможа мечтательно закатил глаза. Она даёт такие возможности для управления умами, каких не имеет ни один восточный деспот. Тирания её незаметна и благодетельна, ибо читатели уверены, что сами додумываются до выводов, которые им подносят на блюдечке, лишь слегка припорошив словесной шелухой.

«Благоустроенное общество» было мечтой Никиты Ивановича. Себе же он отводил главенствующую роль в «разумном правительстве». А это становилось возможным лишь при возведении на престол его драгоценного воспитанника, который сегодня так напугал гетмана. Ну что за шалости, право? Не мог таскать кошку за хвост в другом месте!

Впрочем, не гетман сейчас заботил Панина. Её Величество Екатерина Алексеевна сама была не прочь примерить корону в обход сына. Нет, нет и нет! Если расставить все фигуры на доске правильно, эта выскочка не прыгнет выше регентства. А со временем её влияние можно будет свети на нет и даже выслать в Германию. Опять же, если умело замарать имя императрицы в убийстве мужа, она потеряет всякую любовь простонародья.

Панин отхлебнул остывший кофе и потянулся за газетой, в этот момент в комнату вошёл лакей и с поклоном доложил о приходе капитана Орлова.

— Их высокородие велели сказать, что дело срочное.

— Проводи в кабинет. — Панин поморщился, как от зубной боли. Эти ушлые парвеню, эти узколобые вояки, эти гвардейские жеребцы, лентяи и болваны... давно и умело переходили ему дорогу. Вербовали сторонников, превращали келейное, очень щепетильное дело с заменой государя в игралище толпы! Если б переворот ограничился кругом двора и высших чиновников, он бы всё сыграл по нотам и Като не на что было бы рассчитывать. После громкого следствия над Бестужевым у неё сторонников среди придворных меньше, чем соли в компоте. Но вмешательство гвардии делало дальнейшие события непредсказуемыми. Мало ли как повернётся?

Самые худшие ожидания вельможи оправдались. Григорий принёс весть об аресте одного из своих. Троюродного племянника графини Бутурлиной, с которой Панин считался родством.

— Как вы полагаете, ваше сиятельство, — осторожно спросил Гришан, — не следует ли в сложившихся обстоятельствах немедленно послать за государыней? Полки готовы.

Этого ещё не хватало!

— Нет, нет, — заверил гостя Панин.

«Святая простота, — думал он, глядя в ясное, без тени мысли лицо Григория. — Явиться ко мне с подобным вопросом. Конечно же нет!»

— Ещё не время, — вслух сказал вельможа. — Погодите, надо затаиться и подождать, как поведут себя наши противники.

«Чего галдеть-то? — в душе возмутился Орлов. — Известно как, руки за спину и на дыбу».

— Я-то как раз уверен, что никто Пассека допрашивать не станет, — прочёл его мысли Никита Иванович. — Подождут возвращения императора.

«Им есть чего ждать, — усмехнулся про себя Гришан. — А нам как раз надо поворачиваться».

— Значит, ваш совет — потянуть время? — ещё раз спросил он.

Никита Иванович кивнул.

— Незачем беспокоить Её Величество раньше срока.

— Вы сняли с моей души тяжёлый камень. — Орлов поклонился и щёлкнул каблуками. — Именно так мы и поступим.

Оставшись один, Панин зашвырнул газету в холодный камин. На пол осело облачко пепла, по которому Никита Иванович принялся возить кочергой. Он должен был всё хорошенько обдумать. «Погодите, друзья мои, погодите, — шептал вельможа. — А вот мне медлить никак нельзя. Нужно привезти Её Величество прямо в Сенат, а там в присутствии всех государственных чинов предложить регентство. И ничего более. Она вынуждена будет согласиться...»

Едва Орлов покинул особняк, хозяин велел закладывать карету. Сам он, конечно, останется в Петербурге и, не теряя времени, отправится по сенаторам, чтоб собрать их завтра к десяти часам утра. А вот экипаж полетит в Петергоф с запиской для императрицы и привезёт Екатерину в столицу.

Княгиня Дашкова кормила птичку пшеном. Жёлтый, как лимон, кенар третий день пригорюнился, не пил, не пел и не летал по клетке. Горничная говорила, что это от сырой погоды. Действительно, середина лета выдалась дождливой. Но впечатлительная Екатерина Романовна была готова приписать хандру своего любимца предчувствию грядущих трагических событий. Животные намного тоньше людей ощущают перемены, недаром даже кошки не шарились, как обычно, по дому, а забивались под диваны.

Грозные предвестья витали в воздухе.

— Да размочите вы ему хлеба в горячем вине, — посоветовала Лиза. — У него горлышко болит.

«Все знают, что мне делать!» — возмутилась княгиня. В последние дни её нервы натянулись, как струны на арфе, и готовы были лопнуть не то что от прикосновения неловкой руки — от любого резкого звука. «Пойду погуляю, — решила она. — Свежий воздух меня успокоит». Дашкова любила пешие прогулки, а с некоторых пор и катания верхом. Несмотря на хрупкое здоровье и чрезвычайную возбудимость, она не была неженкой. Во всяком случае старалась ею не быть.

— Лиза, подай плащ, — приказала княгиня.

Горничная выскользнула в гардеробную и через несколько минут вернулась с плащом, сапожками, шляпкой да и сама уже одетая по-уличному.

— Я пойду одна, — тоном, не допускающим возражений, остановила её хозяйка.

— Но, ваша светлость... это едва ли прилично... — залепетала девушка и тут же получила шёлковым платком по щеке.

— Не умничай! — Екатерина Романовна смотрела исподлобья. — Тебе, девке, прилично одной по улицам на рынок бегать. А мне, княгине, видишь ли зазорно?

«То ж девка, а то княгиня». — Лиза шмыгнула носом, но не стала больше возражать.

Бросив на неё победный взгляд, барыня двинулась к лестнице.

На улице было сыро. Туман клубами стелился по мостовой. «Пожалуй, у реки сейчас можно и простудиться», — подумала Екатерина Романовна, но не изменила привычного маршрута. Она любила гулять по Зелёному мосту над серыми, едва вздыхавшими волнами. Канал с юга огибал дворец Елизаветы Петровны и нёс воды к широкой, продуваемой всеми ветрами Неве. Туда Дашкова не захотела бы попасть сейчас ни за какие сокровища!

Молодая дама миновала деревянную беседку-фонарик, на перилах которой ещё с прошлого года красовалась вырезанная перочинным ножом надпись: «Виват, Екатерина!» Её сделал неуёмный Алексис Орлов. Вечерами гвардейцы любили забиваться в павильоны на мосту, шуметь, выкрикивать разную чепуху и сплавлять по зыбкой волне пустые бутылки.

Однажды Екатерина Романовна, прогуливавшаяся с мужем, застала весёлую компанию семёновцев за этим нехитрым развлечением. Сидя на перилах, Алехан вытряс в рот последние капли зеленоватого дешёвого токая, а потом с воодушевлением заявил:

— Говорят, если загадать желание, написать его на бумажке, запечатать в штоф и бросить в реку, оно исполнится!

Ничего глупее Екатерина Романовна не слышала. Она попыталась прочитать этому невежде лекцию о том, что бутылки с записками кидают в море потерпевшие кораблекрушение моряки. Но Орлов ничего не захотел слушать. Он ловко выхватил из-под пирожков с мясом обёрточную бумагу, проткнул себе палец перочинным ножом, отколупнул от моста щепку и накарябал кровью нечто невнятное. Потом скатал записку, сунул в бутылку, горлышко запечатал жёваным хлебным мякишем и, размахнувшись, пустил по волнам.

— Чего загадал-то? — спросил князь Дашков, всегда добродушно относившийся к беспутным выходкам сослуживцев.

— А-а, — Орлов мотнул головой. — Нельзя говорить, не сбудется. — Он хитро подмигнул князю Михаилу: — А то тебе невдомёк, что мы все загадываем? Виват, Екатерина!

Дашкова не знала, почему широкая спина скакавшего впереди семёновца вызвала у неё в памяти историю с Алеханом. Наверное, потому что тот тоже носил семёновский мундир. Э-э-э, да это же он и есть! Княгиня подняла руку и, не смущаясь толпы, замахала ею в воздухе.

— Орлов! Орлов!

Всадник обернулся. На его красивом угрюмом лице отразилось недоумение.

— Кто меня зовёт? — Он тронул пятками бока лошади и подъехал к краю тротуара. — Княгиня? Вы? — Как видно, гвардеец был шокирован появлением Екатерины Романовны в полном одиночестве на мосту. — Вас никто не сопровождает?

Дашкова пожала плечами и независимо вскинула голову.

— Я не нуждаюсь в конвое. — Её раздражала мужская самоуверенность. Почему им всё можно, а она на каждом шагу должна спрашивать дозволения?

— Не важно, — мотнул головой Орлов. — Бог послал вас мне навстречу. Я ехал к вам. Вы знаете, что Пассек арестован?

Екатерина Романовна сморгнула. Ей показалось, что дождевая вода затекла ей в глаз.

— Как арестован? Кем? За какие провинности?

— Вы что, дитя? — Алехан начинал злиться. — Вы приготовили карету, как просила Её Величество?

Княгиня часто-часто закивала.

— Излишне спрашивать меня об этом, подвергая сомнению мою преданность императрице...

— Хорошо, хорошо, — оборвал её Орлов. — Вы поедете со мной. Без вас меня просто могут не пустить в резиденцию.

— Н-нет, — Дашкова отступила на шаг. Ей казалось, что земля уходит у неё из-под ног.

За последний месяц она перечитала все книги о заговорах и революциях, которые нашла. Особенно же «Историю Римских Цезарей» и «Генриха IV». Она с увлечением следила за кровавыми драмами и время от времени говорила себе: «Я бы непременно догадалась, что Октавиан затевает недоброе», или «Я бы на месте королевы-матери никогда не поддалась уговорам Гизов»... Однако сейчас Дашкова была на своём месте. То есть на месте молоденькой гордячки, внезапно обнаружившей себя в кругу мятежников и узнавшей, что заговор фактически раскрыт.

Екатерина Романовна испугалась — искренне и до глубины души. Она впервые всем сердцем прочувствовала то, что ещё зимой говорил ей муж: «Нас схватят, казнят, а детей лишат имущества». Ей пришло в голову, что, возможно, он прав. Какой-то иной, не героической, житейской правдой.

— Нет, — вновь выдавила из себя княгиня и, справившись с голосом, пояснила: — Поезжайте один, господин Орлов. Портной, которому я заказала мужское платье, ещё не принёс мне наряд...

Это оправдание было настолько детским, что Алехан едва не рассмеялся: «Мы ж не на маскарад едем!»

Екатерина Романовна насупилась. Что он воображает? Она вовсе не трусиха!

— Мне надобно остаться здесь и сопрягать все пружины заговора...

Гвардеец махнул рукой.

— Я всё сделаю сам. Проводите меня к своему дому и отдайте распоряжения насчёт кареты.

Они миновали Зелёный мост и проделали обратный путь вместе. Екатерина Романовна сразу отвела Алехана в каретный сарай и велела закладывать парадный экипаж, в котором обычно совершала выезды ко двору.

Орлов едва скрыл восхищение при виде изящной английской коляски на мягких рессорах и шестёрки испанских скакунов, которых конюхи вывели во двор. Красавцы! Жаль помрут в первые же морозы. Дорогие, бесполезные игрушки! Их бы с нашими степняками скрестить...

— Всё готово, барыня, — старший из конюхов ударил шапкой оземь перед Екатериной Романовной. — Прикажите берейторам сопровождать вас?

— Нет, — княгиня покачала головой. — Пусть кучер за городом гонит, не жалея лошадей. Поедет господин Орлов. Выполняйте его распоряжения, как мои. — Она обернулась к Алехану и шёпотом добавила: — Живую или мёртвую привезите сюда императрицу. Судьба России зависит от вашей расторопности.

Глава 2

МЕТАТЕЛЬ СУДЕБ

Июнь 1762 года. Венеция

Едва в соборе Сан-Марко прозвонили к вечерне, как чёрные, тугие карты легли на стол. Их гладкая, блестящая, словно чешуя, поверхность была испещрена белыми значками. Кости, черепа, открывающиеся гробы, розы и треугольники — всё казалось припорошено костной мукой времени. И только обрез светился тонкой золотой ниткой.

Прекрасный город дремал в сумеречный час. Его воздух и вода дрожали, как стекло, а дворцы и тёмные линии каналов, мнилось, были наведены по зеркалу. Не всякий путешественник знал, что это дряхлое великолепие вот уже которое столетие разлагается заживо. Морская тина, рыбья требуха и человеческие нечистоты оставались на мощённых гранитом площадях после каждого прилива. Их вонь перебивала ароматы фиалок и дорогих восточных пряностей. Сколько бы жители не окуривали углы домов, лестницы и прихожие, избавиться от неё было невозможно, ибо неземной парадиз гнил сам по себе — сваями, вбитыми в морское дно, подмокшей штукатуркой, влажным шёлком обоев и тафтяными стельками башмаков, выставленных на ночь за дверь.

Хотелось схватить булыжник и зашвырнуть в резное отражение домов на воде, как в чёрное зеркало.

Вспарывая бархатную волну, к дубовой пристани подошла длинноносая лодка и врезалась килем в разбухшие доски. Тошнотворный запах гнили ударил пассажирам в нос. Их было трое. Вспугнутый, как олень, мальчик с лицом ангела, сеньор средних лет и дама в белой маске. Мужчина первым выпрыгнул из лодки и помог выбраться своим спутникам. Причём по отношению к ребёнку он проявил большую предупредительность, чем к женщине.

— Merci, — послышался звенящий детский голос.

— Не стоит благодарностей, ma princesse.

Сеньор подошёл к двери, над которой в изъеденном морской солью известняке красовался лапчатый мальтийский крест, и трижды постучал медным молотком по отполированной металлической пластинке.

Через несколько минут послышался шорох, створки распахнулись легко, без обычного скрипа. Казалось, стоит их отпустить, и они тотчас же схлопнутся, как крылья бабочки или... устье разверстой могилы. Ребёнок вздрогнул и прянул назад, прижавшись спиной к ногам спутницы. Но сеньор слегка подтолкнул его вперёд.

— Не бойтесь, дитя моё, — шепнул он. — Здесь все собрались лишь для того, чтоб оказать вам помощь.

Эта фраза была произнесена на языке резком и корявом, никак не вязавшимся с сумеречным изяществом окружающего мира. Казалось, сам его напористый строй способен разрушить волшебную дымку, из которой выступали розоватые стены палаццо Таро. Название особняка немало позабавило благородного сеньора. Ведь он прибыл сюда именно из-за карт, а вовсе не в качестве провожатого капризного дитяти. Впрочем, и ребёнок тоже имел смысл.

Оказавшись в тёмной прихожей — по-венециански тесной и сразу упиравшейся в лестницу — гости двинулись на огонёк, зеленовато чадивший под высокими стрельчатыми сводами. Старый, облезлый, как кот, привратник шаркал туфлями и не выказывал ни малейшего почтения.

— Мне страшно, — шёпотом сказал ребёнок сопровождавшей его даме.

— Потерпи, Лиза, — строго отозвалась та и взяла воспитанницу за руку.

— Почему мы не можем поехать домой? — настаивала та. — В Дарагановку, к тёте?

— Потому, душа моя, — грустно возразила дама, — что там для тебя не безопасно. Кроме того, разве пристало принцессе жить в глуши?

«А разве пристало принцессе таскаться по чужим людям, искать защиты и покровительства?» — про себя подумала девочка, но вслух ничего не сказала.

Гости поднялись наверх. После тесной прихожей приёмная показалась им на редкость просторной комнатой с низким дубовым потолком и огромными окнами во всю стену. Они выходили на канал, и казалось, что путники попали на корабль, уже покинувший венецианскую гавань. У Лизы перехватило дыхание, но робость не оставила её. «Где мы? Зачем? К кому приехали?»

У окна стоял высокий человек в алой рясе. Услышав шаги за спиной, он тотчас обернулся и поразил девочку неприятно цепким взглядом крохотных чёрных глаз, как изюмины в булку, вмятых в добродушное пухлое лицо.

— Рад приветствовать вас, кардинал Флёри, — сеньор поклонился светски, без тени почтения к сану.

— Безмерно счастлив вашему прибытию, господин де Сен-Жермен. Я торчу здесь уже неделю и, надо сказать, мои французские косточки не в ладах с венецианской сыростью.

Разговор шёл слишком быстро, чтоб Лиза, хотя и знакомая с итальянским, могла за ним уследить. Но от её внимания не укрылось, что милейший граф не подошёл поцеловать руку и получить благословение у кардинала. А тот ничуть не удивился такому поведению и как будто даже сам заискивал перед гостем.

— Вот, дорогой друг, — сказал Сен-Жермен, подталкивая Лизу вперёд, — дитя, о котором я писал вам и в судьбе которого столь заинтересован Папа. Это Лиза Дараган, дочь покойной императрицы Елизаветы и Алексея Разумовского от законного, — последнее слово граф нарочито выделил голосом, — брака. При счастливых обстоятельствах лет через десять — двенадцать она сможет претендовать на престол.

Кардинал Флёри с сомнением потёр нос.

— Друг мой, вы уверены в том, что говорите?

— Абсолютно.

— В таком случае, — священник помедлил, — это дитя слишком опасно для тех, кто сейчас находится у власти в России. Её, должно быть, разыскивают по всем дорогам?

— И да и нет, — уклончиво отозвался Сен-Жермен. — В ближайшее время при петербургском дворе будет слишком жарко и хлопотно, чтоб обращать внимание на исчезновение из столицы «племянницы Разумовского». Именно под таким именем девочка жила дома. Однако её родные, особенно дядя гетман, понимают, что, как только на троне окажется новая императрица, она не преминёт избавиться от всех, кто представляет угрозу. Поэтому семейство Разумовских посчитало разумным отправить девочку в сопровождении гувернантки, мадемуазель де Бодрикур, — дама присела в поспешном реверансе, — за границу. А я — лишь скромный провожатый, не более того.

По лицу кардинала было видно, насколько он сомневается в скромности миссии Сен-Жермена. Однако пока гость говорил, Флёри кивал, а потом позволил себе задать только один вопрос:

— Существуют ли какие-нибудь бумаги, подтверждающие права ребёнка?

Граф покачал головой.

— Они уничтожены.

Скепсис, выразившийся на лице кардинала, не понравился собеседнику.

— Вы понимаете, дорогой друг, что любые документы не составят для братства проблемы и, когда дойдёт до дела, они будут в порядке. Даже папская канцелярия с её блестящими знатоками почерков и печатей не найдёт повода усомниться в подлинности.

— Знаю, знаю, — поспешно заверил гостя Флёри. — Я получил распоряжение от его святейшества пока устроить девочку здесь. Необходимая сумма на её содержание уже выделена, но вряд ли святой престол будет заниматься эти делом в одиночку. Предполагается разделить траты с одной из заинтересованных сторон. Например, с версальским двором. «Секрет» короля уже выразил желание участвовать в подготовке будущей русской императрицы. Нас смущает только одно обстоятельство... Она православная?

— Это поправимо, — пожал плечами Сен-Жермен. — Но какое значение имеет её конфессия?

— Для нас с вами никакого, для Папы громадное, — возразил Флёри. — Одно дело помогать «бедной родственнице» из чистой благотворительности. Другое — питать надежду расширить влияние на восточных еретиков.

— Дайте ему необходимые заверения в возможности подобного исхода, — равнодушно бросил Сен-Жермен, стягивая перчатки и ставя трость возле низкого столика. — Я думаю, друг мой, нам надо отпустить моих драгоценных спутниц отдыхать: дорога была утомительна. А самим поговорить на свободе.

Флёри взял колокольчик, и жёсткий дребезжащий звук разнёсся по дому. Явились две горничные. Одна постарше, полная и серьёзная, с помятым, словно стираное бельё, лицом. Вторая — рыженькая и смешливая, всего на пару лет старше Лизы. Они присели в реверансе перед господами и увели новых хозяек в спальни наверху.

Всю дорогу Лиза едва сдерживала гнев. Как они смеют так запросто распоряжаться её верой? Что-то обещать Папе, которого она знать не знает!

Мадемуазель де Бодрикур крепко сжала локоть воспитанницы.

— Терпите, — прошептала она по-французски. — Научитесь молчать. Теперь ваша судьба зависит от этих людей. Не возражайте им. Неужели вы не хотите надеть корону?

— Ценой отказа от веры? — зло прошептала Лиза.

Гувернантка улыбнулась.

— А один славный король, о котором я вам недавно рассказывала, изрёк: «Париж стоит мессы».

— Итак, ваше преосвященство, — произнёс Сен-Жермен почти шутовским тоном.

Старые знакомые остались одни. Явившийся из кухни лакей сервировал стол и водрузил на него поднос с турецким кофе.

— Итак, дорогой граф, — Флёри улыбнулся, разглядывая гостя через рюмочку апельсинового ликёра. — Поговорим о наших делах. Скажите на милость, зачем братству понадобилась девчонка Дараган, если вы, как я слышал, сумели обо всём договориться с нынешней претенденткой на русский престол?

Сен-Жермен выдержал паузу, осушил ликёр и лишь затем ответил:

— Это наш резерв. На случай, если через двенадцать лет императрица Екатерина почувствует себя чересчур уверенно и откажется выполнять договор, — граф хитро прищурился. — А условия его весьма тяжелы. Ей предстоит провести реформы, после чего добровольно передать власть сыну. Если она проявит колебания, понадобится запасной вариант. Я говорю о Лизе Дараган. Пусть Папа думает, что он управляет ею, у нас свои планы.

— Кстати, о планах. — Флёри серебряным ножом очистил лимон и разложил его дольки на китайской тарелочке. — Мне велено передать вам, что Большая Игра состоится.

Граф не смог скрыть удовольствия.

— Моё прошение принято, — протянул он. — Редкая честь, но обстоятельства требуют. Где и когда я смогу встретиться с Братом Метателем Судеб?

— Сегодня на вечерней заре, — меланхолично отозвался кардинал. — Здесь. Дом когда-то принадлежал мальтийским рыцарям и служил этим благочестивым развратникам как игорный притон. Потому у него такое странное название. Палаццо Таро. В нём весьма примечательный подвал. Впрочем, вы сами всё увидите.

Едва колокол ближайшей церкви загудел над каналами, созывая прихожан, гость спустился по лестнице вниз. Он хорошо знал правила: Большая Игра идёт одновременно с вечерней службой. У него всего три шанса получить счастливую карту и обеспечить удачу для своей протеже. Обычно в окружающем мире везение и проигрыш смешены в равных пропорциях. Для того чтоб стянуть счастье, как одеяло, на одну сторону, маг должен очень постараться. Бесследно такие фокусы не проходят. За всё нужно платить...

Кардинал Флёри с лампой в руках проводил гостя лишь до двери в подвал. Его собственные посвящения — ничтожные по сравнению с градусом Сен-Жермена — не позволяли ему двигаться дальше.

Граф толкнул створки.

Ему показалось, что море бьёт в стены цоколя совершенно свободно. Несколько шагов, и Сен-Жермен ощутил, что находится под водой. Теперь ему стала ясна задумка устроителей игорного дома. Они как бы перемещали зал для упражнений с картами из одной стихии в другую — вырывали из реальности, переводили в мир, где совершается «работа в режиме воды». Граф оценил эту находку.

Во всём помещении был освещён только один стол, накрытый чёрным сукном. Подсвечники стояли по бокам от него на полу, что позволяло Существу, находившемуся по другую сторону стола, оставаться в глубокой тени.

— Приветствую брата кадоша, — заявило оно глухим дребезжащим голосом. Казалось, связки незнакомца не предназначены для произнесения звуков человеческой речи и лишь эмитируют их с той или иной степенью похожести.

— Приветствую Брата Метателя Судеб, — отозвался Сен-Жермен.

Он без робости приблизился к столу и заученным жестом фокусника положил на него бархатный мешочек с Дериануром.

— Покажи, — велел Банкомёт.

Граф развязал тесёмки. Алмаз выпал на скатерть. В приглушённом огне свечей он занялся затаённым, полным угрозы блеском.

Брат Метатель удовлетворённо кивнул.

— Ставка принята.

На столе явились две колоды карт. Одна из них легла в руку Банкомёта. Другую взял Сен-Жермен. Граф холодно, без спешки отобрал три карты, положил их сбоку от себя и внимательно уставился на противника.

— Понтируйте.

Брат Метатель, не торопясь, начал выкладывать карты справа и слева от себя картинками вверх. Колода не была игральной. Вместо неё при столь важных обстоятельствах использовались гадательные Таро.

— У вашей протеже, граф, будет столько дней удачи, сколько вы сумеете выиграть, — заученно пояснил Банкомёт. — Но не более трёх. На четвёртый ей придётся расплатиться за везение. Чем меньше окажется счастье, тем мельче монета расчёта. Чем больше — тем крупнее беда.

Всё это граф знал и без него, но Брат Метатель обязан был повторить ему правила. Из-за сумрака гость не видел лица противника, лишь руки в зелёных перчатках мелькали над столом.

— Императрица, — громко сказал Банкомёт, кладя карту с изображением женщины в короне слева от себя. — Хозяйка жизни. Функция — действие.

Сен-Жермен немедленно открыл свою верхнюю карту, демонстрируя Брату Метателю точь-в-точь такую же даму.

— Что ж, — протянул тот. — Вы выиграли один день и определили некоторые черты судьбы своей протеже. Ей надлежит действовать. Карта без масти. Высший аркан. Соответствующее число три.

Граф вытер ладонью холодный пот со лба. Ещё никогда, играя наудачу для своих коронованных клиентов, он не испытывал такого напряжения. Далеко не всем везло. Шаху Надиру, например, выпал висельник. А бедняжке Помпадур — смерть — удачное завершение её пути. Екатерине же карта шла в руки. Граф никогда не позволял себе опускаться до азарта, но сейчас он чувствовал, как в нём мало-помалу нарастает возбуждение. Это не хорошо. Он слишком близко принимает к сердцу события в России. Между тем это — всего лишь одна из ступеней большой лестницы, которую строит братство.

Банкомёт вновь начал раскладывать карты. Направо от него лёг король кубков, налево — колесница — седьмая карта высшего аркана.

— Повозка бьёт короля, — слегка заикаясь, произнёс граф. Левой рукой он открыл свою карту. На её гладкой поверхности была изображена колесница в лучах восходящего солнца.

— Жизненный успех и победа в ваших руках, — кивнул Брат Метатель. — Поздравляю. Вы выиграли ещё один день. А королю-пьянице придётся туго...

Сен-Жермен поклонился и снова с напряжением уставился на руки Банкомёта. Теперь ему казалось, что от них в темноту разлетаются зелёные искры. Брат Метатель явно не хотел отдавать ему третий день. Это был бы слишком красивый выигрыш. Но граф знал себе цену и цену протеже, для которой старался. Либо всё, либо ничего. На меньшее они не согласны.

— Маг, — бестрепетно провозгласил Банкомёт, кладя слева от себя картонку с изображением старца в балахоне и остроконечном колпаке, — бьёт копейщицу. — Справа от него, неловко перевернувшись в воздухе, на стол упала карта с женщиной-гладиатором, державшей в руках пику.

— Туз. Высший аркан, — граф почувствовал на губах сухость. — Маг-помощник, побуждающий к действию. Мы обрели ещё один день успеха.

— Не радуйтесь преждевременно, — Брат Метатель поднял вверх ладонь. — Туз имеет также значение правосудия, справедливого воздаяния за грехи. И тогда копейщица символизирует насильственную смерть.

— Какое это имеет значение для моей протеже? — пожал плечами граф. — Правые карты касаются её противника.

Банкомёт не проронил ни слова.

— Это и есть расплата за успех? — Сен-Жермен понимал, что ждать ответа бессмысленно. — Но мы изначально предусматривали гибель предшественника. Истинная власть не передаётся иным путём...

Брат Метатель выжидающе молчал, показывая тем самым, что всё необходимое уже сказано, игра проведена и соискатель должен уйти, доволен он или нет результатом.

Лежавший на столе Дерианур тускло поблескивал золотисто-зелёными гранями. Он, как губка кровью, напитался удачей и готов был передать её своей хозяйке. Но только на определённый срок. Нельзя бесконечно выигрывать. Когда-то приходится платить по счетам.

— Ещё одно, пожалуйста, — с любезной улыбкой обратился граф к темноте.

Руки Банкомёта, собиравшие карты, застыли над столом. В их раздражённых движениях ясно читалось недовольство.

— Вы не показали мне правую карту, лёгшую против тройки, — твёрдо договорил своё требование Сен-Жермен. — Я в праве её узнать.

Пальцы Брата Метателя легко пробежали по колоде и выдернули из неё валета кубков.

— Сын короля-пьяницы? — догадался граф. — Приобретая власть, она бьёт по собственному ребёнку и загоняет его в противный лагерь. Отныне он вечно будет связан с отцом, смерть которого пагубно отразится на наследнике.

Банкомёт хранил терпеливое молчание. Сен-Жермен знал, что больше не добьётся от него ни звука.

— Я искренне благодарю Капитул за право Большой Игры, — граф низко поклонился. — Надеюсь, моё любопытство не слишком оскорбило Высших и впредь мне не будет отказано...

Бесцеремонность, с которой исчезли руки и погас свет, показала игроку, что Высшие огорчены. Его настойчивость всегда казалась им неуместной. Но кто-то пребывает в горных высях, а кто-то делает дела на земле. Граф ещё раз поклонился темноте, хотя чувствовал, что за ней уже никого нет, и, повернувшись к столу спиной, побрёл вверх по лестнице.

Глава 3

БЕГСТВО

Карета Дашковой подъехала к ограде Верхнего Парка. Кучер свернул налево и занял обычное для княгини место. Алехан отогнул край малиновой шторки и осмотрелся. Было слишком рано, чтоб на улице могли появиться прохожие. Ворота оказались не заперты, это не удивило гвардейца: кому придёт в голову нападать на царскую резиденцию? Редкие караулы измайловцев переминались с ноги на ногу в отдалении, у дворцового крыльца.

Алексею повезло. У чугунной калитки никто не маячил, и он благополучно миновал её. Высокие кусты сирени скрывали гостя от взглядов часовых. Хорошо зная расположение постов, Орлов умело обходил их, то сворачивая за насыпные катальные горки, то углубляясь в поросший крапивой овраг, на дне которого звенел ручей. Низко выстриженные лужайки и цветники были его врагами. Гроты и громоздкие чаши фонтанов — товарищами по заговору.

Из тумана, как призраки, выступали беломраморные скульптуры. Алехан подмигнул юному Эроту, прижимавшему палец к губам, и погрозил кулаком щекастому Борею с охотничьим рогом в руках: «Только посмей дунуть!»

Оврагом гвардеец спустился из Верхнего Парка в Нижний. Перешёл через мостик над каналом и скрылся за жёлтым зданием оранжереи. Её большие окна изнутри запотели, зелёные лопасти пальмовых веток прижимались к стеклу так жадно, точно им не хватало воздуха. Дальше открывались круглые вольеры для птиц. Услышав хруст шагов по гравиевой дорожке, фазаны всполошились и начали бить крыльями. До Монплезира было рукой подать.

Вокруг маленького дворца царила тишина. Жилые покои располагались слева от стеклянной галереи. Мыльня и поварня — справа. Из полуоткрытых дверей кухни уже слышался приглушённый стук медных котлов и плеск воды. Заспанная девка вынесла в ведёрке золу из печи и высыпала её под розовый куст. «Шестой час, — с досадой подумал Алехан. — Ой, лишеньки-лихо, опаздываем!»

К счастью, дверь в левом крыле не была заперта. Да и для чего, если в сенях на кресле дремал лакей? Именно он и должен был оберегать покой хозяев. Но старичок-инвалид склонил лысую голову на грудь и сладко посапывал, подложив под щёку парик. «Добрых тебе снов, дедушка», — хмыкнул Орлов. Он сделал несколько шагов и едва не налетел на горничную императрицы Марфу. Она снимала с верёвки перед печью чулки и морщила носик, размышляя, достаточно ли бельё просохло. Увидев Алехана, девка ойкнула, но не стала поднимать крик, признав старого знакомого.

— Зачем вы здесь? — удивлённо пролепетала она.

— Буди хозяйку, — распорядился Орлов. — Только тихо. Да поторапливайся.

Понятливая Марфа скрылась в спальне. Там послышались шорохи, шушуканье и быстрый шелест батиста. Алексей сглотнул. Она была так близко и так обманчиво доступна в беспорядке своих утренних туалетов. «Почему не я?» — эта предательская мысль изводила его уже два с половиной года, отравляя прежде тёплое, насмешливо-снисходительное отношение к брату.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Като в зеленовато-синем турецком халате, накинутом поверх рубашки.

— Господин поручик, что стряслось?

Её строгий тон вернул Орлова к реальности.

— Пассек арестован, — без всяких предисловий брякнул он. — Надо поспешать, Ваше Величество. Полки в движении.

По лицу императрицы промелькнула тень, и оно снова обрело прежнюю ясность.

— Подождите здесь, — в сопровождении Марфы она скрылась за дверью.

Скорость, с какой Екатерина собралась в дорогу, сделала бы честь любому рекруту. Она убрала волосы под чепец, надела простое дорожное платье и накинула на плечи кружевную мантилью. Ни румян, ни пудры на лице императрицы Алексей не заметил.

— Идёмте.

Они вышли в сырой утренний парк. Марфа из окна перекрестила их в спину. Алехан сразу зашагал очень быстро, так что женщина еле поспевала за ним. Они уже миновали катальную горку, когда Екатерина заметила в просвете аллеи две фигуры в чёрных фраках, быстро направлявшиеся к Монплезиру. За их спинами маячил экипаж.

— Это карета Панина, — озадаченно сказала императрица. — Неужели вы не сговорились о том, кто за мной едет?

Алехан занервничал. Он имел основания не доверять Никите Ивановичу и в появлении его эмиссаров почувствовал подвох. Императрица сделала спутнику знак отступить в тень сиреневых кустов. Смутное чувство опасности исходило от двух приближающихся фигур.

— Когда я уезжал, к Панину направился брат, они должны были обсудить детали...

— Хитре-ец, — протянула Екатерина. Она не хотела быть обязанной своим восшествием на престол кому-то, кроме гвардейской голытьбы, с которой можно расплатиться деньгами и выпивкой. С Паниным же придётся делиться властью.

— Надо свернуть в ту аллею и укрыться в купальне. — Като потянула Орлова за рукав.

Сначала Алехан не заметил за деревьями никакого павильона и, только наткнувшись носом на фанерный щит, расписанный ветками, кустами и перспективой далёких фонтанов, понял, что перед ним обманка. Из укрытия спутники видели, как посыльные Панина вошли в дом.

— Поторопимся, — Алехан пропустил Екатерину вперёд.

Дворец уже оживал. Им навстречу попалось несколько садовников, сгребавших граблями нападавшие за ночь ветки. Старик в холщовом переднике выстригал кусты барбариса в виде пушки. Эта изысканная воинственность в сердце мирного сада навела Орлова на невесёлые мысли. «Если Пётр сумеет оказать сопротивление, придётся пострелять и из пушек». Крови же никто не хотел.

Караульные ещё и не думали выходить к воротам, но улица перед оградой уже заполнялась народом: торговки зеленью, пироженщики с лотками горячего хлеба на головах, прачки с корзинами высушенного и выглаженного белья — все спешили во дворец и, почтительно кланяясь, проходили мимо главного входа. Для них существовали свои, чёрные калитки. Орлов с силой толкнул перед Екатериной створку ворот. Императрица уже нашла глазами карету с гербом княгини Дашковой и уверенно направилась к ней. У экипажа она раскланялась с народом, узнавшим и мигом окружившим её.

Алехан подсадил спутницу внутрь.

— Трогай! — Он вскочил на облучок рядом с кучером. — Через город поедешь шагом, а за околицей гони.

Пару улиц они миновали благополучно, но у самого выезда за обводную канаву дорогу им преградила телега водовоза. Мужик был знакомый, Прохор Исаич, снабжавший питьём гвардейские караулы в резиденции.

— Попридержи кляч, Исаич! — гаркнул на него Алехан. — Не видишь, господа едут.

— Господа ещё спят, — ответил сообразительный возница. — А кем это ты, Ликсей Григорич, карету навьючил?

— Дворец обокрал! Золото везу! — со смехом отозвался Орлов и, перехватив у кучера поводья, направил лошадей прямо на телегу неуступчивого водовоза. Тот еле успел посторониться.

Им вслед неслась крепкая брань.

— Что случилось? — подала голос императрица.

— Ничего, Ваше Величество, — успокоил её поручик. — По матушке нас обложили. На счастье.

За границами Петергофа Алехан пересел с облучка внутрь и велел кучеру погонять что есть силы. В полусумраке он видел Екатерину, спокойно откинувшуюся на алый бархат подушек. Она смотрела в окно и не проявляла признаков волнения. Сам Орлов не мог бы поручиться, что сердце у него не выпрыгивает на каждом ухабе. Почему-то сейчас у него в голове гвоздём засела мысль: «А ведь я её даже не поцеловал». Алехан опустил глаза и наткнулся на мягкую, понимающую улыбку императрицы.

— Сделайте то, что считаете нужным, Алексей, — тихо сказала она. — И успокойтесь.

Пётр ушёл спать рано. Он любил проводить время в Ораниенбауме. Когда-то Елизавета подарила ему эту почти игрушечную резиденцию. Тётка обожала дорогие бесполезные презенты, но Ораниенбаум не принадлежал к их числу. Здесь великий князь смог завести свою гвардию — полторы тысячи человек в родных жёлто-голубых мундирах, — она защищала его от всеобщей ненависти в чужой, враждебной стране. Неподалёку он построил деревянную крепость Петерштадт, которую, по примеру Петра Великого, штурмовал со своими голштинцами.

28 июня в полдень, сразу после развода караулов, пёстрая вереница карет покинула малую резиденцию и взяла курс на Петергоф. Там, как ожидалось, их должна встретить государыня и в канун Петрова дня дать обед для венценосного супруга. Общество казалось большим и шумным. По-летнему открытые коляски были битком набиты дамами, оплетены лентами и украшены цветами. Гости смеялись, пели и усыпали дорогу огрызками фруктов.

День выдался погожий, и всего через час честная компания пожаловала в Петергоф. Долго выгружалась, с музыкой и шутками шла через парк, негодуя, что императрица с фрейлинами не встречает государя возле Адамова фонтана. Но и дальше аллея выглядела пустынной. Ни маленького оркестра, ни цветных фонариков, ни шеренги дам и кавалеров, выстроившихся перед входом в Монплезир.

У многих гостей сжалось сердце, и смех сам собой застыл на устах. Однако Пётр Фёдорович, казалось, вовсе не был озадачен.

— Господа, нами манкируют! — весело вскричал он. — Надо пойти и сказать моей жене, что она бука! Огорчать меня на именины — такого прежде не случалось даже с ней! — Он как ни в чём не бывало взбежал по ступенькам на крыльцо и дёрнул дверь за круглую медную ручку.

Из сеней повеяло холодом и пустотой. Это ещё больше насторожило собравшихся.

— Ваше Величество? Ау?! — уже не столь уверенно окликнул темноту Пётр. — Выходите, это не смешно! Она вздумала играть со мной в прятки, — голосом обиженного ребёнка пояснил он окружающим. — Като, перестаньте дуться! В честь праздника я предлагаю заключить перемирие...

Ему никто не ответил. Молчание было вызывающим. Сердитым размашистым шагом император миновал сени, толкнул ногой дверь и упёрся прямо в развороченный сундук с повисшим на крышке дамским бельём. Розовые чулки, кружевные чепцы, прозрачные накидки для пудренья волос и шёлковые подвязки вываливались из него, как из шляпы фокусника. В углу застенчиво пряталось жёлтое атласное платье императрицы, специально приготовленное к празднику. Его накрахмаленные оборки топорщились, придавая наряду неуловимое сходство с оперением курицы-хохлатки.

Вид брошенных в спешке вещей так красноречиво свидетельствовал о бегстве императрицы, что даже государь был вынужден признать очевидное.

— Она улизнула! — Пётр затопал ногами. — Испортила мне праздник! Шельма! Дрянь! Где она? Где? Скажите на милость?

Никто из собравшихся не мог ответить. Гости прибыли вместе с императором и ничего не могли знать об исчезновении его жены. Но им сделалось не по себе при мысли, что именно их государь сделает ответственными за случившееся.

— Все предатели! Все! — кричал Пётр. — Слуги, кучера, лакеи, фрейлины! Вы все в сговоре с ней! Все от меня что-то скрываете! Отвечайте, сукины дети, куда она подевалась?

Для многих было очевидным, что императрица направилась в столицу. Иные подозревали, что её там в распростёртые объятия приняла взбунтовавшаяся гвардия, и, возможно, в этот час Сенат и генералитет уже присягнули... Но высказать подобное предположение вслух никто не решался.

Наконец сыскали двух прачек и повара. Тот ещё затемно начал сажать эклеры в печь, чтоб успеть остудить их и начинить кремом. Он видел, как Её Величество в седьмом часу прошла через сад в сопровождении офицера-семёновца и скрылась за купальней.

— Я требую объяснений!

Объяснений никто не дал. Рассердившись на тупость окружающих, Пётр пнул ногой сундук и схватил за руку хорошенькую графиню Нарышкину.

— Ваш муж в городе! Должно, быть он примкнул к заговору!

— Лев... Никогда... — пролепетала бедняжка.

— Не сметь спорить! Прикажу казнить всех, чьи родственники сейчас бунтуют! Что за подлый народ? Страна предателей! Где, для примера, ваша супруга? — Император на каблуках повернулся к своему любимому адъютанту Андрею Гудовичу.

— Но, государь... я не женат, — опешил тот.

— Коли так, — не смутился Пётр, — идёмте к каналу, обдумаем положение. Остальных под арест!

Император размашистым шагом удалился в парк. За ним последовали немногие доверенные лица. Остальные опустились на стулья. Через минуту в уголке заплакала одна дама, потом вторая и третья... У каждой в столице остались родные, и никто бы не поручился, что мужья, братья, дядья и свойственники никаким боком не причастны к заговору.

— Поздравляю, дурёхи, — бодро заявила Прасковья Брюс. — Мы заложницы. Хватит ныть. Надо придумать, как улизнуть отсюда.

— Бегство лишь изобличит вашу неблагонадёжность, — рассудительно заявила Анна Карловна Воронцова, жена канцлера. — Государь вовсе не зверь. Под влиянием минуты он может сыпать угрозами, но не более. Пётр — большой ребёнок.

— Вам легко говорить, — фыркнула старушка Румянцева. — Вы его двоюродная тётка, и он вас не тронет. А мы, грешные?

Анна Карловна, урождённая Скавронская, приходилась кузиной императрице Елисавет и считалась первой дамой двора. Теперь, в связи с грядущей женитьбой Петра на Лизавете Воронцовой (о чём уже говорили открыто), родство становилось ещё более близким.

— Ах, ну чем им помешал наш бедный государь? — едва не плакала другая её племянница Мари. — Так было хорошо, так весело.

— Вам, душенька, всегда хорошо и всегда весело, — зло зашипела графиня Гендрикова.

— Ну, кто решился, за мной, — Брюс толкнула рукой дверь. — Я проведу вас через мыльню.

Оглушительно шурша платьем, она двинулась к выходу в стеклянную галерею. Со стороны Прасковья Александровна напоминала яхту, на всех парусах мчавшуюся к свободе. За ней устремилось пяток наиболее отчаянных дам. Большинство никогда не бывало в такой глубине частных покоев императрицы, но Прасковья, не раз принимавшая морские ванны вместе с Като, уверенно шла вперёд.

— Не поскользнитесь здесь, — цедила она сквозь зубы.

Дамы благополучно миновали парную, выпорхнули в сад, но у самого фонтана-раковины их сграбастали голштинские часовые.

— А ну-ка, крошки! — Им грубо завернули руки назад.

Как пойманных птичек, фрейлин пригнали к императору, который длинными шагами прогуливался вдоль главного Петергофского канала. Он никак не мог решиться, что предпринять, и крутил в руках увесистую трость с набалдашником из слоновой кости. Этой-то тростью Пётр и упёрся в подбородок графини.

— Как вы осмелились бежать? Вы! Продувная бестия! Подруга моей жены! Вы были подосланы, чтоб шпионить за мной!

«Ой, мамочки, — Прасковья Александровна почувствовала, что от испуга у неё по ноге вот-вот побежит горячая струйка. — Стыдобищи не оберёшься!»

Между тем государь обратил внимание на других дам и пошёл распекать каждую по очереди. Плач и стоны поднялись над сонной водой так дружно, что через минуту-другую собравшимся стали отвечать лягушки.

«Что у него дела другого нет? — Брюс с изумлением глядела на императора. — В столице мятеж, а он вымещает гнев на никчёмных бабах. Он только теряет время».

Точно так же думали и окружавшие Петра офицеры. Его бывший учитель Яков Штеллин раз десять пытался обратить внимание императора на фельдмаршала Миниха, едва поспевавшего по пятам за длинноногим монархом. Старый служака времён Анны Ивановны, возвращённый Петром из ссылки, спешил оказать помощь новому владыке. Его советы никто не назвал бы неразумными, но вот беда, у государя от высокого стариковского фальцета болела голова.

— Ваше Величество, — настаивал Миних. — Мятеж ещё в самом начале. Не дайте ему разрастись. Поезжайте прямиком к солдатам. Я не раз видел, как личное появление Петра Великого перед войсками тушило уже готовое вспыхнуть недовольство.

— Совет хорош со всех сторон! — нервно рассмеялся Гудович. — Только наш государь не Пётр Великий, и его явление способно не утушить, а воспламенить самый дикий бунт у солдатни... — адъютант осёкся, поняв, что говорит слишком громко.

Миних не удостоил его взглядом. Он обращался лично к императору.

— Армейские полки не знают о начале мятежа. Они поддержат вас хотя бы из всегдашней неприязни к гвардии. Надо отправляться в Кронштадт, куда ещё не успели пробраться мятежники, организовать десант военных моряков в столицу. Бунтовщики разбегутся, как только вы прикажите бомбардировать город с моря.

Последняя мысль отчего-то очень понравилась Петру.

— Бомбардировать город! — воскликнул он, выйдя из оцепенения. — Превосходная идея, фельдмаршал. Мы отправляемся в Кронштадт! Нам нужны яхты!

Но и после этого государь не решился тронуться в путь. Он нервно ходил по берегу канала, ждал новостей, от отправленных в столицу «на разведку» вельмож. Тщетно. Никто из них не вернулся. Когда стало очевидно их предательство, Пётр послал за голштинцами в Ораниенбаум, но потом спохватился, что не собирается оставаться в Петергофе, и велел трубить для своей гвардии отбой.

Вечерело, когда император наконец отдал приказ грузиться на корабли. Плача и стеная, фрейлины поднялись на борт и заняли «арестантские» места в мягких прогулочных креслах.

Дорога до Петербурга заняла три часа. Алехан гнал как мог. Заметив, что кучер княгини Дашковой жалеет господских лошадей, Орлов вернулся на облучок, обругал детину «жлобом» и ударил по хребтам испанских росинантов без всякого сострадания.

— Тише, тише, барин, не так шибко, — умолял возница. — Загонишь!

Пена с лошадей валила до земли. Диво ли, что у Красного Кабака пала правая пристяжная. Алексей велел не возиться и просто обрезать постромки. А ещё через полверсты отказал коренник в передней тройке. Остальные кони встали, не желая двигаться с места.

— Что наделал, ирод! — рыдал кучер. — Загнал! В конец загнал! Бедная моя головушка! Что барин Михаил Иванович скажет? Ужо тебе!

Мужик грозил Орлову кулаком, но обескураженный Алехан не обращал на него внимания. Он и правда не знал, что делать. Оказаться в чистом поле посреди дороги с императрицей на руках и возможной погоней на хвосте — худшего развития событий трудно было представить.

— Ваше Величество, мы в опасном положении, — выдавил из себя Алексей.

— Возьмите себя в руки. — Екатерина сохраняла присутствие духа. — Красный Кабак принадлежит княгине Дашковой. Поезжайте туда и потребуйте у тамошних чухонцев лошадей.

Но обирать чухну не пришлось. Впереди на дороге заклубилась пыль, и вскоре с каретой поравнялась открытая коляска, в которой, подбоченясь, сидел некто иной, как Григорий Григорьевич Орлов собственной персоной. Несмотря на бравый вид, лицо он имел бледное и усталое, а пыль с форменного кафтана можно было счищать слоями.

— Я знал, что Лешка загонит лошадей, — бросил Гришан. — Пересаживайтесь, Ваше Величество. С благополучным прибытием в Питер.

Через полчаса, не более, впереди замаячили шпили охтинских церквушек, и беглецы почувствовали себя увереннее.

— Что в городе? — осведомилась Като.

— Солдаты всю ночь бегали с саблями и факелами, — отозвался Григорий, — и орали: «Да здравствует императрица!» Офицеры насилу утихомиривают их и строят на площади перед Казанским собором для принесения присяги. — Орлов растёр ладонями грязное лицо. — Впрочем, строй нетвёрдый, всё время кто-то куда-то отлучается. Верные люди едва сдерживают. Поторапливаться надо, матушка.

Като отлично поняла, чего он не договаривает.

— Кабаки уже грабят? — буднично спросила она.

— С ночи.

— Есть хотя бы рота, на которую можно полностью положиться?

— Сейчас едем в Измайловский полк гетмана Кирилла Разумовского, — отозвался Гришан. — Там дисциплина соблюдена твёрже. С ними и выступим на присягу.

Казармы Измайловского полка гудели, как улей. Люди поминутно вбегали и выбегали из дверей, переодеваясь на ходу. Уже издали императрица заметила, что солдаты сбили замки со складов и нацепили старую елизаветинскую форму. Дырявая, залатанная — зато своя. Она казалась им милее, чем узкие мундиры прусского покроя, которые они пинали ногами и валяли по земле.

— Развлекаетесь, дети? — мягко спросила государыня двоих здоровенных гренадер, рубивших палашами высокие кивера.

— Попадись нам хоть один пруссак, — простодушно ответили те, — мы бы ему голову продырявили, как эти шапки.

Екатерина промолчала. Многие ли из собравшихся знают, что и она немка? Коляска уже подкатила к высокому крыльцу полковой канцелярии, с которого навстречу Её Величеству спешно спустился Кирилл Разумовский. Гетман был при параде — голубая лента Андрея Первозванного через плечо. Полное добродушное лицо вельможи лучилось радостью. Но по утомлённому, чуть затравленному взгляду, метавшемуся из стороны в сторону, Като поняла, что и ему ночь далась нелегко.

— Печатные манифесты от вашего имени скоро прибудут, — шепнул он императрице, протягивая ей руку и помогая выбраться из кареты. — Господин тайный советник Тёплое поспешает с ними из университетской типографии.

— Что-то больно долго спешит, — буркнул Орлов. — Когда я уезжал, за ним уже послали.

— Нет времени ждать, — вздохнула Екатерина. — Гетман, постройте полк. Я хочу обратиться к солдатам.

Кирилл Григорьевич недовольно поморщился. Видно, и его промедление Теплова выводило из себя. Он махнул рукой стоявшему у крыльца горнисту. Воздух прорезал чуть сиплый по утренней сырости сигнал. Гвардейцы забегали и засуетились вдвое быстрее, чем прежде, и вскоре выстроились в каре возле низкого здания казарм.

— Спасибо, дети, за верность! — обратилась к ним императрица. Она даже не позволила гетману первому взять слово и как следует представить её. Зачем? Каждого второго в этом каре Екатерина знала в лицо. Каждый третий был допущен к руке во время передачи её «материнских благословений» служивым. Каждый первый в эту минуту ощущал свою близость к государыне и ответственность за судьбу царского дома.

Разумовский поздновато понял это, качнувшись вперёд и пожелав вставить хоть фразу в почти семейный разговор монархини со своими подданными. Между нею и ими никого не могло быть в такую минуту.

— Не стоит, ваше сиятельство, — адъютанты гетмана Рославлев с Ласунским положили командиру на плечи по тяжёлой руке и оттянули Кирилла Григорьевича назад.

— И я, и сын мой, цесаревич Павел Петрович, и вся Россия не забудем великие ваши заслуги, братцы! — продолжала Екатерина.

— Рады стараться, Ваше Императорское Величество!!! — громовой рёв сотряс старый двор.

Гетман едва не зажал пальцами уши. «Крыша рухнет!» — раздражённо подумал он. Со стороны казалось, что гвардейцы готовы разорвать государыню на куски от переполнявших чувств. Только остатки дисциплины удерживали их в строю.

Между тем Екатерина выпрямилась и заговорила громким уверенным голосом:

— Мы, Всемилостивейшая и Державнейшая императрица Российская по воле народа и всех наших подданных вынуждены принять на себя тяжкое бремя государственных забот ввиду неспособности императора Петра Фёдоровича исполнять священный долг...

— Пассека уже освободили? — шёпотом спросил Алексей у брата.

— Ещё с утра, — также тихо отозвался Гришан. — Побитый, как собака. Домой пошёл отлёживаться. Обещал к присяге приехать. Без него тоже неспособно. Все знают: он герой, никого не выдал.

«Кого тут выдавать? — довольно ухмыльнулся Алексей. — Весь город?»

— ...а посему, — продолжала императрица, — мы, народ православный, не можем терпеть далее поругания своей веры, чести Отечества, славы оружия русского и самого имени России, кои учинил несчастный супруг наш, государь Пётр Фёдорович. По просьбе дрожайших моих подданных я готова до времени совершеннолетия сына исполнять обязанности правительницы. Впрочем, как пожелаете...

Эта смиренная фраза давно была заготовлена ею, и сторонники мгновенно подыграли Екатерине.

— Нет уж, матушка-государыня, царица, — вперёд выступил Григорий Орлов и опустился перед крыльцом на колени. — Желаем тебя видеть самодержавною императрицею Всея Руси!

Следом за ним преклонили колени Алексей Орлов, капитан-поручик Бредихин и другие верные офицеры, а по их примеру и весь выстроившийся полк. Большое дело — вовремя вставить нужное словцо и показать людям, как себя вести.

— Самодержавною императрицею!!! — гремело в воздухе.

Адъютанты Рославлев с Ласунским локтями подтолкнули гетмана в бока, и тот тоже вынужден был встать на колени.

Дело было сделано. Во всяком случае здесь, в Измайловском, и теперь под охраной одного беспробудно верного полка императрица могла двинуться к Казанскому собору, чтоб принять присягу у других воинских частей. Как дела обстояли там, пока неизвестно. Но судя по тому, что творилось в городе, всеобщий энтузиазм не мог не захватить даже колеблющихся.

Таковых оказалось немного. В каждом полку по пять-шесть верных государю офицеров, в основном немцев. Остальные проявили к судьбе свергнутого монарха преступное равнодушие.

Пёстрые толпы горожан запрудили улицы. Лица были по большей части русские, простонародные. Ямщики, разносчики, солдаты, рабочие верфей с окраин. Много чёрного духовенства и монахов. Любопытные бабы всех возрастов. За стенами казарм в уши сразу ударила крепкая родная речь, не разбавленная ни свинцовым немецким, ни лёгким, скачущим итальянским. Булочники, модистки, куафёры, выезжие из всех городов Европы, обшивавшие, учившие и пичкавшие лакомствами петербургскую знать, сидели по домам. Каждый из них понимал, что сегодня не его день, и молился, чтоб развязная солдатня не явилась к нему на квартиру «поздравить с восшествием на престол Её Императорского Величества Екатерины Алексеевны». Откупиться от непрошеных гостей было трудно, а вот рассердить — легче лёгкого.

Кабаки и винные погреба взломали ещё ночью. Солдаты киверами черпали из бочек красное венгерское вино. Возбуждённый гул плыл над городом, сливаясь с радостным перезвоном колоколов, которым приветствовали императрицу все церкви по пути следования.

— Смотри, как тебе рады, — сказал Орлов, наклоняясь с седла к открытой коляске, в которой ехала Екатерина.

— Да? — усмехнулась та. — И на медведя смотреть собираются. Как вы полагаете, капитан, вы и ваши друзья контролируете положение в городе?

Гришан крякнул. В этом он был совсем не уверен. Да и может ли горстка заговорщиков контролировать многотысячные толпы народа?

Казанский собор был уже близко. Возле него на площади выстроились Преображенский и Семёновский полки. Екатерина сразу заметила, что нет Конной гвардии, и это сильно обеспокоило её. Она полностью доверяла Потёмкину и полагала, что только крайние обстоятельства могли помешать ему привести товарищей вовремя. Возможно, в городе остались верные Петру части? Они могли перекрыть улицы и задержать конногвардейцев. Неужели где-то идёт бой?

Карета уже подъехала к высоким ступеням собора, на которых Екатерину встречало духовенство в праздничном облачении. Митрополит держал в руках тяжёлый золотой крест с аметистами. По правую руку от него выстроились сенаторы, сыскавшиеся в городе. Те немногие, кто удостоился чести сопровождать императора в загородную резиденцию, сегодня проиграли.

Возглавлял вельмож Никита Иванович Панин. Чувствовалось, что он нервничает и от этого притоптывает ногой, как камер-паж на первом балу. Его чело хранило следы дурно проведённой ночи, и всегдашнее выражение приятности было смазано кривой подергивающейся улыбкой.

— Рад приветствовать госпожу регентшу... — начал было он и осёкся, поняв по раздражённому движению головы гетмана, что их затея провалилась. — Счастлив приветствовать мою императрицу...

«Так-то лучше», — кивнула Екатерина.

— ...и представить вам высший генералитет и сенаторов, собравшихся здесь для принесения присяги новому государю... государыне. — Никита Иванович всё ещё нарочито сбивался, стараясь напомнить императрице о правах своего воспитанника.

— Господин Панин, — с неожиданной сухостью в голосе осведомилась Екатерина, — где мой сын?

— В городе неспокойно, мадам, — залепетал вельможа. — Я оставил его во дворце под надёжной охраной.

— Сегодня в столице есть что-то надёжное? — скептически бросила императрица. — Дорогой друг, — её тон стал доверительным, — вы единственный человек, на которого я могу положиться. Ступайте немедленно к царевичу и оставайтесь с ним под охраной семёновцев. Гвардейцы знают вас как одного из наших вожаков и будут послушны вашим приказаниям. С вами Павлу ничего не грозит.

Никите Ивановичу оставалось только низко склонить голову и облобызать протянутую для прощания руку. Ловко! Его отсылали в самый ответственный момент.

— А как же присяга? — попытался возразить он.

— В формальностях ли дело? — ободряюще улыбнулась ему императрица. — Поцелуете крест позже. О вашей преданности мне хорошо известно.

Последние слова содержали обидный намёк, и Панин должен был сделать вид, что не расслышал его. «Хорошо же, — думал он. — На первом кону выиграли вы и ваши друзья-гвардейцы. Но не следует думать, что партия закончена». Он поспешил откланяться и исчез за спинами обступивших Екатерину сенаторов.

Начиналась присяга. Преосвященный сказал речь и вытянул вперёд крест, с трудом удерживая его обеими руками. С двух сторон митрополита под локти подхватили священники помоложе. Като стояла возле, милостиво улыбаясь каждому кто подходил целовать крест, а затем ей руку, и мучительно страдала от того, что подмышки у неё мокрые, по спине стекают ручьи, а лицо в пыли. На зоре она не успела умыться, натянула платье поверх ночного белья, протряслась в карете, пропотела и пропылилась насквозь. Чулки, которые в спешке подала ей Марфа, оказались чересчур тёплыми, а дорожные туфли — на слишком маленьком каблуке.

«Только бы умыться, — думала императрица, стараясь протягивать руку не слишком широким жестом, чтоб, не дай бог, не обдать господ сенаторов едким ароматом конюшни. Она скосила глаза на Алексея. Поручик был не лучше неё — тоже грязный и не выспавшийся. Но, кажется, он чувствовал себя привычнее. Только зло поводил в разные стороны головой, как норовистый скакун. Тогда в карете он не позволил себе лишнего. Один поцелуй. Но долгий и глубокий, как нырок под воду.

Присяга шла уже к концу, когда из соседнего с площадью проулка, от канала послышался дробный топот беспорядочно скачущих лошадей, и к Казанскому собору наконец вылетел Конногвардейский полк. Всадники спешили, не держали строй и, когда выровнялись в шеренгу за преображенцами, обиженно гудели, толкая товарищей крупами и боками лошадей. Офицеров среди них было маловато. Из общей выцветшей зелени мундиров яркими пятнами выделялась только пара человек — адъютант принца Георга Голштинского Потёмкин и секунд-ротмистр Хитрово.

Екатерина сделала им милостивый знак подойти. Оба юноши спешились и нетвёрдой после скачки походкой двинулись к ступеням. Сенаторы нехотя пропустили взмыленных и взвинченных донельзя мальчишек. Като усмехнулась: среди роскошно одетых государственных мужей её «секрет» — те, кто сегодня действительно делал дело, — отличались крайней неопрятностью.

— Что с вами? Почему вы опоздали? — Императрица, сдвинув брови, разглядывала помятую форму и рассечённый подбородок Потёмкина. — Вы дрались?

— Прощения просим, матушка, — хором загудели конногвардейцы. — Офицеры наши не хотели пустить нас. Пока всех не пересажали под арест, не могли идти сюда. Повинную приносим...

— Григорий Александрович, — прошептала Като, — как мой дядя?

— Всё в порядке, — отозвался Гриц. — Наши при аресте обошлись с ним грубо. Пришлось вступиться. — Он потёр пальцем подбородок. — Но в целом могло быть хуже.

— Благодарю, — Като протянула ему руку для поцелуя — Вот уже второй раз я очень обязана вам. Жаль, что вы пострадали.

— Пустое, — Потёмкин поклонился и отступил в тень колоннады, пропуская других присутствующих.

Предчувствия, мучившие его накануне переворота, оправдались. Он едва не стал первой жертвой мятежа, заступившись за перепуганного принца Георга. Бедное начальство вскочило с кровати в рубашке и ночном колпаке с кисточкой, попыталось схватиться за шпагу, но было сбито с ног и завёрнуто в ковёр, чтоб не брыкалось. Когда Гриц подоспел унимать своих расходившихся товарищей, шефу Конногвардейского полка уже изрядно намяли бока. Глаз у него заплыл, один ус был выдран, изо рта торчал скомканный шерстяной чулок.

По запарке и Грицу разок въехали в ухо. Однако потом ребята охолонули, признали право Потёмкина командовать и требовать от них порядка. К этому времени он уже осип от крика и озверел от их дури. Как бы то ни было принц Георг остался цел, и Гриц был этим доволен: он не питал к шефу зла. Теперь особая признательность Екатерины согревала его душу.

Между тем присяга закончилась, и полки, медленно развернувшись, потекли стальной змеёй с площади. Под их неповоротливой охраной государыня двинулась во дворец, где её ожидала радостная встреча с сыном и ещё более радостная — с водой и мылом.

Глава 4

КАРНАВАЛ

Дворец напоминал корабль в бурю, волны народа накатывались на его стены, грозя снести в канал. Вопреки правилам, все находившиеся в здании, включая прислугу, высыпали в парадные сени встречать императрицу. Как и на улице, к ней тянулись сотни рук, слышались умилённые голоса и вздохи: «Матушка, кормилица, голубушка...» Екатерина приказала себе забыть, какими дерзкими и порой жестокими по отношению к ней были эти люди. Слишком мелкая сошка — они не заслуживали ни мести, ни гнева. «Улыбайся! Будь ласкова!»

Оставшись одна в проходной комнате, двери в которую с двух сторон припёрли стульями, Като потребовала воды.

— Где мой сын? — осведомилась она. — Я хочу его видеть.

Перепуганного мальчика привели через несколько минут. Он дичился и не подходил близко к матери. Екатерина с неудовольствием отметила, что наследник вцепился в руку Панина до белизны пальцев и на её приветствие, заикаясь, пролепетал:

— Рад стараться, Ваше Величество!

Като отложила в сторону полотенце, стряхнула пудру с ладоней и, приблизившись к сыну, опустилась перед ним на корточки.

— Как ты?

Мальчик шарахнулся назад, прижался спиной к коленям воспитателя и вытаращил на неё круглые от страха глазёнки.

— Паша, — императрица взяла его руки в свои руки, — Паша, ты так испуган... бедный, — она хотела его обнять, но царевич завертелся волчком, вырываясь, и заревел в голос.

— Никита Иванович, — Екатерина выпрямилась. — Что с ребёнком? Он сам не свой.

— Солдаты, мадам, — почему-то в извиняющемся голосе воспитателя Като послышалось торжество, — напугали его высочество. Всю ночь горланили под окнами. Знаете ли, эти пьяные выкрики, брань, угрозы... Они орали: «Поднимем на штыки голштинского выродка! Смерть ему!» Павел Петрович решил, что это о нём.

При этих словах мальчик ещё плотнее прижался к Панину, в его глазах сверкнула незнакомая Екатерине злость, и он вдруг выпалил в тревожное лицо матери:

— Ты гадкая! Зачем ты их привела? Не хочу! Боюсь!

Царевич затопал ногами и опрометью бросился бежать из комнаты.

«Ладно, — решила императрица, — позже поговорим. — Она подняла гневный взгляд на Никиту Ивановича. — Клянусь богом, у вас я его не оставлю». Екатерина уже чувствовала, что одновременно с борьбой за власть у неё под рукой разворачивается страшная схватка за сына. Она выиграла, примчавшись в столицу в карете Дашковой, провозгласив себя самодержицей, приняв присягу, как полновластная государыня, и проиграла... собственное дитя. От сознания этого было горько, у Екатерины защипало в носу, и горячая плёнка на мгновение заткала ей глаза. Но императрица справилась с собой.

— Оставим это, — она милостиво кивнула Панину. — Какие новости от моего мужа? Кто-нибудь прибыл из Петергофа?

— О, очень многие, — лицо Никиты Ивановича расплылось в довольной улыбке, — князь Трубецкой, граф Александр Шувалов, вице-канцлер Голицын. И даже сам канцлер Михаил Илларионович Воронцов. Все они поспешили сюда с миссией от вашего супруга. Каждый обещал ему выступить посредником и уговорить вас помириться с ним.

— Помириться? — протянула императрица. — Но ведь мы не ссорились. В ссоре с государем народ, — её рука указала на окно, за которым всё ещё кричала и бесновалась толпа. Летевшие в воздух шапки были видны со второго этажа. — Сейчас я закончу туалет и выйду к ним, — кивнула Екатерина. — Прикажите накрыть завтрак. От голода даже победители звереют.

Во дворце не было гардероба Екатерины. Все вещи — платья, бельё, драгоценности, даже мебель — были перевезены в Петергоф. Теперь, умывшись и расчесав волосы, императрица вдруг поняла, что ей просто не во что переодеться. Она, конечно, могла щёлкнуть пальцами и приказать любой из хлопотавших вокруг женщин одолжить ей своё платье. Но это выглядело бы нелепо.

В этот миг дверь в комнату распахнулись, и на пороге, расталкивая не пропускавших её дам, появилась Екатерина Романовна Дашкова.

— Ma chere! Боже мой! Всё так невероятно!

Подруги расцеловались.

— Какое счастье! Вы живы! Вы здесь! — захлёбывалась от восторга княгиня. — Такое ликование на улицах! Меня до дворца несли на руках! Называли «матушкой», целовали шлейф. И всё только потому, что пару раз видели возле вас... — Тут только Екатерина Романовна спохватилась и медленно опустилась на колени, придерживая ладонями руку подруги. — Простите, Ваше Величество. Надеюсь, я не позволила себе...

Императрица ласково притянула её и расцеловала в пылавшие от возбуждения щёки.

— Душа моя, я тоже рада, что ты наконец пришла. А теперь скажи, что нам делать: моё платье помято, как букет цветов. Нового нет.

— Вам не нужно платья! — встрепенулась Дашкова. — В такой день и в такую минуту подойдёт только мундир Преображенского полка. Надо попросить кого-нибудь из офицеров одолжить нам форму.

Идея была блестящей, и, оценив её выигрышность, Екатерина послала княгиню с запиской к Алексею Орлову. Дашкова умчалась, гордая значительностью возложенного на неё поручения. Подлец портной так и не принёс ей мужского наряда — напился или испугался волнений на улице. Но теперь её тайная мечта — облачиться в гвардейский мундир — должна была исполниться.

Минут через двадцать она принесла два кафтана, лосины и сапоги — они принадлежали подпоручикам Пушкину и Талызину. Хохоча и подбадривая друг друга, женщины начали натягивать форму. Пряжки гремели о пуговицы, лосины трещали на бёдрах, мундиры расходились на груди.

Наконец туалет был закончен. Екатерина могла гордиться собой: она выглядела, как настоящая амазонка, не скрывающая своей женственности и воинственности одновременно. Её тёмные волосы, перехваченные шёлковой лентой, свободно падали сзади на плечи. Холёные белые руки то и дело касались шпажной гарды у пояса.

Худенькая Дашкова, напротив, походила на четырнадцатилетнего мальчика-пажа. Чтобы усилить это сходство, княгиня по рыцарской традиции даже сняла одну шпору, чем привела подругу в восторг.

— Вы мой верный оруженосец! — захлопала императрица в ладоши. — Клянусь, я верну вам шпору вместе с орденской кавалерией. Такая выдумка заслуживает награды!

Выйдя в аудиенц-залу, дамы наткнулись на Никиту Ивановича, нервно прохаживавшегося вдоль окна. Тут Дашкова заметила, что на государыне до сих пор нет ордена Андрея Первозванного, в то время как его голубая лента пересекала грудь Панина. Конечно, воспитатель наследника — большая персона, но бывают случаи, когда... Юная княгиня кинулась к дяде, расстегнула на нём алмазный крест и вернулась к Като, благоговейно неся своё сокровище на вытянутых руках.

— Ваше Величество, позвольте, — Дашкова осторожно возложила орден на подругу.

Екатерина благодарно кивнула ей. Эта девочка — просто сокровище, когда надо эффектно обставить сцену! Императрица сняла с себя алую анненскую ленту, которую до сих пор носила к траурному платью, и протянула её княгине.

— Спрячьте в карман или лучше наденьте на себя, — прошептала она, касаясь губами щеки Дашковой. — Вот я и посвятила вас в кавалеры, как обещала когда-то.

Екатерина Романовна готова была расплакаться от счастья. «О, только позвольте мне любить вас», — беззвучно выдохнула она.

Первое дело для ювелира — поспевать вовремя. Тонкий дымок от горячих пирогов возвестил Иеремии Позье, что уже шестой час, у пекаря по соседству поднимаются в печи сдобы, и тот растворил окно, выпуская ароматный запах на улицу.

«Значит, и мне пора, — сказал себе ювелир, стягивая с лысоватой головы тафтяной колпак и шаря по полу ногами в поисках домашних туфель. — Кто рано встаёт, тому Бог даёт». Швейцарец так давно жил в России, что привык повторять местные поговорки, как французы, вернувшиеся из Стамбула, через слово вставляют: «Иншалла!»

Двадцать восьмое июня обещало стать для Позье хлопотным днём. К обеду он должен был поспеть на праздник в Петергоф и ещё до вечернего бала раздать драгоценности всем знатным дамам, которые накануне привезли их ему для чистки и мелкого ремонта.

Бриллианты, как дорогие женщины, нуждаются в постоянном уходе. Опытный глаз Иеремии мог с одного взгляда определить истинный достаток семьи только по украшениям в ушах хозяйки. Грязный крючок в замочке или едва заметная царапина на подвеске говорили ему о тщательно скрываемом разорении имений. Легкомысленные парижские поделки с подкладной жатой фольгой — о том, что перед ним нувориши, лишь недавно вошедшие в милость. Отсутствие старинных, ещё бабушкиных очелий среди парада пышных, намедни купленных парюр — о ложных уверениях в знатности рода...

Мадам Позье сама накрыла мужу завтрак: его любимый мармелад, цейлонский чай, хрустящие вафли и тонкие ломтики сыра (к несчастью, местного!). Сама подала одеваться и смахнула щёткой с плеч чёрного камзола комочки пудры от парика. К семи прибыл извозчик, и, сгибаясь под тяжестью палисандрового ларца с драгоценностями, ювелир спустился вниз.

Город уже просыпался. По улицам спешили прохожие, жители Охты волокли телеги с бидонами питьевой воды. Пироженщики и зеленщицы выкрикивали свой товар, сновали разносчики мелкой снеди. Слуги вытряхивали у порогов ковры, и повара окликали через открытые двери кухонь то одного, то другого торговца.

Господских карет ещё не было. Да и рано, восьмой час. Бог даст, к десяти проснутся. Тогда на улице не протолкнёшься. Надо поспеть до столпотворения.

— Погоняй, братец! — кинул Позье кучеру, но тот и сам был тёртый калач — норовил поскорее вывернуть из города на широкую Петергофскую дорогу — самую старую из «резидентских».

Сказать по чести, швейцарец очень опасался за сохранность своего сундучка. В нём было тысячи на две богатства, и, если б сейчас какой-нибудь ранний на подъём разбойник вздумал напасть на экипаж, он обеспечил бы себе безбедное существование до конца дней.

Посему Иеремия обрадовался, увидев скачущего во весь опор голштинского офицера. Приглядевшись, он узнал своего знакомого Давида Рейнгольда Сиверса, уроженца Дрездена и флигель-адъютанта государя. «Вот кто проводит меня до Петергофа», — решил ювелир. Однако облик вспотевшего, растрёпанного юноши в сбившемся кивере и расстёгнутом на груди мундире вызвал у него беспокойство.

— Поворачивайте! Поворачивайте! — кричал голштинец. — Въезд в Петергоф закрыт! Кругом караулы!

Позье остановил извозчика и опустил стекло.

— Давид, мой мальчик, что случилось? — спросил он по-немецки.

— Герр Позье? Это вы? — подскакавший офицер с трудом перевёл дыхание. — Удача, что я вас встретил. Императрица сбежала! Её ищут на всех дорогах! Разве вы не встретили по пути никакого экипажа?

Ювелир стянул с носа очки и протёр их платком.

— Никак нет, Давид. Тракт пуст, как кишки матроса. Возможно, она поехала другой дорогой.

— Возвращайтесь в город. Здесь небезопасно. — Адъютант развернул танцевавшую у кареты лошадь и, махнув Позье на прощание рукой, помчался обратно к резиденции.

— Поворачивай-ка, братец, домой, — окликнул седок кучера. — А то греха не оберёмся.

— Истинная правда, барин, — подтвердил мужик. — Мало ли как оно повернётся.

Больше они не сказали друг другу ни слова, обменявшись понимающими взглядами, и извозчик принялся нахлёстывать лошадей: «Ну пошли, пошли, сучьи дочери! Выноси нелёгкая!» Оба не жаждали встречи с гвардейскими разъездами, опасаясь задержания и долгого бестолкового дознания: кто такие? откуда? — во время которого у мужика, как пить дать, сведут на сторону кляч-кормилиц, а у ювелира конфискуют вещи и поценнее...

К счастью, хитроватый кучер знал, как просёлками подкатить к самому городу. Он изрядно растряс швейцарцу жиры, зато обошёл все шлагбаумы и выскочил чуть не у самого Аничкого моста, ловко ввалившись в столицу с другой, не подозрительной для стражи стороны.

За пару часов, прошедших с отъезда Позье, Петербург преобразился. Он не только проснулся, но и встал на дыбы. По ещё недавно пустым улицам галопом носились конногвардейцы (чего они, конечно, не позволили бы себе в другое время), распоясанные, без киверов и едва ли не в расстёгнутых рубашках. Солдаты потрясали обнажёнными саблями и хрипло орали: «Да здравствует Её Величество Екатерина Алексеевна!!!»

Барышни, прилипшие к окнам, взвизгивали от восторга. Быстро скапливавшаяся на тротуаре толпа вторила: «Виват!» — «Многие лета!!!»

«Неужели с государем беда? — поразился швейцарец. — Кто же оплатит счета за агатовый гарнитур госпожи Воронцовой? Этот шельмец не смеет умирать! Он должен мне три тысячи рублей!» — Позье поймал себя на том, что думает об императоре весьма непочтительно. — «Довольно и того, что его покойная тётка опустошила мой кошель на десять тысяч золотых!» Служба придворного «бриллиантщика» весьма выгодна и порой даёт немалый доход. Но бывают времена, когда несчастный ювелир при расточительных, не склонных считать деньги государях терпит страшные убытки. «Если Петра свергнут, я разорён, — сказал себе швейцарец. — Мне не выпутаться из долгов. Будет ли Екатерина щедра при теперешнем состоянии казны? Бог весть».

Между тем красочное действо на улице захватило карету. Толпа сжала её с обеих сторон, и кучеру едва удалось свернуть с Невского на Мойку. Здесь было потише. Но всего через пару минут мимо окон что есть духу пробежали двое знакомых Позье англичан — Джон Вудпекер, булочник с проспекта, и Самуэль Буш, садовник княгини Юсуповой. Они орали благим матом, а за ними с палашами гнались человек пять семёновцев. Ювелир обладал твёрдым характером и всеми фибрами души ненавидел беспорядок. Он распахнул дверь и что есть силы закричал:

— Ах вы, шельмы! Да кто же вам позволил гоняться за честными горожанами? Я знаю вашего командира! Едва ли он одобрит такое поведение!

Как швейцарец и предполагал, грозный окрик подействовал на солдат, которые были ещё не слишком пьяны и не вполне забыли присягу.

— Да как же нам за ними не гнаться? — заявил один, с виду заводила. — Коли они ругают нас по-своему, по-собачьи?

— Это не есть правда, — с расстояния в несколько шагов отозвался садовник Буш. — Мы есть спрашивать, что случился с государь? А они есть бегать за нас и орать: «Нету, суки, государь! Есть государыня!»

— Всё ясно, господа, — примирительным тоном сказал Позье, который, к счастью, изрядно владел русским. — Вы не поняли друг друга. Эти достойные джентльмены выражают счастье по поводу восшествия на престол Её Величества Екатерины Алексеевны. Однако недостаток знания языка не позволяет им сделать это в должной манере. Извините их от чистого сердца.

— То-то же, — бросил семёновец, втряхнув палаш в ножны. — А вы, барин, сами кто будете? Нынче иноземцам не след по улицам ездить. Нынче с вашим братом разговор короткий. Уж больно государь наш бывший взбаламутил народ против немчуры.

На мгновение Позье сделалось не по себе под взглядом водянисто-голубых, младенчески пустых глаз солдата. Он знал, что стоит только показать слабину — и всё. И он, и англичане погибли. Семёновцы мигом перейдут от недоверчивого дружелюбия к самой остервенелой ненависти.

— Я, господа, придворный бриллиантщик, Ефрем Иванович Позьев, швейцарец, — отрекомендовался он твёрдым голосом. Спешу по повелению Её Величества во дворец. Однако вижу, что на улицах ныне неспокойно. Не согласитесь ли вы, друзья мои, за хорошее вознаграждение сопроводить меня в старый Зимний что за Зелёным мостом? Если доберёмся целы, каждый из вас получит от меня по рублю. А я замолвлю за вас словечко перед государыней. Как ей не жаловать таких бравых молодцов?

Идея заработать, а заодно и выслужиться пришлась солдатам по вкусу. Конечно, они в одну минуту могли бы опрокинуть карету и взять себе всё, что у этого Ефремки есть в карманах. Но тогда не стоило рассчитывать на милость, ведь императорский ювелир — по всему видать, птица важная.

— А зачем бы это Её Величеству сегодня понадобился бриллиантщик? — раздумчиво спросил заводила. — Чай, не на бал, на царство собралась.

— Как зачем? — в притворном ужасе от такого непонимания всплеснул руками Позье. — А корона, братцы? Вы что же думаете, она без короны может вступить на престол? Я, болезные мои, короны делаю. Без меня никакое царство начаться не может. Я в ювелирном деле вроде как архиерей. Начнут молебен служить, хватятся: где корона? А короны-то и нету. Нечего Её Величеству на голову возлагать. Спросят: где ты есть, бриллиантщик, собачий сын? А я с вами на улице лясы точу.

— Вона как! — проникся семёновец. — Что ж, дело нужное. Вертай оглобли! — крикнул он извозчику, а сам взял переднюю лошадь под уздцы. — Не дрожи, пробьёмся как-нибудь.

Мявшиеся в отдалении англичане взмолились взять их с собой.

— Господин Позье, вы же видите, нам до дому не дойти. Эта гвардейская сволочь убьёт нас не здесь, так за поворотом! — кричали они на ломаном немецком. — Сейчас единственное безопасное место для иностранца — дворец. Возьмите нас с собой.

Швейцарец распахнул дверцу кареты.

— Эти господа со мной, — отрезал он.

Семёновцы, уже взявшие его экипаж под охрану, не стали возражать. По рублю на брата — щедрая плата. И гордые своей миссией они тронулись в путь.

Всю дорогу Иеремия волновался только о мадам Позье, но надеялся, что всё сложится благополучно. Магдалена слыла дамой разумной, и ювелир ни минуты не сомневался, что при первых же известиях о беспорядках жена спрятала деньги и драгоценности в тайнички под полом, а сама удалилась к соседке, хозяйке белошвейной мастерской. У той был любовник-преображенец, и он явно не оставил свою зазнобу без охраны.

Добраться до дворца оказалось делом не из лёгких. Толпа запрудила и мост, и садик перед крыльцом, и площадь под балконом. Позье пожалел флоксы, любимые цветы покойной Елисавет. Им в этом году не цвести. Ювелиру запомнились жёлтые и фиолетовые головки ирисов, втоптанные в землю десятками сапог.

В какой-то момент плотная людская стена просто отказалась пропускать карету, и Иеремии пришлось выйти. Семёновцы взяли его с обеих сторон под конвой и начали локтями прокладывать дорогу к крыльцу. Злополучные англичане отцепились где-то по пути, но Позье заметил это, только когда толпа хором выдохнула: «Ах!» — и подалась назад. Сотни голов разом задрались кверху, и ювелир, последовав общему примеру, увидел на чёрном чугунном балконе второго этажа императрицу с наследником на руках.

Екатерина была бледна как мел. Её щёки горели алым неестественным румянцем. Царевич Павел вцепился в мать с такой силой, будто боялся, что она сейчас бросит его вниз, прямо на щетинящиеся стальной стерней штыки. С близкого расстояния было видно, что у мальчика мелко-мелко трясётся подбородок. Ребёнок готовился закатить истерику.

— Вот ваш государь... — громко провозгласила императрица, ставя сына на перила.

Преображенцы, в пять шеренг выстроенные перед дворцом, недовольно загудели. До ювелира долетели возгласы: «Не любо!» — «Не нать сопляка!» — «Тобе самое хотим!»

— ...государь цесаревич Павел Петрович, мой наследник, — твёрдо закончила Екатерина фразу.

Вот теперь гул был одобрительным. Появившийся возле императрицы Никита Панин дрогнувшим от волнения голосом начал читать манифест. А семёновцы ловко протолкнули бриллиантщика к крыльцу, направо и налево объясняя своим товарищам-гвардейцам, что ведут незаменимого человека, без которого «тута ничё не будет».

Оделив своих грозных ангелов-хранителей серебряными рублёвиками елизаветинской чеканки, Позье расстался с солдатами у входа во дворец. В парадных сенях толпились придворные. Мраморная лестница наверх была запружена народом, все торопились «припасть к освящённой руке Её Императорского Величества» и засвидетельствовать новой хозяйке преданность.

Среди встревоженной стайки дам, переминавшихся с ноги на ногу, ювелир заметил несколько особ, которые ещё вчера открыто говорили императрице колкости и бравировали благосклонным отношением к ним государя. Подойдя поближе, Позье не без ехидства осведомился, не ёкают ли у них теперь сердечки? Он удостоился нескольких враждебных взглядов и дружного шиканья. Фрейлины напоминали клубок потревоженных крестьянской лопатой гадюк, которые шипели, но не знали, в какую сторону кинуться.

Протолкавшись на лестнице не менее часа, ювелир достиг верхней площадки и тут был замечен князем Львом Нарышкиным, обер-шталмейстером двора и добрым другом Екатерины.

— Позье! — крикнул тот. — Как кстати! Государыня посылала за вами. Да пропустите же его!

Не без труда бриллиантщику удалось протиснуться наверх и в сопровождении Нарышкина двинуться в аудиенц-залу. Со всех сторон раздавались возмущённые голоса: какого-то швейцарского ремесленника пускали к императрице раньше родовитых придворных! Однако шталмейстер служил надёжной защитой, и вскоре высокие белые двери распахнулись перед озадаченным Позье. Он всё ещё прижимал к груди палисандровый ларец и ума не мог приложить, зачем понадобился государыне.

Императрица сидела за столом у распахнутого окна, под которым маршировали полки. Куда они направлялись, швейцарец мог только догадываться. Город был в руках у заговорщиков, но оставался ещё Петергоф с засевшими там голштинцами и свергнутым императором. Пока Пётр на свободе, ему очень трудно объяснить, что он «бывший государь»...

Тем не менее на полном белом лице Екатерины не отражалось и тени волнения. Она с аппетитом ела жареного цыплёнка, запивая его вином, и то и дело поднимала бокал над подоконником.

— Ваше здоровье, ребята! Перекушу и ногу в стремя!

— Будь здорова, матушка! Ешь, не тушуйся! — выкрикивали из строя.

От топота солдатских сапог пыль поднималась вровень с окном, и налетавший с реки ветер раздувал её под сводами зала.

Заметив Позье, Её Величество промокнула губы салфеткой и сделала было ему знак приблизиться, но в этот момент двери в аудиенц-зал снова раскрылись, и порог переступил канцлер Михаил Илларионович Воронцов. Его лицо было осунувшимся и пепельно-серым, дорогой малиновый бархат кафтана пропылён, парик сбился на бок.

— Ах, вот и вы! — с деланным оживлением воскликнула императрица. — Я ждала вас среди первых, кого мой муж пошлёт парламентёром. Однако вы промедлили.

— Что делать, мадам, — Воронцов поклонился, — если все остальные посыльные не вернулись. Полагаю, не по своей вине. Я готов разделить их участь...

— Зачем так трагически? — Екатерина издала сухой смешок. — Никто из приближённых моего супруга не арестован. Они сами не пожелали отправиться в обратный путь. Сдаётся мне, — императрица понизила голос до театрального шёпота, — генералы Петра не так преданы ему, как он воображает.

— Что ж, — с достоинством ответил Михаил Илларионович. — Придворные всегда переметаются на сторону сильного. Мне же не престало ровнять себя с изменниками. Я прибыл к вам от имени законного государя, и, пока есть время, говорю: одумайтесь. Что вы затеваете? Бунт? Гражданскую войну? Пролитие крови соотечественников?

Екатерина нервно ёрзнула на стуле.

— Помилуйте, граф, какая война? С кем нам воевать, когда, кроме вас и членов вашего семейства, у Петра нет преданных слуг. Впрочем, и для вашей преданности есть далеко небескорыстные причины.

Канцлер склонил голову.

— Пусть так. Но имеется ещё армия, для которой гвардейский мятеж в столице ничего не значит. Есть флот в Кронштадте, где все пока признают вашего супруга законным государем...

Императрица выпрямилась и щёлкнула пальцами.

— Спасибо, что напомнили, граф, — её тон колол тысячами ледяных иголок. — А мы-то совсем забыли про Кронштадт, садовые головы!

Из соседней комнаты вбежал молодой конногвардеец.

— Ваше Величество, капитан Орлов отлучился. Надобно позвать?

— Нет, Григорий Александрович, — Екатерина благосклонно кивнула. — Это дело как раз из тех, которые я бы хотела доверить именно вам. Возьмите мои манифесты, пару верных людей и отправляйтесь... — Она понизила голос и ещё минуты две отдавала конногвардейцу приказания шёпотом.

Юноша только почтительно кивал, потом поклонился, щёлкнул каблуками и вышел.

Императрица вновь обернулась к Воронцову.

— Возможно, мы кое-что упустили, дорогой Михаил Илларионович. Но уверяю вас, Кронштадт никогда не будет базой для моего супруга, ибо у него нет верных людей, а у меня есть. Так вы отказываетесь присягнуть мне?

— Пока Его Величество жив, это невозможно, — канцлер ещё раз глубоко поклонился.

— В таком случае, — с заметным неудовольствием отозвалась императрица, — вы не будете на меня в обиде, если я прикажу вас арестовать.

По зову государыни в дверях появилась охрана. Екатерина кивнула в сторону вельможи. Михаил Илларионович хотел ещё что-то сказать, но вставшие по бокам от него преображенцы потеснили канцлера к двери.

Императрица нахмурила брови и несколько минут молчала. Потом отодвинула от себя тарелку с холодным цыплёнком и подняла на Позье отсутствующий взгляд. Кажется, она не сразу вспомнила, зачем он здесь, а когда осознала, заметно оживилась и даже улыбнулась ему.

— Я хочу говорить с вами о короне, дорогой Ефрем Иванович.

Швейцарец едва не рассмеялся. Его ложь во спасение, которой он потчевал доверчивых семёновцев, оказалась чистой правдой. Его действительно ждали во дворце и действительно из-за короны.

— Говорите, Ваше Величество, я весь во внимании.

— Так вот, друг мой, — Екатерина похлопала его по руке. — Вы должны создать для моей коронации не просто императорский венец. Шедевр. Настоящий. На века. Потомки будут гордиться и им, и теми деяниями, которые с ним связаны. Одеяниях я позабочусь сама, — она усмехнулась. — А вот корона — дело вашего несравненного искусства. Вас немедля отведут в кладовую. Отберите любые драгоценные камни. Я позволяю ломать какие угодно старые украшения, использовать сколько надо бриллиантов, рубинов, сапфиров...

— А жемчуг? — деловито осведомился Позье. Он быстро схватил суть дела. Ему предлагали то, о чём любой ювелир мог только мечтать. Стоило ли торговаться?

— Жемчуг? Зачем вам жемчуг? — переспросила императрица. — Я никогда не видела, чтоб его сочетали с алмазами.

— А как сочетается лёд сосулек с шапками снега, вы видели? — довольно жёстко прервал её швейцарец. — Вы хотите венец владычицы Севера? Вы его получите.

— Что ж, будет и жемчуг. Вам виднее. — Екатерина кивнула. — Только отправляйтесь сейчас же. Алексей Орлов выделит охрану. И не прекращайте работу ни днём ни ночью, пока корона не будет готова.

Глава 5

КРОНШТАДТ

О Кронштадте разом вспомнили все: и рассудительный Алексей Орлов, и проницательный Никита Иванович Панин, и предусмотрительная Екатерина Романовна Дашкова, которая тоже пару раз изволила подходить к государыне с докладом по сему важному поводу. Оказалось, что затёртый в дверях адмирал Талызин уже часа два донимает вожаков заговора представлениями на высочайшее имя.

Когда Потёмкин спустился из аудиенц-залы с собственноручным приказом Екатерины мчаться что есть мочи в Кронштадт, Талызин уже буквально висел на мраморных перилах, изнывая от предчувствия беды.

— Имею распоряжение Её Величества забрать вас, господин адмирал, и поспешать на базу флота в Кронштадт — отрапортовал Гриц.

— Голубчик вы мой! — Талызин едва не кинулся ему на шею. — А я имею превосходную яхту. Хотя всё равно мы опоздали! — Он махнул рукой. — Император или уже там, или кого-то послал вперёд себя.

— Рискнём, — отрезал конногвардеец. — Авось повезёт.

— Дуракам везёт, — хмыкнул адмирал. — На часок бы пораньше...

Вместе они вышли из дворца, с трудом протолкавшись через толпу, и оказались на набережной, возле которой мирно покачивалась яхта «Николай Чудотворец». Потёмкин мысленно взмолился святому, прося пособить им добраться до крепости раньше Петра Фёдоровича.

Взойдя на борт, Талызин приказал отчаливать, а молодой вахмистр встал на корме, с любопытством наблюдая за народом на пристани. Горожане были настроены решительно. Многие из них сжимали в руках палки и камни. Другие сооружали завалы из мусора.

— Чего вы, православные, надумали? — окликнул их Гриц.

— А это, барин, заслон, — отвечали ему с пристани. — Вдруг Петрушка-враг вздумает в город ворочаться. Так мы не дадим! Пусть плывёт до самой Неметчины!

— Пусть плывёт!!! — пронеслось над толпой.

— Ума не приложу, кто загонит всю эту сволочь обратно по домам? — молвил Талызин, подходя к Потёмкину. Ему, адмиралу, вроде было не с руки на равных разговаривать с мальчишкой-вахмистром. Но сегодня такой день: все чины смешались. Кроме того, эмиссар заговорщиков обличён доверием монархини. Подобными знакомствами принято дорожить. — Давно ли вы примкнули к сторонникам Её Величества, молодой человек?

Гриц крякнул. Сказать правду — не поверит. Врать он не любил.

— Нынче все сторонники Её Величества, — кривая усмешка тронула его ещё по-детски пухлые губы, от чего он разом показался Талызину не так молод и не так прост. — Важно, что мы скажем по этому поводу завтра, если переворот не удастся.

Адмирал помрачнел и вскоре отошёл от Потёмкина. Доверял ли он Грицу? Вряд ли. Доверял ли Гриц ему? Нет. Большие вельможи играют в свою игру. Кто гарантировал конногвардейцу, что, оказавшись в Кронштадте, Талызин не сдаст его с потрохами коменданту как мятежника? Потёмкина вздёрнут на рее, а участь столицы решат несколько выстрелов с моря. Пожалуй, ему даже повезёт. Он не увидит разгрома восстания, смерти товарищей, не будет свидетелем унижений Като...

Зрачки юноши сузились, когда он смотрел в спину удалявшегося спутника. «При первом же подозрении стреляйте в него», — вспомнил он прощальные наставления императрицы. «Легко сказать! Я выстрелю, а экипаж яхты навалится на меня. Так и так выхода нет. Остаётся только положиться на добрую волю адмирала».

Талызин был большой шишкой и то, что его несколько часов к ряду держали на лестнице, не пропуская к императрице, могло озлобить гордого моряка. В Кронштадте у него в подчинении было четыре тысячи матросов. Для сравнения — комендант крепости имел всего две тысячи солдат. Если между флотскими и гарнизоном завяжется драка, преимущество будет на стороне морских экипажей. Потёмкин это понимал и решил за неимением лучшего понадеяться на честность и преданность адмирала.

Через час с четвертью серые бастионы Кронштадта показались на горизонте. Дул попутный ветер, и яхта быстро приближалась к пристани.

— Вам надобно переодеться в морской мундир, чтоб не вызывать на первых порах подозрений, — сказал Талызин. — Ступайте в кубрик под палубой, я прикажу вахтенному поменяться с вами формой.

Потёмкин испытал мгновенное беспокойство. А вдруг адмирал задумал схватить его и посадить в трюм? Гриц не позволил панике овладеть собой. Талызин имел случай взять эмиссара заговорщиков под арест в любую минуту по дороге, но не сделал этого. С видимым хладнокровием вахмистр спустился вниз и усилием воли заставил себя одеваться медленно и тщательно.

— Когда сойдём на берег, держитесь на два шага позади меня, — сказал ему Талызин по окончании туалета. — И бога ради, не лезьте вперёд. Во флоте не любят нарушения субординации.

Это была единственная фраза, которой адмирал выдал раздражение на то, что он, заслуженный офицер, командующий флотом, вынужден исполнять приказы желторотого юнца.

Гавань уже была хорошо видна. На плацу за пристанью шёл развод караулов. Талызин приложил трубу к глазу и вдруг выругался.

— Мы опоздали! Видите офицера в синей форме? Это генерал-аншеф Девиер, приближённый Петра. Неужели и сам император в крепости?

У Потёмкина сжалось сердце. «Вывози, святитель Николай! — взмолился он. — Вытяни нас, как крестьянскую телегу из грязи!» Юноша дотронулся рукой до горла и глубоко сглотнул. Умирать не хотелось.

Яхта уже подваливала к берегу. Отдали швартовы. Сбросили трап. Слегка подрагивая на шатких досках, адмирал сошёл на берег, за ним, не отставая, но и не выпячиваясь, Потёмкин.

Девиер взмахом руки прекратил экзерцицию и, придерживая треуголку, поспешил навстречу незваным гостям. Узнал Талызина, заулыбался, отдал честь, хотя с лица его не исчезла тревога.

Офицеры обменялись рукопожатиями.

— Что слышно в столице? — Девиер дёрнул плечом.

— Не знаю, братец, — нарочито расслабленно отозвался адмирал. — Я выехал ещё утром. Осматривал укрепления на косе. Потом проверил фарватер. Как будете возвращаться, берите левее, намыло новую отмель.

— С какими намерениями вы прибыли? — не унимался Девиер.

— Да ты что, братец? — адмирал умело разыграл возмущение. — Белены объелся? Устраиваешь мне форменный допрос! Где моя эскадра, там и я. Пропусти, говорю, дура. Я намаялся на жаре, домой пойду, окачусь водой да и спать залягу.

Кажется, наивное удивление Талызина было принято адъютантом императора за чистую монету. Он посчитал, что адмиралу и правда ничего не известно о событиях в городе, и отступил на шаг, пропуская вновь прибывшего в крепость.

— Постой-ка, — Талызин обернулся, — а ты какими судьбами здесь? Сам государь прибыл?

«Актёр!» — возмутился Потёмкин. Момент был опасный, но адмирал прекрасно вошёл в роль.

— Нет, государь ещё только думает о возможности приезда, — нехотя отозвался Девиер. — Он намеревается в честь своего тезоименитства устроить смотр кораблям на рейде.

— Так что ж ты молчишь? — Талызин весь подобрался. — Это значит, мне не спать! Побегу я. Ну вы там и выдумщики! Никто о высочайшем визите ни ухом ни рылом... — адмирал не стал договаривать и решительно двинулся в крепость.

Потёмкин едва поспевал за ним. Миновав дубовые зелёные ворота, гулкую, едва ли не тюремную арку, вторые ворота и подъёмную решётку из чугунных прутьев, заговорщики оказались во внутреннем дворе крепости. Пока шли, у Грица сердце опустилось в пятки. Его стук отдавался в ушах, глухо, как из колодца. Только что на плацу стояла адская жара, аж мутило. А сейчас под каменной аркой в три человеческих роста сразу сковали холод и мгла. Резкая грань между светом и тенью преломилась. Гриц вспотевшей кожей ощутил сырость могилы... и снова вынырнул в ослепительную белизну дня.

— Ступайте за мной направо, — процедил сквозь зубы Талызин. — Видите одноэтажный дом под зелёной крышей? Мой.

Они уверенно протопали к крыльцу. Хозяин пнул ногой дверь. Внутри раздались бабьи вскрики. Кухарка верещала на горничную: де, барин прибыл, а пол не метён, вода не ношена. Та огрызалась, мол, и щи не в печи... Цыкнув на них, адмирал прошёл в горницу, стянул треуголку, вытер ладонью пот со лба, осушил полграфина воды прямо из горлышка и гулко выдохнул.

— Теперь нам вон туда, — он показал Грицу пальцем на чёрный ход. — И задами до комендантского дома. Нет у меня доверки Нумерсу, немец он, из голштинских. Недавно поставлен. Одно странно, почему государь сразу не прибыл?

Потёмкин и сам задавался этим вопросом.

— Как вы намереваетесь принудить Нумерса принять наши условия? — спросил он.

Талызин пожал плечами.

— У меня вдвое больше людей, чем у него. Нарисую ему эту нехитрую диспозицию. Как ещё-то?

Прислуга с удивлением проводила взглядами хозяина и гостя, покинувших дом через чёрный ход. От задней стены избы, где квартировал Талызин, до самых северных укреплений форта простиралось необозримое картофельное поле. Ветер качал лёгкие бело-фиолетовые соцветия с солнечными сердцевинками.

— Будем пробираться огородами, — нервно рассмеялся адмирал. — Вон комендантский корпус. Бог даст, Нумерс там.

Им удалось незамеченными подобраться к дому коменданта и войти в него с заднего хода, минуя караул. Генерал Нумерс преспокойно обедал у себя в кабинете. Это был лысоватый румяный старичок с венчиком седых кудряшек надо лбом. Он шустро обсасывал утиные лапки, макая их в густой, кисловатый соус из ревеня. Приходу Талызина комендант несказанно обрадовался и вознамерился немедленно усадить гостя с собой за стол.

— О, main got! Какая радость, что вы вернулись! — вскричал он. — Здесь адская скука! Что слышно в городе?

Однако встревоженное лицо адмирала заставило старика замолчать. Талызин стремительным шагом приблизился к столу.

— Послушайте, Христофор Мартинович, — дрогнувший голос выдал его волнение, — в столице совсем другие дела, чем тут. Император свергнут, сенаторы и полки присягнули Её Величеству Екатерине Алексеевне. Мы привезли вам манифест, — Талызин отступил на шаг, пропуская вперёд Потёмкина.

Нумерс с крайним удивлением воззрился на юношу в матросском мундире, выступившего из-за спины адмирала. Тот щёлкнул каблуками и протянул коменданту пакет, скреплённый красной императорской печатью. Не ясно, что вызвало у старика большую оторопь: известие ли о перевороте или тот факт, что с секретными предписаниями монархини прислан мальчишка.

— Однако, господа... — только и мог протянуть он.

— Решайтесь, Христофор Мартинович, — взял быка за рога Талызин. — От того, на чью сторону вы сейчас встанете, зависит ваше благополучное возвращение домой. В противном случае...

Но комендант и не помышлял о сопротивлении. Он лишь смиренно потупил глаза долу и безнадёжным голосом напомнил адмиралу о присяге:

— Сударь мой, Иван Лукьянович, вы не можете не сознавать, что вами нарушено крестное целование императору. — В этом педантичном замечании Нумерс видел свой последний долг перед свергнутым монархом. — Его высочество герцог Голштинский для вас был государем.

— Я русский, — холодно прервал его Талызин. — Как большинство ваших офицеров и все солдаты. Что нам за дело до голштинского герцога? Поразмыслите-ка, господин комендант: в случае тревоги, за кем пойдёт ваш гарнизон? За мною или за вами?

Нумерс глубоко вздохнул. Ему не ясна была логика этих сумасшедших. Разве Её Величество Екатерина не немка? Если они ненавидят Питера Ульриха, то почему любят Софию Фредерику?

— Что вы намерены предпринять? — упавшим голосом спросил он.

— Извольте неприметно вызвать сюда ваших офицеров, — распорядился Потёмкин. — Исключая немцев, конечно. Мы ознакомим их с манифестом. И не вздумайте нас обмануть. При первой же попытке призвать их к сопротивлению я вас застрелю.

Гриц хладнокровно встал у двери, извлёк из-за пояса заряженный пистолет и взял наизготовку.

— Ну, мы ждём.

Старику-коменданту ничего не оставалось делать, как повиноваться. Он позвонил в медный колокольчик, вызвал адъютанта и приказал тотчас собрать русских офицеров гарнизона, но так, чтоб Девиеру не стало об этом известно.

Вскоре явились человек двадцать и были тут же огорошены известием о перевороте в столице. Кто-то крикнул: «Ура!» Кто-то возмутился: «Да как же?» Но в целом против «счастливой перемены в правлении», как выразился Талызин, ни один не возразил.

— На время вы переходите под мою команду, — оповестил их адмирал, — и будете слушаться моих распоряжений. Генерал Нумерс считается отстранённым от исполнения обязанностей коменданта.

— Первое, что надо сделать, это арестовать преданных Петру офицеров, а раньше всех адъютанта государя, Девиера. — Потёмкин выделил взглядом группу с наиболее довольными лицами и обращался к ней: — Думаю, вы лучше нашего сообразите, как это устроить, не возбуждая подозрений в нижних чинах. Потом следует построить гарнизон на плацу, мы зачитаем солдатам манифест Её Величества.

С Девиером вышло проще всего. Он направлялся к коменданту, вступил в дом, хотел подняться по лестнице. Но в сенях к нему с двух сторон приблизились по офицеру, взяли под локти и в минуту разоружили без лишних слов.

С остальными тоже не пришлось особенно потеть. Кто-то был на квартирах, их похватали без шума. Других привели сами же солдаты, неведомым образом прознавшие, что творится.

Не прошло и часа, как крепость была в руках заговорщиков. Возбуждённые случившимся солдаты выстроились на плацу. Они гудели, и офицерам никак не удавалось водворить порядок — шутка ли, мятеж, да ещё с поощрения начальства! И боязно, и весело, а пуще всего хочется запустить за воротник.

То же настроение царило и среди матросов. Флотские экипажи по приказу адмирала Талызина сошли с кораблей и присоединились к гарнизону на плацу. Потёмкин срывающимся голосом читал манифест. Когда он закончил, повисла гробовая тишина, и Грицу, у которого кровь в ушах стучала с бешеной скоростью, на мгновение показалось, что собравшиеся молчат, потому что враждебно принимают услышанное.

Потом кто-то неуверенно крикнул: «Ура! Да здравствует матушка Екатерина Алексеевна!» И тысячи глоток подхватили этот комариный писк. «Ура!!!» — ревело всё вокруг. Потёмкин и Талызин переглянулись, с облегчением переводя дыхание. Они переиграли сторонников Петра, переломили ситуацию в свою пользу, хотя Девиер прибыл на полтора часа раньше них. Почему он бездействовал? Ждал императора? Не оповещал кронштадтцев о мятеже из страха, что они тут же переметнутся? Так или иначе заговорщики оказались решительнее.

Вот спасибо, Святитель Николай! Выволок-таки телегу из грязи! Гриц мысленно перекрестился и пообещал покровителю крестьянской Руси пудовую свечу в морском соборе.

Талызин, наконец, отправился домой, но не спасть. Облился водой, как обещал Девиеру, и, наскоро написав донесение в Петербург, вручил его Потёмкину.

— Яхта в вашем распоряжении, вахмистр. Отвезите от меня государыне уверение в верности кронштадтских моряков.

Гриц понял: адмирал вытесняет его из крепости. Эмиссар заговорщиков ему мешал. Зачем здесь два начальника? У Потёмкина не было оснований задерживаться. Талызин показал свою преданность. Приказ императрицы исполнен. Душа конногвардейца рвалась в столицу, где сейчас, должно быть, разворачивались главные события.

— Скажите, вахмистр, — спросил на прощание Талызин, — вы имели намерение убить меня в случае измены?

Они стояли на пристани у трапа, довольно далеко от матросов, и никто не слышал слов, заглушаемых плеском волны о гранит.

— Не считаю нужным лгать вам, Иван Лукьянович, — Гриц склонил голову. — Имел такой приказ и исполнил бы его, хотя и без удовольствия.

— Вы честный человек, — адмирал хлопнул его по плечу. — Попадётесь мне в другое время, прикажу вздёрнуть без дальних объяснений. Очень любите лезть вперёд и нарушать субординацию.

Потёмкин отдал честь и, закусив губу, шагнул на трап. «Жаль, не представился случай», — думал он.

Через несколько минут яхта вышла из мелководной бухты и взяла курс на Петербург.

Галера «Пётр и Павел» покинула резиденцию только около десяти часов вечера 28 июня. Усиливающийся бриз трепал императорский штандарт. В сумерках его цвета — чёрный орёл на жёлтом поле — казались зловещими. Вслед за галерой скользила яхта с придворными дамами, ветер доносил их непрерывные стенания.

— Замолчите, кошки драные! — в исступлении возопил государь. — Ни то вам в глотки зальют ружейный свинец!

Эта угроза вызвала только новый взрыв плача.

— Друг мой, — к Петру плавно приблизилась Елизавета Воронцова. Белая ночь придала её круглому простоватому лицу мягкости. — Оставь их, полно, они и так напуганы.

— Напуганы? Вздор! — Император порывисто схватил руку своей метрессы и прижал её к сердцу: — Вот кто напуган, душа моя! Но тс-с-с... Это большая тайна. Солдат должен быть всегда храбр. Давайте ужинать.

На палубу подали холодное жаркое, ломти ржаного хлеба и вино — всё, что нашлось в трюме галеры.

— У нас походный ужас. — Пётр хотел сказать «ужин», но оговорился и вышло презабавно. Он засмеялся и захлопал в ладоши в полном восторге от себя.

Казалось, император воспринимает происходящее как игру. Вроде тех, что устраивал для своей голштинской «армии» в крепости Петрештадт. Настоящий поход! Настоящая опасность! Всё это должно было бы приводить его в неистовую радость и стать для «истинного солдата» лучшим подарком на именины.

Пётр порывался играть перед окружающими именно такую роль. Но бледное осунувшееся лицо и срывающийся на фальцет голос выдавали его. Елизавета Воронцова — полная, дебелая матрона, смотревшаяся рядом с худым, мальчишески длинноногим императором, как мамка капризного дитяти, — сняла с плеч турецкую шаль и накинула её на Петра. Того бил озноб. Нож и вилка стучали по серебряному блюду.

— Выпьем, господа! — обратился он к окружающим. — За удачу! И за славную крепость Кронштадт, которая укроет нас от мятежников!

Присутствующие офицеры без воодушевления последовали его примеру. Подняли бокалы, осушили их, не чокаясь, и только потом поняли, что пьют, как на похоронах. От этого ещё больше смутились и отвернулись от императора.

— Смотри, смотри, Лиза, — зашептал Пётр, дёргая любовницу за рукав. — Они трусят, видишь?

— Вижу, — со вздохом согласилась Воронцова. — Бедный ты мой, дурачок. — Она обняла государя и сама прижалась к нему, ища защиты у беззащитного. — Пойдём вниз, здесь дует.

— Нет, нет, — император освободился из тягостно-нежных объятий. — Я должен быть тут. Наверху. На посту. Ступай, милая. Поспи. Ты намаялась сегодня. Я буду охранять тебя.

Государь порывисто встал, при этом неловко задел ногой складной столик и опрокинул посуду на палубу. У него начиналась изжога. Скверно. За ней могли последовать колики. Доктор Крузе говорил, что желудочные боли вызываются сильным волнением. А как же, позвольте спросить, обойтись без нервов, если вы живёте в России, где день за два, а год за десять лет?

Император попытался погасить изжогу, хлебнув большой глоток вина прямо из горлышка.

— Не надо, Петруша, — Воронцова удержала его. — Гоже ли будет, если ты приедешь в Кронштадт пьян?

Он только хотел заявить, что в своей стране пьёт, где хочет. Но сник, осознав правоту любовницы. Своя ли это теперь страна? Да и была ли когда-нибудь своей? На кого здесь можно положиться? Нужен глаз да глаз. Желательно трезвый. К трезвости Пётр не привык и разом заскучал.

— Скоро ли Кронштадт? — требовательно вопросил он. — Пошлите узнать у капитана.

Кронштадт был близко. Суда достигли его в первом часу пополуночи. Благо в июне не темнеет. Лишь трепещущий сумрак стоит над морем и, кажется, ветер раздувает его клочья, как туман. Тёмная громада крепости надвигалась с запада. В ней царила тишина. На парапетах не горели сигнальные огни. Цитадель затаилась в ожидании непрошеных гостей. Она напомнила Воронцовой кошку, подстерегающую мышь. Мышью была их галера, крошечная по сравнению с каменным чудовищем.

— Пётр, — фаворитка вцепилась в руку государя, — вернёмся. Мне что-то дурно... Недоброе здесь...

— Тебя укачало, душенька, — император похлопал Лизу по полному локтю и встал было со складного стула, но в этот момент корабль налетел на что-то твёрдое и едва не опрокинулся. К счастью, рулевой вовремя налёг на колесо и сумел уклониться влево.

Бухта была перегорожена боном. Суда застыли в сотне шагов от стены. По приказу государя с борта спустили шлюпку. В неё погрузились адъютант Гудович и генерал-майор Измайлов. Они подплыли под самую стену и, сложив руки рупором, начали кричать караульным, чтоб те отдали бон и разблокировали бухту.

— Пошевеливайтесь, канальи! Сам император здесь!!!

— Не знаем никакого императора! — нехотя отзывались караульные. — Не велено никого пускать.

— Тупицы! — надрывались посыльные. — Немедленно позовите коменданта! Император не может болтаться здесь, как...

— Как дерьмо в проруби? — раздался с парапета резкий насмешливый голос. Талызин появился на западном бастионе в белом адмиральском мундире, при полной кавалерии и с обнажённой шпагой в руке. — Убирайтесь! Здесь нет места для императора! — крикнул он. — Мы присягнули Её Величеству Екатерине Алексеевне! Если вы не отплывёте, я прикажу стрелять из пушек!

В отчаянии Гудович обернулся к галере и что есть мочи закричал:

— Измена! Бегите, государь! Спасайтесь!!!

Пётр аж подскочил на месте, сжав деревянные перила с такой силой, что они скрипнули. И немедленно острая боль ланцетом взрезала ему кишки.

— Как они смеют? — возопил он. — Кто говорит со мной? Где комендант Нумерс?

— Комендант арестован, Ваше Величество, — холодно отозвался со стены Талызин. Теперь он обращался прямо к императору, благо расстояние позволяло.

Близок локоток, да не укусишь. Вот он, Кронштадт, на блюдечке. Сильнейшая база на Балтике. Её гарнизон и корабли могли перевернуть мятежную столицу вверх дном и передавить гвардейцев-изменников, как клопов! Могли, но не желали. От этого хотелось выть и бесноваться. Топать ногами и изрыгать проклятья.

Вместо брани Пётр Фёдорович тоненько заголосил, как обиженный ребёнок, и, всхлипывая, поплёлся в трюм.

— Пусть стреляют! Пусть! Предатели! Клятвопреступники! Да я им... Они у меня... — Он сжимал и разжимал кулаки, не зная, за что схватиться. Наконец, нащупал на поясе рукоятку шпаги, попытался сдёрнуть ножны, но они застряли ровно посередине. Ещё пуще расплакался и повис на перилах.

Обняв государя, Елизавета Воронцова увела его вниз.

— Если в течение четверти часа ваши корабли не отойдут на безопасное расстояние от крепости, я прикажу открыть огонь, — окликнул Гудовича Талызин.

С моря было слышно, как в Кронштадте бьют тревогу. На стену высыпали цепочки солдат и застыли у парапета, вскинув ружья.

— Пожалуй, стоит разворачивать корму, — крякнул генерал-майор Измайлов.

Гребцы поспешно налегли на вёсла. Едва шлюпка отошла от стены, послышался предупредительный залп. Пули просвистели поверх голов, но звука было достаточно, чтоб нервы у всех, находившихся с государем, окончательно сдали.

— Убираемся отсюда ко всем чертям! — доносилось из-под палубы.

Для скорости даже перерубили якорный канат, а дамы уже в который раз огласили окрестности своими горькими жалобами.

Яхта повернула под ветер. Галера на вёслах двинулась по направлению к Ораниенбауму. На мелководье корабли не могли следовать друг за другом, поскольку имели разную осадку. Вскоре пал такой густой туман, что с одного борта уже нельзя было различить другой.

Только около двух часов пополуночи галера приблизилась к ораниенбаумской гавани. Почти все находившиеся на ней спали. Из-за тумана она причалила к лёгким мосткам на довольно большом расстоянии от дворца, зато неподалёку от охотничьего домика. Измученный и больной Пётр, опираясь на руки двух адъютантов, с трудом поднялся по лестнице. На площадке его замутило, и Гудович подхватил государя под спину.

Он отнёс Петра в тесный японский кабинет, куда приказал подать кофе, раскуренные трубки табаку и позвать корабельного врача. Бедная Елизавета не выказывала ни малейшей усталости, она сама уложила государя на диван, сама расстегнула манжет и обнажила ему руку до локтя, а когда пришёл вдрызг пьяный медик и отворил пациенту кровь, держала голову Петра у себя на коленях.

Слабость, нахлынувшая сразу, несколько успокоила государя. Он попросил вина и белого хлеба с солью, а потом заснул, так и не выпустив пальцев Воронцовой.

Яхта потеряла галеру из виду ещё на кронштадтском рейде. Однако ощущение угрозы не покидало пассажирок. От усталости дамы перестали стенать. Иных укачало и они совершенно зелёные свешивались за борт. Другие дремали, обнявшись, и являли миру трогательную нежность, столь редкую в кругу придворных красавиц. Фрейлины давно смирились с судьбой и не ждали от императора ничего, кроме очередной грубой выходки.

— Как это он ещё не связал нам руки и не навесил камней на шеи? — не унималась Прасковья Брюс. Она одна не потеряла присутствия духа или, лучше сказать, всегдашней неугомонности. Ей претило сидеть сложа руки на месте, в то время как, по её разумению, их в любой момент могли пустить на дно. Пламенная душа Парас жаждала приключений с благополучным исходом.

Наконец, графиня не выдержала. Она поднялась с кресла и прошлась по палубе, как бы разминая кости. Невзначай приблизилась к капитану, невозмутимо стоявшему на мостике и изредка цедившему приказания. Матросы и так работали споро, без лишней суеты, это Брюс отметила сразу. Она снова перевела взгляд на капитана и усмехнулась про себя. Какой молоденький! Лет семнадцать — восемнадцать. Наверное, из Морского корпуса. Графиня слышала, что на лето курсантов приписывали к судам для практики.

Этого откомандировали аж на императорскую яхту. Да ещё позволяли командовать! Небось из лучших. Только вот что ему тут делать? Катать на прогулках государевых гостей? Наблюдать, как пьяные блюют за борт и хватают баб за задницы?

Брюс вгляделась в чистое, как пасхальное яичко, лицо молодого человека. Оно было овальным, с правильными чертами и тем редким обаянием неиспорченности, которое графиня редко встречала при дворе. Здесь все всё очень быстро понимают. А этот... не недотрога, не неженка (вон руки-то какие крупные, почти крестьянские). Не удивлюсь, если он сам с матросами мотает канаты, подумала Брюс. И в то же время она почему-то робела перед юношей.

В её планы входило подойти к нему, завязать разговор, слово за слово, начать заигрывать и потом как-нибудь, Прасковья пока не знала как, склонить его помочь несчастным женщинам... Так ли сложно очаровать сопляка? Вряд ли он часто общался с придворными дамами. Но на деле получалось, она и подступиться-то к нему не решается. Испытывает неловкость. Да что такое?

— Господин капитан. — Парас всё-таки взяла себя в руки.

— Я всего лишь курсант, — со смущённой улыбкой прервал её юноша. — Капитан Ридерс отлучился домой, в Питер, у него жена больна. Кто же знал, что Его Величество вздумает кататься...

— Но в данный момент вы командуете? — уточнила Брюс.

Курсант кивнул.

— А вам не кажется, что держать дам в плену... это... это, — её хорошенькие пальчики теребили край газовой косынки, — варварство?

— Совершенно с вами согласен, мадам, — отозвался курсант. — Но что вы предлагаете? У меня приказ императора.

— А если он прикажет вам умертвить нас? — вскрикнула Брюс. — Ведь мы заложницы. Наши родные в столице и давно присягнули государыне. Если бы вы были там, вы бы тоже...

Капитан жестом остановил готовые сорваться с её уст слова.

— Не советую склонять меня к измене, сударыня, — отрезал он. — Даже если я и испытываю к вам сострадание, то это никак не мешает мне исполнять свой долг. Вряд ли государь хочет причинить вам вред.

— Нет он хочет! Он хочет! — топнула ножкой графиня. — Разве у вас нет матери или сестры? Разве вы позволили бы шантажировать себя их жизнями? Да как вас вообще зовут?

Её праведный гнев рассмешил молодого моряка.

— Фёдор Фёдоров сын Ушаков, — он щёлкнул каблуками и отдал ей честь. — К вашим услугам.

— Да нет же, это любая из здешних дам будет к вашим услугам, если вы как-нибудь улизнёте отсюда и высадите нас на берег.

Куда уж яснее? Чего он молчит?

— Мадам, вы напрасно унижаете себя и своих подруг, — с лёгким поклоном отозвался юноша. — В тумане мы давно разошлись с галерой государя. И теперь плывём на свой страх и риск к Петергофу. Однако на море есть другие опасности, — он указал рукой на быстро раздуваемую пелену и, бесцеремонно облизнув палец, поднял его вверх, проверяя ветер. — Погода меняется быстро. Скоро поднимется волнение. Видите вон ту тучу? Через полчаса и не более здесь будет темновато.

— Разве мы не можем пристать к берегу сейчас? — наивно спросила Брюс.

Молодой капитан покачал головой.

— Кроме пристаней в Ораниенбауме и Петергофе, нам негде причалить. Первая осталась позади, до второй ещё с час пути. Берега почти везде заболочены или завалены камнями. Я мог бы отправить вас на лодке, но по приказу императора с яхты убрали все шлюпки. Как видно, он подозревал, что заложницы попытаются сбежать, — курсант усмехнулся. — Вплавь ни одна из вас до берега не доберётся. А насколько я знаю эту посудину, — он постучал рукой по борту, — хорошая трёпка ей противопоказана. Так что и я, и моя команда — такие же заложники, как и вы.

— Что же делать? — растерялась графиня. — Миленький мой мальчик! — Она уже забыла, что минуту назад смотрела на него как на мужчину. — Ну, придумайте же что-нибудь!

Юноша покусал верхнюю губу, явно не зная, на что решиться.

— Недалеко отсюда есть песчаная коса, — наконец сказал он. — При удачном ветре и определённом везении... мы можем перепрыгнуть через прибойную волну. Яхта лёгкая, нас выбросит на берег. Но это очень рискованно, мадам. Согласятся ли ваши спутницы?

Прасковья Александровна задумалась. Разве у них есть выбор? Ведь и правда, не прыгать же им, достойным дамам, за борт и не отправляться к берегу вплавь. Четверть часа назад дело казалось ей не в пример легче. Склонить молоденького капитана к милосердию и спастись... в его объятьях. Теперь же выходило, что путь к свободе куда опаснее, чем плен.

— Я ни слова не буду говорить своим подругам, — отрезала Брюс. — Они испугаются и станут умолять вас не делать ровным счётом ничего. Вы же, — Парас помедлила, — поступайте, как подсказывает вам ваше умение, — она отважилась положить ладонь на руку капитана. — Всё получится.

Ему бы её уверенность! Прыжок через прибойную волну — не шутка.

— Молитесь, сударыня, — только и сказал Фёдор.

Сам он молился всегда. Почти постоянно. Это не мешало ему думать. Здраво оценивать ситуацию. Отдавать приказы. Просто звучало бесконечным, тихим перезвоном заутренней. Иногда благовест становился громче, иногда таял в дали. Но никогда не исчезал совсем.

Шквальный ветер с северо-запада налетел внезапно, как это бывает на Балтике. Мгновенно сгустились сумерки, по палубе забарабанил дождь.

— Парус! Снимайте парус! — закричал капитан, но вышколенные матросы и без него занялись делом.

Стараясь использовать длинные косые волны, рулевой ловко «перекидывал» яхту с одного горба зелёной громады на другой. Когда судёнышко подошло поближе к берегу, капитан встал за руль сам и, развернув корабль боком, буквально подставился под удар шквального ветра. Ему удалось оседлать волну и в нужный момент выправить яхту из глубокого крена. Она, как пешка на шахматной доске, перескочила через опасную клетку и, миновав бурный прибой, с ужасающим треском приземлилась на песок.

Киль глубоко врезался в берег, корму водило из стороны в сторону, значительная её часть находилась в воде. Никто из команды не удержался на ногах, а перепуганные насмерть пассажирки с самого начала опасного манёвра плашмя лежали на палубе, схватившись кто за что мог.

Не обошлось без синяков и ссадин. Пожилая графиня Матюшкина была в обмороке. Госпожа Нарышкина разбила лоб, а юные девицы Фермер наглотались солёной воды. Их туалеты были мокры насквозь, а изящные причёски — предмет многочасового труда куафёров — превратились в вороньи гнёзда.

Впрочем, внешний вид менее всего смущал измученных красавиц. Матросы помогли им спуститься с палубы на землю, но сами отказались оставить яхту и двигаться к Петергофу.

— Шторм кончится, подойдут корабли из Кронштадта. Вытянем с Божьей помощью, — рассуждали они. — Нечто матушка-государыня нас бросит?

Никто уже всерьёз не считал Петра императором, тем более не ждал от него помощи. Дамы по одной выбрались на берег и, увязая по щиколотку в песке, побрели к серым дюнам. Чуть выше по склону в землю впивались корневища невысоких сосен. За чахлым леском открывалась просёлочная дорога до Петергофа.

— Топайте по ней, барышни! — добродушно крикнул им рыжеусый рулевой. — Часа через два дойдёте. А уж мы тут, при корабле. Как нам его оставить?

Прасковья Александровна последней подошла к борту яхты. Она всё медлила, всё хотела что-то сказать молодому капитану, поблагодарить его, или... Или. Ей важно было ещё раз взглянуть ему в лицо.

Графиня неуверенно приблизилась к перекошенной рубке, куда Фёдор удалился сразу после того, как корабль выбросило на берег. На накренённой палубе валялись осколки оконных стёкол. Сквозь выбитую при ударе раму Прасковья увидела коленопреклонённую фигуру юноши и крошечный образок Николы Морского, свисавший на толстой, в палец, верёвке со стены.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, — капитан молился шёпотом, но так глубоко и затворённо от всего мира, что графиня не посмела его обеспокоить.

Она отступила на шаг, чуть помедлила, а потом, подобрав юбки, спрыгнула вслед за остальными дамами на песок.

Глава 6

ПОХОД НА ПЕТЕРГОФ

Потёмкин вернулся в столицу около десяти часов вечера, Он уже не чаял застать императрицу и полки. Решение о походе на Петергоф было принято давно. Однако войско всё ещё топталось в городе и это создавало опасную обстановку. Солдаты, с самого утра стоявшие в каре перед дворцом, заметно устали. Товарищи отлучались для них в соседние кабаки и в киверах приносили оттуда вино.

Пока Гриц шёл от набережной к дворцу, ему на глаза попалась странная похоронная процессия. Чёрный закрытый гроб несли офицеры Измайловского полка с траурными креповыми повязками на рукавах. Впереди, раздвигая толпу, ехали казаки-малороссы с обнажёнными саблями. Сзади голосила целая вереница плакальщиц.

— Кого это поволокли? — раздражённо осведомился Гриц у толкавшегося рядом лоточника. Тот уже распродал свои пироги и сам был навеселе от горячего сбитня.

— Дык император ё...ся, — рыгнул ему в ответ парень. — С утрева, говорят, глазищи залил и поехал верхами кататься. Ну и е...ть об камень грудью. Известное дело.

«Во бред-то!» — возмутился Гриц, но перебивать словоохотливого торговца не стал, а тот начал лепить уже совсем несообразное:

— А есть ещё болтуны, бают, дескать, государь бежать изволили, но не велели сказывать, куда. А хоронят пустой гроб. — Лоточник многозначительно высунул язык. — Во как! Тока нам сие без надобности. Не хочим его царём. Хочим царицу. Сочная бабочка. Я её видал.

Гриц едва сдержался, чтоб не съездить невеже по зубам. Ему вдруг пришло в голову, что теперь всякий сможет сказать о ней так. Ибо кто отнимет у народа право на свою государыню? Отныне она принадлежит им. А он принадлежит ей. Хочет этого или нет.

Теснимый толпой, Потёмкин всё-таки протолкался к своим. Каре конногвардейцев стояло у южного крыла дворца и, судя по всему, готовилось перестраиваться на походный марш. Гриц справился у ротмистра Хитрово, как идут дела. Не услышал в ответ ничего членораздельного и хотел было поспешить к лестнице, но в этот момент двери распахнулись. На пороге появился Алексей Орлов в сопровождении нескольких гвардейцев, среди которых были освобождённый Пассек (у него под глазом сиял фонарь) и князь Дашков — бледный, с заметно перекошенным лицом. Видно, супруга задала ему за сегодняшний день перцу.

Все они встали по бокам от входа, и лишь потом появилась императрица в сопровождении Екатерины Романовны. Обе были в преображенских мундирах, у государыни через плечо красовалась голубая андреевская лента, а у Дашковой — красная анненская. Императрице подвели белую, с лёгкой серой рябью кобылу. Княгиня вместе с остальными вождями заговора села верхом чуть в стороне.

Екатерина взметнулась в седло с лёгкостью кавалерийского капитана, отсалютовала гвардейцам поднятой рукой. Сразу с разных концов шеренги запели горны, тревожная барабанная дробь рассыпалась над строем, и Её Величество, пришпорив лошадь, галопом понеслась мимо полков. Она застыла в самом центре площади, и голос её — тёплый и громкий — загремел над головами солдат:

— Дети мои! Братья! Наше дело требует завершения! Нельзя позволить окружающим государя предателям увезти его за границу и тем подать повод к нападению на нас соседних держав! Будущее Отечества, его тишина и спокойствие, в ваших руках! Надобно изгнать из Петергофа голштинцев и принять у императора отречение! После сего в наших сердцах не останется и капли вражды!

Последние слова Екатерины потонули в дружном рёве солдат.

— Отречение!!! — кричали они, потрясая саблями. — На Петергоф!!!

По их кровожадному виду можно было подумать, будто они собираются разобрать резиденцию на кирпич и разорвать голштинцев Петра Фёдоровича в клочки. Однако в реальности все уже изрядно устали и с большим удовольствием разбрелись бы по казармам — пить. А потом, конечно, гулять, как водится. По-чёрному. По всей столице-матушке. Пока не сведут под белы руки в караулку. Вот потому и нужно было уводить их из города, иначе они его разнесут из самых лучших побуждений. От чистого сердца!

Екатерина это хорошо понимала и окружавшие её люди тоже. Вслед за братом из дворца вышел Григорий Орлов. Лицо у него было зелёным от бессонницы, глаза тревожными. Он то и дело оглядывался через плечо на стоявшего в темноте дверного проёма Панина.

Именно Никита Иванович оставался в городе вместе с наследником Павлом и небольшим воинским контингентом — по роте от каждого полка. Были это охрана или конвой — трудно сказать. Императрица не доверяла Панину и не хотела подчинять ему все полки. Гвардия уйдёт из столицы вместе с ней. А те, кто не тронется с места, будут пить-гулять, слабо реагируя на приказы штатского. Скорее всего, Никита Иванович окажется заложником во дворце, окружённом толпой неуправляемых вояк. Пусть почувствует, чего он стоит без Екатерины и её друзей...

Государыня окинула быстрым взглядом уже пришедшие в движение полки и выдернула из ножен на поясе шпагу. Это был эффектный жест — серая сталь пронзает белое ночное небо и указует в сторону Петергофа. Мол, вперёд! Разгромим врага!

Но вышел конфуз. На рукоятке клинка отсутствовал темляк — шёлковая лента с кисточкой. Наверное, Като обронила его в спешке, когда одевалась.

— Темляк! Темляк! — пронеслось по полкам.

В шеренге офицеров-преображенцев никто не догадался первым подать государыне ленту. А вот Гриц всегда был тут как тут. Он ударил коня пятками в бока и раньше, чем кто-либо опомнился, подскакал к Като. Опустив шпагу, Потёмкин стряхнул свой темляк и протянул его возлюбленной на ладони. Екатерина аккуратно подцепила ленту кончиком клинка, плотный атлас заскользил по лезвию и зацепился за рукоятку.

— Благодарю, — улыбнулась она.

Ему бы отъехать в сторону, вернуться в строй. Не тут-то было. Рыжий жеребец заигрался с белой кобылой императрицы. Стал покусывать её за холку и тереться щекой о шею.

Медлить было нельзя. Передняя колонна измайловцев уже разворачивалась и покидала площадь.

— Ну что ж, господин вахмистр, — Екатерина тоже взялась за поводья. — Едемте вместе. Видно, не судьба вашему жеребцу отходить от моей кобылы.

Полки один за другим покидали город, оставляя его в объятьях хаоса. Красочного, хмельного и шипевшего весельем, как плевок на сковороде. Первыми шли измайловцы. Эта честь была оказана им за особые сегодняшние заслуги. Когда преображенцы попытались занять возле государыни место почётного эскорта, подшефные гетмана Разумовского не уступили с криками:

— Куда прёте? А где вас утром носило? Теперь все горазды себя показать! Наше место, не отступимся!

Это был опасный момент. Если бы преображенцы заспорили, то задиристые, не слишком трезвые и уже раззадоренные незаконным первенством измайловцы могли взяться за тесаки. Екатерина натянула поводья и хотела было вмешаться. Но её опередил Орлов. Незлобивый и насмешливый он всегда пользовался авторитетом у солдат.

— Уступите, братцы, — с каверзной мягкостью в голосе попросил Григорий. — Не стоит из-за этого драться. На марше мы перестроимся. Её Величество, ради безопасности, поедет в центре колонны, измайловцы вокруг неё. А вы выдвинетесь в авангард и первыми вступите в Петергоф. Значит, и разгон голштинцев, и арест императора достанутся вам. — Гришан хитро подмигнул усачам. — Обставим горлопанов. Возьмём все лавры себе.

Преображенцы погудели, как тревожный улей, но разошлись, предоставив Екатерине свободно выехать с площади. Конногвардейцы замыкали шествие, но было очевидно, что, как только полки покинут город, произойдёт перестроение. Верховые выйдут вперёд.

— Не стоит ли часть сил сразу двинуть на Ораниенбаум? — осведомился Гриц. — А часть пусть скачет к Петергофу, упреждая пехотинцев. Я готов взять пару эскадронов.

— А пару возьму я, — вступил в разговор Алексей Орлов. — Думаю, этого хватит, чтоб разогнать голштинцев.

— Делайте, как знаете, поручик, — благостно кивнула императрица. — Главное, чтоб вы успели закончить всё серьёзное до того, как в резиденцию войдут пешие полки. А с меня довольно и роли живой святыни, которую я играю дорогой. — Она обернулась к Дашковой. — Екатерина Романовна, голубушка, поезжайте вперёд вдоль полков, а потом, не спеша, в арьергард и обратно. Думаю, что добрая половина служивых не различает нас с вами и будет уверена, что это я скачу мимо них.

— К чему такой обман? — возмутилась Дашкова.

— К тому, что люди нуждаются в ободрении, — тоном, не допускающим возражений, отрезала императрица.

Княгиня была не в восторге от столь двусмысленного поручения. К тому же она предпочла бы не разлучаться с подругой. Но не выполнить приказ государыни Екатерина Романовна не могла. Она пришпорила лошадь и поскакала вдоль полков. Поначалу, надув губы и опустив голову.

Но через несколько минут княгиня воспряла духом. Гвардейцы так дружно и так яростно орали: «Ура!!!», что Дашкова с удовольствием обманывалась, приписывая их восторг себе. Она неслась верхом, купаясь в восхищенном рокоте голосов. Он прибойной волной накатывал на неё, едва не опрокидывая с седла. «Виват, Екатерина!!!», «Слава России!!!» — кричали тысячи глоток. Стоило закрыть глаза, как княгине начинало казаться, что всё это: и толпы вооружённых людей, и грозный стук их сапог по дороге, и поход на резиденцию, и даже сам переворот — совершается ради неё...

Екатерина Романовна на всём скаку обогнала авангард и какое-то время ехала одна, впереди растянувшегося по дороге войска. На марше находилось не менее тридцати тысяч человек. Ощущать себя во главе столь грозной силы много значило для Дашковой. Это чувство пьянило, ударяло в голову, шатало молодую амазонку в седле так, как если бы она залпом выпила бокал шампанского и нечаянно втянула носом пузырьки.

Справа от дороги Дашкова заметила ручей, крутивший колесо деревянной мельницы. Возле была запруда. Княгиня спрыгнула с коня и подошла к воде. Бросила повод, позволив лошади напиться. А сама наклонилась и побрызгала в разгорячённое лицо. «Остыньте, сударыня, — сказала она себе. — Этот переворот совершается не ради вас. Но он совершается вами. Вы его устроили для того, чтоб избавить Отечество от тирана и дать каждому частному человеку преимущества свободной жизни». — Дашкова слегка успокоилась и перестала ощущать себя ущемлённой от того, что она — не Екатерина.

«Мало свергнуть одного монарха и заменить его другим, — думала княгиня. — Какими бы благими намерениями не руководствовался новый самодержец, без твёрдых законов он останется деспотом. Надо подвигнуть государыню на реформы. Ободрить её, вселить мужество. А если она откажется, проявить твёрдость, даже жестокость. Понудить Екатерину исполнить обещания. От этого зависит благо Отечества».

Мерный плеск колеса мало-помалу успокоил Екатерину Романовну. Она поймала лошадь за повод, вставила ногу в стремя, ухватилась обеими руками за луку седла и взметнулась верхом. Теперь княгиня прекрасно управлялась с конём. Императрице следовало бы ею гордиться. Но Като почему-то предпочитала грубое мужское общество просвещённой беседе с подругой.

Юная амазонка выехала из кустов акации на дорогу и опять присоединилась к войскам. Теперь она оказалась рядом с угрюмыми кирасирами. В этом полку служил её муж, и Екатерину Романовну многие знали в лицо. Поэтому крики «Ура!» были менее единодушными, а одному рядовому, завопившему: «Виват, государыня!» — товарищи со смехом нахлобучили на нос кивер. Лицо княгини стало скучным. Она поискала глазами знакомых, но все они были невысоких чинов, и Дашкова сочла ниже своего достоинства обращать на них внимание. Екатерина Романовна оглянулась через плечо и увидела далеко позади императрицу, окружённую плотным кольцом конногвардейского эскорта.

Там шёл жаркий спор, кому вести разделившиеся эскадроны. Алексей Орлов, уже изрядно усталый, но раззадорившийся и азартно блестевший глазами, отстаивал право первым ворваться в Петергоф и разгромить засевших там голштинцев. Гетман Кирилл Григорьевич, вальяжно развалясь в седле, как в кресле, лениво возражал. Ему нужна была львиная доля в сегодняшнем предприятии, и с негромким рыком, похожим на сытое урчание, он требовал своего.

Оправившийся от ареста Пётр Пассек страстно желал расквитаться с обидчиками и умолял государыню разрешить кавалерийский бросок на Ораниенбаум. Он боялся, что ему откажут и от этого поминутно бледнел.

Потёмкин молчал. Видя, что и без него полно охотников вязать лавры снопами, он предпочёл придержать коня и чуть поотстать от императрицы. Сама Екатерина, отлично помнившая, в чьей голове явилась мысль разом захватить обе резиденции, время от времени оглядывалась через плечо и ловила взгляд Грица. Он не казался ей ни раздражённым, ни обиженным. Это ставило Като в тупик, пока она не догадалась, что для него главная честь и главная награда — ехать рядом с ней. «Как он, должно быть, извёлся в Кронштадте, — запоздало прозрела женщина. — Ничего, господин вахмистр, я вас больше от себя не отпущу».

— Хорошо, — вслух сказала она. — Алексис, вы возьмёте два эскадрона и, опережая нас, на рысях пойдёте к Петергофу. Однако дайте мне слово: если сопротивление будет серьёзным, вы отступите и подождёте подхода основных сил.

Счастливый Алехан поклонился ей в знак согласия.

— Ну-с, господин арестант, — Екатерина повернулась к Пассеку. — Берите и вы свои два эскадрона и без вестей о взятии Ораниенбаума не возвращайтесь.

Пассек отсалютовал ей хлыстом. Като могла быть уверена, он не спустит сторонникам государя недавней обиды. Мрачный и осторожный Пётр Богданович никогда не забывал нанесённых ему оскорблений. Ночь на двадцать восьмое началась для него плохо. В ночь на двадцать девятое он намеревался наверстать упущенное. Тридцать часов назад четверо преображенцев из личной роты государя (их считали ненадёжными и агитации среди них не вели) вломились на квартиру к капитану Челищеву, где Пассек вёл игру в карты, и повязали Петра на месте. По чести сказать, в тот вечер ему не везло — он проигрался пять раз к ряду — и своевременный арест спас Пассека от необходимости платить долг чести. Но верные бульдоги императора обошлись с ним грубо: при задержании били и даже отвешивали ему, дворянину, пинки под зад. А когда привезли в полковую караулку, втолкнули в дверь так неловко, что он с размаху ударился головой о стену.

Конечно, его могли допросить с пристрастием, даже вздёрнуть на дыбу. Могли, презрев благородное происхождение, пустить в дело кнут. Разорванная губа и подбитый глаз служили доказательством серьёзных намерений правительства. Пётр уже приготовился положить живот за други своя. В караульной избе с арестанта сорвали мундир, распластали на узкой, похожей на козлы, скамье и для порядку прошлись разок по спине розгами, которые кисли здесь же, у стены, в чанах с рассолом.

В первую минуту экзекуции Пассек вцепился зубами в руку, чтоб, не дай бог, не выказать позорной слабости. Рождённый в кружевах и даже в детстве не поротый отцом, он болезненно перенёс унижение. На тыльной стороне ладони у него остался глубокий след от зубов. С годами полумесяц товарищеской верности почти изгладится. Но дамы, которых Пассек в жизни перевидает немало, будут любить целовать его именно в этот шрам.

Сейчас, покачиваясь в седле по дороге на Ораниенбаум, Пётр Богданович понимал, что допрос мог бы оказаться и гораздо строже. Собственно, никакого допроса ещё не было. Его просто привели в чувства, наглядно показав, что в тюрьме церемониться не станут. А потом дежурные заперли арестанта в карцер и пошли играть в карты, даже не выставив караула.

Между тем весть об аресте одного из заговорщиков живо разнеслась по полку, где каждый мнил себя соучастником Пассека, и солдаты предприняли попытку освободить товарища. Двое из них выломали окно и открыли перед Петром путь к бегству. И тут арестант повёл себя с несвойственной гвардейской молодёжи мудростью. Он отказался покинуть карцер, справедливо решив, что его бегство только ещё больше насторожит правительство и, быть может, подтолкнёт легкомысленного императора к действиям. Пока же августейший именинник не проявлял особого беспокойства. Это был как раз тот случай, когда промедление смерти подобно. И теперь смерть, упустив одну жертву, бежала по следу самого государя. Она приняла облик его недавнего пленника и поторапливала коня по вытоптанной просёлочной дороге, срезая добрых полторы версты до резиденции.

После четырёхчасового пешего марша государыня отдала распоряжение сделать привал в Красном Кабаке. Это место принадлежало княгине Дашковой, но господский дом, строительство которого началось в прошлом году, ещё не был готов. А потому разместиться пришлось в бойком придорожном трактире, куда вошла императрица со свитой и часть офицеров.

Солдаты и многочисленные толпы горожан, из любопытства сопровождавшие гвардию в походе, встали лагерем на поле и в редком сосняке поблизости. Предполагалось, что после утомительного дня люди, валившиеся с ног от усталости, сразу заснут. Не тут-то было. От возбуждения спать никто не мог. Гвардейцы вперемешку с зеваками сбивались в кучи у костров. Горожане доставали из корзин еду, прихваченную дома, кое-что нашлось и в трактире, и вели бесконечные разговоры о том, чему сегодня стали свидетелями. Каждый хотел говорить, у каждого было своё приключение, которое он непременно мечтал поведать соседу. Иные перебивали друг друга, иные терпеливо ждали очереди и, не дождавшись её, переходили к другому костру.

В бесконечных сумерках белой ночи их огни казались малиновыми точками. Из окна кабака было видно, как они мерцают сквозь туман. Кроме общего зала трактир имел только одну комнату, где стояла хозяйская кровать. Бросив на неё плащ, императрица опустилась без сил и похлопала рядом с собой рукой.

— Ложитесь, Катенька. Нам надо отдохнуть.

Но Дашкова желала убедиться в безопасности подруги. Она подошла к двери и слегка приоткрыла её. Так и есть, эти простофили даже не выставили караула у спальни Её Величества! Екатерина Романовна выскользнула в зал и устроила разгильдяям-офицерам взбучку. На неё поглядели как на сумасшедшую, однако спорить не стали. Зачем? Ещё разбудит императрицу.

Когда Дашкова вернулась в комнату, Като смотрела на неё тёмными глазами, которые от глубоких теней казались ещё больше.

— Вы мой маленький храбрый часовой, — сказала она. — Идите сюда. Вы слишком переживаете происходящее. Расслабьтесь.

— Но, Ваше Величество, — опешила княгиня, — на наших глазах совершается событие, величайшее со времён Петра. Как же я могу спокойно спать?

— И тем не менее, — Екатерина улыбнулась. — Величайшим из людей потребны еда и отдых. В этой дыре есть кровать. Надеюсь, найдётся и молоко с хлебом.

Императрица постучала кулаком по деревянной стене. Из соседней комнаты тотчас явился Орлов и, выслушав её распоряжение на счёт «чего-нибудь съестного», немедля удалился. Через несколько минут он вернулся, таща за шиворот трактирщика, а тот в свою очередь нёс поднос с ржаным кругляшом и глиняной крынкой молока. «Не изволите гневаться, — повторял он. — Чем бог послал!» Екатерина милостивым жестом отпустила его, мол, ступай, братец, никто не гневается. А Гришану указала на колченогий стул у кровати, что крайне не понравилось Дашковой. Та приподнялась на локтях и прокурорским взглядом уставилась на парочку, которая совсем по-домашнему устроилась бок о бок и преломила хлеб.

— Катюша, присоединяйтесь, — поманила императрица подругу. — Вы голодны, я вижу.

Дашкова не посмела отказаться. Взяла кусок хлеба, по-свойски отломленный ей Гришаном, и осторожно обмакнула его в молоко. Оно было парным, только что из-под коровы, и невыносимо воняло хлевом. Княгиня подержала его во рту и поняла, что не сможет проглотить. Поскольку государыня и Орлов больше не обращали на неё внимания, Дашкова потихоньку выскользнула из комнаты на улицу.

Её поражало спокойствие Екатерины, даже беспечность, с которой та переживала самую, быть может, блестящую страницу своей жизни. Сердце молодой амазонки жаждало римского триумфа и римских же гражданских страстей — игры на театре патриотических добродетелей. Это было нелегко с такими мужланами, как Орловы. Но оказалось, и её подруга решительно не годилась на роль Камиллы, предводительницы вольсков. В момент наивысшего взлёта своей судьбы она рассуждала о булочках с маслом!

Молодая дама даже не желала думать, какие отношения связывают императрицу с Орловым. Хотя, конечно, в глубине души догадывалась и негодовала на Като за трагическое несоответствие роли.

Когда Екатерина Романовна вернулась в комнату, Като глубоко спала. Или делала вид, что спит, избегая долгих разговоров. Это тоже задело Дашкову. Она-то надеялась, что едва подруги останутся наедине, как примутся обсуждать планы неотложных государственных преобразований. Вместо этого Екатерина лежала тихо и покойно, она разоспалась и на младенческой коже щёк маковым цветом алел румянец. Като была такой желанной и такой близкой в этот момент, что княгиня испытала мгновенную потребность поцеловать подругу прямо в эту раскрасневшуюся щёку. Но немедленно устыдилась своего порыва и, опустившись перед кроватью на колени, стала орошать свесившуюся ладонь императрицы слезами.

— Боже мой, княгиня, да уймитесь же! — взмолилась Като. — Я понимаю, дитя моё, вы устали и переволновались. Но дайте же и мне покой!

— Ваше Величество сердится на меня за невольное проявление чувств, — пролепетала Дашкова. — Но уверяю вас, они чисты, как эти слёзы. Я готова умереть за вас, и если вам понадобится грудь вернейшей из ваших сторонниц, чтоб подставить её под удар предательского кинжала, то вот она! — С этими словами Екатерина Романовна порывисто потянула за ворот рубашки. — Умоляю, примите мою жертву.

— У вас красивая грудь, княгиня, — сухо сказала императрица, будничностью тона возвращая подругу на землю. — Но я менее всего подхожу на роль Сафо.

Тонкий захлебывающийся звук трубы пролетел над плацем и стих, словно горнист раздумал играть сбор. Этот тревожный сигнал заставил сержанта Шванвича выглянуть в окно казармы и с неудовольствием окинуть глазом пустынную площадь.

В Ораниенбауме было всё, как любил Пётр: никаких клумб и изящно подстриженных кустарников. Гранит булыжника, размеченный жёлтой краской для разводов и экзерциций. Лишь у полукруглого крыльца, как уступка барочным вкусам тётки Эльзы, две пирамидальные жимолости да два шара лавра, а между ними узкие полоски цветников с красными, как кровь, гиацинтами.

На крыльце стояли адъютант Сиверс и горнист из первой роты Ганс Клюнке. Лица у обоих были растерянные. Сиверс что-то требовал. Горнист разводил руками: мол, не могу играть тревогу без приказа императора, сам запретил.

— Ну так играй побудку! Сбор! Построение! — раздражённо закричал адъютант. — Что-нибудь! Остолоп, ей-богу!

Клюнке вновь приложил трубу к губам. На этот раз звук из неё вышел, словно поперхнувшись, с длинным неприятным треском, похожим на бурчание живота или ещё менее почтенный выхлоп газов.

Шванвич почесал в затылке, взял со стула у кровати ремень, одёрнул мундир и пошёл на улицу справиться, что стряслось. В честь именин императора он получил отпуск на трое суток и намеревался съездить в столицу навестить семью. За годы жизни в Петербурге Шванвич не обрусел ни на йоту, хотя крестился в православии и носил русское имя Александр Мартынович. Он женился на шведке-лютеранке и сыну пока позволял посещать кирху на Васильевском острове. Пойдёт служить, сам выберет, что ему лучше, а пока пусть останется в вере предков. При нынешнем-то государе православных не слишком жалуют. Может, он, Шванвич, и поторопился со сменой исповедания. А всё отец: считал, что с такой крёстной матерью, как Елизавета Петровна, его сын быстро пойдёт в гору. Какой там! Мало ли солдатских детей крестила эта толстомясая молочница?

Впрочем, здесь, в голштинском полку, Шванвича приветили, и он делал успешную карьеру. Вчера капрал, сегодня он носил уже сержантские нашивки. Государь его весьма отличал. Огромного роста и невероятной силы швед казался Петру воплощением истинного германца: солдат, завоеватель, повелитель. Императора так восхищал этот образ, что он на каждом смотру ставил Шванвича в пример другим и даже приглашал на пирушки в «узком кругу». Низкое происхождение сержанта его не смущало. Пётр пивал и с лакеями.

Нет, положительно, сейчас Александру Мартыновичу шла карта в руки. Сегодня он собирался вручить жене серебряный подсвечник и две десертные позолоченные ложечки, потихоньку вынесенные им с одной из таких вечеринок. Его сын вырастет в обеспеченной семье. Будущее рисовалось Шванвичу хоть и не безоблачным, но по крайней мере сытым и с мало-мальской надеждой выбиться в люди.

Вразвалочку пройдя по плацу и всем видом демонстрируя, что сегодня он не на службе, сержант приблизился к Сиверсу.

— Какие новости? — лениво осведомился он.

— Какие новости?! Какие новости?! — почему-то заорал адъютант. — Вы тут спите, а императрица сбежала! Вчера утром! Через окно! Государь приехал, а её нет как нет! Её теперь разъезды по всем дорогам ищут!

Шванвича разобрал смех.

— Нашли кого искать, — фыркнул он. — Разве государю не всё равно? Он же собирался с ней развестись. Лизка Воронцова небось на месте.

— Дурень, — не выдержал Сиверс. — Все вы тут дураки! Она улизнула в Петербург, поднимать мятеж. Весь город набит её сторонниками, как форшмак чесноком. Эти русские не хотят видеть Питера Ульриха своим царём. И никогда не хотели! И нас здесь не хотят! Нас полторы тысячи, а гвардейцев в городе до тридцати. Нас разорвут! Будут из спины ремни резать! Жиром сапоги смазывать! Ты разве не знаешь этих свиней?

— Я-то знаю, — задумчиво протянул Мартыныч. — Твоя правда, да только ведь и государь может податься в Кронштадт. Оттуда на корабле к армии. Она ещё не вся выведена из Пруссии. Там Фридрих ему поможет. Да и столица — не вся Россия. Если Питер Ульрих доберётся до Москвы и тамошнее дворянство изъявит ему верность, то мятеж на севере не будет стоить и кошачьего чиха.

— Но пока-то мы здесь! — Сиверс уже сорвал голос и продолжал возмущаться не так яростно. — Да и что ты мне толкуешь? Меня прислали с приказом собрать полк, двигаться в Петергоф и занять позиции в зверинце. Это единственное укреплённое место...

Шванвич опять расхохотался.

— Вот вас там всех и перестреляют, как диких зверей.

— Вас? — не понял адъютант. — А ты разве не пойдёшь с нами?

— У меня трёхдневный отпуск. — Швед пожевал травинку и сплюнул.

— Какой отпуск? — не поверил своим ушам Сиверс. — В городе переворот, мы солдаты.

— Наёмные, — уточнил Мартыныч. — Значит, имеем право и на отпуск, и на жалованье, в отличие от рекрут. А где оно, наше жалование? За два месяца не плачено.

— Ты с ума сошёл, — поразился адъютант. — Ты что же, вот так просто возьмёшь и поедешь в город к семье?

— Нет, — Шванвич потянулся. — В город я, пожалуй, не поеду. Там сейчас иностранцам небезопасно. Останусь здесь. И вам советую. Что наши полторы тысячи против гвардии? Плевок в ведре с водой. А если вы окажите русским сопротивление, то они по злобе действительно могут обойтись с нами круто. Важно сразу же вступить в переговоры и предложить сдачу на условиях сохранения жизни и личной безопасности. Думаю, их офицеры сумеют удержать солдат от насилия.

— Но... но это предательство, — выдохнул адъютант. — Мы обязаны сохранять верность присяге. Наш несчастный император взывает к нам о помощи...

— А ты построй всех на плацу и спроси, что они выберут: моё предательство или твою верность? Повторяю: мы наёмники. Нам дела нет до бед хозяина. Есть деньги — воюем. Кончились — не рассчитывай на верность. Тем более, когда удача отвернулась.

Сиверс махнул рукой, всем видом показывая, что больше не желает говорить с сержантом. Поднятые сигналом трубы на плац уже спешили голштинцы. Они выстроились в каре перед дворцом, одёргивая мундиры и поправляя пояса. Речь адъютанта была короткой. В полку служили не только немцы, но и шведы, лифляндцы, выходцы из Курляндии и Польши. Не все хорошо понимали по-немецки. В рубленых, но сильных выражениях Сиверс рассказал им о случившемся и потребовал немедля подчиниться приказу.

На мгновение над площадью повисла тишина, а потом все заговорили разом. Одни, в основном природные голштинцы, требовали идти на помощь императору. Другие возражали, что не обязаны рисковать ради глупца, настроившего против себя русских и подставившего их, ни в чём не повинных иностранных наёмников, под удар.

Как и предполагал Шванвич, немного нашлось охотников идти в Петергоф и защищать зверинец. В самом выборе этой позиции для большинства было что-то оскорбительное. «Русские затравят нас, как медведей, — возмущались они. — Нам следовало бы поспешить на выручку к своим семьям в Петербург...» Но и на это решились немногие.

Когда Шванвич наблюдал, как две роты голштинцев, составившиеся из наиболее верных и отчаянных сторонников Петра, покидают Ораниенбаум, он насвистывал под нос арию из комической оперы «Нанетта, или Торжество слепого случая»:

Ах, напрасно, ах, напрасно

Я венчаться собралась!

Сам он не собирался ни в резиденцию, ни в город. Если с его Мартой, женщиной скаредной и рано увядшей, случится недоброе, то муж вряд ли будет долго жалеть. Что же до сына, то русские обычно жалостливы к детям и не задавят «волчонка». Собственная шкура беспокоила Шванвича куда больше. У него было немало знакомцев в гвардии, и он рассчитывал первым вступить в переговоры с кем-то из офицеров, когда части мятежников займут Ораниенбаум. Сейчас его интересовал другой вопрос: в резиденции паника, дворец почти пуст. Если он пройдётся по комнатам в поисках законной добычи мародёра, никто даже не обратит на это внимания. Мундир послужит ему лучшей защитой.

Пока дураки решают, спешить ли на помощь к императору, умные люди делают состояние. И речь должна идти уже не о подсвечниках...

Александр Мартынович преспокойно обогнул дворец и вошёл в него не через парадный вход, а со стороны караулки, что, естественно, не вызвало ни малейших подозрений. Потом он миновал узкий коридор, отделявший помещение для дежурных офицеров отличных покоев императорской четы. Спальня государя его не привлекала, там у Петра Фёдоровича всё было по-солдатски. Даже с роскошной елизаветинской кровати он приказал снять пуховики и почивал на голых досках, покрытых шинельным сукном. Комната императрицы тоже не могла похвастаться роскошью убранства. Её Величество отличалась бюргерским практицизмом и не чувствовала себя по-домашнему среди хрусталя и позолоченной бронзы.

Зато покои, отведённые фаворитке Воронцовой, соединяли тонкий парижский шик с самыми варварскими представлениями о богатстве. Именно там Шванвич намеревался найти немало ценных безделушек, а может быть, и спрятанные драгоценности графини. Пётр дарил ей много и без разбору. Случалось, насыпал в стакан жемчуга и на ложке протягивал дамам. Та, что решалась проглотить белый шарик, получала его в подарок. В этом жесте было заключено грубое бесстыдство императора. Воронцова глотала всегда, и из полученных ею жемчугов уже получились тяжёлое колье, серьги и диадема о двадцати камнях. Все они, прежде чем украсить чело возлюбленной государя, побывали у неё в толстой кишке и вышли через задний проход. Это особенно забавляло Петра, и он беспрестанно рассказывал о сём конфузе, а Лизка хохотала, не считая себе за бесчестье.

Шванвич тоже не почёл бы бесчестьем похитить камни подобной судьбы. Ведь украшения, созданные из них знаменитым Позье, считались шедеврами ювелирного искусства. Но на столе Елизаветы швед нашёл лишь две алмазные булавки в виде бантов да гранатовую бутоньерку. И то хлеб, решил Мартыныч. Он без церемоний вскрыл ножом ящики итальянского комода, каждый из которых исполнял свою мелодию. В двух нижних лежало бельё. Шёлковое, лионское, с дорогим золотистым кружевом павлиний глаз. Если б была возможность вынести отсюда увесистый тюк, то коллекция ночных сорочек императорской пассии стоила не дешевле диадемы.

Дальше шли ленты, гребни, сетки для волос. Склянки с тяжёлыми пряными ароматами. Нюхательные соли от мигрени. И вот наконец глазам взломщика открылась индийская шкатулка чёрного дерева с инкрустацией из слоновой кости. Замок, естественно, не поддавался. Пришлось попотеть, прежде чем Александр Мартынович справился с ним. Нож был отброшен, в ход пошла кочерга. Каково же было разочарование вора, когда внутри обнаружились не перстни и ожерелья, а какие-то плотные, желтоватые листы, исписанные по-русски. Возможно, эти вещи имели для владельцев какую-то ценность, но для него были абсолютно бесполезны. Шванвич бросил бумаги на пол и продолжал рыться в ящиках, пока не набил карманы порядочным числом «безделушек», тысячи так на три.

Эти находки утешили душу алчного шведа. Если ему удастся благополучно вынести их из дворца, спрятать, а потом сбыть, его военная карьера будет окончена. Шванвичу уже никогда не придётся вскакивать на рассвете со звуком трубы, исполнять чужие приказы, чертыхаться при каждой недоплате жалованья и выслушивать попрёки жены. Пожалуй, с такими деньгами он сможет позволить себе совсем другую жену... Но главное — он купит что-нибудь доходное. Возможно, стекольный завод в Стрельне. Возможно, пару купеческих кораблей для перевозки парусины в Англию. А может статься, дорогую ресторацию на Невском — с несколькими отдельными залами и меблированными комнатами в верхних этажах, которые будут гостиницей для богатых иностранцев.

Швед так размечтался, что только сигнал горна вернул его к реальности. Он поспешно запихнул награбленное в карманы, ссыпал мелочь в раструбы сапог и подбежал к окну. В резиденцию вступали конногвардейские эскадроны. Они быстро заняли плац. Голштинцы, как и следовало ожидать, не оказали никакого сопротивления. Солдаты в синих мундирах толпами сдавались победителям, не сделавшим ни единого выстрела.

Шванвич запаниковал. Путь отступления через караулку оказался отрезан. Выбраться из дворца по одному из чёрных ходов и сразу попасть в сад казалось несложным. Но перейти из личных покоев государя в служебные помещения можно было, только миновав парадную лестницу, а на ней уже толкались конногвардейцы.

Мартыныч заметался, ища спасения в просторной гардеробной Воронцовой. Оттуда выскользнул в будуар, нашёл дверь на чёрную деревянную лестницу, соединявшую крошечную столовую фаворитки прямо с буфетной — дама любила покушать, — и наконец очутился на кухне, среди печей и медных кастрюль внушительного размера. Здесь не было ни поваров, ни кофешенков, распоряжавшихся подготовкой императорской трапезы. Остались недочищенные рыбины на столах, белужий бок, пучки зелени, рыжие головки твёрдых пражских сыров, на доске остро благоухал мелко порубленный чеснок.

Приоткрытая дверь вела сразу в небольшой дворик, где на плетне совсем по-деревенски сушились горшки. Александр Мартынович непременно выбрался бы отсюда, если б несколько конногвардейских солдат, оголодавших за дорогу, не отправились бы на кухню искать съестное и выпивку. Они наткнулись на Шванвича случайно и тут же повязали его, полагая, что этот голштинец, тайком выбирающийся из дому, не кто иной, как императорский шпион. При аресте «злодея» обыскали, вытряхнули на грязный кухонный стол содержимое его карманов, сапог и обшлагов мундира. Весьма подивились количеству награбленного и, решив, что перед ними вор, послали одного из товарищей за командиром.

Пассек явился не один, а в компании гетмана Разумовского. Как оказалось, тот почитал для себя зазорным не принять участия в охоте на императора и нагнал эскадроны у самого Ораниенбаума.

— Э-э, да ты, брат, ворюга! — беззлобно рассмеялся Кирилл Григорьевич. — Сколько золотишка натащил! А знаешь, что в старину за такие проделки руки рубили?

Шванвич не знал, но мог предположить.

— Дай теперь тебя никто по головке не погладит. Разве что по лбу калёными клещами. Выжгут тебе слово «вор» на челе и на щеках, век бриться не будешь. И потопаешь в кандалах до Кеми. Во как.

Александр Мартынович всё ещё не верил, что столь блестяще начавшееся предприятие закончилось трагически. Он повалился гетману в ноги, стал молить о снисхождении, ссылаться на неуплату жалованья и якобы голодающую жену с младенцами.

— Ври, ври, — оборвал его Разумовский. — Это вам-то, голштинцам, не платят? На два месяца задержали деньги, и вы уже отказываетесь защищать своего же государя? Такого же Ганса, как вы? Дрянь-люди.

Он смачно и простонародно харкнул на пол. Иногда Кирилл Григорьевич к месту вспоминал, что родился простым свинопасом.

Пассек тем временем молчал и мрачно рассматривал груду золотых побрякушек на столе.

— Возможно, это принадлежит Её Величеству, — наконец сказал он. — Надобно вернуть в царицыну опочивальню, а у двери выставить охрану. — С этими словами он вытряхнул на пол лук из корзины, сгрёб в неё награбленное и, сделав знак двум конногвардейцам следовать за собой, двинулся по чёрной лестнице в жилые покои.

Шванвич и Разумовский остались наедине. Гетман, конечно, был мужчина крепкий и, по всему видно, не слабый в драке. Но против такого испытанного бойца, как Мартыныч, не тянул. Гроза и гордость питерских кабаков уложил бы хохла одним рассчитанным ударом в ухо и дал бы деру через вожделенную дверь во двор. Но, как назло, возле неё тёрся с десяток конногвардейцев, которых притягивало волшебное слово «кухня», как блестящая пуговица притягивает ворон. От разграбления славных ораниенбаумских погребов их удерживало только присутствие гетмана.

Однако в помещении Разумовский и Шванвич были с глазу на глаз.

— А что, братец, не хочешь на каторгу? — Кирилл Григорьевич зачерпнул из стоявшего на подоконнике лукошка жареных семечек и, немало не смущаясь, начал лущить их, сплёвывая на пол. — Прямо жаль такого силача, как ты, гробить. Экие у тебя ручищи, грабли, а не ручищи. Скажи-ка, болезный, а ты ими быку голову не сворачивал?

— Случалось, — мрачно пробасил швед. — Не с тверёзых глаз, конечно, и не племенному. Так, деревенского завалил.

— Ай, ай, ай, какая силища! — зацокал языком гетман, продолжая хитро оглядывать Шванвича. — А, например, случалось ли тебе не быку шею сворачивать, а какой скотине похлипче? Двуногой?

— Курице, что ли? — Александр Мартынович был смышлён и с первой минуты догадался, куда клонит собеседник.

— И кухарка курице голову рубит, — Кирилл Григорьевич стряхнул шелуху с колен. — Думаю, ты меня отлично понял.

— Поняла девка, что замуж зовут, а наутро повесилась, — отвечал Шванвич. — Вы скажите толком, чего вам надобно, а уж мы расстараемся.

— Ты уж постарайся, братец, — бросил гетман. — Для себя ведь, не для дяди. Ты мне заломаешь одного бычка-переростка, а я сумею тебя от суда-следствия избавить и сыскать тебе доходную службу у себя на Украине в Глухове. Будешь жить, вишни горстями жрать, а о сегодняшнем происшествии помалкивать. Не то ждёт тебя, сокол, Сибирь-матушка, рудник-батюшка. Бессрочная каторга.

Шванвич почесал затылок.

— А какая служба?

— Интендантская, — живо откликнулся Разумовский.

«Что-то уж больно мягко стелет, — подумал швед. — Кого бы это ему понадобилось уходить?»

Гетман продолжал улыбаться, но взгляд его оставался цепким и колючим.

— Ну так как?

— Согласен. Отчего нет? — пожал саженными плечами Мартыныч. — Назовите скотину свою двуногую.

— Э нет, братец, — хмыкнул Кирилл Григорьевич. — Это тебе скажут, когда следует. А пока помни: сделаешь — молодец. Сплохуешь — пеняй на себя. Сгною.

Шванвич кивнул: умно, да только что ему теперь-то делать?

— Сейчас тебя, как и всех голштинцев, уведут в крепость Петерштадт и посадят там под арест, — отозвался гетман, угадав мысли собеседника. — Там ты останешься до тех пор, пока за тобой, лично за тобой, не приедут и не заберут. А по окончании нашего дела вновь вернут на прежнее место и освободят только вместе с остальными товарищами. Так будет надёжнее. Никто на тебя не подумает. Больше недели вы всё равно не просидите под замком. Государыня милостива, у неё уже сейчас заготовлен манифест о прощении.

«Вдвойне умно, — согласился Шванвич. У него вырисовывалось неплохое алиби. — Сидел в крепости, значит — непричастен».

— Я всё сделаю так, как приказывает ваша светлость, — швед поклонился. — Мне, в сущности, всё равно кого. В драках всякое бывало. Только уж и вы не забудьте своих слов. У меня ведь жена, сын. Не хочу я для них арестантского дома.

Когда надо, Александр Мартынович умел слёзно вспоминать о семье. Но его излияния слабо волновали гетмана. Тот встал и сделал толпившимся у двери гвардейцам знак.

— Забирайте эту голштинскую сволочь и к остальным, — лениво бросил он.

На улице Шванвич увидел ряды своих пленных товарищей, которых довольно грубо — с пинками и насмешками — гнали от дворца через парк на луг, где возвышалась игрушечная крепость. Голштинцы так часто штурмовали её невысокие бастионы, знали каждый клочок земли, каждое мало-мальски важное укрепление. Им никогда не приходило в голову, что эта потешная цитадель в один прекрасный день станет для них тюрьмой.

Многие плакали, спрашивали друг друга, что с ними теперь будет, боялись мести русских. Шванвич и не подумал ободрить товарищей известием, что новая царица уже подписала манифесте помиловании. Зачем? Услышат, станут спрашивать, откуда он знает. Начнут подозревать. А для дела, на которое подталкивал его Разумовский, это лишнее.

Глава 7

ОТРЕЧЕНИЕ

На исходе белой ночи, когда двадцать восьмое уже перетекло в двадцать девятое, а большинство участников похода этого даже не заметило, отряд Алексея Орлова достиг Петергофа.

Алехану не верилось, что сутки назад он уже проделал этот путь. Двадцать четыре часа отделяли его от первого приезда, когда он, как тать, крался через сумеречный парк, и статуи предупреждали его об опасности. С тех пор произошло так много событий, что Орлову казалось, будто миновал год, а он сам состарился от пережитого страха, восторга и усталости.

Сейчас Алексей приближался к резиденции победителем. И хотя главная победа — поимка императора — была ещё не одержана, Орлов предчувствовал триумф. К его удивлению, парк был пуст. Перепуганные служители попрятались, садовники побросали свои инструменты прямо на клумбы, с одного из недостриженных кустов-пирамид свисал секатор на длинной ручке.

«Нас боятся! — рассмеялся Алексей. — Значит — уважают». На душе у него было легко и весело, хмельная удаль хлестала через край. «Эй вы, дурачье, встречайте новых хозяев!»

Его отряд на всём скаку вылетел к зверинцу. За пустыми фазаньими клетками — птиц в это время отпускали погулять по саду — Алехан заметил слабое движение и угадал синие мундиры. Раздался одинокий выстрел. Потом ещё пара. С головы Орлова сбили треуголку. Одного конногвардейца ранили в руку. Лошади шарахнулись от звука и заплясали на месте.

— Вперёд! — Алексей выхватил саблю. — За Её Императорское Величество! Покажем голштинской сволочи! — Он добавил ещё несколько крепких слов, но они потонули в дружном крике «Ура!!!».

Всадники, как на экзерциции, стали перескакивать низкие ограды вольеров. Поднялись лисье тявканье, птичий гвалт и топот мелкой живности, прыскавшей в разные стороны из-под лошадиных копыт.

Алехану ещё никогда не приходилось вести бой на такой пересечённой местности. Впрочем, ему вообще никогда не приходилось вести бой. Чувство опасности пьянило, а лёгкая победа над горсткой насмерть перепуганных голштинцев мигом вскружила голову. По его приказу гвардейцы отобрали у поверженных врагов ружья и тут же изломали их ударами о клетки. Этот акт вандализма показывал, насколько победители раздражены даже малейшим сопротивлением. К счастью, обошлось без смертоубийств.

Голштинцев тумаками согнали в центр зверинца, где Алехан, восседая на жеребце — истинном великане под стать хозяину, — обратился к ним, как какой-нибудь римский триумфатор.

— Где ваш государь, сукины дети? Говорите, ни то прикажу всех перестрелять.

Ничего подобного он делать, конечно, не собирался. Но ему был приятен страх врагов. Нравилось чувство власти. Наслаждение доставляла сама мысль, что он может карать и миловать. Отныне так будет всегда.

Из сбивчивого рассказа голштинцев выяснилось, что государь Пётр Фёдорович опять показал себя с лучшей стороны. Сначала затребовал к себе в Петергоф подкрепление из Ораниенбаума, а когда весьма поредевший из-за дезертирства полк всё-таки притопал в главную резиденцию, обнаружилось, что император позабыл о них и уже отбыл в Кронштадт спасаться бегством. О его дальнейшей судьбе вконец измученный адъютант Сиверс ничего не знал.

— Нас бросили, — повторял он. — Мы никому не нужны.

— Это ты сумел собрать остатки верных присяге и привести сюда? — милостиво осведомился Алехан. Он уже чуток охолонул от первого приступа гнева и простил голштинцам сбитую треуголку. — Составь отдельный список тех, кто пришёл с тобой, и себя впиши первым. Государыня умеет ценить ревность и мужество. Мы с тобой всего-навсего солдаты и не должны после драки пенять друг другу.

Ах, как приятно было предстать сильным и милосердным, знающим толк в рыцарских добродетелях... Адъютант Сиверс хотел было бросить в самодовольное лицо победителя, что он-то де и правда солдат, помнит свой долг, а вот ты, свинья, настоящий нарушитель присяги, но раздумал. И не только потому, что побоялся разгневать Алехана. Просто у них разный долг, и не вина этого русского Голиафа, что для значительной части его соотечественников сохранение верности императору стало равносильно предательству самих себя — своей веры, страны, чести... Не Сиверсу их судить.

Судьба государя оставалась неизвестной. Алексей приказал сопровождавшим его офицерам осмотреть все павильоны и малые дворцы. А сам направился в Большой. Там в диванной он нашёл изнывающих от волнения дам и от повисшей у него на шее графини Брюс узнал о злополучном путешествии Петра в Кронштадт.

— Где же он теперь? — изумился Орлов. — Неужели снова подался в малую резиденцию? Повезло же Пассеку! — от досады Алехан готов был выругаться.

Однако честь арестовать государя не выпала никому. Пётр сдался сам. Охотничьи угодья Ораниенбаума весьма обширны и небольшой павильон, где он провёл ночь, далеко отстоял от дворца. Наутро император послал Гудовича на разведку. Тот возвратился с неутешительными вестями — малая резиденция занята мятежниками. Это событие окончательно добило Петра. Его скрутил такой пароксизм желудочных колик, что несчастный два часа пролежал пластом, а потом, превозмогая боль, слабым голосом потребовал к себе генерала Измайлова и умолял его ехать в Петербург парламентёром.

— Обещайте ей всё, — шептал император, — власть, корону, моё отречение в пользу Павла. Скажите, что я её нижайший слуга и первый из подданных. Пусть только позволит мне убраться на родину и, клянусь, я ни словом не напомню ей о себе.

Измайлов не без тайной радости принял роль посредника и поспешил в столицу, но на полдороге, при самом въезде в Петергоф, его остановил патруль и препроводил к государыне.

Екатерина выглядела усталой. За прошедшую ночь ей довелось спать два часа, а стараниями Дашковой этот срок ещё сократился. Императрица выслушала генерала настороженно.

— Ступайте и скажите моему мужу, чтоб не выставлял никаких требований. Ему гарантируют безопасность и все мыслимые удобства, в том случае если он незамедлительно прибудет сюда и подпишет необходимые бумаги.

Сегодня Екатерина не была склонна к поиску компромиссов. Полумеры её не устраивали. Она уже чувствовала себя хозяйкой положения и дала окружающим понять, что считает какие-либо переговоры излишними.

— Григорий Григорьевич, — обратилась она к фавориту, — возьмите надёжный эскорт, поезжайте с генералом Измайловым и привезите сюда государя. Если надо, гарантируйте ему любые преимущества. Обещайте, что мы исполним всё, что он пожелает, только доставьте его в целости и сохранности.

Орлов повиновался. Забрав тяжёлую золочёную карету покойной Елисавет Петровны, Гришан отправился к Ораниенбауму. Петра вынесли из охотничьего домика на руках. Государь страдал всю прошедшую ночь и нынешнее утро. Цвет его лица был иззелено-жёлтым, губы сухими и обветренными. Елизавета Воронцова порывалась поехать с ним. Она шла подле возлюбленного, держа его за руку, и беззвучно шептала слова утешения.

На минуту Орлову пришло в голову, что грех разлучать этих людей, и без того несчастных. Но представив огорчение Като, когда она увидит соперницу, привезённую вместе с императором, раздумал проявлять милосердие.

Петра уложили в экипаж, всадники с обнажёнными саблями поскакали по бокам от кареты. Чуть только она скрылась за поворотом, фаворитку и царского адъютанта Гудовича взяли под стражу.

— Вас препроводят в Петербург, в дом вашего дяди, — сказал Гришан Воронцовой, — и оставят там под караулом. Советую сидеть тихо и не напоминать государыне о своём существовании докучными просьбами. Вас, конечно, не забудут — для этого вы причинили Её Величеству слишком много неприятностей — но, может быть, простят. Императрица добросердечна.

Казалось, Елизавета не слышит его. Она продолжала крестить дорогу, на которой уже осела пыль.

С Гудовичем разговор был короче. Караульные просто отобрали у него оружие, связали руки за спиной и дали для порядка в ухо.

Орлов покинул охотничий домик последним и вскоре догнал эскорт. Император был в карете один. Вокруг скакали свои же преданные товарищи-гвардейцы. В последние два года Гришан так часто передавал им «материнские благословения» от Като, что был уверен: эти не выдадут. Орлова охватило муторное чувство. «Чего мы с ним церемонимся? Куда везём? Зачем? Всё равно никто не знает, куда его девать?»

По сторонам от кареты мелькали чахлые берёзки. Справа было болотце. Слева — глухой лес. «Навязать камень на шею да и спихнуть в овраг...» Гришан с трудом подавил властное желание решить дело сейчас же. Коротко и страшно. Так, чтоб потом нельзя было пойти на попятные. Разом обрезать все концы и — в воду. Чёрную. Болотную. Без дна.

Орлов провёл тыльной стороной ладони по лбу и отогнал от себя тяжкие мысли. Хоть и плохой человек, но всё ж человек — не собака. И у него, Гришана, душа всего одна. Удавил бы ирода собственными руками, да не поднимаются. И что Като собирается с ним делать?

Это был вопрос вопросов. Екатерина расхаживала по скрипучим половицам дубового кабинета Петра. Комната, похожая на корабельный кубрик, действовала на неё успокаивающе. Здесь всё было соразмерно, всё к месту. И медная сфера глобуса, тускло поблескивавшая жёлтыми боками, и картина Ван Эйка с видом Амстердама. Тут хорошо думалось, сюда Като сбежала от назойливой толпы придворных и запёрлась на ключ.

В окно Её Величество видела, как подкатила карета, как из неё вывели пошатывающегося Петра. Как тот поднял голову и скользнул взглядом по окнам второго этажа, из которых на него пялились сотни любопытных испуганных глаз.

Като отпрянула вглубь комнаты. Ей не хотелось встречаться с мужем. Как она выйдет к нему? Что скажет?

«Откуда эта робость? — одёрнула себя императрица. — Он во всём виноват!» Но почему-то сейчас виноватой чувствовала себя именно она. Подняла мятеж против законного государя, захватила его в плен, вымогает отречение...

Екатерина подошла к столу. На нём лежал черновик манифеста об отречении. В который раз пробегая его глазами, она находила всё новые и новые уязвимые места. Чего стоило, например, заявление о том, что Пётр отказывается от короны в пользу наследника Павла. Текст составил тайный советник Теплов, приближённый гетмана, его заместитель по Академии наук. Скользкий человек, ученик Феофана Прокоповича, вполне усвоивший иезуитские взгляды своего патрона. Ему Като не доверяла.

Именно Теплов в ночь на 28 июня спешно отпечатал в академической типографии манифест о восшествии на престол новой императрицы. Но опять же и там о её самодержавной власти не было сказано ни слова. Мол, «принимая бразды правления, выпавшие из рук... обязуюсь до совершеннолетия цесаревича Павла Петровича исполнять обязанности и хранить для него в нерушимости корону российскую...».

Все они хотели видеть её только регентшей. Между тем Павел ещё не провозглашён ни цесаревичем, ни наследником. Пётр не желал его признавать, и вот результат: ныне мальчик — никто — просто сын свергнутого монарха. До тех пор пока другой монарх не назовёт его своим преемником, Павел с точки зрения законодательства Петра Великого не имеет никаких прав.

Очень удобная лазейка для того, кто хочет протащить на престол своего кандидата. Благо их в России — пальцев на руках не хватит считать. Одно Брауншвейгское семейство чего стоит. А говорят ещё о каких-то детях Елисавет...

Като покусала гусиное перо, размашисто вычеркнула из манифеста фразу об отречении в пользу сына. Теперь получалось, что Пётр отрекается просто так — в пространство. Поправила ещё несколько мелочей, ставивших её в двусмысленное положение. Зачем вообще упоминать об Иване Антоновиче и обосновывать беспочвенность его притязаний? Только лишний раз напоминать Европе о существовании этого несчастного. Ещё менее к месту обязательство сделать гарантами отречения союзные России державы. К чему? Это наше внутреннее дело. И надзирать за нами мы никому не позволим.

Екатерина ещё раз прошлась по кабинету и опустилась в кресло. Всякий раз, когда она мысленно касалась судьбы бывшего императора, её охватывала робость. Като запрещала себе думать об этом, оттягивала решение сколько могла. Отпустить за границу? Небезопасно. Рано или поздно это выльется если не в интервенцию, то в дипломатический шантаж со стороны сильных европейских держав. Заточить в крепость — подать повод для бесчисленных придворных интриг и заговоров.

Но что же делать? Многие из её недальновидных сторонников преданно заглядывают в глаза, желая угадать в них безмолвный приказ. Тот же Алексис, тот же Пассек и даже добрая душа Гри-Гри нет-нет да и взглянет на неё искоса, мол, что же ты? Пора решать. Они вряд ли понимают, что такой шаг погубит всё дело. Сегодня она — спасительница Отечества, матушка. А завтра? Народ не потерпит государыню-мужеубийцу. Под тяжестью позора ей придётся отступить — передать трон сыну. Такой исход выгоден только Панину, желающему видеть на троне своего ученика. А этот ученик ещё и читать-то толком не выучился!

Екатерина поймала себя на том, что думает о сыне как о сопернике, перенося на него раздражение против интриганов-воспитателей. «Боже, надо отнять у них мальчика, держать его при себе, воспитывать самой...» Но на неё навалилось столько дел, столько мыслей. Она просто изнывала под их тяжестью.

Изрядно почеркав черновик, Екатерина велела его переписать и отдала Теплову.

— Вот мои мысли, Григорий Николаевич. Извольте испросить у императора подпись на этом варианте. Никакой другой я не приму.

Приближённый гетмана пробежал глазами бумагу.

— Ваше Величество, тут нет...

— Такова была моя воля, — резко оборвала его императрица, — и если я найду в опробованном государем документе какие-то добавления и исправления по сравнению с этим, мы будем переписывать отречение снова и снова.

На лице Теплова застыло удивление. Он не ожидал от молодой императрицы такого упрямства.

— Кстати, Григорий Николаевич, — сладким голосом добавила Екатерина, — мне показалось, что отпечатанные вами манифесты о моём восшествии как будто припоздали?

Смущённый чиновник пустился в объяснения, что-де наборщики не успели к сроку, слишком хоронились и боялись громко стучать свинцовым шрифтом о доски... Но императрица не стала слушать дальше, милостиво махнула рукой и отпустила из кабинета.

Большое дело показать подчинённым, что ты помнишь не только их заслуги, но и промахи, однако закрываешь глаза до тех пор, пока тебе верно служат.

Като не собиралась встречаться с супругом и присутствовать при отречении. Доверенных лиц будет достаточно. А ей нужен только документ. Страшная трусиха — она боялась сцен, упрёков, слёз... Вид его унижения не доставил бы ей удовольствия. Только уронил бы в собственных глазах.

Как потом рассказывал гетман Разумовский — он-то не отказал себе в удовольствии поглумиться над поверженным врагом — император был тих и безволен, как ребёнок. Подписал сразу, не читая, и лишь просил разрешения нацарапать ей записку.

Этот клочок мятой бумаги Кирилл Григорьевич принёс Екатерине в рукаве. Косая дрожащая строчка бежала по странице, как заяц на травле, и в углу за недостатком места делала петлю. Пётр именовал себя нижайшим слугой Её Величества и умолял позволить ему взять с собой — куда бы его ни повезли — Елизавету Воронцову, лакея Маслова, доктора Крузе, любимую скрипку да собаку мопсинку.

А она-то ещё боялась, что муж будет выставлять несусветные требования!

Като взяла перо и вычеркнула упоминание о фаворитке.

— Это лишнее, — пояснила она. — Остальное он получит тотчас.

Однако оказалось, что преданный лакей Маслов в Ораниенбауме, Крузе в Петербурге. А увозить императора надо незамедлительно. Потому Петру были вручены лишь скрипка да мопс, с трудом пойманный гвардейцами в саду.

— Ему нельзя оставаться здесь, — сказал Разумовский. — Солдаты в брожении, поговаривают: а не убить ли ирода пока суд да дело? Если вы хотите сохранить ему жизнь...

— Да, я хочу сохранить ему жизнь, — с ожесточением заявила Екатерина. — Зарубите себе на носу: он должен жить. Это необходимо и для моей доброй славы, и для чести нашего дела. Сильные милосердны.

— В таком случае, распорядитесь насчёт места его пребывания, — усмехнулся гетман. — Чем скорее его увезут отсюда, тем меньше будет у солдат соблазна поступить с ним... — Разумовский крякнул: — Э-э-э, грубо.

— В нескольких верстах от резиденции есть небольшая мыза Ропша, — подумав, сказала государыня, — подаренная мужу покойной Елисавет. Это спокойное и уединённое местечко. Пётр очень любит охотиться в его окрестностях. Оттуда по реке его можно будет прямиком доставить до залива и отвезти в Шлиссельбург, когда там будут готовы подобающие покои.

Гетман хмыкнул. Совсем недавно в разговоре с Паниным императрица настаивала на том, что Петрушку следует отправить в Голштинию. Была ли это игра? Вряд ли. Скорее всего, она ещё не приняла окончательного решения. То, что ирода увезут в «уединённое местечко», очень и очень на руку. Легче будет его... В Шлиссельбурге, поди, к узнику и не подобраться.

В кабинет постучали, и на пороге появился Пассек, так и не представившийся государыне после поездки в Ораниенбаум. Пётр Богданович низко поклонился и, приняв благосклонное приветствие, молча протянул Екатерине свёрнутые в трубку бумаги.

— Ваше Величество, вот это было обнаружено мною на полу покоев госпожи Воронцовой. — Больше капитан не произнёс ни слова, настороженно наблюдая за лицом императрицы.

Като взяла бумаги не без внутреннего содрогания. В её планы не входило обнаружение секретных документов в резиденциях. Мало ли что могло открыться глазам простодушных гвардейцев. На неокрепшие умы и бесхитростные души служивых тайны императорской фамилии могли оказать самое развращающее действие.

Государыня развернула первый листок и углубилась в чтение. Это был приказ императора об её аресте, помеченный вчерашним числом. Успели. Как вовремя! Она колко рассмеялась. В сущности, ничего нового, но всё-таки не приятно. Особенно то, что Пётр хранил этот важный, касавшийся только их двоих документ в спальне у любовницы. Но и его можно понять: хотел сделать фаворитке подарок на свои именины. Видимо, обнародование указа он приурочивал к вчерашнему торжественному обеду.

Екатерина зажмурила глаза и на мгновение представила, как бы это было. Полный зал народу, блестящее общество, иностранные послы. Всё внимание обращено на государя. А он уже сильно пьян, встаёт с бокалом в руках и через стол бросает ей оскорбления в лицо. У императрицы возникло чувство дежавю. Такое уже было. А одна и та же пьеса не может дважды играться с одинаковым успехом.

Но стыда-то, стыда-то сколько!

Като взяла вторую бумагу. Она была всего-навсего приложением к первой. Манифест о расторжении брака. Черновик. Без числа. Значит, этот документ ещё только готовили. Собирали материал. Писали варианты. Но именно он вызвал у Екатерины приступ безотчётного гнева. Острого. До рези в груди и чёрных кругов перед глазами.

Пётр потащил на люди всю грязь, которая была между ними. В официальной бумаге называл жену прелюбодейкой и перечислял её любовников (тех, кого знал). Каков подлец!

И опять Екатерина сумела взять над собой верх. Заставить себя посмотреть на дело глазами мужа. Ему нужно было как-то обосновать своё право на развод. Странно только, что он не обратился за этим к церковным властям. Впрочем, что странного? Иерархи держатся на сей счёт весьма строгих правил и не позволили бы царю запросто расторгнуть брак. Разве что сослать жену в монастырь. Это в здешних вкусах. Но вот беда, сам Пётр стремился упразднить монастыри, ведь Лютер осуждал монашеский образ жизни...

Бедный, бедный дурачок! Супруг совсем не понимал, в чём его выгода.

Като тряхнула третью бумажку, брезгливо держа её двумя пальцами за край. Листок развернулся и открыл ей признание русского посла в Швеции Сергея Салтыкова в том, что он в бытность камергером двора Её Величества Елисавет Петровны по прямому приказу последней соблазнил великую княгиню Екатерину Алексеевну с целью обеспечения престолонаследия. Салтыков подтверждал, что именно он, а не «недужный тем временем и по малолетству неспособный государь наследник Пётр Фёдорович» является настоящим отцом Павла.

Под письмом стояли число и подпись. Месяц назад, когда её бывший любовник посетил Россию и получил повторное направление в Стокгольм. Вот цена его верительных грамот. Кровь бросилась Екатерине в лицо. Она всегда знала, что Сергей предатель. Слабый человек. Трус. Но почему-то старая боль, догнавшая её в день торжества, доставила императрице особенно много горя.

— Ступайте, — глухо приказала она Пассеку. — Это внутренние дела императорской семьи и не имеют до подданных никакого касательства.

Когда дверь за спиной капитана закрылась, Като позволила себе разрыдаться. Слёзы прятались у неё совсем близко. В юности она орошала ими страницы сентиментальных романов. Как и покойная Елисавет, часто плакала в церкви. Жалела птиц-подранков и ямщицких лошадей.

Однако нет худа без добра. Происшествие с бумагами помогло Екатерине решиться на очень важный шаг. Она не отпустит Петра в Голштинию. По-рыцарски благородно и крайне недальновидно. Прочитанное, как свежей волной, обдало её ненавистью мужа. Напомнило, что он вражествовал ей всегда. Чуть только она ослабит хватку у него на горле, Пётр из жалкого и раздавленного человека обернётся каверзным паяцем, который издевался над ней годами.

Прочитанное избавило Като от чувства вины и подтолкнуло к вынесению окончательного вердикта. В Шлиссельбург. От греха подальше. По стопам государыни Елисавет Петровны и Брауншвейгского семейства. Покойная знала, что делала. И не проиграла, хотя двадцать лет жила в страхе: вдруг Иван Антонович выберется из тюрьмы.

И всё же Елизавета не пошла на преступление. Она, Екатерина, постарается победить свой ужас. Научится плавать с камнем на шее.

Като позвонила в колокольчик и приказала позвать к себе Алексея Орлова. Алехан явился немедленно. Он уже расставил караулы, пресёк разграбление винных погребов и кухни. Раз десять поругался с княгиней Дашковой по поводу того, какие выходы из дворца перекрывать и сколько венгерского выдавать гвардейцам. До чего же назойливая бабёнка! Жужжит, как муха. Один разок окоротил её.

— Ступайте, княгиня, к Её Величеству. Императрице потребна дама для услуг. А мне командир не нужен. Пьяные солдаты — не белошвейки. Вряд ли они даже понимают, что вы им говорите на привычном для вас языке. Вы же видите, они вас не замечают.

У Екатерины Романовны на глазах закипели слёзы. Гордо вскинув голову, она удалилась, но через четверть часа вернулась полная новых идей и опять принялась донимать его.

— Алексис, — императрица доверительно взяла Орлова за руку и подвела к окну. — Можете ли вы гарантировать, что здесь, в Петергофе, моему супругу ничего не грозит?

Вопрос был непростой, но Алехан ответил сразу.

— Нет, Ваше Величество, — он давно понял, что в разговоре с Екатериной откровенность — первое правило. Почувствует фальшь — потеряет доверие. — Дело в том, что гвардейцы едва слушаются офицеров. Мы с большим трудом сохраняем порядок. Чёрт знает, где они только берут вино. — Орлов смутился своей грубости. — То кабак разграбят, то в погреб залезут... Три часа назад, когда государя везли сюда, двое канониров выкатили пушку к дороге. Завидели карету, навели орудие, запалили фитиль. Хорошо Потёмкин заметил, успел ударить шпагой по руке одного из болванов. А так бы кусков не собрали.

Екатерина этого не знала, но слова Алексея только укрепили её в желании отправить бывшего императора куда-нибудь подальше.

— Друг мой, — она снова вернулась к столу и взяла с него бумагу. — Это предписание для вас. Составьте приличный конвой из наиболее трезвых и преданных людей. Вы назначаетесь его командиром. Отвезёте Его Величество на мызу в Ропшу. Знаете, где это?

Орлов кивнул.

— Вам не трудно будет обеспечить там охрану Петру. Но умоляю вас, — Като до боли стиснула локоть Алексея, — берегите его как зеницу ока. Он болен, он слаб, но, быть может, это притворство и в любой удобный момент ваш узник попытается бежать. А может статься, чёрные мысли подвигнут его к крайнему шагу, и он решит покончить с собой. Хотя не думаю. Пётр — трус.

Алехан хмыкнул. У него не раз был случай убедиться в справедливости подобного суждения. Трус и подлец. Даже если такого негодяя заставят ползать на четвереньках и хлебать из собачьей миски, он не отважится наложить на себя руки. А что, это мысль!

В глазах Орлова на мгновение зажёгся злобный огонёк. Добродушным тюремщиком для Петра он не будет. И не потому, что рабу всегда приятно попирать бывшего господина. А потому... Алексей едва ли не с болью воззрился на Екатерину. Именно поэтому. И ни по какой иной причине.

Кто не ценит совершенства, достоин худшей участи.

Гришан лежал в жёлтой диванной на канапе, вытянув повреждённую во время скачки ногу. Он неудачно спрыгнул с лошади, попал каблуком на камень и потянул связки. Сняв сапог и накрепко перебинтовав ступню располосованной портянкой, Орлов улёгся, велел лакею пододвинуть к канапе круглый столик, подложил себе под спину подушку и углубился в чтение бумаг, которые ворохом вывалила ему на колени императрица.

— Это дипломатическая почта, mon ami, пришедшая в последние три дня. Поздравления моего супруга с днём ангела от иностранных дворов. Ничего не значащая чушь, но ознакомиться стоит. Может попасться нечто важное. Окажите мне эту услугу.

Гришан пожал здоровенными плечами. Отчего бы и нет? Её намёк был столь прозрачен, попытка приучить его читать государственные бумаги столь откровенна, что ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться.

Впрочем, через полчаса он глубоко заскучал. Добрая половина оказалась написана по-немецки. На нём Орлов читал с трудом. А вторая — по-французски. Этого языка Григорий вообще не знал. Какую важную информацию он мог выловить из этой галиматьи — неизвестно. Вот если б рядом оказался Потёмкин. Но Екатерина услала верного Грица в Ораниенбаум, проверить, не лютуют ли гвардейцы с побеждёнными врагами. Зато явилась княгиня Дашкова. Она тоже утверждала, что «в совершенстве владеет всеми иностранными диалектами». Но как раз ей Орлов ни за что не передоверил бы поручение императрицы.

Дашкова брела по комнатам дворца усталая и опустошённая. У неё почему-то были вывернуты карманы мундира. Часа два назад Гришан видел, как она раздавала солдатам деньги, уговаривая их отказаться от разграбления дворцовых погребов. Напрасный труд. Служивые, конечно, деньги взяли, покланялись княгине-матушке и пошли дальше опустошать кладовые. Екатерина Романовна не без содрогания наблюдала происходящее. Читая книги о восстаниях против тирании, она никогда не думала, что вблизи это благородное дело выглядит так отталкивающе. Кажется, никого, кроме неё, не воодушевляла любовь к Отечеству. Солдатам нужна водка, главарям заговора — чины. А ей? Что получила она?

Молодая дама наткнулась на Гришана случайно. Почти споткнулась о него. Он лежал на роскошном диване с шёлковой лионской обивкой, скинув на наборный паркет свои вонючие сапоги. Эта картина и сама по себе способна была вызвать гнев княгини. Но заметив на столе перед Орловым горку запечатанных пакетов, которые обычно присылались её дяде-канцлеру из Коллегии иностранных дел, Дашкова едва не вскрикнула от негодования.

— Как вы смеете, сударь, вскрывать эти бумаги? — требовательно вопросила она. — На них государственная печать. Я немедленно доложу императрице!

— Извольте, — невозмутимо отозвался Гришан. — Её Величество сама приказала мне ознакомиться с ними.

Княгиня чуть не подскочила на месте.

— Не может быть! Для работы с ними государыня должна назначить особых лиц. Ни вы, ни я для этого не годимся.

Гришан отлично знал, что, когда говорят «ни вы, ни я», имеют в виду только собеседника, а себя упоминают из вежливости. Он проигнорировал замечание Екатерины Романовны и продолжал с нарочитым хрустом ломать сургуч.

— Ваши манеры выдают завсегдатая кабака, — ядовито заметила княгиня. — Здесь вы не у себя дома, чтоб валяться на диване. Впрочем, возможно, отныне вы воспринимаете дворец как собственный дом?

Намёк был прозрачен. Лицо Гришана вытянулось.

— Нет, княгиня, — произнёс он с видимым усилием. Эта назойливая особа всё-таки задела его за живое. — Я не собираюсь задерживаться при дворе. Я человек простой, мало знаю и не имею опыта в здешних интригах. Нам с вами придётся потерпеть друг друга ещё несколько дней. За сим я откланяюсь.

Екатерина Романовна не поверила своим ушам. Он шутит? Играет с ней? Или действительно так прост? А быть может, место официального фаворита пугает его? Он видел, как презирали и травили Шувалова, и не хочет для себя такой участи?

Её сомнения рассеялись вечером. Императрица пригласила подругу на скромный ужин. После целого дня отчуждения, когда Като занималась делами и не привлекла княгиню ни к одному из них, это предложение весьма обрадовало Дашкову. Она уже предчувствовала, как наговорится с подругой наедине, но с досадой обнаружила, что стол накрыт на три куверта у того самого канапе, на котором днём валялся Гришан.

Вскоре явились и Екатерина с Орловым. Они были оживлены, смеялись и беспрестанно обсуждали подробности похода.

— Примирите нас с Григорием Григорьевичем, княгиня, — ласково обратилась к ней государыня. — Он просит у меня отставки и всерьёз полагает, что я подпишу её, явив тем самым чёрную неблагодарность.

Екатерина Романовна перевела взгляд на фаворита. Тот, нехотя, повторил слова, сказанные днём.

— Отпустите медведя в лес, Ваше Величество. Право же, так будет лучше.

На сей раз в тоскливом смущении этого огромного, мужиковатого человека княгине показалось нечто искреннее. Но она не позволила себе поверить. Хочет уйти, пусть уходит. Здешняя жизнь действительно не для него. Тут нужны люди с опытом, знаниями и твёрдыми убеждениями. А этот остолоп и читает-то, наверное, с трудом.

— Мадам, — обратилась она к Екатерине, — всякий волен сам избирать свою судьбу. Если господин Орлов не чувствует в себе сил продолжать службу, то у вас есть сотни способов вознаградить его за помощь, не возводя в высшие чины и не вызывая тем самым ропота.

Наверное, княгиня сказала совсем не то, чего ожидала от неё подруга, потому что лицо Като помрачнело, и она бросила:

— Оставим это. Вижу, мы не найдём сегодня решения. Нам всем нужен отдых.

Ужин прошёл кисло. Глядя на своих молчаливых сотрапезников, Екатерина размышляла о том, почему между близкими ей людьми царит такая обжигающая ненависть? У этой неприязни были глубокие корни, и яблоком раздора, как всегда, служила она. Каждый хотел её только для себя. Не понимая, что императрица не может принадлежать кому-то одному...

Поздно вечером, когда Орлов и императрица наконец остались вдвоём, Екатерина спросила, не без труда сохраняя равнодушие:

— Итак, вы вознамерились покинуть меня?

Гришан, в обычное время не склонный к театральным жестам, опустился перед возлюбленной на колени.

— Так будет лучше...

— Для кого?

Он растерялся. Искренне просил отпустить и в то же время надеялся, что Като откажет. Привязался к ней всей своей бесшабашной, по-собачьи преданной душой. Вроде и надо уходить, да некуда.

— Хотите бросить меня на съедение Паниным, Разумовским и компании? — с грустью осведомилась Екатерина. — То, что мы сегодня выиграли, вовсе не гарантирует победы назавтра. Если ты уйдёшь, я потеряю опору в гвардии. Не бросай меня.

Она не сказала: «люблю... не могу жить... останься». Но последние слова, произнесённые так буднично и просто, решили его колебания.

— Выйдешь за меня? — Гришан доверчиво потянулся к ней.

Като едва ли была готова к такому повороту.

— Пётр ещё жив... я не вдова...

«Это не надолго», — хотел сказать Орлов, но сдержался.

— Даже и не думай. — Екатерина легко прочитала его мысли, благо в последнее время все думали об одном и том же. — Смерть Петра наложит на меня несмываемое пятно и в конечном счёте лишит власти.

— Значит, мы в тупике, — грустно протянул Гришан. — А ты ещё спрашиваешь, почему я хочу уйти.

Он попытался улыбнуться, но глубокая тоска не покидала его сердце. Именно в полноте победы и таилась печаль. Обоим ещё было невдомёк, что завтра события обернутся против них и о виктории придётся забыть надолго...

Глава 8

ТЕАТР

Лето 1762 года. Венеция — Англия

Шарль дотронулся пальцами до подбородка девочки, а потом с силой подёргал себя за мочку уха.

— Это и есть наша позиция в данном вопросе? — Его голос звучал раздражённо. — Я не назвал бы её основательной. Впрочем, Версаль давно живёт в политике женским умом...

— Странно слышать подобные речи от вас, — съязвил кардинал Флёри. — Лиза, дитя моё, удалитесь. Мы с мадемуазель де Бомон вас более не задерживаем.

Лиза сделала реверанс и, сжав губы, вышла за дверь, оставив своего попечителя наедине с невысокой миловидной дамой, которая сегодня утром появилась в палаццо Таро и сразу же повела себя бесцеремонно, как драгунский офицер.

На лестнице никого не было и девочка, навострив уши, застыла у двери. Она так и не смогла избавиться от привычки подслушивать. В теперешнем положении этот порок мог оказаться даже полезен.

— В России переворот, к власти пришла императрица Екатерина. Нашему кабинету следует решить: признавать ли её и на каких условиях? Вместо этого мы, как всегда, пускаемся в мелкие деревенские хитрости, ищем подставных наследников, путаемся в собственных интригах, из которых сами же потом не знаем, как выбраться. Простите, кардинал, но за десять лет службы в «Секрете» короля я по горло сыт подобными поручениями. Сами можете судить, к чему они приводят.

Де Бомон развёл руками, демонстрируя собеседнику свой изысканный кружевной роброн, плотно облегавший талию, затянутую корсетом.

Последовал сухой смешок.

— Друг мой, вы стали раздражительны, — молвил Флёри. — Я ведь всего-навсего передаю вам приказ Версаля. Вы заберёте девочку в своё английское имение и сделаете так, чтобы ни одна душа не знала о ней. Вам следует позаботиться об её образовании. Средств, которые отпускает казна, достаточно и для принцессы...

— Это мои средства, — отрезал Шарль. — Если маркиза Помпадур думает объединить мой пансион с пансионом юной русской, разочаруйте её. За воспитание августейшей особы придётся платить отдельно.

— Вы скупы.

— Не более, чем казна.

Шарль залпом осушил стакан лимонада и начал обмахиваться веером.

— Ну и жара. Кажется, из-за влажности в Венеции она переносится хуже, чем где бы то ни было. Скажите, а что в Версале и правда хотят воспитать из незаконнорождённой наследницы престола шпионку?

— Считается, что кое-какие навыки резидента ей не помешают, — осторожно отозвался Флёри. — Впрочем, маркиза отдаёт этот вопрос на ваше усмотрение. Она лишь подчеркнула, что вы должны обеспечить девочке надёжное укрытие.

Шарль хмыкнул: «Сбыть с рук, вот как это называется!» Не в словах дело. Пока ребёнок никому не нужен, её стремятся убрать с глаз долой, чтоб не мешалась. И это ещё не худшее. Пройдёт время, и она может стать ключевой фигурой в игре между Версалем, Римом, Петербургом и ещё Бог знает кем. Подставленная под удар, лишённая права голоса, полностью зависимая от покровителей. Вот тогда бедняжка попляшет! «Моё ли это дело?»

— Маркиза предусмотрела в случае вашей неуступчивости увеличение гонорара на треть, — нехотя сознался Флёри. Видимо, ему были даны инструкции выложить этот козырь последним.

— В половину, — отрезал Шарль. — И я её забираю. Нет — возитесь с девчонкой сами или отдайте Римскому Папе. Сан обязывает его принимать подкидышей с распростёртыми объятьями.

— Вы умеете выкрутить руки.

— За что и ценят.

Лиза стояла всё это время за дверью, не без труда следя за быстрой французской беседой. Она далеко не всё поняла и уж, конечно, не заметила, когда гостья стала говорить о себе, употребляя мужской род. Зато девочка хорошо осознала, что ею едва ли не торгуют. Миловидная дама требовала большого задатка и за это обещала избавить Флёри от всех забот по воспитанию Лизы.

Слёзы закапали у неё их глаз прямо на паркет, и, не став дослушивать разговор, маленькая Дараган умчалась наверх, в свою комнату, придумывать, как отомстит им всем.

Гудение пчёл сливалось с мерным плеском фонтана и слабым, но согласным звоном кос на лужайке перед домом. Садовники подстригали кусты. Старший из них срезал розы и укладывал их в белый передник, подставленный горничной. По утрам в покоях должны были появляться свежие цветы.

Они были обязательны, как горячие французские булочки, колониальный кофе к завтраку или пятичасовой чай. Жизнь в усадьбе графини де Бомон шла по раз и навсегда заведённому распорядку, сочетая в себе всё самое удобное и приятное из привычек континентальной аристократии с бытом британских островитян-провинциалов.

Этим летом хозяйка, всегда предпочитавшая регулярный парк с его низкими газонами и безжалостно обритыми кустами, решилась-таки уделить уголок для новомодного пейзажного сада. В излучине реки имелось подходящее местечко: зелёный косогор, сбегающий к воде, старая запруда, поросшая тростником, а на противоположном берегу — пара сосен с неряшливым лиственным подлеском. Его предстояло расчистить. Всё должно быть естественно, но не безобразно. Старую беседку придётся убрать. Никаких клумб, фонтанов и чайных домиков.

Как раз этого Шарль никак не мог растолковать тупому садовнику.

— Но, мадам, — талдычил тот, — я в толк не возьму, чего вы хотите? Здесь работы никакой нет. Лес лесом.

— Вот и сделай то малое, о чём я прошу! — Де Бомон всегда считал себя человеком терпеливым, но после получаса препирательств ему хотелось грязно выругаться и взяться за палку. Вместо этого Шарль взвизгнул, закатил глаза и устроил слуге истерику. Графиня была дама впечатлительная, нервная и нетерпеливая. Кто бы знал, как она надоела резиденту!

Однако здесь, в роскошном имении Стаффорд на юге Англии, все знали его как Лию-Женевьеву де Бомон де Эон, французскую аристократку, лечившуюся на местных водах. Летом на курорт в Бат собиралось пёстрое общество: скучающие светские львицы, актёры, художники, министры. Графиня держала открытый дом, в её салоне вращалась самая изысканная компания. Как пчела пыльцу, Шарль собирал из разговоров любопытные сведения и снабжал ими Версаль. Однако он понимал, что платят ему не за них.

Уезжая с континента, шевалье всё же сумел подложить своему коронованному начальству свинью. Утащил за Ла-Манш массу документов секретного свойства и среди них план вторжения французских войск на Британские острова, разработанный ещё в начале Семилетней войны и заверенный личной подписью короля. Эта бумажка дорогого стоила, ибо могла обострить отношения соседних стран, если бы была обнародована. В качестве обрамления к бриллианту первой величины существовали иные драгоценности — переписка Шарля с Его Величеством и Помпадур о подробностях операции. А кроме того, ещё много других милых архивных мелочей, о возвращении которых в Париж маркиза вела с резидентом долгие, безуспешные переговоры.

Шарль оценивал своё собрание слишком высоко. Положа руку на сердце, он вообще не собирался его продавать. Де Бомон сознавал: лишись он документов, и золотой ручеёк из Версаля тут же обмелеет. А потому надо поддерживать торг, ведь и отказать высокому начальству он не мог.

Обременительная услуга по воспитанию русской незаконнорождённой принцессы повышала ценность резидента в глазах Парижа. Де Бомон потому и согласился, что чувствовал шаткость своего положения. Кроме того, ему виделось нечто мистическое в обстоятельствах, приведших дочь Елизаветы в его руки. Когда-то он многим был обязан императрице. Теперь жизнь её ребёнка зависела от него... Таку графини де Бомон появилась милая племянница, прибывшая с континента.

Лиза сидела у окна и, с трудом преодолевая скуку, складывала наибольшее трёхзначное число с наибольшим четырёхзначным и деля сумму на наименьшее двухзначное. Задача была, по мнению девочки, слишком сложная, но графиня настаивала, чтоб её воспитанница занималась арифметикой.

— Цифры приводят разум в порядок, — повторяла дама. Она сама преподавала девочке счёт, геометрию и черчение, а кроме того, французский и верховую езду.

Только в Англии Лиза возобновила уроки. Венецианское житьё отличалось крайней неопределённостью: сидя на саквояжах, не слишком-то позанимаешься. Кардинал Флёри не проявлял особой заботы об образовании маленькой беглянки. Зато мадемуазель де Бомон подошла к вопросу весьма основательно. Она наняла учителей итальянского, немецкого и английского, музыки и танцев. Заметив у девочки склонность к рисованию, специально пригласила модного в Бате молодого художника Гейнсборо, и теперь Лиза раз в неделю с наслаждением вымазывалась краской с головы до ног.

Ей удавались пейзажи, натюрморты меньше, что же касается портретов... Лиза чертила их украдкой и никому не показывала. Впрочем, если девочке и хотелось кого-то нарисовать, то только саму графиню. Эта женщина оставалась для неё загадкой. Кто она? Почему не живёт во Франции? Откуда у неё такое состояние? И какие дела связывают эту строгую насмешливую даму с тайными покровителями Дараган? Ничего этого девочка не знала.

Зато она чувствовала, что графиня — единственная, кто не отмахивается от неё. Не то чтобы та проявляла к маленькой русской тепло или интерес. Держалась отстранённо и настороженно. Объясняла уроки просто, но без излишней снисходительности. Однажды на капризное Лизино «не понимаю» она ответила загадочной фразой:

— Извольте напрячь рассудок и вникнуть. У вашей матушки был от природы большой ум, но она потакала своим слабостям и лени. В результате её душу поглотила скука. Она томилась от смутного желания великих дел, но не умела сосредоточиться хоть на чём-нибудь.

— Вы знали мою мать? — поразилась Лиза.

— Пришлось, — нехотя кивнула графиня. — Вам следует муштровать свою наследственность, если вы хотите чего-то добиться.

— Я ничего не хочу! — вспылила девочка. — Только домой.

— Это не в моей власти, — сухо отрезала собеседница. — Чтоб вернуться домой, вам предстоит много потрудиться.

Лиза трудилась, но с явной ленцой. Были в её характере и природная строптивость, и обыкновенное детское отвращение к учёбе. Но графиня не давала ей спуску. Если надо, даже била линейкой по пальцам.

— Вы воспитывались не на скотном дворе. Где ваши манеры?

Девочка шмыгала носом и тянулась рукой к правильной десертной вилке или ложке для соуса. В доме её отца стол никогда не сервировали с такой тщательностью, а ей делали замечания, только когда она хватала еду руками. Мадемуазель де Бодрикур краснела до корней волос, ведь именно её воспитание подвергалось здесь суровой критике.

— Я полагаю, — однажды вечером сказала графиня, — что Лизе будет полезно посетить театр.

— Боже мой, этот вертеп? — ужаснулась гувернантка. — Господь не благословляет балаганов. Чему она там может научиться? Один разврат!

Родные мадемуазель были гугенотами и бежали из Франции при Ришелье. Они жили в Голландии, затем в Германии и, конечно, не одобряли таких богомерзких занятий, как театр и танцы. Перебравшись в Россию, эти достойные протестанты ещё более одичали.

Праведное негодование Бодрикур насмешили Шарля. Он чуть не хрюкнул в тарелку, но вовремя спохватился.

— Расин говорил, что театр, как ни одно другое человеческое изобретение, развивает душу и шлифует разум, — наставительно заметил он. — Лиза послушает, как надо правильно говорить и держаться в обществе.

Переубедить его не удалось, тем более что девочка загорелась идеей поездки и целую неделю ходила сама не своя, пока для госпожи графини не заказали ложу.

Сутки «семейство» добиралось до Лондона. Ночь провели в столичном особняке графини де Бомон. Половину следующего дня приводили себя в порядок. И лишь к пяти часам двинулись в театр. Мадемуазель де Бодрикур не удалось уговорить поехать с ними. Она только зажимала уши и потрясала перед носом графини молитвенником.

— Скажу вам прямо: православные схизматики тоже с неодобрением относятся к балаганам!

— Не все, — отрезал Шарль. — Мать вашей воспитанницы ввела театр не только при дворе, но и для публичного увеселения. Девочке есть чем гордиться.

Лиза вспыхнула. Всякий раз, когда при ней произносили имя Елизаветы, она внутренне сжималась и настораживалась. Похвала императрице в устах де Бомон была для неё болезненно приятна. Она ощутила в этом нечто вроде поддержки и с благодарностью воззрилась на графиню.

— Итак, мы едем вдвоём, — заключила та. — Не хорошо, но и не плохо. Собирайся.

Девочка была уже готова. В её возрасте полагалось облачаться по-взрослому. Взбивать высокую причёску, белить лицо, затягиваться в корсет и подвязывать широкие фижмы. Лишь светлый — розовато-кремовый — цвет её платья и отсутствие дорогих украшений указывали на то, что юная леди не замужем. В остальном она должна была держаться, как дама. Это давалось Лизе нелегко. Ей хотелось прыгать через ступеньку и убыстрять шаг. Впрочем, в ней было ещё так много детского, что ни её костюм, ни заученные повадки никого не обманывали.

Шарль мог отвезти воспитанницу в Ковен Гарден на Сару Сидоне в роли Офелии, но выбрал Дрюли-Лейн, казавшийся менее опасным.

Карета остановилась справа от театрального входа, возница развернул лошадей так, чтоб занять место поудобнее и больше не разъезжаться с другими экипажами. Через низкие, выкрашенное в красный цвет двери народ валил валом. Для зрителей побогаче был особый вход, украшенный гирляндами хмеля и цветными фонариками.

Лакеи помогли дамам выбраться на мостовую и проводили их до ступеней. На улице было грязно, сточные канавы благоухали так, что Лиза зажала нос. «Это и есть Лондон?» — было написано на её лице. Графиня рассмеялась.

— Запах цивилизации, дитя моё. Благословляй Бога, что ветер не с реки. Иначе мы задохнулись бы от дёгтя.

Дрюли-Лейн изнутри напоминал конюшню, может быть, потому что пол был засыпан опилками. С графиней де Бомон все раскланивались, а она шла чинно, лишь коротким кивком отвечая на приветствия. По всему было видно, что дама не считает приличным останавливаться в холле. Спутницы вошли в ложу и уселись на свои места. Обитые красным бархатом кресла были продавлены, и девочка провалилась чуть не по самые уши.

— В театре роскошь фальшивая, — беспечно бросила графиня. — Цветы — бумага, кровь — свекольный сок, шпаги — фольга. Но в остальном это жизнь. Через минуту ты обо всём забудешь.

Лиза перегнулась через перила и стала с любопытством разглядывать партер. Пока состоятельная публика рассаживалась в ложах, нижние места были едва ли не штурмом взяты городской толпой. Зрители неслись по скамейкам без спинок, стараясь захватить сиденья поближе к сцене. Тут и там завязывались потасовки. Между рядами проталкивались торговки с корзинами апельсинов, выкрикивая:

— А вот, кому кидаться!

Лиза фыркнула:

— Они ещё не видели спектакля, а уже хотят забросать актёров?

— Для многих это самое интересное, — пожала плечами графиня.

Девочка покусала кончик веера и снова уставилась вниз. Её внимание привлекли изящные зарешеченные кабинки, полумесяцем огибавшие сцену.

— Это бенуар, — пояснила мадемуазель де Бомон. — Выдумка Вольтера. Только так удалось согнать публику со сцены. Ещё пару лет назад самые дорогие места были прямо на подмостках.

В ложах бенуара хлопали дверцы. Из-за увитых бумажными цветами решёток раздавались взрывы смеха и визг.

— Там золотая молодёжь уединяется с актрисами, — Шарль не считал нужным скрывать от воспитанницы некоторые подробности окружающей жизни.

Он потому и настоял на поездке Лизы в театр, что преданная Бодрикур держала девочку едва ли не в монастырском целомудрии. Лизе не полагалось задумываться над вопросами, которые — де Бомон это замечал — уже начинали смутно беспокоить её. Случайно наткнувшись на кухне на целующихся горничную с лакеем, гувернантка захлопнула дверь перед носом воспитанницы и закричала: «Там никого нет!!!» — так, что у девочки заложило уши.

— Театр тем и хорош, что здесь всё выставлено напоказ, как на сцене, так и в зале.

Подобные заявления графини смущали Лизу. Но она не находила в душе достаточно стыдливости, чтоб просто опустить глаза и залиться краской. Любопытство брало верх.

Занавес заколебался, из-за него вышел человек в золочёном колпаке и с нарисованной до ушей улыбкой. Он провозгласил, что сегодня почтеннейшая публика увидит трагедию Расина «Федра».

— Будет хор, горы трупов и наставления в гражданской доблести, — съязвила графиня. — Наш выбор неплох. Вспоминай, мы читали с тобой этот текст.

Лиза кивнула. Постепенно происходящее на сцене завладело её вниманием. Шарль благодушно похмыкивал всякий раз, когда воспитанница вскакивала или сжимала подлокотники кресла. Практика в языках — первое дело.

Вдруг он заметил, что зрители в ложе на противоположной стороне зала смотрят вовсе не на сцену. Один из молодых господ, сидевших там, достал лорнет и стал бесцеремонно разглядывать графиню де Бомон с воспитанницей. Шарль давно привык, что сам вызывает повышенное любопытство. Но внимание к Лизе его насторожило.

— Посиди немного одна, моя дорогая, — сказал он девочке. — Я пойду пройдусь.

Шевалье покинул ложу и, оказавшись в коридоре, рассчитал, где именно должны были находиться заинтересовавшие его зрители. За каждой из тонких фанерных дверей переговаривались. Где тише, где громче. До шевалье долетели обрывки русского, он буквально споткнулся о знакомый, резковатый выговор.

— Бьюсь об заклад, это племянница графа Разумовского, — басил один. — Что она делает в Лондоне и где её родные?

— Вы обознались, — возражал другой. — Кто бы отпустил девочку за сто вёрст от Петербурга?

— И всё же я пойду поздороваюсь с ней, — настаивал первый. — Я многим обязан гетману и не могу...

Этого было достаточно. Шарль мгновенно оценил ситуацию как очень опасную. Он ничего не имел против молодых людей, случайно опознавших Лизу, но и позволить им подтвердить свои подозрения не мог.

Он обогнул ложу, направляясь к лестнице, миновал ливрейных служителей на входе, любезно заверив их в своём скором возвращении, и выбрался к каретам.

Шёл второй акт. Темнело. В Лондоне сумерки ранние из-за близко стоящих друг к другу домов, зажимающих улицу в тиски. Даже у театра, где постройки размыкали круг, стоял обычный синеватый туман, едва подсвеченный масляными огоньками из окон.

Переходя от кареты к карете, Шарль прислушивался столь же внимательно, как и у дверей лож. Кучера от нечего делать переговаривались с лакеями. Одни резались в карты, другие бросали кости и даже проигрывали кое-что из барского скарба. Иные унимали тявкающих собак или открывали дверцы и зазывали к себе гулящих девок, готовых отдаться только за счастье посидеть часок в настоящей карете.

Вся эта жизнь была знакома Шарлю очень хорошо. Когда-то, обучаясь в Сорбонне и не имея за душой ни гроша, он едва не задержался на дне, среди человеческих отбросов. Будь де Бомон чуть щепетильнее в вопросах чести, и этот ад мог бы стать его домом. Но шевалье всегда карабкался наверх.

Теперь он не был уверен в правильности своего выбора. Впрочем, и тогда тоже. Просто шёл в ту дверь, которая открывалась, а там будь что будет. Сейчас перед ним открылись две двери, вернее, две возможности. Стремительно бежать вместе с Лизой и оставить знакомых Разумовского гадать: та ли это девочка? Или пресечь всякие разговоры в корне. Как человек он бы предпочёл первое. Как резидент обязан был выбрать второе.

Но для начала следовало узнать, кто им, собственно, угрожает? Может, это такая мелкая сошка, что не стоит и беспокоиться?

Через некоторое время шевалье набрёл на карету, где кучер и лакей болтали по-русски. Он терпеливо прислушивался к их разговору до тех пор, пока не выяснил имя владельца экипажа. Поручик Рышкин. Это не сказало ему ровным счётом ничего, пока де Бомон не вспомнил, что в России незаконнорождённым детям присваивают усечённые фамилии. Стало быть, в ложе с лорнетом восседал кто-то из семейства Нарышкиных. Молодой ловелас, отправленный отцом за границу. Судя по тому, что он был представлен гетману, а на его содержание в Лондоне не жалели денег — иначе не на что было бы шататься по театрам — юноша не оставлен родными и вхож в светские гостиные. Это плохо.

Для кого? В первую очередь для господина Рышкина, чёрт возьми! Себя-то Шарль сумеет обезопасить.

Резидент вернулся в ложу, где Лиза уже извелась.

— Вас так долго не было! — воскликнула она. — Прошу прощения, мадемуазель, но вот тот господин, он всё время на меня смотрит. Это странно, не правда ли?

— Правда, — согласился Шарль. — Смотреть надо на сцену. Этот господин невежлив.

Больше они не сказали друг другу ни слова, но де Бомон видел, что девочка встревожена. Разговоры об опасности, которая угрожает ей в России, дали свои плоды. Лиза привыкла бояться. Неведомо чего. Например, незнакомца в театре. Это не понравилось шевалье. Надо научить её точно определять источник страха и устранять его.

Весь оставшийся спектакль воспитанница извертелась. Она уже не следила за игрой актёров и слушала диалоги вполуха.

— Ваше сиятельство, нам лучше поехать, — наконец взмолилась Лиза. — Кто эти люди? Что им от меня надо?

Шарль ответил не сразу. Он считал маленькую Дараган достаточно разумной для честного разговора.

— Они хотят всего-навсего засвидетельствовать почтение, — произнёс шевалье. — Один из них, сын графа Нарышкина, вхож в дом вашего дяди. Он узнал вас.

— Я пропала, — прошептала Лиза, прижав ладони к щекам. — Мадемуазель де Бодрикур говорит: если меня узнают, со мной могут поступить скверно. Нынешняя императрица убьёт любого претендента на престол...

— Как же ты собираешься претендовать, если всего боишься? — усмехнулся Шарль. — Нет, будем держать удар: сидим До конца пьесы.

Спектакль завершился уже в глубокой темноте. На улице при разъезде горели факелы. Кучера зажгли огоньки в лампах под крышами карет. Графиня де Бомон, нарочито не спеша, вывела свою воспитанницу и усадила её в экипаж. У самых дверей, как она и ожидала, к ним подошёл господин Рышкин. Галантно откланявшись, молодой человек начал:

— Прошу прощения, ваше сиятельство, что я, не будучи представлен, осмеливаюсь докучать вам. Но ваша юная спутница столь разительно похожа на племянницу графов Разумовских. Многие же у нас в России полагают, что старшему она вовсе не племянница, а дочь...

«Дело куда хуже, чем мне казалось, — вздохнул Шарль, — он болтлив».

— Что ж, молодой человек, — любезно улыбнулась графиня, — коль скоро вы добрый знакомый Разумовских, я готова удовлетворить ваше любопытство. Сейчас я отправлю свою воспитанницу домой, а сама сяду в вашу карету и отвечу на интересующие вас вопросы. Не рискую делать это в присутствии ребёнка, ибо наш разговор затронет печальные для неё воспоминания. А завтра приглашаю вас и вашего друга к себе, у меня собирается приятное общество. Надеюсь, мы славно проведём время.

Очарованный её любезностью Рышкин отступил, давая даме дорогу, и жестом пригласил её в свою карету.

На лице у Лизы было написано отчаяние. «Не оставляйте меня!» — молили её широко распахнутые глаза. «Сиди смирно», — мысленно приказал шевалье.

По распоряжению графини кучер повёз девочку в особняк де Бомона на Ривер-стрит. Сама же Лия-Женевьева села в карету с незнакомыми молодыми людьми, готовыми жадно выслушать её рассказ, и завела милую беседу о России. Оказалось, что спутник Рышкина — Никита Лопухин — выпускник Кадетского корпуса, прислан родными в русское посольство и второй месяц бьёт в Лондоне баклуши, не имея от министра никаких поручений. Теперешнее изменение на российском престоле обоих ставило в тупик, и они сходились на том, что пока не стоит торопиться домой.

Послушав их несколько минут, Шарль оценил спутников как пустых, но безобидных болванов, опасных ему только в силу любопытства и болтливости. Он вовсе не желал им зла, но...

— Когда я увидел дочку Разумовского, — восхищался своей догадливостью Рышкин, — я сразу подумал: вот какую мину английское правительство собирается подложить под нашу новую матушку-государыню. А что? Разве сама Елизавета взошла на престол не путём заговора? Разве её мать Екатерина I имела хоть какие-то права на корону? Разве теперешняя немка лучше дочери казака и царицы? В ней течёт кровь Петра Великого!

— Подождите вы, — оборвал приятеля Лопухин. — Многие в России до сих пор считают законным только Брауншвейгское семейство.

Подобные разговоры наскучили Шарлю ещё в Петербурге. Он мял в руках веер, внутри одной из пластин которого было спрятано длинное выкидное лезвие.

— Посмотрите сюда, молодые люди, — сказал шевалье, разворачивая на коленях изящную китайскую безделушку. — Я покажу вам кое-что, что прояснит ситуацию, касающуюся прав моей воспитанницы.

Оба, как по команде, склонились вперёд. Шарль не позволил себе медлить. Вскинул лезвие и быстрее брадобрея полоснул спутников по двум беззащитным горлам, нарочно подставившимся под его руку.

Затем он нажал на ручку двери и выскочил на ходу, не успев даже испачкать юбок в крови, закапавшей на пол.

Слишком просто и слишком гадко, чтоб поздравить себя с успехом. Улица была пустынна. На набережной его подобрала собственная карета. Лиза сидела, забившись в уголок, и тихонько поскуливала.

— Успокойся, мы едем домой, — сказала ей графиня. — Больше эти люди не обременят тебя своим обществом.

— У вас веер в крови, — с ужасом прошептала девочка, ещё глубже вжимаясь в подушки кресла. — Что вы с ними сделали?

Шарль поморщился.

— Только то, что должна была бы сделать ты сама, если бы была постарше.

Глаза Лизы ещё больше расширились.

— За что?

— Они дураки, а дураки опасны в нашем деле. — Шевалье размахнулся и выбросил веер в окно. Через секунду вода в канале булькнула. — Всегда избавляйся от улик. И от свидетелей.

Лиза обеими руками зажала уши и затрясла головой.

— Почему вы мне всё это говорите?! — почти закричала она. — Кто вы? И за кого принимаете меня?

— Ты претендентка на престол, — спокойно ответил Шарль. — А я служу во французской разведке и учу тебя кое-чему из своего ремесла.

Глава 9

ЦАРЕУБИЙСТВО

Трое суток прошли, как один взмах ресниц. Тридцатого гвардия возвратилась в Петербург и навела относительный порядок в городе. Протрезвевшие на марше полки разогнали товарищей-буянов по казармам, и в городе воцарилась неустойчивая тишина. Её время от времени взрывали выходки то одной, то другой не угомонившейся роты.

Посреди ночи начинали бить набат и требовать, чтоб матушка-царица вышла к служивым, де они её так любят, что минуты не могут прожить, без лицезрения своей «красавицы». Или труба в руках у похмельного горниста сама собой играла тревогу, и на вопросы не менее «тверёзых» товарищей он плёл, что вельможи-изменники положили царицу с наследником извести, а нас всех под немцев отдать.

Дворцовый паркет сотрясался от топота разбитых сапог, и Екатерина вынуждена была по несколько раз за ночь выходить и с неизменной улыбкой на устах отвечать своим «защитникам», что никакой угрозы для её жизни нет.

— Разве что я умру с недосыпу! — наконец разозлилась она. — Шли бы вы, ребята, тоже спать. Дали бы и мне, и себе покой.

Как ни странно, эти слова возымели действие, и гвардейцы разошлись, кроткие, как овечки, бубня под нос: «Надо же и ей отдохнуть, сердечной. Измаялась с нами, дураками».

Всё это были последние всплески затихающего шторма. Волны возмущения гасли от усталости, и столица застывала в грозном хмельном сне.

Самой Екатерине и правда не грешно было бы склонить голову на подушку. За трое суток она спала не более четырёх часов, урывками и в разное время. В Красном Кабаке её донимала Дашкова, и хотя привал был длительным, впечатления дня не позволили как следует расслабиться. В самом Петергофе минуты уединения сменялись часами пребывания на людях, когда придворные и знатные особы валом валили к ней, чтоб засвидетельствовать свою преданность. Всех их Екатерина принимала с отменной благосклонностью и каждому роняла два-три любезных слова.

Усталое лицо она скрывала за белилами. Чудовищное количество кофе, поглощённое императрицей в эти дни, позволяло жить, но не заменяло сна. Наконец, на возвратном пути заночевали в Стрельне: небольшом дворце, планировкой сада и канала напоминавшем Петергоф.

Екатерина без чувств упала на кровать и, не раздеваясь, заснула. Орлов ушёл проверить караулы и задержался надолго. Около двенадцати в комнату заглянул Потёмкин. Свечи уже почти прогорели, в их неверном отблеске он увидел императрицу в мундире и сапогах, лежавшую поперёк неразобранной постели.

Секунду поколебавшись, Гриц скользнул за дверь, присел перед кроватью на корточки и осторожно, стараясь не разбудить, стянул с Екатерины сапоги.

— Спасибо, Гри-Гри, — во сне прошептала она.

Было очевидно, что его приняли за Орлова. Но Гриц не смутился этим. Пусть так. Он здесь только украдкой. Почти случайно. И всё же... её благодарность предназначена ему, а не кому-то другому.

Наутро дорогой к столице Като сделала Потёмкину знак подъехать.

— Григорий Александрович, — она всегда обращалась к нему на вы, — меня чрезвычайно беспокоит положение наших в Ропше. Вы знаете, что Алексей Орлов отбыл туда с императорам.

Гриц кивнул.

— Алексис человек сметливый, умный и не без хитринки, — продолжала Екатерина. — Думаю, он неплохо справится с охраной государя. Однако, — она помедлила, — боюсь, что он простоват для этой миссии. Там бы не помешал кто-то более... светский, что ли. Поднаторевший в общении с нашими придворными обманщиками. Как бы вид фельдмаршальского мундира или сенаторское звание не пустили Алексису пыль в глаза. Они могут вызвать у него излишнее доверие. А доверять здесь никому не приходится. Очень многое на кону.

«Чего она тянет? Чего не договаривает? — про себя возмутился Потёмкин. — Думает, что Алехан попытается убить Петра? И тем самым расчистить брату путь к венчанию с императрицей?» О таком уже поговаривали в полках. «Или боится, что Орлов сплохует и позволит другим извести государя?» О том, что Като может и сама хотеть смерти мужа, он даже не задумался. Просто считал её хорошим человеком и всё.

— Я отправлю вас в Ропшу из столицы. Вместе с доктором Крузе и лакеем Масловым. Уверена: Петру сейчас нужна помощь, у него колики.

Гриц слышал, что желудочные колики — такая страшная боль, от которой некоторые даже умирают. «Может, он сам как-нибудь... — понадеялся Потёмкин. — Не кладя другим греха на душу... Всем бы сразу стало легче...»

— Вы абсолютно не правы, Гриц.

Ещё недавно его поражало умение императрицы читать мысли. Но она объяснила ему, что можно думать в унисон. Тогда догадаться о следующей, непроизнесённой фразе ничего не стоит. Кто бы ни был твой собеседник, нужно только подстроиться под его стиль мышления, а для этого — под его речь. Сам Гриц пока не овладел подобным искусством, хотя умел отлично передразнивать голоса товарищей. Но императрица, видимо, говорила о другом.

— Я попытаюсь рассказать вам, почему возможная смерть Петра меня так пугает, — продолжала Екатерина. — Вы достаточно умны, чтоб понять. Гри-Гри и Алексис не понимают. Торопят события. Сами себе роют могилу.

Потёмкин внимательно слушал. Один из тех уроков, которые ей так нравится ему давать. Что ж, он стерпит. Дело полезное.

— У меня есть враги, — собравшись с духом, начала императрица. — У всех есть враги, это верно. Но сейчас речь обо мне. Есть люди, которые очень хотят видеть на престоле моего сына Павла, а сами мечтают править за него. Моя участь в таком случае незавидна: либо формальное регентство, либо высылка. Эти люди примкнули к заговору лишь затем, чтоб устранить Петра, а потом улучить момент и оттеснить меня от власти. Смерть государя позволит им исполнить свой план. Положим, Петра убьют. Кто окажется виноват? На кого сразу укажут пальцем? На того, кому это выгодно, то есть на меня. Я захватила власть и устраняю соперника. В то время как соперник — я, и устраняют меня. Несмываемый позор убийцы заставит нас уйти, вручив корону ребёнку, а бразды правления «более достойным персонам, чьи руки не запачканы кровью». То есть господину Панину и компании. Разве вы этого хотите?

«Нет, — Гриц покачал головой. — Как оказывается хитро всё может быть сплетено! Тогда Петра надо беречь как зеницу ока».

— Я надеюсь, что всё это — мои домыслы, — Екатерина вздохнула. — В усталую голову чего только не лезет. Но осторожность не помешает. Тем более что мы не владеем ситуацией на сто процентов. Мятеж взбаламутил воду, солдат очень трудно удержать в узде. В таких условиях за нашими спинами можно успеть сделать многое. А мы даже не сможем этому помешать.

Её откровенность делала ей честь. Но это была откровенность висельника. Перед казнью скрывать нечего.

— Вы поспешите в Ропшу и будете там для меня лишней парой ушей и глаз, — заключила императрица. — Следите зорко за всеми, кто будет приезжать к вам якобы от меня и передавать приказы. Не верьте ни единому слову без особого пароля. Какой выберете?

— София, Премудрость Божия, — немедленно отозвался Потёмкин. Для него тайный смысл её первого имени расшифровывался именно так.

— Пусть будет София, — кивнула Екатерина.

Едва вернувшись в столицу, Гриц забрал Маслова. Доктор Крузе обещал немедленно собраться и последовать за ним, но почему-то медлил. Его нетрудно было понять. Все подозревали, что император долго не протянет. Никто из обширной стаи лейб-медиков не хотел оказаться с ним рядом в критический момент. Потом на них же, на врачей, всё и свалят!

Доложив Екатерине о нежелании Крузе ехать в Ропшу, Гриц с тяжёлым сердцем поспешил на мызу.

Алехан встретил его с немалой радостью. Видно, и ему было не по себе стеречь императора почти в одиночку. Нет, подчинённые-то у него были. Зато ни одного прямого начальника. Если что, он крайний.

— Ирод наш то мается кишками, то пилит на скрипице, — сообщил Орлов. — Тут вдруг станет весь зелёный и с горшка не слезает, хотя крошки в рот не брал. Худо ему. Боюсь, как бы не помер. А пуще того — как бы не ожил. Извёлся я весь. Точно с грудным ребёнком. — Алехан провёл ладонью по лбу. — То стонет так тоненько и жалобно, хоть плачь. То начнёт ругать нас изменниками и грозить повесить каждого, как только вернёт себе власть. «Дайте срок, — говорит, — ужо вам будет!» А то поуспокоится, сядет с нами в карты играть и дойдёт до такого азарта, что хоть за руки, за ноги его держи.

Из рассказа Орлова Гриц не вынес ничего утешительного.

— Слабоумный. Что с него возьмёшь? — Он хлопнул Алехана по плечу. — Ничего, теперь будем на пару доглядывать. Да и лакея я его привёз. Станет за ним ходить. Всё караульным полегче.

Алексей слегка приободрился и повёл друга показывать хозяйство. Дом был небольшой, двухэтажный. С крошечными флигелями и зелёной шпилевидной крышей, отчего издалека напоминал кирху.

Как оказалось, бывшему императору не позволяли выходить в сад. Без прогулок тот очень страдал. Всякий раз, когда Пётр пытался приблизиться к двери, часовые по неприметному знаку Орлова сдвигали перед ним ружья с примкнутыми штыками.

— Словами не понимает, — пояснил Алехан. — Её Величество сказывала, будто в детстве его воспитатели сильно били. Теперь ясно, за что. Случись у меня под началом такой балбес-недоросль, я бы весь ремень об его задницу измочалил. Сказано: нельзя. Не в моей власти ему разрешить. Нет, лезет и лезет.

Ещё хуже дело обстояло с уединением Петра в крошечной комнате для известных нужд. В предписании было сказано, что императора ни на минуту нельзя оставлять одного.

Следить, не спуская глаз. Между тем он каждые полчаса стремился остаться один на один с ночной вазой. При состоянии его желудка такое поведение было естественным, и Алексей отрядил одного из солдат постоянно дежурить в уборной. Это донельзя смущало государя и подавало повод для беспрестанных вспышек его гнева.

— Поссать он при другом человеке не может, — жаловался Орлов. — Будто и не мужик. Чего стесняться-то?

Гриц не стал пускаться в дискуссию о деликатности сего предмета, а только предложил запирать Петра Фёдоровича в уборной на ключ, а снаружи проделать в стене неприметную дырку и поставить часового уже возле неё.

— Да ну, — возмутился Алехан. — Что мы подглядывать, что ли, будем?

— А что ты сейчас делаешь? — пожал плечами Потёмкин.

— Я всё по инструкции, — твердил своё Орлов.

— Уморишь ты его по инструкции, — рассердился Гриц. — Вот тогда будешь всем объяснять.

Они вошли в дом, и Алексей, как командир охраны, представил императору вновь прибывшего. Пётр Фёдорович едва скользнул по лицу Потёмкина глазами и отвернулся.

— Вы были адъютантом моего дяди принца Георга, — бросил он. — Мне вас хвалили. А что же вышло? Все вы русские — изменники. На вас нельзя полагаться.

Гриц не ответил, потому что посчитал упрёк пленника справедливым. И правда, все предали его: глупенького, едва ли взрослого, запутавшегося мальчишку, который и в тридцать пять оставался долговязым, докучным ребёнком. Предали, потому что больше не могли возиться с ним. Разве сам государь — не та нянька, которую Бог приставляет к народу? Может ли быть наоборот?

Но Пётр уже отвлёкся от Потёмкина и не ждал ответа на свои слова. Он увидел в дверях переминавшегося с ноги на ногу Маслова и с восторгом кинулся ему на шею. Этот здоровенный детина ходил за Петром лет с пятнадцати и души в нём не чаял. Он бормотал что-то утешительное и целовал своему хозяину руки. Его даже не задели слова императора о всех русских, хотя он-то, Иван Маслов, остался предан господину и, в отличие от докторов-немцев, помчался к нему по первому зову.

Они удалились в соседнюю комнату, где была разложена постель для государя. Орлов велел оставить дверь полуоткрытой. В остальном же предоставил несчастных самим себе. Гриц видел сквозь щель, как Маслов раздевает и укладывает Петра.

— Ты всё здесь осмотрел? — спросил он Алехана.

— Да, — кивнул тот, — хозяйство небольшое. — Двор, да сад, а за ним церковь.

— А это что? — Потёмкин потыкал каблуком в крышку люка.

— Должно, подвал, — отозвался Алексей. — Чему ж ещё быть?

— «Должно», — передразнил его Гриц. — А проверить?

Вдвоём они спустились в погреб. Он был тесен и, кроме деревянных полок по стенам, на которых были выставлены бутылки и разложена снедь, не заключал в себе ничего особенного.

— Ну что, убедился? — раздражённо сплюнул Орлов. — Зря только лазали.

Потёмкин вздохнул.

— Осторожность не помешает. Мало ли чего.

Вечер прошёл тихо, без происшествий. Боли у императора кое-как унялись. Он дремал, время от времени постанывая. Часть караульных пошла спать. Другие играли в карты в смежной с государевой опочивальней комнате.

— Когда же эти доктора приедут? Аспиды! — изнывал Орлов.

Он уже отправил к Екатерине двух гонцов с отчётами о положении дел, и в каждом из писем повторял настоятельную просьбу: лейб-медика и побыстрее.

Около полуночи Потёмкин задремал. Он не предполагал ничего дурного и проснулся только от сильного шума. Голоса долетали одновременно и со двора и из соседней комнаты. Спросонья Гриц не сразу понял, что происходит. За окном метались огни. Алексей надрывно кричал: «Не велено! Не пройдёте!» Казалось, все караульные сгрудились вокруг него и отбивались от кого-то.

Тем временем в спальне шла нешуточная борьба. Гриц кинулся туда. Картина, представившаяся его глазам, была ужасна. На полу крутилось несколько фигур. Ниже всех был император с напряжённым, как у человека, надувающего шар, лицом. Его глаза выпучились, губы посинели, вокруг шеи был захлестнут фузейный ремень. Сидевший на нём верхом верзила душил Петра и одновременно отбивался от повисшего на его ногах Маслова.

Лакей голосил, призывая на помощь. Гриц кинулся к нападавшему и попытался оттащить его от Петра. Не тут-то было. Убийца обладал силой Голиафа. В какой-то момент Потёмкин смог рассмотреть его лицо.

— Шванвич! — заорал он. — Шванвич! Негодяй! — И тут же получил кулаком промеж глаз.

Маслова швед сумел отшвырнуть на другой конец комнаты, так что лакей треснулся головой о печку, с неё посыпалась побелка. Шванвич вскочил, отшвырнул ремень и кинулся к тому самому люку в подвал, который сегодня так насторожил Грица.

Потёмкин заставил себя подняться на ноги. Голова у него гудела от удара. Пошатываясь, он поспешил за негодяем. Ступени скрипели под его нетвёрдыми ногами. В погребе он успел заметить только, как одна из стен вместе с полками и снедью поворачивается и встаёт на место за спиной убегающего Шванвича. Дальше его замутило, сапоги сами собой поехали вниз, и Гриц упал с лестницы.

Когда он очнулся, наверху горел свет. Казалось, все свечи в доме снесли в одну комнату. Слышались надрывные причитания Маслова. А потом Алехан грубо оборвал их:

— Заткнись. Мужик, а голосишь, как баба.

Но лакей не заткнулся. Видно, у него было на это высшее право. Потёмкин с трудом встал и на четвереньках полез по лестнице вверх.

Император лежал всё в той же позе на полу. Его нелепые, паучьи ноги перестали дёргаться. Голова была запрокинута. Лицо опухло и посинело. Над ним сгрудились солдаты. Алексей стоял у дальней стены, прижавшись спиной к буфету, и решительно не желал смотреть. На его лице был написан такой ужас, что Потёмкин мгновенно понял: случилось всё, о чём их предупреждала Като.

Гриц подошёл к Орлову и попытался положить ему руку на плечо. Но Алехан стряхнул его ладонь и мелко-мелко затрясся.

— Ты! — закричал он. — Где ты был?!

— В подвале, — ответил Потёмкин, даже не отдавая себе отчёт, зачем говорит это.

Лакей Маслов вдруг умолк, поднял на офицеров круглые заплаканные глаза и запричитал:

— Господин вахмистр пытался помочь! Пытался спасти! Да тот зверь здоров был! Не взять его было вдвоём! Не удержать нам...

— Какой зверь? — машинально спросил Орлов. — Какой подвал?

— Шванвич, — коротко бросил Потёмкин. — Здесь был Шванвич. Он и убил. В подвале, по моему разумению, подземный ход. По нему он пришёл и скрылся. Моя вина — я не доглядел. А вот ты где был? Где вы вообще все были?!

Оказалось, что среди ночи приехал нарочный из Петербурга, будто бы с предписанием от Никиты Панина. Вызвал Алехана на улицу и там ни с того ни с сего затеял с ним драку. На шум выбежали другие караульные. А нарочный-то был не один, с ним ещё человек пять прискакало. Верховые с пешими — не шуточная драка. Пока их отогнали, вернулись в дом, а тут — это.

Все боялись говорить, хотя с самого начала миссии чувствовали, что император обречён.

Взяли свечи. Потёмкин, Орлов, капитан Барятинский спустились в подвал и начали трясущимися руками ощупывать стену. Вскоре рычаг нашёлся. Одна из бутылок оказалась ложной — скрывала механизм, при помощи которого в кладке открывался люк. Пошли по нему. Тесный коридор минут через пятнадцать закончился дверью. В спешке убийца даже не стал её захлопывать. Она вела в церковь, и вся честная компания очутилась за алтарём.

Выбрались из храма на улицу. Со стороны посмотрели на дом. В нём горело лишь одно окно. Там лакей Маслов умывал слезами труп своего господина.

Побрели через ночной сад. Алехан шёл позади всех, как пьяный, нога за ногу. Потёмкин обернулся и увидел, что тот плачет, вернее, прискуливает, как собака с перебитой лапой.

— Иди, иди! — грубо крикнул ему Орлов. — Не смотри на меня! Христом Богом прошу!

Оба были потрясены. Вернувшись Алексей хотел написать Екатерине письмо. Несколько раз садился за стол, но то ронял чернильницу, то ломал в толстых пальцах перо.

— Диктуй, — наконец сказал ему Потёмкин.

Кое-как они вместе описали случившееся. А потом вдруг разом испугались и бросили бумагу в печь.

— Что же делать? — беспомощно разводил руками Алехан. — Как ей сказать-то?

— Я поеду, — Гриц с усилием подавил дрожь. — На словах способнее будет. Опять же улик меньше.

— Каких улик? — взвился Орлов. — Мы же не убийцы!

— Это ты другим объясни, — огрызнулся Потёмкин. — Сиди, сторожи тело, а то и его утащат.

Они расстались не как друзья, а как сообщники, после злодеяния тяготящиеся друг другом. И хотя оба не были ни в чём виноваты, чувствовали страшный груз, рухнувший на их плечи и в одночасье сделавший их отверженными для всего мира.

— Она мне никогда не простит, — прошептал Орлов, крестя гонца на прощание.

«Мне тоже», — подумал Гриц.

Торопить коня ему не хотелось, но он понимал: те, кто устроил сегодняшнее злодеяние, уже опередили его на пару часов. А потому он пустил лошадь в галоп и около полудня прискакал в столицу.

Потёмкин миновал городскую заставу и прямо так, не переодеваясь, взмыленный и пропылённый направил коня к старому Зимнему дворцу. Его удивил непривычно тихий облик Петербурга. Всего сутки назад столица стояла на дыбах и продолжала рычать, как усталый загнанный зверь.

Но теперь шторм затих, и о недавней буре напоминал только выброшенный ею на отмель придонный хлам. Двери кабаков были сорваны с петель. На улицах тут и там валялись не проспавшиеся гуляки. А под копытами коня хрустели разбитые стёкла.

Гриц подумал, что сегодня уже второе июля и что четверо суток растянулись для него в один бесконечный день, который всё никак не изойдёт по капле. «Похмелье будет тяжёлым, — размышлял он, глядя на притихший город. — Начали гулянкой, а кончили смертоубийством, как на деревенской свадьбе.

При въезде на Зелёный мост его попытался задержать пикет преображенцев. Но узнав курьера, пропустил безоговорочно. Зато на ступенях дворца пришлось попотеть, объясняя караульному, что дело важное и нет времени приводить себя в порядок. Гриц побелел от злости, не зная, как прервать издевательства незнакомого капрала-измайловца. Ещё один вопрос: «А почему?» — и он бы въехал уроду в челюсть. Но в этот момент на пороге ленивой походкой появился Пассек, он и приструнил дурака-часового, проведя приятеля внутрь.

По смурому, осунувшемуся лицу Потёмкина капитан сразу догадался, что вести недобрые, и стал допытываться, в чём дело. Но Гриц так злобно зыркнул на него глазами, что Пётр Богданович прикусил язык.

— Государыня даёт обед, — сказал он, — персон на двести. В таком виде в зал тебя не пустят. Да и лишнее это. Видать, ты не обрадовать её спешишь. Обожди в передней. Я неприметно вызову её.

Больше всего Гриц боялся, что вместо Екатерины к нему сейчас выйдет Панин или Разумовский. Говорить им правду он не собирался. Да и, должно быть, эти господа уже сами всё знали... из других источников. Не мог придумать он также и что сказать Григорию Орлову, если тот появится первым. Для того известие о виновности брата будет тяжелее, чем смерть императора.

Но из высоких белых дверей обеденной залы вышла Екатерина. Она продолжала улыбаться, но её лоб уже был тревожно нахмурен. Увидев Потёмкина, государыня впилась глазами в его лицо и побледнела, как гипсовая маска. Даже в губах не осталось ни кровинки. Поняла?

— Как это случилось? — спросила она, подходя и твёрдо беря Потёмкина за локоть. Пальцы у неё были ледяными.

Гриц всё рассказал, стараясь излагать события по порядку и не давать случившемуся собственной оценки. Императрица слушала его, кивала, а после того, как он закончил, молчала больше минуты.

— Я никого не виню, — наконец сказала она. — Слышите, Григорий Александрович? Ни вас, ни Алексиса. Ни даже этого негодяя Шванвича. Всё было предрешено заранее. Вы ничего не могли поделать. Боже, как страшно... — Екатерина прижала пальцы к вискам и снова замолчала, пытаясь справиться с собой. — Никому ничего пока не говорите. Нам надо подготовиться. Нельзя, чтоб в городе узнали о гибели Петра так сразу. Пара дней потребна, чтоб пустить слухи о его болезни. И запомните: он умер от приступа геморроидальных колик. Врачи это подтвердят. Алексей и его товарищи тоже.

— А разве те люди, ну которые послали Шванвича, не начнут немедля будоражить народ? — спросил Потёмкин.

Като покачала головой.

— Нет, они затаятся и подождут наших действий. Нанесли удар и наблюдают, чем мы ответим. Это как в шахматах. — Екатерина оглянулась в сторону обеденного зала, где Никита Иванович Панин как раз поднимал бокал, провозглашая тост за здоровье Её Величества. — Ступайте домой, Гриц. Приведите себя в порядок и возвращайтесь сюда. Заберёте, наконец, доктора Крузе. Он сумеет придать телу императора надлежащий облик... — Она запнулась.

Потёмкину показалось, что слёзы вот-вот готовы побежать по её щекам. Но Екатерина справилась с собой и даже сумела улыбнуться.

— Дорогой молитесь за меня. Мне предстоит сейчас разыгрывать трудную роль. Они знают, что я уже обо всём извещена. И я прекрасно понимаю, что говорю с убийцами мужа. Но с обеих сторон не будет сделано ни шагу к разоблачению друг друга.

В дверях появился гетман Разумовский. Весёлый и с бокалом шампанского в руках. Он полоснул Потёмкина взглядом, как бритвой, и обратился к Екатерине.

— Государыня, что случилось? Вы бледны.

— Нет-нет, Кирилл Григорьевич, — императрица милостиво улыбнулась ему. — Вахмистр прибыл поторопить доктора Крузе. У императора третьи сутки не проходят колики. Этот параксизм что-то особенно затяжной и болезненный...

— Уси биды от дикарей, — благодушно отозвался Разумовский. — Смотрите, вахмистр, чтоб немец не залечил вашего пленника до смерти. Впрочем, ставить на труп пиявки — работа не пыльная.

Последняя фраза прозвучала с такой угрожающей откровенностью, что Потёмкин и Екатерина переглянулись.

— Вы позволяете себе мрачные пророчества, гетман, — одёрнула собеседника императрица. — Лучше пойдёмте в зал, а то всё веселье закончится без нас.

Она взяла Кирилла Григорьевича под руку и, что-то оживлённо рассказывая ему, повела к столу.

Потёмкин остался стоять на площадке белой мраморной лестницы, как соляной столб. Ужас происходящего не укладывался у него в голове. Смерть государя нельзя утаить. Можно только растянуть пытку, не оглашая случившееся, ещё на несколько дней. Но после... после их всё равно разорвут на шматки. Неужели удастся убедить целый город, что свергнутый император умер своей смертью? Едва ли по всей России найдётся сотня дураков, способных в это поверить. Цареубийство у нас не в чести, и если лично Потёмкину ничего не грозит — он даже не входил в число караульных — то Алехан вляпался крупно. Как курица в коровью плюху. Сколько ни мой, чистым уже не сделать.

Часов около пяти Гриц вернулся во дворец и забрал доктора Крузе. На этот раз тот не отнекивался и всю дорогу хранил суровый, слегка торжественный вид.

— Понимаете ли вы, молодой человек, — уже на самом подъезде к Ропше спросил он, — что такое смерть государя и какой она имеет сакральный смысл?

Потёмкин пожал плечами.

— О, это очень важное событие! — лейб-медик поднял палец. — Смерть царствующей особы всегда жертва. Она закрывает прежнюю эпоху и необходима, чтоб начать новую. Кроме того, есть ещё и сниженный смысл: власть всегда переходит к новому правителю путём поединка, в котором он убивает старого. Так мыслили древние. И сейчас есть племена дикарей...

— Мы не дикари, — оборвал врача Потёмкин. — Здесь, — он указал на дом, — не было ни жертвы, ни поединка. А было убийство. Больного, беззащитного человека. Ничего возвышенного, тем более сакрального я в этом не вижу. Мы — христиане и должны бы иначе относиться друг к другу.

Доктор Крузе как-то странно посмотрел на собеседника и больше не пытался его разговорить. Видно, вахмистр был ортодокс. Тяжёлый случай. Слишком серьёзное отношение к жизни. Даже к чужой. Здесь орденскому ловцу душ делать нечего. Не по сетям добыча.

Глава 10

ВИНОВНИКИ ТОРЖЕСТВА

Зимний дворец строила для себя ещё императрица Елизавета. Некогда архитектор Растрелли возвёл в Рундале дом герцога Бирона — восхитительный алый цветок на дне чаши средневековой площади. Это чудо вызвало столько зависти у современников, что Елисавет всё своё царствование заказывала оформление резиденций только итальянцу.

Очередной дворец уже давно был бы закончен, если бы не война с пруссаками, поедавшая львиную долю бюджета. Елисавет умерла, так и не обновив Зимнего. Зато Екатерина переехала туда на третий день восшествия на престол. Она желала подчеркнуть, что началась иная эпоха, и хотя в полупустых залах ещё пахло сырой штукатуркой, а добрая половина покоев не была отделана, Зимний стал постоянной резиденцией. Отныне придворные собирались именно здесь.

Екатерина Романовна Дашкова нашла подругу в будуаре. Императрице убирали волосы. Её роскошная чёрно-каштановая грива нуждалась в тщательном уходе, особенно после трёх дней, когда Като и за гребень-то не бралась.

Камердинер Василий Шкурин старался вовсю. Костяная расчёска в его руках сменилась частой щёткой из свиной щетины. В сторонке, на жестяной коробочке с углями грелись позолоченные щипцы. Дрова были яблоневыми и наполняли воздух стойким ароматом. На круглом столике в уголке Марфа сервировала кофе с бисквитами. В комнате царили такой покой и умиротворение, что Дашкова на мгновение запнулась на пороге.

Она рассчитывала найти подругу, орошённую слезами скорби. В тоске слоняющуюся от окна к окну. Быть может, даже рвущую на себе одежды. Во всяком случае власы и платье императрицы представлялись Екатерине Романовне в полном беспорядке, лицо — красным, чело — затуманенным от горя.

Вчера, четвёртого июля, в городе официально объявили о кончине свергнутого государя. Царица явилась на публике в трауре, слёзы струились по её щекам. В полном молчании она выслушала манифест о смерти супруга, который читал Никита Панин. На словах «острый приступ геморроидальных колик пресёк его страдания» она зарыдала почти в голос.

Сцена была сыграна мастерски. Её испортил только цесаревич Павел, приведённый воспитателем. Когда мать попыталась взять его за руку, мальчик начал вырываться и плакать, а потом с криком «Не трогай меня!» убежал из зала.

Екатерина казалась смущена, и в этот миг её слёзы едва ли были неискренними.

Потому-то Дашкова и предполагала застать государыню, поражённую горем. Или хотя бы растерянностью. Ведь в смерти несчастного Петра Фёдоровича винили её ближайших друзей — Орловых. Гри-Гри ещё не стал официальным фаворитом, но его связь с императрицей была тайной полишинеля. Кому как не ему выгодно сделать Екатерину вдовой? Его наглый братец — этот Алексис — судя по кабацким замашкам, способен на всё. Для него задушить человека, даже государя, всё равно что сплюнуть под ноги. Такие люди не поднимаются до душевных терзаний.

Вчера княгини во дворце не было. Она поехала навестить детей и супруга: всё время переворота они были разлучены. Пробыв с Михаилом Ивановичем до вечера и засыпав его красочными рассказами о походе на Петергоф, Екатерина Романовна утомилась и задремала у камина. Пригревшаяся на её коленях маленькая Анастасия шкодливо драла кружево на материнском рукаве. Миша играл с Павликом на ковре.

Пробило девять. Детей пора было вести помолиться и баиньки. Как вдруг лакей доложил о приезде Никиты Ивановича Панина. Новоявленный граф появился в столовой взволнованный и бледный. Племянник и его супруга немедленно обернулись к нему. Вельможа попросил отослать детей и слуг, а потом, понизив голос почти до шёпота, рассказал о страшном.

Государь мёртв. Вероятно, уже не первый день. Но открыться соратникам императрица решилась только сегодня. Из Ропши прискакал гонец, туда уже уехали доктора. Но вот что странно: говорят, будто Пётр Фёдорович скончался от желудочных колик, между тем врачей пригласили только теперь, когда мёртвому припарки не помогут. Стало быть, он был здоров. На это Никита Иванович особенно упирал.

Есть сведения из надёжных рук, сообщил Панин, что никаких приступов у государя не было. А убили его братья Орловы со товарищи, и едва ли без ведома Её Величества ...

— Ну это уж ни на что не похоже! — вскричала княгиня, поднимаясь с кресла. Как бы она ни была поражена случившимся, не защитить подругу не могла.

Когда полгода назад в доме графа Разумовского решался вопрос о возможном устранении Петра, предполагалось, что гетман найдёт безвестного исполнителя. И никто из высших не будет к этому причастен. Сгорел на пожаре, кого в том винить? Теперь же в случившемся с ног до головы оказывалась замазана императрица.

— Екатерина не могла знать о злодеянии, — решительно заявила княгиня. — Она, конечно, не приказывала Орловым ничего подобного. Если их допросить...

— Дитя моё, — Никита Иванович обнял племянницу и усадил обратно в кресло. — Есть разные приказы. Одни из них отдаются гласно, во всеуслышание. Другие тихо и тайно. Но и о них у исполнителя можно разузнать. А есть такие, — граф помедлил, — которые слуга должен сам читать в глазах хозяина. О такого рода повелениях ничего нельзя доподлинно выпытать, даже применив суровые меры. Подумай сама, если б государыня вовсе не была причастна к случившемуся, разве стала бы она покрывать убийц? Разве лживый манифест о смерти от колик стал бы для них защитой и оправданием? Напротив, арест и суд над ними сделались бы лучшим щитом для неё самой. Будь Екатерина невинна, она больше других должна стремиться предать убийц в руки закона и очиститься от подозрений. Чему нас учит история королевы Марии Шотландской?

Дашкова подскочила как ошпаренная.

— Что вы такое говорите, дядя? Разве Её Величество способна дойти до такой низости, чтоб выйти замуж за убийцу супруга? Разве она не побоится возмущения народа?

— Именно этого нам теперь и остаётся ждать, — со вздохом заключил граф, весьма довольный произведённым впечатлением.

— Бог мой, я теперь же должна поговорить с ней, предупредить её...

— Нет-нет, душа моя, — Никита Иванович уже в который раз принялся усаживать княгиню в кресло и даже принёс ей воды. — Сейчас уже поздно. Её Величество почивает. Да и душевное смятение вряд ли позволит ей терпеливо выслушать тебя. А вот завтра поутру, когда страсти в её сердце поулягутся, поезжай к ней и обрисуй ужасное положение, в каком она может очутиться, если будет продолжать покрывать своих друзей Орловых.

Панин чуть не силой проводил племянницу до спальни. А Михаил, испуганный прежними выходками жены, даже запер её на ключ.

Ночь Екатерина Романовна провела без сна, и, едва забрезжил рассвет, устремилась в новый Зимний дворец. Её пропустили беспрепятственно, считая самой приближённой к императрице дамой. Княгиня с замиранием сердца взбежала по лестнице в покои Като и... застыла на пороге, как громом, поражённая отсутствием следов глубокой душевной трагедии.

— Ваше Величество готовится завтракать? — только и смогла произнести она.

— Княгиня, как я рада вас видеть. — Екатерина обернулась к ней от зеркала. — Садитесь, прошу вас, налейте себе кофе. Я сейчас присоединюсь, как только будет готова моя причёска.

— Благодарю, — голос Дашковой звучал сухо. — Но я пришла не пить кофе, а говорить с вами о случившемся...

Лицо Екатерины вытянулось.

— Вы имеете удивительное пристрастие к неприятным новостям.

— И тем не менее.

Они смотрели друг на друга с едва скрываемым недоброжелательством и, казалось, заняли разные стороны баррикад.

— Да, государь мёртв, — почти с вызовом бросила Екатерина. — В этом нет ничьей вины. Он обладал слишком хрупким здоровьем... — Она знаками выслала слуг и принялась сама закручивать себе волосы в тугой узел на затылке. Как раз такой идеально подходил под траурную вуаль. Бог мой, как за последние полгода ей надоел этот наряд!

— Государь умер слишком рано для вашей славы. И для моей, — отчеканила Дашкова. — Светлая революция, устроенная вашими истинными друзьями для счастья Отечества, отныне запятнана грязью преступления. Его совершили люди, к которым ваша благосклонность широко известна. Неужели вы не понимаете, что теперь все станут подозревать именно вас? Мой дядя, граф Панин, говорит, что уже и сегодня в полках солдаты ропщут, называя вас соучастницей гнусного убийства. Вы должны немедля взять Алексея Орлова под стражу и провести гласное расследование. Только этим вы спасёте свою репутацию.

Дашкова смолкла, полагая, что её речь должна произвести на подругу сильное впечатление.

Екатерина молчала долго. Наконец она встала и прошлась от стола к окну.

— Я буду очень признательна вам, княгиня, — твёрдо сказала императрица, — если впредь вы не станете говорить мне, что я должна, а что не должна сделать. У меня нет желания опровергать вздорные выдумки. Как нет обязанности оправдываться перед вами. Я — ваша государыня, а вы — моя подданная. Этим всё сказано. Я явила бы пример чёрной неблагодарности, если бы после всех услуг, оказанных мне господами Орловыми, отдала бы одного из них под суд за преступление, которого он не совершал. Но что ещё хуже, я обнаружила бы себя слабой и недостойной носить корону, если бы не смогла защитить своих друзей от клеветы.

Екатерина Романовна побледнела.

— Значит, Орловых вы называете друзьями, а меня — подданной? Их защищаете, а от меня требуете слепого повиновения? Даже против моей совести?

Императрица отвернулась и цепко следила за Дашковой в зеркало.

— Что оскорбительного вы находите в требовании сохранять верность? — спросила она. — Впрочем, если ваша совесть не позволяет вам сделать этого, я никого насильно не удерживаю возле себя.

— Что ж, — княгиня отодвинула от себя нетронутую чашку кофе. — Сожалею, что моя верность и честность здесь не ко двору. Неужели столько людей рисковали собой только для того, чтоб Орловы вознеслись на вершину власти?

Она встала, всё ещё надеясь, что Екатерина удержит её. Но императрица молчала. Дашкова удалилась, не отказав себе в удовольствии захлопнуть дверь громче, чем позволяли приличия.

Алехан стоял у дверей аудиенц-зала, не находя в себе сил переступить за порог. Ещё никогда он не испытывал такой неуверенности. Казалось, перед ним не воздух, а плотная стена из человеческой неприязни. Орлов чувствовал её с самого приезда в столицу. Никто прямо не бросал ему в лицо обвинений. Но в молчании, которым он был окружён, явившись ко двору с докладом, крылся немой упрёк. У всех на лицах был написан приговор: убийца.

Алексей содрогнулся, так единодушно было мнение окружающих. Словно у него на лбу светилось клеймо каторжника.

Орлову вовсе не захотелось выбежать на середину зала и в голос закричать о своей невиновности. Он испытал приступ чёрной злости на всё это стадо. Ведь им ничего не известно! Почему они так уверены именно в его вине? Кто им сказал? Кто внушил? Панин?

Эта злость помогла ему справиться с болезненным чувством вины, которое мучило его после убийства. Всё-таки именно он, Алексей, отвечал за охрану императора. И именно с него государыня должна спросить по всей строгости. Орлов ехал в Петербург с упавшим сердцем. Он мучился стыдом перед Екатериной, доверившейся ему, предупреждавшей его, предусмотревшей всё, кроме того, что караулить свергнутого царя станет такой остолоп, как он...

Вопреки ожиданию, императрица встретила Алехана сердечно. Она закрыла дверь кабинета и допустила его к руке. Неслыханная милость для человека, провалившего важную миссию. Орлов, уже ощетинившийся и готовый оправдываться, сразу размяк, осел перед Екатериной на пол и, вместо того чтоб просто коснуться губами воздуха над её ладонью, чуть не заревел в голос.

— Простите, — только и сумел выдавить из себя он. Ему почудилось, что пальцы Като дрожат. А потом Алехан понял, что дрожит и вся она — беззащитная и желанная — жалеет и не проклинает его, врага рода человеческого!

Като роняла маленькие слезинки ему на макушку, и в этот момент Орлов чувствовал себя виноватым, как никогда. Не столько в смерти Петра, сколько в её сегодняшнем сокрушении.

— Постарайтесь понять, Алексей, — сказала императрица, справившись с собой, — вас использовали. Впрочем, как и меня. А теперь хотят заставить признать свою вину, в то время как настоящие убийцы останутся в тени. Возьмите себя в руки. Настоящая драка только начинается.

— Государыня, — Орлов поднял на неё глаза, — я, как и брат, хотел просить вас о милости. Разрешите мне покинуть двор и скрыться в деревне. После случившегося, нам не простят. Хотя, видит бог, я повинен только в собственной глупости.

Екатерина выпрямилась и внимательно посмотрела ему в лицо.

— Скажите, Алексис, — тихо, но твёрдо спросила она, — вы действительно хотите бросить всё, чего добились с таким трудом? Власть? Славу? Состояние? Надежду играть первую роль при моём дворе? Только потому, что кто-то хочет вас от всего этого оттолкнуть?

Алехан мотнул головой. Он всегда цепко держался за своё. Не то что Гришка-раззява. Ему ничего не давалось в жизни легко. А потому в других обстоятельствах и в голову бы не пришло отворачиваться от добытого по́том и кровью. Только под грузом обрушившейся беды он отчаялся и решил бежать.

— Ваше Величество, — от души сказал он, — я просто не знаю, как теперь показываться людям на глаза? Как с ними разговаривать?

— Со спокойным лицом, Алексей Григорьевич, со спокойным лицом, — грустно усмехнулась императрица. Она впервые обратилась к нему по имени-отчеству, и это знаменовало новый этап их отношений. — Как это делаю я. Ведь моё положение теперь не лучше вашего. В вас видят только исполнителя, тогда как во мне — главного заказчика преступления.

У Алехана слегка приоткрылся рот. По простоте душевной он и не подозревал, что в случившемся могут обвинить не его, дурака и растяпу, а её. Её!

— Что же теперь будет? — потрясённо спросил он.

Екатерина издала сухой смешок.

— Вы и правда хотите знать?

Алексей смотрел на неё, не мигая.

— Если не найдут виноватого, или по крайней мере того, кого будут считать виноватым, и тем самым не отведут подозрения от меня, я пропала. Под давлением общественного мнения, — эти слова она произнесла с крайним отвращением, — мне придётся уйти. Уверяю вас, положение серьёзно. Противостоять напору нам лучше всем вместе...

Алексей поднялся с колен.

— Не бойтесь, мадам, — твёрдо заявил он. — Ваши недруги уже нашли козла отпущения, и клянусь, я ни слова не скажу в своё оправдание. Лишь бы тень не пала на вас.

— Тень я переживу, — невесело усмехнулась Екатерина. — Только бы эти подозрения не кристаллизовались в твёрдую уверенность в моей причастности.

— Если надо, я всё возьму на себя, — отрезал Алексей.

Императрица подняла ладонь.

— Я не требую от вас самопожертвования, более того, я запрещаю...

— Разве я просил разрешения? — Алехан вдруг почувствовал себя очень сильным. Гораздо сильнее неё — хрупкой, уязвимой, нуждающейся в его защите.

Они расстались, оба сознавая непоправимость и абсолютную правильность его решения.

Выходя из кабинета императрицы, Алексей не знал, что первое испытание ждёт его уже на лестнице.

Спустившись в белые дворцовые сени, он погрузился в толпу придворных. Вокруг него немедленно возникло пустое пространство. Алехан вовсе не стремился сейчас вступать с кем-либо в беседу. Напротив, он хотел как можно скорее покинуть Зимний и вернуться домой. Казалось, никто его не задерживает. Даже знакомые отворачивались от Орлова и делали вид, будто не замечают его.

Как вдруг с другого конца вестибюля раздался громкий, пронзительно-звонкий голос, дрожавший на невероятно высокой, гневной ноте.

— Орлов! — окликнула его женщина.

Алексей обернулся.

К нему размашистым, неровным шагом приближалась княгиня Дашкова. Её руки мяли веер, превращая страусовые перья в мочало.

— Господин Орлов, — отчеканила она, остановившись от него на некотором расстоянии. — Я хочу сказать вам, что вы низкий человек. Негодяй и убийца. Надеюсь, отныне вы никогда не осмелитесь заговорить со мной и впредь не будете числить меня среди своих знакомых.

С этими словами Дашкова развернулась на каблуках и столь же стремительно удалилась прочь. Алехан стоял, как громом поражённый. Примерно этого он и ожидал. Но одно дело ждать, когда с тебя сдерут кожу, а другое...

Все насторожились: что он ответит? Никто не назвал бы Алексея кротким человеком, склонным прощать врагам и подставлять другую щёку под удар. Язвительный и крепкий на словцо третий Орлов всегда умел отбрить обидчика. Однако сейчас он молчал.

И чем дольше это продолжалось, тем сильнее крепла уверенность окружающих в его вине. В том, что ему — негодяю и убийце, — просто нечего сказать.

Так и не справившись с затянувшейся паузой, Алехан покинул дворец, провожаемый громким, неприязненным ропотом.

— Как ты мог, Алексей? Как ты мог? — Гриц тряс Орлова за лацканы мундира, и казалось, что золотые, выпуклые пуговицы с двуглавым орлом вот-вот отскочат от зелёного сукна. — Почему ты позволил им назвать себя убийцей? Я не могу на каждом углу орать, что это не так! А ты молчишь!

Алехан холодно отстранился от него.

— Почему не так? Кто видел? Кто сможет доказать?

В его словах была злая обречённость, и Потёмкин подумал: уж не повредился ли приятель головой? С таким азартом тот топил самого себя.

— Я видел, — коротко отрезал Гриц, — и если нужно... Тяжёлая лапища Алехана легла ему на горло.

— Нишкни, — цыкнул тот сквозь зубы. — Только попробуй что-то сказать, шею сверну.

Гриц не без труда освободился от мёртвой хватки Орлова. Сумасшедший, одно слово. Совсем мозги раскисли!

— Мне было поручено его охранять, — как бы через силу проронил Алексей. — Значит, мне и ответ держать. Я и убил...

Потёмкиным овладела злость.

— Да ты что? В своём уме? А мы? Остальные? Тоже с тобой должны разделить...

Гриц не договорил. Лицо Алексея исказила такая болезненная гримаса, что все обидные слова застряли у собеседника в горле.

— Нет. Я один, — выдавил Орлов. — Вы ни при чём. Никто ни при чём. Моя вина.

— Леша, не надо, — взмолился Гриц. — Не подставляйся. О брате подумай. Ведь на плаху потянут. Ведь им же только виноватого и надо!

— Вот именно, — веско сказал Алехан, отстраняясь от приятеля. — Виноватого. А если не найдут? Ты о ней подумал? — Оба понимали, о ком речь. — В неё все каменья и полетят. Другая мишень нужна. — Орлов крякнул. — На этом, думаю, мы разговор и закруглим. Устал я. Домой пойду. Прости, Гриц.

Потёмкин отступил на шаг и проводил Алехана удивлённым взглядом. Вот, оказывается, как? Орлов решил пожертвовать собой, чтоб снять с императрицы обвинения? Неужели и он тоже... А Гриц-то и не догадывался. Просмотрел. Болезненно ревновал к Григорию.

Потрясённый вахмистр побрёл домой. Он не хотел оставаться во дворце, деля с толпой придворных всё новые и новые сплетни. У себя на квартире бросился, не раздеваясь, в кровать и даже не позволил денщику стянуть с себя сапоги.

Он всё думал о страшном многоугольнике, центром которого была Екатерина, а к ней с разных сторон направлялись лучи любви и ненависти участников большой игры. В этой игре он лично пока не проиграл и не выиграл. А вот Алехан сегодня, казалось, потерял всё.

— Ваше Величество, это необходимо. — Никита Панин старательно подсовывал под руку императрицы широкий лист бумаги, на котором красивым канцелярским почерком были выведены имена участников злополучного конвоя в Ропше. — Вы должны подписать приказ об их аресте и дознании по столь щекотливому делу. Господин Орлов ничего не отрицает.

Екатерина подняла на воспитателя цесаревича усталый взгляд.

— Но он ничего и не подтверждает, граф. Он молчит.

Государыня нарочно назвала Панина только что пожалованным ему титулом, как бы говоря тем самым: друг мой, вы всем обязаны перевороту, который без Орловых не состоялся бы... Но Никита Иванович предпочёл её не понять. Он лично отводил себе в «счастливой революции» куда большую роль, чем все Орловы, перемноженные друг на друга.

— Не заключает ли в себе его молчание уже факт признания своей вины, о которой так много говорят в обществе?

— Вы говорите, — отчеканила Екатерина, отодвигая от себя лист, — устами многих, граф. Но не всех. Не стоит выдавать за общественное мнение выгодную для себя байку, которую удаётся озвучить на сотню послушных голосов.

Она не часто позволяла себе говорить столь откровенно.

— Думаю, мы понимаем друг друга. — Императрица старательно скомкала поднесённую Паниным бумагу, бросила её на серебряный поднос для кофейника и подожгла. — Запомните, граф, то, что я сейчас делаю. У меня никогда рука не поднимется подписать что-либо опасное для моих друзей.

— Это лишь изобличает вашу зависимость от них, — не сдержал досаду Никита Иванович.

«А подмахни я вашу галиматью, я изобличила бы свою зависимость от вас», — этого Екатерина не сказала вслух. Она лишь кивнула, показывая вельможе, что аудиенция окончена. Граф вынужден был откланяться. Но Като знала, что завтра он придёт вновь и вновь будет требовать крови, а когда отчается получить желаемое, станет интриговать тихонько, из-под полы. Что опаснее? Бог весть. За этим человеком нужен глаз да глаз. Тем более теперь, когда система распределения власти оставила в его руках цесаревича Павла. Играя им, Панин всегда сможет угрожать государыне.

Господи! Екатерина завела руки за голову и глубоко вздохнула. Затевая переворот, она и не подозревала чем, вернее, кем придётся расплатиться. Отныне её мальчика будут окружать только люди Панина. Что они расскажут ему о случившемся? Сможет ли мать переубедить его? Да и стоит ли? Если ребёнок, отобранный у неё буквально в миг своего рождения, больше привязан к воспитателю, чем к ней? Возможно, ему лучше с Никитой Ивановичем. Спокойнее. Надёжнее.

Но что же делать самой Като?

— Спать, — раздался с порога родной, тёплый от позёвывания голос. — Я спать пойду, Катя. Сколько можно в бумагах рыться?

Гришан стоял, потягиваясь и улыбаясь ей совсем по-домашнему. Точно они сто лет были мужем и женой, жили-поживали, добра наживали. За дверями не таилось никаких бед. А она только что не отклонила приказ об аресте его родного брата.

Орлов мягко, по-кошачьи приблизился к ней, обогнул кресло и обнял сзади за плечи.

— Знаю, — прошептал он, — всё знаю. И как Лешку на растерзание не отдала, и что он, дурак, ради нас с тобой себя губит. Неужели после этого не пойдёшь за меня? Не будет у нашей сказки счастливого конца?

Екатерина чуть не заплакала. И правда выходило, как в сказке. Солдат и царица. Только сказка эта не про любовь была, а про Божье наказание.

— Гриша, Гриша, — её белые ладони легли на его большие грубые руки. — Всё, что хочешь, для тебя сделаю. Графом будешь, князем. Собак своих сможешь в бриллиантовых ошейниках на охоту водить. Только не проси об этом. По крайней мере сейчас. Нам Алексея из болота вытягивать надо...

— Утро вечера мудренее. — Орлов поднял её на руки, как бывало в прежние времена, и понёс прочь из кабинета, открывая по дороге двери ногой.

Глава 11

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Июль 1762 года. Англия

Случившееся в театре странным образом повлияло на взаимоотношения Лизы и графини де Бомон. Они не то чтобы сблизились. Напротив, первое время между ними дрожало напряжённое отчуждение. И всё же, став обладательницами общей тайны, они оказались как бы в заговоре, и это мало-помалу выделило их из круга иных обитателей усадьбы. Появились жесты, фразы, слова и недомолвки, понятные им одним.

Кроме того, Лиза чувствовала себя виновницей произошедшего. Ей казалось, что госпожа графиня из-за неё пошла на убийство. Девочке даже не приходило в голову, насколько Шарль легко относился к подобным вещам.

Вместе с тем де Бомон не мог не заметить, какое страшное впечатление на его воспитанницу оказали события театрального вечера. Лиза была угнетена, её мучили ночные страхи. Она искренне считала себя если не преступницей, то соучастницей преступления. Её с детства учили, что всё тайное становится явным, и теперь она думала, что рано или поздно их злодеяние будет раскрыто. Что тогда? Её закуют в железа и препроводят в Тауэр?

Шевалье ничем не мог помочь. В детстве ему тоже внушали подобную чушь, и только опыт многократных раздоров с законом убедил резидента в полной безнаказанности. А Лиза ждала возмездия. Он чувствовал это. Однажды после урока рисования в кабинет графини зашёл Гейнсборо, с которым у леди де Бомон установились добрые отношения, и положил на стол несколько исчёрканных тушью листков.

Шарль взял их в руки. На первом красовалась башня Тауэра, по гребню которой прогуливалась крохотная детская фигурка. Низкие облака, косой дождь, бьющиеся о подножие крепости лодки на Темзе — всё это создавало гнетущее впечатление. Маленький человечек не мог противостоять камню, воде и разбушевавшейся стихии. Не мог даже укрыться...

— Ваша племянница, мадемуазель, рисует изрядно, — произнёс художник. — Но откуда такие мрачные сюжеты?

На втором листке был изображён эшафот. Толпа людей в шляпах с перьями и чепцах теснилась вокруг. Палач натягивал маску. Судья в круглой шапке разворачивал приговор. Стоя на ступеньках, преступник со связанными за спиной руками обернулся через плечо. У него были длинные волосы и нос с горбинкой. Похожее лицо Шарль каждое утро видел в зеркале.

— Я не знаю, что за фантазия пришла Элизабет в голову придать ваши черты осуждённому, — заметил Гейнсборо, — но мне кажется, что девочка выплёскивает на лист свои страхи. Возможно, вы переусердствовали с занятиями. Или чересчур строги. И вот, что она в тайне желает вам.

«Святая простота, — подумал шевалье. — Она не желает, а до смерти боится этого. Если со мной что-то случится, крошка Дараган останется одна, в чужой стране. Гувернантка не в счёт. — Де Бомон повертел картинку в руках. — А Лиз не откажешь в интуиции. Вряд ли она догадывается, что я мужчина. И всё же... рисует то, что рисует».

— В любом случае я благодарна вам, друг мой, — сказала графиня. — Лиза действительно угнетена. Во время последней поездки в Лондон наша карета столкнулась с покаянной процессией каторжников. Зрелище не для юной леди.

Поверил или не поверил художник словам дамы, осталось неизвестным. Во всяком случае он был достаточно умён, чтобы придержать язык, и де Бомон не опасался его.

События двух ближайших недель в корне изменили обстановку в доме, заставив Лизу на время забыть свои страхи. Из Парижа вот-вот должен был прийти третий том труда де Бомона «Юридическое развитие стран Европы», и Шарль пребывал в состоянии нетерпеливого раздражения. Он, как гончая, потерявшая след, метался по дому, накидывался на слуг с придирками и, кажется, готов был бить посуду.

Лиза, ещё ни разу не видевшая графиню в таком возбуждении, была удивлена и сбита с толку. Обычно строгая к её промахам и неверно решённым задачам, леди де Бомон сейчас смотрела сквозь пальцы на криво вычерченные параллелепипеды и возведённые не в ту степень числа. Она ждала, и с каждым днём ожидание становилось всё нестерпимей.

Однажды на уроке французского графиня отвернулась к окну и, не слыша безбожно перевранных Лизой артиклей, протянула:

— Сколько можно?

— Ах, простите, — вспыхнула девочка, полагая, что замечание относится к ней. — Но, мадемуазель, вы меня совсем не слышите...

Де Бомон оторвал отсутствующий взгляд от лужайки и с силой стукнул линейкой по подоконнику.

— Экземпляры должны были прибыть ещё две недели назад. Сколько можно тянуть? Если выпуск книги задерживается, издатель несёт за это ответственность.

Дальше он пробормотал какие-то невнятные угрозы в адрес всех типографий мира, лентяев-судовладельцев, перевозящих тиражи, и подхалимов-книготорговцев, от которых никогда нельзя дознаться, как именно разошлось издание. Потом Шарль озадаченно воззрился на Лизу, будто только что заметил её, и замолчал, не зная, как сгладить неловкость.

— Вы так близко принимаете к сердцу выход книги вашего брата, — пролепетала девочка. — Ваше внимание, наверное, делает ему честь?

Вместо ответа графиня закрыла лицо руками, истерично расхохоталась и выбежала из комнаты. Лиза по-своему расценила странную выходку. Должно быть, это её собственные книги, решила девочка, которые она пишет и издаёт под мужским псевдонимом. Лиза слышала о таком. Ей вообще импонировали дамы, не замыкавшиеся в кругу домашних дел, а перешагивавшие своё женское предназначение. Такой была её мать-императрица и те разбойницы-пиратки, историями о которых маленькая Дараган зачитывалась совсем недавно. Такой казалась и Лия-Женевьева де Бомон, ведь она сама сказала, что служит во французской разведке. Необычная судьба для дамы.

Выходит, графиня ещё и пишет? Своё заключение Лиза решила держать в секрете. Ей приятно было сознавать, что она разделяет тайну покровительницы. Это приподнимало девочку в собственных глазах и позволяло в глубине души относиться к строгой опекунше чуть снисходительно, даже с оттенком превосходства. «Бедняжка! — думала Лиза. — В самом деле, дураки-издатели!»

Однако явление книги превзошло все ожидания. Экземпляры привёз плотный лысеющий господин в переливчатом камзоле цвета павлиньего пера. Он беспрестанно улыбался и острил. Его круглое лицо лучилось довольством, а на простое приветствие приезжий мог ответить целой стихотворной тирадой.

Лиза с удивлением услышала его имя — Карон де Бомарше. Автор россыпи едких сатирических памфлетов и пары неудачных пьес, так отозвалась о нём графиня. И всё же она была польщена, значит гость — человек известный.

Сейчас Бомарше пребывал в мире с властью и даже выполнял кое-какие поручения «Секрета» короля. Он чувствовал себя как рыба в воде в так называемой вольной республике философов, чьим гражданином, помимо прочего, числился из-за своих литературных трудов и Шарль де Бомон.

Визит Бомарше должен был, по мысли маркизы Помпадур, оказать шевалье честь. Прекрасная дама всегда умела обращаться с людьми искусства и... обращать их друг против друга. Отчаявшись сама выманить у Шарля его дипломатический архив, она подослала в Англию Бомарше да ещё с тиражом книги де Бомона. Литератор-дилетант, конечно, был польщён, но резидент насторожился не на шутку.

Улыбчивый господин очень не понравился Лизе. Его цепкие глазки чересчур внимательно шарили по дому. А на представление графини: «Знакомьтесь, мэтр, это моя воспитанница Элиза де Роган» — тот скроил такую понимающую мину, мол, всё нам про вас известно, что девочке стало не по себе.

Однако, как с удовольствием отметила Лиза, господин Бомарше не на ту напал. Любезнейшая графиня де Бомон держала ухо востро. Она засыпала гостя комплиментами, перезнакомила с батской публикой, которая, как мухи на мёд, слетелась в её салон поглазеть на заезжую знаменитость. Но сама оставалась настороже. Ей не терпелось вцепиться в свою уже изданную книгу, затвориться с ней в комнате и насладиться чтением собственного текста, уже набранного и отпечатанного. Не ясно, почему на ещё пахнущих типографской краской страницах он производил особое впечатление.

Усилием воли Шарль взял себя в руки и отложил удовольствие до лучших времён. Вместо этого он всюду сопровождал Бомарше, показывал ему город, возил к наиболее известным источникам, переводил французские остроты драматурга английским аристократам и делал это столь удачно, что батское общество покатывалось со смеху. Словом, гость имел успех, графиня де Бомон тоже.

Но драматург был деловым человеком и в первый же день изложил Шарлю требования маркизы Помпадур: двенадцать тысяч ливров, и архив переходит в собственность французской короны. Избравший тактику затягивания времени резидент назвал сумму в двадцать тысяч. Это был беспроигрышный ход. Бомарше не мог сказать ни да, ни нет. Ему следовало посоветоваться с версальским начальством.

А пока гость, не слишком досадуя на графиню за упрямство, выказывал ей всяческие знаки внимания, стараясь галантностью снискать более мягкое отношение к делу. Напрасно. Шарль на комплименты не покупался. Тем более что его двусмысленное положение рождало любезности двусмысленного свойства.

— Я не могу поверить, мадемуазель, что столь хрупкая, изысканная дама, как вы, могла служить в драгунском полку, — рассыпался Бомарше.

Шевалье продемонстрировал свой капитанский патент.

«Скажи лучше, не можешь поверить, будто перед тобой не женщина. И я сниму штаны». В глубине души он уже ненавидел приезжего. Драматург старался взять его измором. Вытрясти документы любой ценой. Без них дорога в Париж ему была заказана. За ним тянулось незаконченное судебное дело о поддельном завещании. В случае успеха миссии за Ла-Манш маркиза Помпадур обещала замять разбирательство. Но и Шарлю отступать было некуда. Пока он владеет тем, чем владеет, с ним будут считаться. Отдаст — пусть пеняет на себя. А посему де Бомон ясно дал понять Бомарше: названная им цена — чистой воды блеф. Придёт из Парижа согласие, он назовёт другую. И так до бесконечности. Архив нужен ему самому. Они прекрасно поняли друг друга, и драматург стал искать иные пути.

С самого первого дня Лиза ходила за гостем, как тень. Он не замечал её молчаливой слежки, а девочка скользила из комнаты в комнату, не смущаясь подслушивать у дверей, и даже отдавала лакеям свои скромные средства на сласти за сведения о «господине с континента». Шарль знал о её невинных упражнениях и только похмыкивал: учится. Пока для неё это была игра, и всё же она отвлекала Лизу от страхов и внушала сознание собственной значимости. Что ж, пусть попробует раздобыть что-нибудь ценное. Что-нибудь такое, чего не знает он.

Однажды ночью девочка услышала шорох на лестнице. Она боялась темноты, но поскольку в доме был «враг», по правилам следовало пересилить себя и выйти на разведку. Несколько минут Лиза лежала, натянув одеяло на голову, и не могла ни на что решиться. Справа от её кровати на узкой кушетке похрапывала соня Бодрикур, никогда не оставлявшая воспитанницу одну. Слева, если пересечь огромный персидский ковёр — дверь. Её, конечно, не заперли. От сквозняка она даже слегка приотворилась. За ней — выход на мраморную лестницу, ведущую в покои первого этажа.

Наконец девочка решилась. Она не разбудила гувернантку, зато стянула со стола длинную золотую булавку последней — изысканное творение петербургского ювелира Позье, прощальный подарок гетмана. Острая прочная игла длиной с ладонь. Её легко было вообразить кинжалом. С ней Лиза чувствовала себя увереннее.

Девочка выскользнула из комнаты и погрузилась во мрак коридора. Её босые ноги прошлёпали по мраморным плиткам. Она всё ещё слышала шаги впереди. Бог знает почему они её настораживали. Мало ли людей может ходить по дому ночью? Лакей возвращается от горничной. Старый повар, шаркая туфлями, спускается на двор до ветру. Но Лиза едва справлялась с внутренней тревогой. Она всем естеством ощущала: что-то не так. Со временем Шарль научит её доверять интуиции, а пока девочка семенила вперёд, сжимая в руках булавку, и с замиранием сердца думала: что дальше?

У парадного кабинета она застыла, потому что из-под двери пробивалась слабая полоска света. Лиза горячо зашептала «Отче наш» и двинулась вперёд. Так она и думала! Этот толстяк не зря шарил глазами по углам! Он знал, что искать!

У дальней стены стоял господин Бомарше и пытался снять с обоев пейзаж в тяжёлой золочёной раме. Для этого он подставил кресло, стянул башмаки и в одних чулках взобрался на него. Лиза затаила дыхание. Она, живя в доме, не имела представления о том, что за картиной находится тайник. А этот ушлый парижанин вмиг догадался!

Драматург с великими предосторожностями спустил полотно вниз и приник к стене.

— Стой, не с места! — воскликнула девочка, повторяя хорошо известный ей солдатский окрик. — Если вы немедленно не отойдёте от стены, я завизжу на весь дом.

Бомарше повернулся. Его лицо даже в темноте было багровым.

— Послушай, крошка, — угрожающе начал он.

— Караул! Грабят! — Лиза пискнула куда тише, чем могла бы, но и этого оказалось достаточно.

— Умоляю, тише, — зашептал драматург. — Это не то, что ты думаешь... Вышло недоразумение... Госпожа графиня не должна решить, будто я...

— Отойдите от стены, — потребовала Лиза, — и ступайте к себе.

Во мраке горе-взломщик видел в руках у противницы нечто длинное и посверкивающее металлическими гранями. Он решил, что девочка вооружена. Конечно, она не сможет причинить вред такому взрослому мужчине, хотя если пырнуть этой штукой... Кроме того, она действительно могла поднять крик. От греха подальше ему следовало ретироваться. Что Бомарше и сделал, не забыв прихватить туфли с ковра.

Лиза проводила его подозрительным взглядом. Потом подошла к стене, чтоб рассмотреть тайник. На том месте, где висел пейзаж, красовалась продолговатая металлическая пластина с ручкой. Как открыть её, девочка не знала, но решила просидеть в кресле всю ночь, охраняя неведомые ценности. Она уже совсем вознамерилась плюхнуться в мягкие подушки, когда за её спиной раздались три хлопка в ладоши и насмешливый голос графини произнёс:

— Я потрясена вашей храбростью, дитя моё! Враг посрамлён и изгнан!

Леди де Бомон стояла в дверях и покатывалась от беззвучного смеха. Она и сама следила за незваным гостем, но, когда застала его в компании своей воспитанницы, бесстрашно ринувшейся на защиту тайника, предпочла понаблюдать сцену до конца.

— Лиза, вы меня пугаете, — сказала графиня. — У вас склонности лесного грабителя. «Жизнь или кошелёк!» — звучало бы в ваших устах вполне убедительно.

Девочка уронила руки.

— Я обидела вас, мадемуазель?

— Ничуть.

Де Бомон подошёл к тайнику и покрутил ручку, потом нажал. Внутри что-то щёлкнуло, и пластина отъехала в сторону.

— Взгляни, — жестом пригласил он девочку.

Ящик был пуст.

— Неужели ты думаешь, что я стану держать документы в тайнике, который так легко найти? Кажется, твои родные погорели именно на такой погрешности?

Лиза ничего об этом не знала.

— Всегда должен быть тайник-обманка, — пояснил шевалье. — Чтоб сбивать со следа таких любопытных господ, как наш гость. А теперь, душа моя, ступай спать и не разгуливай по дому босиком. Я думаю, мэтр Бомарше не перенесёт сегодняшнего конфуза и покинет нас по-английски. Не попрощавшись.

Санкт-Петербург

Утро седьмого июля выдалось холодным и пасмурным. Моросил дождь. Середина осени, никак не лето. Потёмкин поднял воротник и прошёл под чугунной аркой боковых ворот. В Невской лавре было немноголюдно. Монархи убирали с дорожек листву, справа у низкого жёлтого здания теснилась молчаливая толпа человек в тридцать. Дверь то и дело открывалась, пропуская внутрь по несколько посетителей. И почти тут же из другого выхода дом выплёвывал зашедших ранее.

Вид у всех был подавленный, в глазах застыло недоумение. «Как же так?» — читался на лицах немой вопрос. Люди мяли шапки в руках, отводили взгляды. Бабы тоненько постанывали — даже не голосили.

Гриц снял треуголку, перекрестился и шагнул под навес каменного крыльца. Народ всё больше был простой. Перед ним расступились, но он предпочёл встать в хвост скорбной очереди. Куда торопиться? Все там будем.

Пока стоял, переминаясь с ноги на ногу, поймал несколько неодобрительных взглядов на своём конногвардейском мундире. Передёрнул плечами. Откуда им знать, кто он и какое ко всему этому имеет отношение? Однако они точно чувствовали, отодвигались от него. Боялись? Скорее брезговали. В России народ нецеремонный: толкнут в бок, огреют, наступят на ногу. Чего в толпе не бывает? С ним сегодня подобного не случалось. Вожделенный отечественными европейцами «суверенитет тела» царил вокруг Грица, как вокруг чумного.

Дверь открылась.

— Проходим, не задерживаемся, — сиплым голосом предупредил офицер на входе. — Поклон перед гробом, дальше не останавливаемся. Руки целовать не дозволено.

Руки целовать? Была охота тыкаться губами в мертвечину! Однако зачем же он сюда пришёл? Это вопрос. Сам Потёмкин ответа на него не имел. Любопытство? Есть грех. Раскаяние? Вряд ли. Жалость? Скорее всего.

Да, он сожалел, что всё так получилось. Император, каким бы дураком ни был, не заслуживал смерти. Отречения, высылки за границу, лишения прав, возможно даже заточения... Но уж никак не петли на шею. Тысяча извинений — желудочных колик!

Ложь манифеста взбесила Потёмкина, словно можно было сказать правду. Государя удавили, как крысу в подвале, и вчерашние победители — кумиры толпы, спасители Отечества — вмиг стали цареубийцами, отверженными, зверьми... На них взирали с плохо скрываемым ужасом. Плоды революции оказались горькими на вкус.

Дверь за спиной хлопнула, отсекая очередную порцию прощающихся. В тесном помещении горело несколько свечей. Стены были убраны чёрным крепом. Люди один за другим просачивались в смежную комнату, кланялись у порога и, не останавливаясь, шли дальше.

Потёмкин вытянул шею и поверх голов различил гроб, стоявший посреди комнаты. Ему показалось, что помост чересчур низок, а все имевшиеся в помещении свечи не вставлены в светильники на стенах, а как нарочно собраны вокруг одра. Благодаря этому фигура покойного государя была залита ярким тёплым сиянием и становились заметны многие детали, которые правительство предпочло бы оставить в тени.

Как бы в насмешку Пётр Фёдорович был облачен в синий голштинский мундир, который так любил носить при жизни. Однако лик смерти строг, и государю сейчас больше бы подошёл русский военный кафтан зелёного цвета, со всеми орденами и голубой андреевской лентой через плечо. Такой чести свергнутый монарх не удостоился. Мысль о том, что покойного обидели, лишили даже намёка на достойные похороны, приходила в голову всякому, кто приближался к гробу.

Дальше следовали новые, ещё более шокирующие открытия. До пояса император был покрыт ветхой золотой парчой, кое-где истёртой и, кажется, уже не раз использовавшейся при царских погребениях. В этой излишней рачительности тоже сквозило неуважение, выставленное напоказ.

Но хуже всего оказалось лицо покойного. Набелённое и нарумяненное, оно походило на маску. Местами пудра осыпалась, как сырая штукатурка, наложенная неумелой рукой. Впрочем, в этой неумелости тоже чувствовалось что-то нарочитое. Сразу становилось ясно: красками старались скрыть следы побоев. Шея Петра Фёдоровича была высоко, чуть не до скул, обмотана белым платком и задрапирована пышным жабо, в самой середине которого сверкал крупный, кроваво-красный рубин. В этом неожиданном щегольстве крылся страшный намёк, который не остался не замеченным публикой.

Проходя мимо, люди охали и вздыхали, а, выскользнув на улицу, возмущались уже в голос. «Шлюха», «мужеубийца», «обманщица» — вот самые мягкие прозвища, которыми они награждали императрицу.

Выйдя из душного помещения на свет Божий, Потёмкин увидел и услышал достаточно, чтоб прояснить для себя картину происходящего.

Сегодня утром он дежурил при дворе. Пожалованный на следующий день после переворота чином камер-юнкера, Гриц получил почётное право неотступно находиться при государыне. Екатерина спешно ввела своих гвардейских сторонников в придворный штат и окружила себя ими, как стеной, предпочитая полагаться на проверенных людей. Потёмкин был не из последних. Спозаранку он уже наведался в полк, нашёл товарищей подавленными, как смог успокоил ропот и поспешил обратно во дворец.

Он сменил дежурного офицера в просторной передней, открывавшей анфиладу личных покоев государыни. Из смежной комнаты доносились голоса. Они звучали громче обычного, и Гриц насторожился. Екатерина говорила взволнованно, даже запальчиво. Ей возражал граф Панин. Он увещевал императрицу, как малое дитя.

Дверь неожиданно распахнулась. Из неё вышла Екатерина Ивановна Шаргородская, лицо старой камер-фрау было раздосадованным и угрюмым.

— Никак не оставят в покое мою голубушку, — бросила она Грицу. — Коршуны ненасытные! Вцепились в неё когтями! Все мучают. Уж хоть бы на день дали передышку!

Гневно шаркая туфлями, пожилая дама удалилась, а Потёмкин подошёл поближе к двери. Сквозь неширокую щель он различил уголок кабинета, край платья государыни — сегодня она снова облачилась в траур — и пыхтевшего от натуги Никиту Ивановича, который стоял на коленях в самой смиренной позе. Однако слова, вылетавшие из его уст, изобличали далеко не рабскую покорность.

— Сенат, собравшись сегодня утром, решился умолять Ваше Величество отложить своё шествие ко гробу столь нечаянно скончавшегося супруга. В городе неспокойно, возле монастыря собираются толпы, выкрикивают поносные ругательства. Вашему Величеству могут не оказать надлежащих почестей и даже забросать ваш кортеж камнями. В гвардейских полках брожение. Особенно в Измайловском, на который вы имеете особливую надежду...

— В чём вы хотите меня убедить? — нетерпеливо оборвала его Екатерина. Она встала и, раздражённо шурша шёлком, заходила по комнате. — В том, что я должна пренебречь обязанностями и не появляться у гроба собственного мужа?

— Лишь для вашей же безопасности... — Никита Иванович не поднялся с колен. — Рабски молим вас отменить шествие.

— А как расценит это народ? — неуверенно протянула императрица. Она остановилась у окна и с тоской уставилась на серые низкие тучи, зацепившиеся за шпиль Петропавловки. — Я не привыкла пренебрегать традициями...

— Государь, супруг ваш, умер слишком внезапно и при слишком странных обстоятельствах, — продолжал внушать граф. — Столица полна слухов и невероятных домыслов. Каждый третий повторяет слово «убийство». В этих условиях ваше появление у гроба мужа будет расценено как лицемерие. Повторяю, мадам, на улицах собираются толпы. Патрули едва успевают их разгонять.

Граф говорил и говорил, запугивая императрицу новым бунтом, который, если верить его словам, должен разразиться, чуть только Като выйдет из дворца.

Потёмкин сразу понял, что Екатерина слушает советника вполуха. Но она колебалась, это было заметно и по неуверенным интонациям в голосе, и по позе — опущенные плечи, ссутулившаяся спина. Случившееся нанесло ей слишком сильный удар, чтоб она могла от него быстро оправиться.

Наконец Её Величество махнула рукой и сдалась.

— Будь по-вашему, — сокрушённо бросила она. — Зовите Екатерину Ивановну, пусть поможет мне раздеться. Я никуда не поеду.

Панин торжествовал победу. Он удалился с видом печальной значительности. Императрица запёрлась в кабинете. А Гриц решил сам отправиться в монастырь и лично убедиться в правдивости слов графа.

Никаких толп, разгоняемых патрулями, он не обнаружил. Камней тоже. Однако настроение людей на улицах показалось ему подавленным. Стоя у лавок, народ шептался и был мрачен. Похмельный город проснулся злым, обнаружил стёкла побитыми, а императора в гробу, и искал, на ком бы выместить раздражение за случившееся. Виноватой могли почесть Екатерину.

Её вчерашние союзники умело подсовывали черни этот вывод. Побывав у гроба, Потёмкин понял, почему Панин и другие сенаторы, возможно, замешанные в деле, не хотят шествия Её Величества к телу супруга. Она не должна была увидеть, с какой поистине дьявольской откровенностью каждая деталь кричала о насильственной смерти Петра.

Вернувшись в Зимний, Гриц застал Екатерину в Ореховом кабинете.

— Вы были там? — без всякого приветствия спросила она. — Не отрицайте. Я по глазам вижу, что были. Ну как он?

Что можно было сказать о покойнике? Лежит.

— Много ли людей у гроба? Плачут? — не дождавшись ответа, продолжала императрица. — Поносят моё имя?

Ему пришлось рассказать. Максимально мягко, но всё же правду. Гриц не считал возможным обманывать государыню. Когда она слушала описание внешнего облика мертвеца, редкие слёзы закапали у неё из глаз.

— Они меня обманули, — наконец сказала Като. — Впрочем, если человек не хочет обмануться, его не обманут. — Она понизила голос почти до шёпота и призналась: — Я сама боюсь выходить из дворца. Сижу тут, как мышка. Во мне не осталось ни капли воли, чтоб противостоять им. Они нас задавят.

Такой растерянной и несчастной Потёмкин не видел её никогда. Даже в день получения известия о смерти Петра Фёдоровича. Казалось, беда согнула Екатерину не сразу, а постепенно, с каждым часом давя на плечи всё сильнее. Когда пришло полное осознание всей глубины катастрофы, императрицей овладела паника.

— Ваше Величество, — Гриц опустился перед ней на колени. — Вы не должны сдаваться.

Он сказал глупость. Она уже сдалась.

— Вам осталось только заверить меня, что всё будет хорошо, — усмехнулась женщина.

— Всё будет хорошо, — эхом повторил он. — Разве есть какие-то сомнения?

Като закрыла лицо руками и рассмеялась не без ноток безумия в голосе.

— С какой стати? Почему всё должно быть хорошо, когда сейчас так плохо? — Она захлебнулась и начала кашлять, потом икать. Потёмкин понял: так у неё проявляется истерика. Очень тихо. Он бы даже сказал — деликатно.

— Почему? — повторила Екатерина, словно не могла взять в толк смысла происходящего.

— Потому что я люблю вас, — твёрдо сказал Потёмкин. И сам удивился, как легко, естественно выронил из сердца то, что хранил за семью печатями, — Я люблю вас. Не могу больше скрывать. Нужна моя жизнь — возьмите. Только не страдайте так.

Екатерина подняла на него удивлённые, полные застоявшихся слёз глаза. Всё, что он говорил, было не к месту. Не ко времени. И не могло никак помочь. Но странное дело, она почувствовала облегчение.

— Быть может, нас всех завтра сметёт новой волной беспорядков, — продолжал Потёмкин. — Я хочу, чтоб вы знали. Не хочу погибнуть, так и не сказав...

— Я знаю, — мягко произнесла Като, касаясь его щёки согнутым пальцем. — Я не слепая. — Она говорила с ним, как с ребёнком, ласково и вместе с тем строго. — Но я не свободна, Григорий Александрович. Вспомните об этом. Если вы хотите и впредь оставаться моими другом, спрячьте свои чувства поглубже. Они могут задеть близких нам обоим людей. И лишить меня покоя.

Гриц склонил голову.

Его отвергали. А чего он, собственно, ожидал? Что императрица бросится ему на шею? Оставит ради него Орлова? Решит изменить свою судьбу в самый неподходящий момент и с самым неподходящим человеком?

— Не сожалейте о том, что сказали. — Екатерина встала и прошлась по комнате. — Я ценю откровенность. А поддержка, оказанная мне в трудную минуту, дорога вдвойне. Так вы полагаете, кризис минует, Григорий Александрович?

Её голос звучал на удивление бодро. В нём появился вызов и даже победные нотки. Потёмкин не поверил своим ушам. Как мало, оказывается, нужно, чтобы ободрить женщину! Восхищение и преданность, проявленные открыто. Сознание собственной власти над чьим-то сердцем необходимо ей, чтобы жить.

Хорошо, если так. На этот случай он всегда будет рядом.

Однако Екатерина рассудила иначе.

— Вам надо немедленно вернуться в полк, — сказала она. — Мало ли какие там могут случиться разговоры между солдатами. Нельзя позволить нашим врагам завладеть умами гвардейцев и вновь взбунтовать их, теперь уже против нас.

Потёмкин был согласен с ней, хотя и скрепя сердце оставлял императрицу одну. Она вот-вот надломится. И Гришан, как назло, куда-то запропал.

Орлова действительно не было во дворце. Он показал себя не с лучшей стороны — ушёл в запой. Тёмный. Одинокий. Не знал, как смотреть людям в глаза. Что говорить в полку. Чем отвечать на упрёки «обманутых» товарищей? К нему на Малую Морскую уже несколько раз посылали, но он запер дверь и для верности привалил её изнутри кадушкой с огурцами.

Отчаявшись привести брата в чувства, Алехан направился во дворец. Он ненавидел всех вокруг и в первую очередь Гришку. Страдает, как благородный! Можно подумать, что сам придушил императора! Это его, Алексея, сейчас надо откачивать и ставить на ноги! «Обо мне и речи нет! Лех туда, Лех сюда. Я всё выдержу. У меня душа, как дублёная кожа. Не порвётся, не лопнет!»

Алехан болезненно желал, чтоб ему сейчас подвернулся под руку кто-то из своих. Лучше Потёмкин. В нём одном он встречал хоть какое-то сочувствие. Вылить другу на голову ушат помоев из своего раздражения и кучи неприятных известий — вот от чего Орлову полегчало бы.

Да, он хотел видеть именно Потёмкина. И он его увидел. В Ореховом кабинете императрицы, куда по-прежнему была неплотно прикрыта дверь. Гриц стоял на коленях и говорил Като такие вещи, от которых у Алексея потемнело в глазах. А Екатерина благосклонно кивала и улыбалась ему.

«Предатель! Негодяй! Изменник! В такой момент ставить Орловым ножку! Стараться оттереть от государыни! Заменить Гришана собой! Ох, не вовремя ты, братка, запил! Тут твою бабу, как тёлку, со двора уводят. Ну, Гриц, ну враг, цыган-конокрад проклятый!»

Алехан до белизны закусил губы. Он не знал, за кого больше обиделся, за брата или за себя. Ведь это он пожертвовал собой ради неё! Так почему же она не замечает его чувств и с удовольствием слушает о потёмкинских?

Алексея душила ярость. Он поклялся, что отомстит, пусть только дела в городе улягутся. Сейчас этот подлец нужен: в Конной гвардии не на кого, кроме него, опереться.

Потёмкин вышел из кабинета, не заметив отпрянувшего за колонну Орлова. Столкнись они друг с другом, вот была бы сцена. Оба не умели скрывать своих чувств. Гриц сразу понял бы: Алехан всё слышал. Стал бы он оправдываться — ещё вопрос.

Драка могла случиться здесь же, на пороге покоев Екатерины. Но Господь миловал. Потёмкин прошёл мимо. А Алексей опустился в углу на жалобно скрипнувшую оттоманку, не находя в себе сил сразу же после услышанного войти к государыне.

Александр Мартынович Шванвич добрался до дворца гетмана Разумовского на Невском лишь вечером восьмого июля. Он был в склочном расположении духа и искал удовлетворения. Не сатисфакции — Боже упаси! А весомого, звонкого воздаяния за свои немалые, как считал швед, труды.

Голштинцев начали освобождать лишь нынче утром. Им вернули изъятые при аресте вещи и зачитали список тех, кто может остаться на русской службе. В основном это были обрусевшие курляндцы и остзейцы, чьи родные жили либо на территории империи, либо совсем рядом (то есть вот-вот должны были оную империю пополнить). Им определили новые места службы в восточных крепостях и урезали содержание. Далеко не все согласились на такие условия. В Европе любому государю нужны наёмники. Правда, война в Пруссии почти закончилась, и вскоре свободных солдатских рук будет больше, чем желающих за них заплатить. Но поиск достойного места под солнцем всё же лучше, чем пребывание на границе Азии, бок о бок с киргизами, ногайцами, татарами или калмыками.

Тем же, кого покойный Пётр Фёдорович притащил прямо из Голштинии, сразу указали на дверь. Иным даже не стали возвращать отнятое при задержании имущество — часы, серебряные рубли, табакерки. Такое обхождение вызвало справедливые жалобы. Но русские — варвары и грубияны — только оборжали несчастных и надавали им тумаков. Идите, мол, подобру-поздорову. Скажите спасибо, что не вздёрнули вас, нехристей, на кривой осине.

— Милосердная государыня наша отпускает всех домой, — заявил генерал-аншеф Василий Суворов, бывший комендант Берлина, крайне злой на немцев за то, что завоёванные земли, где он так благополучно угнездился, вернули Пруссии.

— Да как же мы доберёмся? — взывали к справедливости голштинцы. — Если все наши деньги у вас. Разве что пешком пойдём.

— А это уж, господа, не моя забота, — ухмылялся генерал. — Алез, алез. Выгребайтесь из-под караула. Не тратьте зря мой цигель.

Александр Мартынович безучастно слушал перебранку Суворова с солдатами и ожидал очереди подойти к столу. Ему вернули туго набитый серебром кошель (когда шведа арестовывали, он был наполовину пуст). Ремень. Золотые запонки для манжет. И даже дорогие ножны из красной кожи. Саму шпагу почему-то не посчитали нужным отдать хозяину.

Щедрость победителей обнадёживала, и Шванвич уже было решил, что гетман замолвил за него словечко.

В ночь убийства за Мартынычем, как и было условлено, пришли. Двое офицеров из Измайловского полка. Они вывели сержанта «на допрос к гетману». Якобы арестант может показать что-то насчёт бумаг свергнутого государя. Дорогой от Петерштадта к столице его передали с рук на руки Теплову, доверенному лицу гетмана, а уж тот проинструктировал предполагаемого убийцу, как действовать.

На мызе в Ропше, оказывается, имелся подземный ход. Короткий, скорее всего игрушечный. Он вёл от лютеранской церкви во внутренние покои. Приверженный прежней вере, Пётр Фёдорович, случалось, тайком посещал проповеди. А чтоб не видел никто из русских, приказал прорыть тоннель. Всего-то ничего. Двор, да сад, да овраг. Зато как удобно!

Шванвич оценил подарок судьбы. Он сможет прийти и уйти незаметно. Главное — отвлечь охрану от особы императора. Но и об этом Теплов позаботился.

— Вы поедете не один. Небольшой конный отряд, прибывший якобы со срочным предписанием из столицы, сосредоточит на себе внимание господ из эскорта Орлова. Действуйте быстро и уходите. Прямо за церковью вас вновь подберут верховые.

Так и произошло. За исключением одной детали. В комнате с государем оказался лакей, и на его крик прибежал заспанный малый из конной гвардии. Потёмкин, кажется. Приятель этого быдла Орловых. Шванвич был уверен, что хорошо врезал противнику. Тот не скоро оправился, рёбра от удара так и затрещали.

Плохо то, что Потёмкин узнал его, и теперь Орловы, возможно, начнут охоту за старым врагом. Впрочем, у шведа было алиби: в ту же ночь он благополучно вернулся в крепость, и многие из его спящих товарищей даже не заметили, что Мартыныча куда-то выводили. При официальном разбирательстве он всегда сможет отпереться. А вот при неофициальном...

Эта мысль одна портила Шванвичу жизнь до тех пор, пока он не услышал место своего нового назначения. Город Симбирск Оренбургской губернии, на границе ледяного хаоса и безлюдных степей. Да есть ли на земле крепость неприютнее? Швед чуть не взвыл. Ему обещали Глухов — резиденцию гетмана Малороссии, почти столичный город, тёплый, щедрый, богатый на черешню с два кулака и грудастых чернобровых девок. Ему обещали интендантскую должность — сытную и непыльную. Ему обещали...

Да что же это?

У Шванвича хватило ума не раскричаться прямо у стола дежурного офицера. Он брезгливо, двумя пальцами, принял из его рук приказ о своём назначении и, едва не пошатываясь от гнева, побрёл к двери. Створку Мартыныч вышиб ногой, а на улице дал волю душившей его злобе.

Обманули! Ограбили! Подставили! Замарали в крови и отказываются платить! Он им! Он их! Они у него! Да он знает такое, что все эти господа живо покатятся со своих высоких кресел прямиком в Сибирь. Если не на плаху.

Вздумали его загнать под Оренбург! Он их сам на край земли загонит. До Березова пешком бежать будут, кандалами греметь. Дальше ползком пробираться... Шванвич осёкся. Мысль о чрезмерности собственных знаний отозвалась холодом в груди. А что как лучшее для него — не высовываться?

Гетман не солгал — дело об ограблении императорских покоев не имело хода. Шведа ни в чём не обвиняли, он получил набитый империалами кошелёк. Сколько их? Мартыныч высыпал серебро на ладонь. Тридцать. Разумовский умел шутить. Тридцать серебряников. Ну да Шванвич не пойдёт вешаться, как Иуда. Он аккуратно спрятал деньги в кошель и сунул его в карман.

Последний гнусный намёк вывел Александра Мартыновича из себя. Человек импульсивный и грубый, Шванвич всегда был склонен к шумным выяснениям отношений. Раздражение подавило в нём страх, и он отправился в Петербург требовать у Разумовского своё.

Гетман принял его в курительной. Двое мальчиков-гайдуков набивали ему трубки табаками различных марок и подносили уже дымящимися. Были тут и голландские, и турецкие сорта, и новомодные бразильские — особенно острые и горькие.

В воздухе витал одуряющий сизый дым, в клубах которого фигура Кирилла Григорьевича расплывалась, теряя чёткость очертаний.

— Что вам надобно, голубчик? — ласково обратился гетман к просителю. — Не имею чести знать вашего имени, но, судя по форме, вы голштинец?

Шванвич опешил, но лишь на мгновение.

— Ах ты, собака! — заорал он с порога. — Имени ты моего не знаешь? А это ты видел? — Швед двумя здоровенными шагами пересёк комнату и подсунул гетману под нос бумажку со своим назначением. — Симбирск! У чёрта на куличах! Что я там забыл? Вы обещали мне Глухов!

— Так вы недовольны переводом из столицы? — также невозмутимо продолжал Разумовский. — Но поймите, друг мой, императрица не может держать в Петербурге бывших гвардейцев своего мужа. Скажите спасибо, что вас оставили на службе. Ведите себя благоразумно, — последние слова гетман произнёс с нажимом, — и молитесь, чтобы даже Господь позабыл о вас.

— Господь, может, обо мне и не помнит, — запальчиво бросил Шванвич. — Да я-то сам о себе не забываю. Быстро же вы скинули со счетов мои услуги, оказанные в Роп...

Гетман стремительно вскочил с дивана и, прежде чем гость договорил до конца, сунул ему одну из трубок прямо в рот.

— Вот, покурите пока, любезнейший. Табак успокаивает нервы.

От неожиданности Шванвич поперхнулся и закашлялся. Он сроду не брал трубку в зубы.

— О каких услугах идёт речь? — между тем продолжал Разумовский с прежним спокойствием. — Я вас впервые вижу. После переворота у меня полон дом просителей, и каждый, заметьте, каждый талдычит мне о каких-то несуществующих заслугах перед Отечеством или передо мной лично. Мало ли что вы себе внушили, сидя в крепости. Ведь вы все эти дни и ночи провели в крепости, не так ли?

Шванвич почувствовал, что его подловили. Имеющееся алиби не позволит ему ни при каких условиях припереть Разумовского к стене. В лучшем случае шведа почтут сумасшедшим, помешавшимся от страха и горя из-за потери императора. Какие сантименты! А ведь в Петерштадте были такие, кто действительно плакал о Петре всё это время.

— Вам лучше оставить свои опасные фантазии, — вкрадчиво сказал гетман. — И не такое может померещиться под арестом. Я понимаю, несколько суток ожидать расправы — сильное потрясение. С чего вы взяли, что я обещал вам Глухов? Зачем поминаете Ропшу? Убийство совершил Орлов, об этом все говорят. Он и его друзья теперь ищут, на кого бы свалить вину. Вам здесь не нужно задерживаться. Поезжайте спокойно в Симбирск, где, бог даст, найдёте свою семью. Они уже отбыли. — Разумовский выразительно посмотрел в лицо собеседнику, давая понять, что упомянул про семью недаром. — Мальчик у вас толков и умён. Жаль будет, если...

Кирилл Григорьевич не договорил. Да и надо ли было договаривать? Шванвич только разевал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, да хлопал круглыми бесцветными глазами. Его обставили по всем позициям. Обманули. И самое страшное, что он никому ничего не мог сказать, не изобличив самого себя в убийстве. Нет уж, ему лучше помолчать. Но, чёрт возьми, как его крепко провели!

— У меня на родине есть такая поговорка, — хмыкнул Разумовский, — не садись с чёртом кашу есть, у него ложка длиннее.

Двое подошедших адъютантов подхватили незваного гостя под локти и вывели на улицу.

— Ступай, брат, — хлопнул один из них шведа по плечу, — пока их сиятельство добрый и не приказал задать тебе батогов.

Шванвич, пошатываясь, побрёл прочь. Лучшее, что он мог предпринять, это убраться поскорее из Петербурга. А что будет дальше, посмотрим. Швед имел мстительный характер и крепкую память.

Глава 12

КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ

Голштинцев выпустили не случайно. Могли бы ещё подержать пару недель, пока волнения, вызванные смертью императора, не улягутся. Теперь же в столицу, готовую заняться пожаром новых стычек, выплеснули полторы тысячи недовольных.

Подавленные, небритые, голодные голштинцы бродили по улицам, прося подаяние, чтоб вернуться на родину. Их жалкий вид вызывал сочувствие горожан и разговоры о бессердечии правительства. Почему было не взять доставку несчастных в Германию на казённый счёт?

— Сама немка, а своих не жалеет! — слышалось повсюду. — Где ей нас-то дураков жалеть?

— Стерва. Гулящая баба. Мужа уходила, да с его же убийцами и блудит.

— Сына-то, сына жалко. Бедный мальчик. При покойном отце да при такой матери кем он вырастет? Ведь она его от престола оттолкнула. По правде как должно быть? Сыну за отцом наследовать. При чём тут баба?

Такие разговоры сменили недавний восторг. Улицы гудели, и везде, где собиралось больше двух человек, беседа неизбежно сворачивала на одно и то же: эка нас одурачили!

За несколько дней поток к гробу Петра Фёдоровича заметно вырос. Подальше от греха Екатерина приказала прекратить прощание и поскорее похоронить покойного прямо в монастыре, а место закрыть для посещений.

Гроб неловко, со стуком опустили в свежевырытую могилу, крышка ударилась о земляную стенку, приоткрылась, и из-под неё безвольно выпросталась рука государя. Точно он продолжал цепляться за жизнь. Это почли дурным знаком. Поправлять ничего не стали и поспешно закидали землёй. В пол часовни вмонтировали плиту без всяких надписей — де позже сделаем. Читай: никогда. И поторопились разойтись.

Однако назавтра стена часовни украсилась размашистой дегтярной надписью: «Мои убийцы среди вас!» Сама по себе она ничего не значила, но наделала много шуму.

Распространился слух, будто «умученный от нехристей» государь пророчествует, и, если приложить ухо к его плите, можно услышать имя суженого. Привлечённые вздорными посулами, в монастырь устремились целые толпы незамужних барышень. Они шли на неслыханные дерзости — выбили окно и с охапками цветов проникали внутрь. Монахи гоняли их мётлами, но, как сказал преосвященный, на каждую дуру стражи не напасёшься.

Культ убиенного императора в считаные дни охватил столицу и представлялся Екатерине очень опасным.

— Чтобы вернуть мою популярность, меня следует задушить, — мрачно шутила она.

В полках то и дело закручивались водовороты споров, быстро доходивших до стычек. Ситуация балансировала на грани взрыва.

Протрезвевший, а вернее, насильно приведённый в чувства Гришан подал хорошую идею.

— Их надо спровоцировать, — сказал он как-то вечером, сидя в гостиной у императрицы в компании нескольких друзей, Брюсши и ещё пары абсолютно безобидных по причине крайней глупости дам. — Следует вскрыть нарыв раньше, чем гной растечётся. Мы вызовем одно-два мелких выступления в полках, подавим и для примера крепко накажем зачинщиков. Думаю, это многих окоротит.

Екатерина кивнула.

— Совет недурен. Только кто возьмётся?

— Я, да Леха, да Гриц, — пожал плечами Орлов. — Как обычно. У тебя есть кто-то ещё?

Его простота иногда граничила с наглостью.

— Друг мой, у меня теперь есть вся Россия, — мягко напомнила ему государыня.

Гришан только хохотнул.

— Ну иди, поищи по всей Руси-матушке ещё дураков таскать для тебя каштаны из огня.

Като хотела обидеться, но Гришан уже отвлёкся и начал излагать приятелям детали плана.

Легче всех к мятежу оказалось подбить императорскую роту егерского полка, которой прежде командовал Пётр Фёдорович. Но ею дело не ограничилось. Утром двенадцатого июля полк почти в полном составе вышел из казарм и под барабанный бой с развёрнутыми знамёнами двинулся ко дворцу. На мосту через Мойку ему преградил дорогу жидкий пикет семёновцев, без дальних разговоров сброшенный в воду.

— Да здравствует Его Императорское Величество Павел Петрович! — кричали солдаты. — Смерть изменникам Орловым!

К огромному удивлению сторонников Екатерины, заколебался Измайловский, совсем недавно являвший чудеса преданности. Четыре его роты отказались слушать командиров и примкнули к мятежникам. Ими руководили премьер-майор Рославлев и капитан Ласунский.

Пока остальные полки подтягивались ко дворцу, императрица была вынуждена выйти на балкон, по обычаю предъявить восставшим сына и выслушать их требования. Она была встречена ропотом неприязни, и несколько комьев грязи ударились о стену над её головой.

Разговаривать с толпой Като не стала. Прижала к себе плачущего Павла и увела его с балкона внутрь.

— Где же наши доблестные защитники? — ядовито осведомилась она, проходя мимо Брюсши. — Что-то они не торопятся.

Графиня только развела руками. Она бы и сама хотела знать, когда кончатся крики, беготня и бряцанье оружием.

Между тем положение сторонников государыни оказалось труднее, чем они предполагали. Червь недоверия глубоко вгрызся в сердца служивых. На требования командиров немедленно выступать ко дворцу для подавления мятежа многие вальяжно отвечали:

— Мы намедни там были. Ничего доброго не видали. Пусть теперь царица сама повертится, без нашей помощи. Мы ей не защита.

— Но вы присягали, — возражал у себя в полку Потёмкин.

— Так ведь и Петрушке присягали! — посмеивались конногвардейцы. — А где он теперь?

Всё же Грицу удалось сколотить какую-никакую силу — треть полка. Больше всего его задело, что старый товарищ Хитрово, которому многие солдаты верили, не пошёл с ним, тем самым оставив в казармах значительную часть колеблющихся.

— Я ошибался в ней, — сказал он Потёмкину об императрице. — Она жестока и лишена страха Божьего. — Хитрово махнул рукой в сторону дворца и процедил сквозь зубы: — Без меня.

Не лучше дело обстояло и у Алехана в Семёновском. Ему вообще не следовало соваться к прежним товарищам. В первый момент Орлова чуть не разорвали. И только когда он целовал крест на том, что не убийца, что молчит и не оправдывается, чтоб этого самого убийцу вывести на чистую воду, его выпустили. Но не значит — поверили, тем более поддержали.

Алехан стоял посреди двора в разорванном мундире, без кивера, с разбитой скулой и, как нищий просит подаяние, взывал к чувству долга, совести, вере и присяге. Ему отвечали смешками. Остальных офицеров, склонных как раз-таки поддержать императрицу, тоже не слушали. Наконец Орлов нашёл слова, способные сдвинуть вояк с места.

— Если вы пойдёте со мной и поможете подавить егерей, жалованье за шесть лет получите прямо сегодня.

Идея получить свои кровные воодушевила гвардейцев, и они, развязно базаря, построились и двинулись к Зимнему дворцу.

Без приключений пришли только преображенцы. Они были злы на Измайловский со дня переворота и жаждали доказать государыне, кто ей на самом деле предан, кому и особая милость. Случай подвернулся — гвардейцы не дрогнули.

Прибывшие полки клиньями ударили на площадь с трёх сторон и в считаные минуты расчистили пространство.

— Смотри, сынок, — шептала Екатерина, показывая Павлу в окно, как верные войска обращают мятежников в бегство. — Эти люди защищают тебя.

— Не хочу, — вырывался мальчик. — Они все изменники! Ненавижу их!

В тот день нарождающаяся фронда была уничтожена на корню. Императрица и её сторонники доказали, что имеют достаточно силы, чтоб удержать власть. Хочется кому-то или нет видеть Екатерину на престоле, разочарован он или полон сомнений насчёт её прав — терпеть новую государыню придётся, ибо она может понудить к повиновению вооружённой рукой.

Мало-помалу улеглось брожение в городе. Могилу Петра окончательно закрыли для посещений, предав сие печальное место забвению более чем на тридцать лет. Ещё несколько раз вызревали и лопались гнойники мелких гвардейских бунтов. Но их быстро подавляли. Мнимым союзникам Екатерины из числа вельмож пришлось смириться с тем, что добровольно императрица не уйдёт в тень и не отдаст власть сыну.

— Надо только проявить характер, — повторяла Като, — и обстоятельства отступят сами собой. Надеюсь, никто больше не хочет бежать в деревню?

Орловы переглядывались. Гриц хмыкал в кулак. Он был несказанно доволен победой, памятуя о том, в каком состоянии государыня начинала борьбу.

Утром двадцатого июля Потёмкин шёл по Зеркальной галерее, что за Белым залом, наблюдая, как его отражение чередуется с шахматными квадратами фанерных досок, на место которых ещё не вставили венецианское стекло.

На полу под ногами шуршали стружки и прочий строительный мусор. Разводы побелки по мрамору образовывали седой налёт, и у каждой двери в смежные помещения валялась мокрая мешковина. Но Гриц всё равно знал: когда он выйдет на деревянный паркет, его сапоги будут оставлять белые следы.

Рабочие ещё не пришли. Снопы света, чередовавшиеся в окнах и в зеркалах, слепили до слёз. Вчера императрица пообещала ему скорый камергерский чин — достойное возмещение за потерю адъютантства у принца Голштинского. Жизнь налаживалась. Горькое знание внутренних пружин патриотического подъёма забывалось, вытесненное новыми ощущениями. Молодость и жажда удовольствий брали своё. Гвардия сделала дело и теперь имеет право развлекаться...

Внезапно дверь в небольшой смежный зал отворилась и в ней мелькнуло лицо Алексея Орлова.

— Здорово, Гриц, — окликнул он. — Подь сюды.

Ещё не подозревая худого, Потёмкин сделал шаг через порог, с удивлением оглядел полную строительного хлама комнату. И тут его кто-то схватил за шиворот. Створки за спиной хлопнули, и чьи-то сильные, безжалостные руки со всего размаху впечатали Потёмкина лицом в новенькие изразцы голландской печки.

Он не успел опомниться, как следующий удар обрушился ему на спину. Грицу вцепились в волосы и протащили носом по стене, сбивая хлипкую лепнину.

— Лех, Лех, в чём дело? — новоявленный камер-юнкер подавился собственными словами, больно стукнувшись подбородком о паркет. Из прокушенного языка рот быстро стал заполняться кровью.

Его колотили четверо здоровенных мужиков. Трое натужно сопели, и только Алехан время от времени ронял с остервенением:

— Царицу ему надо! Вздумал сам, вместо Гришки, к ней под бок! Сволочь! Предатель! Пригрели змею на груди!

Из этих возгласов Потёмкин понял, за что его бьют. Он знал — сопротивляться не будет. Пусть. Они правы. Не в свои сани не садись! Ведь он и правда их предал...

Алехан схватил врага за грудки и поднял с пола.

— Мы ж тебя, скотина, на улице подобрали! Мы ж к тебе, как к родному...

Лицо Алексея было перекошено, губы белые, рот скособочился. Самый спокойный из Орлов явно не владел собой. В него точно бес вселился.

— Не про тебя краля! — надсаженным голосом орал он. — Не для того берегли, чтоб ты своими грязными лапами ей под юбку лазал!

На губах Алексея появилась пена, а он всё бил и бил, как заведённый, не заботясь о том, что у врага уже, наверное, сломано несколько рёбер.

— Братцы, хватит, — взмолился Гришан. — Ведь убьёте! Ради бога... оставьте его!

Потёмкин видел, как Григорий в ужасе отвернулся к стене, продолжая шептать:

— Ради Христа... Ради Христа...

Камер-юнкер получил ещё несколько ударов на сдачу, а потом грозный рык старшего из Орлов — Ивана — прекратил побоище.

— Будет, будет. Поучили. Довольно.

Потёмкин слышал топот удаляющихся сапог, удар двери. Он попытался подняться. Не получилось. Остался лежать, изогнувшись, как червяк. Из разбитого носа уже натекла здоровенная лужа, а кровь капала и капала в неё.

Так прошло несколько часов. Терял ли он сознание? Гриц не помнил. За весь день в комнату никто не зашёл, а позвать на помощь голоса не было.

За стеной возились рабочие. Ставили стёкла в Зеркальной галерее. Смеялись. В обед, как положено, выпивали прямо на лесах. Травили байки. Если б хоть кто-нибудь из них заглянул в соседнюю дверь! Но мастеровым строго-настрого запретили мочиться во дворце по углам — только в цветники. Они делали это лихо, через окно второго этажа, прицельно попадая не на дорожки, а в куст жасмина, и хвалили друг друга за меткость...

Вечером и они ушли.

Наступила ночь. Потёмкин стал думать, что, наверное, он умрёт. Не от избиения, так от голода. Его найдут через несколько дней, а может недель. Будет ли она плакать?

Грица сморил не сон, а глубокое забытье, когда усталость берёт верх над болью. Он лежал в той же позе, на боку, неуклюже выбросив руку вперёд и растопырив ноги.

Около полуночи дверь скрипнула, и возле самого уха Потёмкина зашелестел батист. Графиня Брюс на ощупь пробиралась через пустое, как ей казалось, помещение, за которым, она знала, была лестница во внутренний висячий садик. У Прасковьи Александровны там было назначено сегодня свидание с одним из печников. Крепкий малый, она его сразу приглядела в бригаде вологодских мастеров, лучше них никто не кладёт печи-голландки. Разве что сами голландцы.

Графине соблазнить крестьянина нетрудно, а Брюсша умела удивительно доходчиво объяснить любой дубине, что ей надо. Нынче ночью она познает простое деревенское блаженство в объятиях сильного, здорового зверя, на новеньком дёрне под кустами роз...

Занеся ногу вперёд, Парас споткнулась обо что-то мягкое. Сначала она решила: мешок с извёсткой. Но когда наклонилась и, растопырив руки, ощупала препятствие, то пришла в ужас.

— Боже мой, кто здесь? — пролепетала графиня.

Луна показалась из-за туч, и в её свете Прасковья Александровна смогла разглядеть «покойника». Она с трудом узнала в опухшем, измазанном кровью лице хорошо знакомые черты.

— Гриц, — всплеснула руками Брюсша. — Гриц, голубчик, да как же это?

Страх, минуту назад владевший ею, улетучился. Она с силой рванула рубашку на груди несчастного и наклонилась послушать сердце. Слабый стук был ей ответом. От запаха потного мужского тела Брюс замутило. «Живой. Живой. Мертвецы так не пахнут!»

— Ты подожди, миленький, — обратилась она к лежащему, точно он мог её услышать. — Я сейчас, я скоро.

Печник, уже битый час прохлаждавшийся в саду, был мобилизован на перетаскивание «трупа».

— Молчи и делай, что говорят, — цыкнула на него графиня. — Неси за мной. В мои покои. Не надо поднимать шум. Это весьма важное лицо, друг Её Величества. Не ровен час на нас нападут, чтоб его добить.

Парень чуть со страху не наделал в штаны. Но всё же не посмел ослушаться и, покряхтывая, донёс Грица до покоев Прасковьи Александровны. Как фрейлина императрицы и её ближайшая подруга, Брюс занимала в новом дворце роскошные комнаты над жилыми помещениями государыни. В покои Като от неё вела внутренняя деревянная лестница.

Графиня разбудила горничных и сразу же послала одну — за лейб-медиком, другую — к Шаргородской, предупредить Екатерину о случившемся.

Грица уложили на накрытый простыней диван, но побоялись до прихода доктора снимать с него кафтан и сапоги. Мало ли какие переломы обнаружит у несчастного Крузе.

Через полчаса комната наполнилась народом, врач орудовал бритвой, разрезая грубое форменное сукно, и стаскивал с Потёмкина одежду по частям. Горничные бегали с тазами тёплой воды и чистыми полотенцами. Парас сочувственно охала и держала Като за руку. Императрица пришла немедля, как только её разбудили. Накинула просторный зелёный халат и, не прибирая волосы под чепец, поднялась к Брюсше.

— Бедный мальчик, — прошептала она, наклоняясь к лицу Потёмкина. — Кто это сделал?

Гриц молчал. Он не знал, как сказать ей. Не хотел, чтоб мир обрушился для неё так же, как обрушился для него. Где была его любовь? Где дружба? Потёмкин ощущал себя поделом наказанным вором. Деревенским конокрадом, которого застукали на месте преступления и проучили дрекольем добрые селяне.

И всё же он не мог справиться с обидой. Ведь, в сущности, ничего преступного и оскорбительного не было сделано. Преступной оказалась сама его любовь. Страшно подумать, что они с Григорием больше не взглянут друг на друга как свои. Что люди, которых он привык считать почти семьёй, поступили с ним так жестоко.

— Вы не хотите говорить, — мягко произнесла Като, касаясь пальцем его распухшей, посиневшей щеки. — Но даю вам слово, я дознаюсь сама.

— Не надо, — выдавил он из себя. — Так будет хуже. Никого не наказывайте... Я сам виноват.

— Бог мой, да в чём же вы виноваты, Григорий Александрович? — всплеснула рукам Екатерина. — В том, что родились человеком с сердцем и душой?

Она уже обо всём догадалась. По лицу было видно.

— Как он?

Крузе пожал плечами.

— Рёбра, как ни странно, целы. Скулу я только что поставил на место. Просто сильно избит. Как часто бывает с вашими гвардейскими друзьями, — медик многозначительно хмыкнул. После мятежа егерей и измайловцев ему снова пришлось зашивать шрам на лице Алехана. — Этому мальчику надо вылежаться. И всё будет в порядке.

Когда Крузе ушёл, Екатерина отвела Брюс в сторону и сказала требовательным шёпотом:

— Позаботься о нём. Только Орловым ни слова.

Прасковья Александровна сделала страшные глаза.

— Ты считаешь, это они?

— Я далека от гадания на кофейной гуще, — оборвала её подруга. — Но мне кажется, будет лучше, если о нём на какое-то время забудут.

Като не задала Орловым ни одного вопроса. Но в пятницу, на третий день после трагического происшествия, призвала к себе Панина с бумагами. Теперь он занял должность вице-канцлера и во всём заменял бывшего главу Коллегии иностранных дел Михаила Воронцова.

— Друг мой, — необыкновенно мягко обратилась она к вельможе. — Мы с вами обсуждали вопрос об отправлении курьеров ко дворам соседних монархов с известием о моём вступлении на престол. Хотелось бы взглянуть на список.

Никита Иванович, в последнее время ожидавший от государыни только подвохов, оживился и начал шелестеть документами. Чего проще? Обычная дипломатическая работа, которую он так любил.

— Вот, извольте посмотреть, — граф выложил перед императрицей длинный список. Были упомянуты даже мелкие восточные владетели, с которыми Россия состояла в торговых отношениях.

Поправив несколько фамилий и для порядка повысив чины курьеров, отъезжающих к великим дворам, Екатерина подняла на Панина глаза.

— Все ли места заняты? — задала она вопрос, ради которого и пригласила вице-канцлера.

— В принципе я уже подобрал посыльных, — деловито начал дипломат и сразу по глазам понял, императрица ждёт от него другого ответа. — Но это лишь черновой вариант. Легко внести изменения. Кого-то передвинуть, кого-то добавить. На всё воля Вашего Императорского Величества.

Екатерина кивнула. Всегда бы так.

— Мне нужно, чтоб один скромный, но весьма преданный молодой человек на этих днях покинул Россию, — произнесла она, взвешивая каждое слово. — И, конечно, он не должен отбыть ни в Персию, ни в Стамбул, ни, боже упаси, к грузинским царям. Его здоровье, — императрица поколебалась, — сейчас оставляет желать лучшего. Недавно он очень пострадал ради меня. Итак, — голос Екатерины набрал нужную твёрдость, — я желаю, чтоб вы послали его ко двору европейскому, но не из первых. Приищите ему место тихое, подальше от дипломатических скандалов, однако такое, где можно многому научиться. И сделайте так, чтоб он оставался там как можно дольше.

Панин понимающе кивнул:

— Как раз таким двором — важным, но не из первого разряда — является шведский. Когда-то я и сам отсиделся там, скрываясь от недоброжелателей. Успел полюбить страну, её законы... Думаю, Стокгольм подойдёт.

— Хороший выбор, — согласилась императрица. — Когда отходит корабль?

— Через неделю, — граф протянул государыне лист. — Мы думали послать туда князя Михаила Дашкова, но ваша воля определить его в любое другое место.

— Пусть едет в Царьград, тоже честь немалая. — Екатерина обмакнула перо в чернила, жирно зачеркнула напротив Стокгольма фамилию Дашкова и аккуратно вписала: «Григорий Александров сын, Потёмкин».

Глава 13

ЛЕДИ МАКБЕТ

Радость по поводу исчезновения мэтра Бомарше была преждевременной. Через три дня он вернулся, и не один...

Накануне Шарлю привиделся дурной сон. Ему снилось, будто он в Париже, в коллеж де Мазарен входит в манеж, держа в руках хлыст. Кругом много народу: королевские курсанты, их педагоги-берейторы, просто скучающие аристократы, решившие проехаться, — старинные знакомые де Бомона. Он стучит о ладонь хлыстом, требуя внимания. Все поворачиваются к нему и вскрикивают от удивления. Только тут шевалье замечает, что он — голый.

Мало того, он — женщина. И сотни глаз таращатся на него в ужасе.

Де Бомон не успел закричать в голос, потому что проснулся. Он сидел в кровати, и рубашка на его груди была мокрой. «Я схожу с ума, — думал Шарль. — Раз в месяц у меня портится настроение, и слуги болтают, будто у госпожи графини критические дни!» Он взял твёрдое намерение в конце недели отправиться в Бристоль и в своём естественном виде прогуляться по кабакам. Успокоенный этой мыслью Шарль задремал, но спал тревожно и утром имел помятый вид.

За завтраком, глядя на его бледное лицо, мадемуазель де Бодрикур осведомилась о здоровье. Леди де Бомон сослалась на мигрень после дурно проведённой ночи.

— С четверга на пятницу сон в руку, — болтая ложкой в тарелке со сливками, сообщила Лиза.

Секунду графиня смотрела перед собой, сощурив глаза, потом бросила скомканную салфетку на стол и удалилась, хлопнув дверью. Домашние с удивлением воззрились ей вслед.

После обеда прибыл мэтр Бомарше и с ним некая дама под вуалью. Гостей проводили в библиотеку и плотно закрыли за ними дверь. Лизу удивил звук поворачивающегося в замке ключа. Это означало, что разговор не для посторонних ушей. Беда в том, что юная принцесса Дараган вовсе не считала свои уши «посторонними».

Она, конечно, знала, где в библиотеке находится тайник за полками. Особняк графини де Бомон, каким бы щегольским не выглядел его фасад, был построен в славные времена елизаветинских гонений на католиков. Преследуемые протестантским правительством, они вынуждены были собираться на мессы под покровом ночи и хранить священные реликвии в таких вот нишах в толще стен. Лиза уже изрядно облазала дом и открыла, как попасть в заветный чуланчик из сада по винтовой лестнице. Каких-нибудь пару столетий назад через неприметную дверцу выскальзывал капеллан, или соседи-соучастники, вспугнутые явлением армейского патруля в кирасах... Теперь незаконнорождённая русская принцесса превратила «тайный ход» за ковром плюща в логово для своих разбойничьих игр.

Она не успела к началу разговора, но быстро схватила его суть.

— Итак, о чём мы препираемся? — Мэтр Бомарше держался чересчур напористо. — Как вы полагаете, кто это?

Шарль стоял у окна и барабанил пальцами по раме.

— Теряюсь в догадках, — саркастически скривился он. — Здравствуй, Надин.

Дама, до сих пор тихо сидевшая на стуле, подняла руки и картинно откинула вуаль.

— Вот мы и встретились, — фраза звучала заученно, словно перед этим гостья повторяла её сотни раз. — Рад мне?

На взгляд Лизы, она была совсем не хороша. Рыжеватая, с тонкой рябой кожей и бесцветными глазами. Но, наверное, мужчины думали иначе. Мэтр Бомарше склонился перед дамой в преувеличенно шутовском поклоне.

— Мадемуазель Штейн вам хорошо знакома, не так ли? — он вцепился глазами в лицо де Бомона. — Узнав, что она вновь в Европе, французское министерство разыскало её и специально направило к мне, чтобы сделать вас посговорчивее в одном щекотливом вопросе...

Гость позволил себе паузу в надежде, что Шарль наконец заговорит. Но тот молчал. Тишина в библиотеке стала почти давящей. Было слышно, как на улице стучит секатор садовника. Бомарше не выдержал первым.

— Представьте себе, что будет, если мадемуазель Штейн расскажет всему этому блестящему обществу, которое собирается у вас в салоне, кто вы на самом деле. Связи, приятные знакомства, возможность вращаться среди порядочных людей... Со всем этим придётся проститься. Вы будите жить взаперти, как волк в логове, не смея никуда показаться. И куда бы вы не сбежали, в каком бы уголке Англии не спрятались, мадемуазель Штейн везде последует за вами, чтобы вовремя разоблачить ваш обман в глазах простодушных обывателей. Между тем возвращение на континент вам по-прежнему запрещено.

Гость победно смотрел на де Бомона. Тот продолжал молчать.

Пока Лиза не узнала ничего нового, ведь графиня предупреждала её, что служит во французской разведке. Наверное, старые связи могут опорочить её, решила девочка. Но в этот момент заговорила Надин, и воспитаннице графини осталось только зажимать рот ладонью, чтобы не выдать себя нечаянным возгласом.

— Игры закончены, Шарль, — устало бросила гостья. — Маскарад с дамскими платьями не довёл тебя до добра. Отдай письма короля и больше тебя не потревожат. Можешь сколько угодно изображать великосветскую львицу, драгуна в кружевах или амазонку со шпагой. А можешь удавиться на ближайшей осине. Глядя на твоё теперешнее положение, я считаю себя отомщённой.

— Вручите нам корреспонденцию Его Величества, шевалье, — подтвердил Бомарше, — и мы оставим вас в покое.

— Хорошо, — с трудом выдавил из себя де Бомон. — Но документы не в доме. Мне надо съездить за ними к адвокату Феррерсу в Бат. Я сделаю это сегодня поздним вечером. Если вы задержитесь на несколько часов, больше мы сможем не обременять друг друга.

Лиза смотрела на графиню сквозь пыльную щёлку между корешками томов и смаргивала от напряжения. Ей всё ещё казалось, что в словах леди де Бомон кроется какой-то подвох, что та не позволит незваным гостям помыкать собой. После всего, что девочка увидела своими глазами в злополучный театральный вечер, у неё были основания считать графиню опасным человеком. Однако именно сейчас де Бомон был окончательно припёрт к стене. Он отказался от сопротивления, не потому что пал духом, а потому что не видел возможности выкрутиться.

— Мадемуазель Штейн останется здесь и будет ожидать вашего возвращения с бумагами, — кивнул Бомарше, — а завтра доставит их в Лондон, куда сейчас возвращаюсь я. — Ведь вы — далеко не единственная моя забота в Англии, — самодовольно усмехнулся драматург. — Его величество считает, что вскоре у Британии будут большие проблемы с американскими колониями и тогда план десанта французских войск на остров вновь окажется необходим «Секрету короля».

Казалось, Шарль его не слышит. Он смотрел остановившимся взглядом в окно и теребил кисточку на поясе. Лиза сидела тихо-тихо, как мышка, пока внизу гулко не ударила дверь и не застучали колёса экипажа. Потом девочка осторожно выбралась из своего укрытия и вернулась в дом через парадный вход, как будто она гуляла в саду. Лиза даже сорвала с клумбы рыжий ноготок и нарочно наступила в мелкую лужицу, оставшуюся после ночного дождя. Теперь туфелька была правдоподобно грязной. Наблюдавший за ней в окно де Бомон не мог не усмехнуться этим тщетным предосторожностям. Они выдавали в его воспитаннице наклонность к плутовству. «Моё благотворное влияние!» — не без досады подумал шевалье. Что он теперь будет делать? И как защитит маленькую беглянку, если не смог оградить самого себя от шантажа и вымогательства?

Заметив Лизу в дверях холла, мадемуазель де Бодрикур велела ей отнести в спальню стеклянную лампу-ночник в виде пиратского брига. Гувернантка уже наполнила её маслом и продёрнула сухой фитиль через отверстие в носу корабля.

— Ступай наверх, поставь на столик у камина, — распорядилась Бодрикур.

Девочка осторожно приняла хрупкую вещицу и на вытянутых руках понесла по лестнице. Как раз в это время из библиотеки появился Шарль. Увидев его, Лиза пришла в такое смятение, будто прежде никогда не сталкивалась с госпожой графиней. Девочка смешалась, покраснела, вскинула на леди де Бомон глаза, оценила её по-новому — как мужчину — и ещё пуще залилась румянцем.

Её нога зацепилась за бахрому ковра на лестнице, Лиза споткнулась и выпустила злополучный кораблик. Звона не было, наполненная до краёв тара бьётся глухо. Зато масло расплескалось на славу, залив половину лестничной площадки и безнадёжно испортив ковёр.

— Боже! — вскричала снизу Бодрикур. — Какая ты неловкая!

Но девочка ничего не могла произнести, глядя в непроницаемое лицо графини.

— Жаккот! — закричала та, призывая горничную. И впервые Лизе показалось, что интонации в её голосе совсем не женские. — Где ты, лентяйка?! — А когда служанка явилась, поспешно оправляя сбившийся чепец (не иначе снова целовалась с конюхом), леди Де Бомон приказала ей немедленно ликвидировать следы катастрофы. — Поживее! Ненавижу, когда в доме разводят свинарник!

С этими словами хозяйка удалилась и запёрлась у себя в кабинете. До самого вечера её никто не видел. Таинственную гостью под вуалью тоже.

Когда часы пробили двенадцать, Лиза вздрогнула от шагов в холле. Они раздавались так гулко, словно в опустевший колодец с высоты падали капли. Девочка лежала, напряжённо вслушиваясь, и малейший шорох звучал так, точно с треском рвали бумагу у её уха.

Лиза встала и на цыпочках приблизилась к двери. Толкнула её и в узкую щель различила кусочек холла. Внизу у зеркала стоял незнакомый мужчина в костюме для верховой езды. Он был среднего роста, изящен и подвижен, с туго перетянутой ремнём талией. Его светлые волосы были гладко зачёсаны назад и перехвачены чёрной атлас ной лентой. Раздражённое лицо с резко залёгшими под глазами морщинами отражалось в зеркале. Не узнать его Лиза не могла. Это лицо она рисовала углём на плотной бумаге, это лицо каждый день видела за чаем и в классной комнате. Оно безжалостно светилось бледностью белил в темноте кареты в тот несчастный театральный вечер, когда двое молодых русских навсегда простились со своим любопытством.

Госпожа графиня тогда сделала это для неё, для Лизы. А теперь сама нуждалась в помощи и защите. Только вот леди де Бомон на глазах у изумлённой девочки превратилась в чужого господина, ещё более отстранённого и недоступного, чем была хозяйка Стаффорда.

Шевалье хлопнул себя хлыстом по сапогу, бросил в зеркало тревожный взгляд и с силой толкнул дверь. «Он уезжает за документами, — подумала Лиза. — Неужели он их отдаст?»

Одинокая ночная прогулка де Бомона длилась два часа. Верхом он достиг дома адвоката Ферраса, где заспанный смотритель далеко не сразу ответил на стук. Некоторое время ушло на препирательства, требования позвать хозяина, обычное плебейское хамство из-за закрытой двери. Если б шевалье как следует не двинул по ней ногой, не схватил слугу за шиворот и не затолкал в дом, его миссия окончилась бы здесь же, на пороге. На шум явился адвокат в тафтяном колпаке, обозвал слугу дурнем, отобрал у него свечу и с извинениями провёл клиента в кабинет. Шевалье подписал требуемые бумаги об изъятии находившихся на хранении у Ферраса ценностей и с увесистым пакетом покинул растревоженный дом, как лисица, задавив курицу, покидает квохчущий курятник.

В два часа пополуночи Шарль вернулся в свою усадьбу. Всё спало, только над входом одиноко горел фонарь в переплетении чугунных чёрных прутьев. Огонёк в клетке был слабым, он не смел вырваться и не смел угаснуть. «Беги отсюда, — мысленно обратился к нему де Бомон. — Лети, пока не поздно». Но куда деваться, когда масла в лампе осталось менее чем на треть?

Он вступил в холл, озарённый всего парой свечей в медных тарелочках у стен. Отполированный металл ловил их огоньки и бросал в темноту дополнительными тусклыми комочками света. Они ничего не проясняли вокруг и только дразнили глаз.

Лиза всё ещё стояла в дверях спальни. Она так и провела два часа в ожидании шевалье, не зная, почему не идёт в постель. Её ноги замёрзли, пальцы устали сжимать деревяшку косяка. Похоже, она даже не заметила, сколько прошло времени, и вновь услышала мерное тиканье часов, только когда внизу хлопнула дверь и стало очевидно, что де Бомон вернулся.

Он выглядел усталым и держал в руках большой пакет. Лиза очень хотела выйти к нему, что-то сказать, ободрить, но боялась, что он рассердится и прогонит её. Кому же охота демонстрировать свою слабость? Лиза совсем было решилась отступить от двери, когда из-за порога соседней комнаты на верхнюю площадку лестницы упала длинная тень. Из библиотеки вышла давешняя гостья. Эта дама ожидала Шарля едва ли не с тем же нетерпением, что и Лиза.

Надин прошла вперёд и начала спускаться по ступеням навстречу хозяину дома. Девочке очень захотелось услышать, что они скажут друг другу. Дрожавшая между ними стена неприязни, казалось, сгущала воздух, и он оставался прозрачным только от сильного накала эмоций. Оба были в доспехах и оба абсолютно голыми.

— Вот и всё, Шарль, — молвила дама, сверху вниз глядя на своего давнего погубителя. — Я полностью удовлетворена твоим позором...

Лиза осторожно выскользнула за дверь и присела на корточки с боку от высокого комода из красного дерева. Её руки касались ковра, она ощущала пальцами, что ворс всё ещё жирный. Мерзавка Жаккот только собрала осколки от лампы, но не подумала хорошенько вытереть масло с полу.

— Запомни одно, — продолжала Надин, — я в любой момент могу вернуться и превратить твоё существование в ещё больший ад, чем сейчас. Живи с этим. Не забывай ни на минуту...

Она не успела договорить. Руки Лизы сами собой взялись за края ковровой дорожки и резко, с необычной силой дёрнули на себя. Дама от неожиданности взмахнула руками и, не удержавшись, грянулась оземь, просчитав затылком ступени крутой елизаветинской лестницы из морёного дуба. Она уже лежала внизу, странным образом запрокинув голову и подогнув под себя ногу, а Лиза всё ещё не могла осознать, что случившееся — её рук дело.

Девочка не могла объяснить себе, почему не визжит и не бьётся в истерике. Вместо этого она подошла к перилам верхней площадки и заглянула вниз. Шарль с удивлением и некоторой оторопью взирал на распластавшееся у его ног тело. Потом он поднял голову и, ни слова не говоря, поманил воспитанницу вниз. Вот тут Лиза испугалась. По-настоящему. До судорог в пальцах. Ей захотелось убежать обратно в спальню, забиться в кровать и накрыться с головой одеялом. Но она, как птица на свист ловца, начала спускаться по скользкой лестнице, держась обеими руками за перила.

— Значит, вы мужчина? — неизвестно зачем спросила девочка, достигнув последней ступеньки.

— Ты видишь в этом что-то предосудительное? — Шарль смерил её долгим изучающим взглядом так, точно видел впервые, и покачал головой. — Вы быстро учитесь, леди. Принесёте-ка плед из гостиной и ступайте со мной.

Лиза задрожала всем телом. Чего он хочет? Неужели заставит её хоронить покойницу?

— Вы научились создавать трупы, но понятия не имеете, как от них избавляться. — Шевалье положил злополучный пакет с документами на мраморную полку под зеркалом. — Ну, живо. Я жду.

Лиза опрометью бросилась вверх по лестнице и через несколько минут вернулась, волоча за собой клетчатый шотландский плед.

— Твоё счастье, что ты никого не разбудила, — зло сказал де Бомон. Он так ловко завернул несчастную мадемуазель Штейн, словно всю жизнь занимался упаковкой трупов, вскинул себе на плечо и повелительно кивнул Лизе, мол, идём.

Девочка в развевающейся на ночном ветру рубашке последовала за ним. Кажется, его ничуть не смущал тот факт, что юная леди разгуливает по парку в неглиже.

— Лучший способ уничтожить тело — растворить его в серной кислоте, — невозмутимо обратился к ней Шарль. — Но это возможно только в лабораторных условиях. Даже негашёная известь не даёт таких результатов. Всё равно остаются крупные кости и фрагменты металла...

Лиза почувствовала, что её вот-вот вырвет.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась она.

— Нет, слушай, — с поразительной жестокостью оборвал её де Бомон, — и мотай на ус, раз у тебя прорезались наклонности леди Макбет.

— Я не убийца! — чуть не закричала Лиза.

— А кто же ты? — Шарль смерил её холодным презрительным взглядом. — Слушай и учись, я не смогу быть рядом всегда, когда твои дикарские страсти возьмут верх над разумом. Африканская принцесса! — Он едва не сплюнул под ноги. — Итак, все считают, что проще закопать или утопить труп. Это неверно. Есть простой, дешёвый и стопроцентно гарантирующий от подозрений путь. Положить на перекрёсте проезжих дорог. Кругом шатаются шайки нищих. К утру они разденут тело до нитки, а то и сволокут в своё логово поразвлечься.

Лиза в ярости замотала головой. Она не хотела, просто не могла такое слушать.

— Придётся, — отрезал Шарль. — Когда тело будет обнаружено (если будет), вину возложат на бродяг. Ну всё, мы пришли.

Они оказались у конюшни, и шевалье, положив злополучную ношу на землю, взялся снова выводить совсем недавно рассёдланную лошадь. Конь храпел и не шёл — боялся мертвечины.

— А как же мэтр Бомарше? — подала голос Лиза. — Что вы скажите ему?

— Ничего, — пожал плечами де Бомон. — Он сплоховал. Нужно было самому остаться подождать документы. А он доверился сомнительной авантюристке из России, которая и скрылась с его драгоценными бумагами.

— Вы думаете, он поверит? — с сомнением спросила девочка.

— Он не дурак, — столь же невозмутимо отозвался Шарль. — Но никто в Англии не знает о пребывании здесь мадемуазель Штейн. Публика такого сорта не объявляет через газеты о своём приезде и не посещает уважаемых людей с рекомендательными письмами. Мэтр Бомарше даже не сможет доказать её существование, как и факт посещения моего дома. — Резким кивком шевалье дал спутнице понять, что разговор окончен. — Теперь можешь вернуться домой. Ты достаточно наказана. Возьми пакет из-под зеркала и положи его в тайник за картиной.

Он не сомневался, что его распоряжение будет выполнено. Девочка опрометью побежала к освещённому входу в дом через тёмную аллею. Казалось, тени кустов хватают её за пятки.

Погоняя лошадь со страшным грузом по широкой дороге на Бат, шевалье де Бомон думал о том, как быстро Лиза справилась со своим шоком. В памятный театральный вечер он показал ей, как просто могут решаться подобные вопросы. И она приняла его логику — не без борьбы и страха — сделав знание о лёгкости убийства своим внутренним достоянием. Шарль не был уверен, что это хорошо.

Глава 14

ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР

Григорий Орлов сидел под раскидистым вишнёвым деревом в саду своего нового особняка и стрелял косточками в белый свет. Он запрокидывал голову, сжимал пальцами круглую древесную твердь, и она сама летела в пронзительно голубое небо. Этот дом подарила ему императрица из числа конфискованных дворцов немецких приближённых прежнего государя. Раньше он принадлежал принцу Георгу Голштинскому и был перестроен во вкусе тесных берлинских резиденций. Сад пышно разросся и сбегал огородными грядами прямо к каналу.

Длинные огуречные плети купались в воде, ярко-жёлтые цветы колебались на свинцовой волне и спорили красотой с кувшинками. Голландские гуси целыми флотилиями проплывали мимо под гордым водительством серого вожака. Бельё, растянутое на верёвках с берега на берег, трепалось на ветру, как флаги.

Жизнь была прекрасна. Впервые за последний месяц Григорий всей грудью вдыхал её полноту и безмятежность. На нём красовалась дорогая батистовая рубашка с амстердамским кружевом. Ворот не завязан. Алый шлафрок на беличьем меху соскользнул с плеч и улёгся у ног. На коленях покоилось лукошко, полное спелых ягод. Жуй не хочу.

И всё же время от времени на Гришана накатывала чёрная тоска. Тогда взгляд его становился злым и виноватым. В один день он потерял друга и... брата, запоздало прозрев насчёт причин редкого для Алексея бешенства. Ох, не семейная то была обида. Не за старшого бил Алехан, за себя. Тяжело. Черно. С надрывом. А он, Григорий, смалодушничал. Отдал друга на растерзание. Испугался.

Сейчас вот не мог решить, чего больше. Братьев ли, насевших, как в былые времена. Или потери Като, а с ней власти и так недавно окутавшего его тощие бока великолепия. Да нет же, нет, постылое всё! Вот оно, богатство, задом ешь. Не надо!

Ему страшно было вспомнить о Грице, своём тёзке, дружбой с которым он так гордился. Единственный раз в жизни позволил себе привязаться к чужому человеку, не из семьи. И теперь казалось, отрезал по живому. Хуже всего, что Потёмкин даже не защищался. Обычно в драках он был не промах. А тут... позволил им себя убивать.

После нападения, вечером с Гришаном случилась истерика, едва не перешедшая в припадок. «Сволочи! — выл он, катаясь по полу. — Всю вы душу из меня повынули! Мало вам? Мало? Чтоб вы подавились! Чтоб вам пусто было!»

Фёдор и только что прибывший из деревни Владимир отливали брата холодной водой. Видя, как беснуется Гришан, они откровенно испугались за его рассудок. Предрасположенность в семье была: тётка по материнской линии семь лет просидела в монастыре на цепи, пока сам святитель Дмитрий Ростовский, матушкин духовник, не отстегал несчастную епитрахилью и не привёл в разум. Но и после этого она оставалась как бы не в себе, блюдя тихую отстранённость от мира. Гришан с его фейерверком страстей и болезненной чувственностью мог легко покатиться по её дорожке.

Иван уже проклял глупую Лешкину затею проучить Потёмкина не весть за какие грехи с государыней. По словам брата выходило: паскуда-студент чуть не на диван её затаскивал. Вот блудная баба! Странно, но дуралей Гришан ещё что-то пытался вякать в защиту приятеля. Мол, не виноват он, что врезался в Като, в неё почитай полгвардии влюблено. Так что ж теперь, каждого бить?

— Каждого не каждого, — рассудил Иван, — а этот много о себе думает. Да и подобрался к государыне ближе некуда. Благодаря нам же, Орловым, и подобрался. Сами виноваты: проморгали. Надо ему руки-то укоротить. Пока он их не засунул, куда не следует.

На попытки Гришки возразить:

— Да он бы не стал... я знаю, он никогда...

Иван отрезал:

— Баста. Сказано, проучить, так не трепыхайся по-пустому.

Теперь получалось, может, и не надо было слушать Лешкины бредни? Чуть не убили парня. В расчёты Старинушки это никак не входило. Алехан, тот себе на уме. Мало ли что они с Потёмкиным не поделили? Этот вражина способен и напраслину возвести. Вон как Гришку-то крутит. Не на шутку, видать, привязался к блаженному своему студенту. Да и сам Иван, что греха таить, до вчерашнего дня испытывал к Грицу только добрые чувства.

«Был у меня товарищ, был у меня товарищ...» — как поётся в старой немецкой песне. Теперь товарища нету. И пустым останется одно место за широким орловским столом. Хотя приехал Владимир, да и гости-приятели в доме не переведутся. А всё же...

Но семья есть семья. И Иван привычно жертвовал ей всем, что могло помешать благополучию братьев. Как принёс когда-то в жертву самого себя, отказавшись ради младших от женитьбы и карьеры, требовавших денег. Лишь бы они росли-учились, лишь бы не голодали, лишь бы вышли в люди, встали на ноги.

Оказалось, младшие взлетели так высоко, что упасть оттуда можно только на плаху. И Старинушка опять захлопал вокруг них крыльями, пытаясь оградить от напастей. Да, видно, просчитался. Не то уже время. Есть в придворном житье что-то подлое. Что-то глубоко не по нему. Не по Ивану. Пусть сами разбираются.

— Вот что, братцы, — сказал старший из Орлов под утро, когда скуливший полночи Гришан всё-таки заснул. — Я в ваших делах ничего теперь не смыслю. Живите сами, не маленькие. А мне пора на покой. Я написал прошение об отставке. Надеюсь, государыня мне не откажет. Уезжаю под Москву, опостылело здесь всё.

Он чувствовал, что слова его грянули, как гром среди ясного неба, и заставили присмиреть даже Алехана, в последнее время забравшего себе чересчур много власти в доме. Братья попытались было возразить, но Иван не собирался менять решение.

Один Григорий отнёсся к поступку Старинушки, как к должному. Не стал спорить, уговаривать, предлагать повременить с отъездом. Утром взял прошение во дворец, а вечером вернул подписанное. Эта скорость даже покоробила Ивана. Возможно, в глубине души ему хотелось, чтоб и Гришка поныл вместе с братьями. Но тот сейчас не был настроен проявлять семейные чувства.

С памятного случая в Зеркальной галерее между ним и братьями пролегла полоса отчуждения. Она должна была вскоре изгладиться — Гришан, как добродушный привязчивый пёс, нуждался в хозяевах, — но нынче всё ещё давала себя знать.

О Потёмкине не было ни слуху ни духу. По обмолвкам Екатерины Орлов понял, что его друга отправляют с миссией в Швецию, но где он сейчас, оставалось неизвестным. Гришан удовлетворился малым — жив и слава богу! Расспрашивать не стал, но на душе было пакостно. Если б не стыд за собственное предательство, он немедленно отправился бы разыскивать Грица, чтоб повиниться перед ним. Страшно признаться, но больше всего он боялся, что Потёмкин простит его сразу, с порога, без всяких объяснений, и тем самым ещё больше подчеркнёт малодушие друга.

Счастье ещё, что они не стрелялись. Тоже ведь завели моду дырявить людей из пистолетов! Всё зло из Европы. Впрочем, Гриц не стал бы дуэлировать ни при каких обстоятельствах. Орлов вспомнил случай, как пару лет назад во время вахтпарада задняя рота Конногвардейского полка, в которой находился Потёмкин, неловко развернулась и преградила путь роте преображенцев. Тогда юный лейтенант Семён Воронцов, племянник канцлера, налетел на Грица и сам же обложил его «смоленским быдлом». После парада Потёмкин подошёл к нему и, худого слова не говоря, врезал в челюсть.

Воронцов схватился за шпагу, требуя сатисфакции. Противник только пожал плечами и намеревался отойти.

— Как? Вы пренебрегаете своей честью? — петушился Семён.

— Нет, я пренебрегаю вашей, — процедил Гриц. — Я дворянин и могу рисковать головой только на службе государю. А таких невеж, как вы, учат без смертоубийства. — Он выразительно посмотрел на свой кулак. — Что же касается дуэлей, то эта гнусная затея не имеет к понятию чести никакого отношения.

И ушёл, оставив всех в полном недоумении. Только Гриц так умел! Ему плевать было на то, что о нём скажут. Главное, чтоб он сам считал свой поступок правильным. В этом ли была его сила? Или в обаянии большого беззлобного ума? Орлов не знал, чувствовал только, что изводится по потерянному другу, как Ахилл по мёртвому Патроклу. Ах, зачем, зачем тот попытался примерить его доспехи на поприще любовных ристаний?

Григорий послал очередную косточку в небо, и в этот момент ему доложили о прибытии неожиданного визитёра.

Аудиенции у нового фаворита просил не кто иной, как граф Иван Иванович Шувалов, прежний случайный вельможа Елизаветы Петровны. Озадаченный Григорий велел без дальних церемоний пустить гостя в сад. Граф Шувалов, человек исключительной деликатности, явился перед любимцем государыни в изысканном придворном платье, держался светски и ни словом ни жестом не выразил неудовольствия, что Орлов принимает его запросто, в домашнем халате и турецких туфлях на босу ногу.

Они обменялись приветствиями, Шувалову принесли плетёный стул, и только после нескольких фраз о погоде и ничего не значащих любезностей Иван Иванович решился приступить к делу.

— Случилось так, — произнёс он, подбирая слова и явно испытывая смущение, — что покойной императрице угодно было назначить меня куратором Академии художеств, множество учеников которой жили у меня дома и направлялись за границу на стажировку на мой личный пансион.

Орлов благодушно кивал. Обо всём этом он слышал краем уха, но никогда не вникал подробно.

— Товарищи мои по Академии, господа профессора и Попечительский совет, — сделав над собой усилие, продолжал Шувалов, — ныне, поняв, что мои позиции при дворе ослабли, обвинили меня в растрате казённых денег. Быть может, они полагают, что государыне, которой и моя родня, и я сам доставили много досад, сие будет приятно...

Гришан хмыкнул.

Не зная, как расценить его реакцию, Шувалов поспешил закончить рассказ:

— Я тратил на учеников так много своих средств без записи и учёта, что ныне мне нечем будет оправдаться, если дело дойдёт до суда. В теперешних обстоятельствах мне не у кого искать покровительства. Не соблаговолите ли вы доложить Её Величеству...

— Хотите вишен? — прервал его Орлов. — Угощайтесь. Я сейчас переоденусь, и мы с вами совершим небольшую поездку по городу в открытой коляске.

Гришан встал и, оставив Шувалова в полном замешательстве, исчез за дверями дома. Он не заставил себя долго ждать. Стремительно облачился в приличное для прогулки платье и велел закладывать карту-гондолу.

— Сегодня жарко, так подышим свежим воздухом.

Прихватив с собой соломенную шляпу, полную вишен, Орлов водворился на сиденье рядом с Шуваловым и вольготно закинул руку ему на плечо. Жест, не предусмотренный этикетом, но весьма выразительный.

— Ешьте вишни, граф, и не думайте о печальном, — посоветовал он. А потом крикнул кучеру: — Правь к Академии художеств. Там длинная чугунная решётка такая. Вот мимо неё раз пять проедемся шагом.

Иван Иванович поразился догадливости спутника. Этот простак-гвардеец только-только вступил в должность, а уже понимал, как без слов демонстрировать публике своё благоволение. Если фаворит покажет господам академикам, что расположен к Шувалову, недоброжелатели графа заткнутся сами собой. Не нужно будет даже беспокоить государыню. Тем более что результат беседы с ней непредсказуем: она действительно не любит Шувалова.

Всё это в один момент пронеслось в голове у Ивана Ивановича, и он благоразумно не стал выражать недовольство панибратским жестом Орлова. Спутники приятнейшим образом провели время, ведя ни к чему не обязывающую беседу о картинах, университете в Москве и учёных. Особенно граф просил нового фаворита за Ломоносова.

— Старик вспыльчив, неуживчив, у него много врагов. Да к тому же он любит выпить. Не оставьте его покровительством. Без защиты его заклюют. Он слишком талантлив.

Орлов обещал. За одну поездку он многое узнал о русской научной кухне. Интриги те же, что и при дворе, только рангом пониже, победнее и вместо заботы о благе Отечества у всех на устах просвещение молодёжи. Учёные мужи пали в глазах Гришана ниже ординара. Прежде он, как всякий малообразованный человек, питал к ним глубокое почтение — род священного трепета. Теперь выходило, их, как и остальную братию, нужно крепко держать в кулаке. Иначе укусят. Шувалова, вон, едва не закусали.

— Я думаю, все недоразумения разрешатся, — сказал Гришан гостю на прощание. — Искренне рад знакомству с вами. Но не почтите за дерзость, государыне ничего докладывать не стану. Излишне.

Граф снова поклонился. Разве он не понимает? И разве совсем недавно не он играл ту роль, в которую сейчас так непринуждённо вживался Григорий? На вид они были почти ровесники. Но у Шувалова за спиной остались десять лет власти и опыта. А Орлов ещё только делал первые шаги на скользком придворном паркете. Ему предстояло самостоятельно набить себе шишки и научиться с грустным пониманием взирать на окружающую грязь. На мгновение Иван Иванович испытал к новому фавориту завистливую жалость, а потом сразу громадное облегчение. Не он! Больше не он!

Элен потёрла кулачком упрямый подбородок и выпрямилась. Комната выглядела так, точно по ней Мамай прошёл. Даже чехлы с кресел были сняты и упакованы в плетёные дорожные саквояжи. Княгиня Куракина покидала Санкт-Петербург и не жалела об этом.

Время поездки не было определено. Строгий маршрут тоже. Ей нужен морской воздух, а главное — смена обстановки. Италия, Испания, Майорка... Но начнёт она с вояжа по северным странам, где ни разу не была. Швеция, Дания, Голландия...

Горничная Ортанс без ума от счастья упаковывала вещи. Подорожную по старой дружбе выправил Григорий Орлов. Фаворит никому из прежних знакомых не отказывал в мелких любезностях. А их с Элен связывало больше, чем мимолётная интрижка — общее страдание, о котором оба благоразумно молчали при случайных встречах.

Как давно всё это было! Боже, как давно!

Внизу за окном лакеи грузили на подводу её чудовищный багаж — с таким мог бы путешествовать полк маркитанток.

— Пора, — Элен сделала знак Ортанс. — Кучер ждёт.

Женщины спустились вниз и уселись в рессорный берлинский экипаж. Колёса застучали по мостовой.

Бриг «Святой Павел» отплывал из Кронштадта в полдень. Корабль шёл сначала в Стокгольм, затем в Копенгаген, оттуда в Амстердам и Кале. Удачный маршрут. Обмахиваясь золотистым, как пыльца, газовым шарфом и напевая, Куракина взошла на борт. Капитан приветствовал её, отдав честь и предупредив, что на судне есть ещё знатные пассажиры. Между ними курьер Её Императорского Величества к шведскому двору некто Потёмкин. Но он почти всё время проводит у себя в каюте. Его пришёл проводить сам комендант крепости адмирал Талызин — честь немалая. Они стояли у борта и говорили вполголоса, кажется извинялись друг перед другом. Расстались сердечно, пожав руки.

Элен не проявила к известию интереса. Её не беспокоил новый двор — чужие взлёты и падения. Куракина оставила Ортанс следить за вещами, а сама направилась погулять по палубе. Обогнув баки, она вышла на другую сторону корабля, обращённую к морю. Там у перил стоял невысокий изящный господин в дорожном камзоле мышиного цвета и терпеливо наблюдал за волной. Его поза вполоборота и характерный наклон головы показались княгине знакомыми. Сердце у Елены забилось, как пёрышко на сквозняке.

— Иван Иванович.

Господин вздрогнул и обернулся. Минуту они смотрели друг на друга, не произнося ни слова, а потом оба начали смеяться. Шувалов сдержанно и чуть конфузясь. Элен задорно запрокинув голову.

— Вы не находите это странным, княгиня? — наконец сказал граф. — Наши судьбы пересекаются в самое неожиданное время и при самых неожиданных обстоятельствах. Неужели и вы собрались путешествовать?

Куракина кивнула и, лукаво улыбаясь, уставилась на него исподлобья.

— Надеюсь, вы не имеете ничего против доброй попутчицы?

— Боже упаси.

Они болтали до самого отплытия корабля и после него. А потом удалившись в кают-компанию, по приглашению капитана, пить чай со сливками.

В этот час на верхней палубе появился курьер Её Величества. Он был ещё бледен, двигался нетвёрдой походкой, а скуластое лицо закрывал как бы от ветра высоким воротником. В отличие от Куракиной и Шувалова, Гриц смотрел только на удаляющийся берег. Полосы моря перед носом корабля для него не существовало. Между тем бриг властно разворачивал паруса в сторону чужой земли, и ничто не обещало скорого возвращения.

Content

Переворот

Глава 1 ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ

Глава 2 МЕТАТЕЛЬ СУДЕБ

Глава 3 БЕГСТВО

Глава 4 КАРНАВАЛ

Глава 5 КРОНШТАДТ

Глава 6 ПОХОД НА ПЕТЕРГОФ

Глава 7 ОТРЕЧЕНИЕ

Глава 8 ТЕАТР

Глава 9 ЦАРЕУБИЙСТВО

Глава 10 ВИНОВНИКИ ТОРЖЕСТВА

Глава 11 НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Глава 12 КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ

Глава 13 ЛЕДИ МАКБЕТ

Глава 14 ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР