Джесс Лури

Когда деревья молчат

© 2020 by Jess Lourey

© Ардисламова, А., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Посвящается Патрику, который показал мне выход.

От автора

Я была лишь одной из сотен детей, достигших совершеннолетия в Пейнсвилле, штат Миннесота, в 1980-х годах. Я росла со знанием, что в каждом маленьком городке сирена предупреждает о комендантском часе и трезвонит, чтобы в 21:00 дети были дома; что всех детей пугают Растлителем Честером; что люди, подглядывающие за тобой в окно, – это нечто совершенно обычное. У меня были дома определённые проблемы, одни детские, другие более серьёзные, но главным «фоном» моих детских и подростковых лет были слухи о мужчине, который охотится на детей.

Я выпустилась из школы в 1988 году и переехала в Миннеаполис.

Когда Джейкоба Веттерлинга похитили 22 октября 1989 года в Сент-Джозефе, штат Миннесота, в тридцати милях от Пейнсвилла, я собиралась бросить колледж на втором курсе. И все эти слухи моих ранних лет (не выходи ночью, а то Честер тебя достанет!) как будто снова на меня нахлынули. Фотографии Джейкоба были повсюду. Люди собирались вместе, чтобы найти одиннадцатилетнего мальчика, которого похитил человек в маске и с пистолетом. Дни сменялись неделями, а потом годами, но Джейкоба так и не нашли. И тут местный блогер стал писать о возможной связи между исчезновением Джейкоба и похищением и освобождением восьми мальчиков в Пейнсвилле и его окрестностях в 80-х годах, и только тогда арестовали похитителя Джейкоба – двадцать семь лет спустя. Он показал властям, где лежат останки Джейкоба.

Это происшествие не давало мне покоя. Оно преследует многих из нас, кто жил и живёт на Среднем Западе, переворачивая с ног на голову все наши представления о маленьких общинах и безопасности детей. Истинную версию событий уже хорошо рассказали, и много раз, особенно в первом сезоне подкаста «В темноте». Мне же нужно было озвучить именно эмоциональные последствия тех событий. Как-то упорядочить мои воспоминания о том, как я росла в постоянном страхе. И когда Кэсси Макдауэлл, вымышленная героиня этой истории, явилась мне и умоляла рассказать её историю, я увидела свой шанс.

Хотя эта история вдохновлена реальными людьми и событиями, она полностью вымышлена. Но всё же я надеюсь, что персонаж Габриэля отдаст должное доброте всех этих девяти мальчиков.

Спасибо вам за прочтение.

Пролог

Запах этого грязного подвала жил во мне сдавленным криком.

В основном он не выходил из темного уголка моего мозга, но стоило только подумать о Лилидейле, как тут же набрасывался на меня и душил. Этот запах был хищным, пещерным зловонием, удушливой вонью огромного сонного монстра, состоящего полностью только из пасти и своего голода. Ряды банок были рядами его зубов, и лампочка, свисавшая с одинокого шнурка, была его нёбным язычком. Он ждал терпеливо, безмятежно, пока деревенские дети, спотыкаясь, спускались по его главной лестнице.

Он позволял нам слепо искать на ощупь этот шнурок-язычок.

И вот наши пальцы его находили.

Свет!

Конфеты, солнце и серебряные доллары становились последней радостью, которую мы испытывали перед тем, как монстр глотал нас целиком, а после переваривал на протяжении тысячи лет.

* * *

Но это неправильно.

Моё воображение, как мне говорили, та ещё штука.

Монстром был не подвал.

А мужчина.

И он не был безучастен. Он охотился.

Я не возвращалась в Лилидейл с того самого вечера. Полиция, а потом мама спросили, не нужно ли мне что-то забрать из моей спальни, и я сказала нет. Я была тринадцатилетней, а не тупой, хотя многие путают два этих понятия.

А теперь, когда мне надо вернуться из-за его похорон, эта вонь из подвала мстительно окружила меня с удвоенной силой, впиваясь, как рыболовный крючок, глубоко в мой мозг. Этот запах прокрался даже в мой сон, убедив меня, что я снова оказалась в ловушке в том глухом грязном подвале. Я брыкалась и кричала, чем разбудила мужа.

Он меня обнял. Он знает всю историю.

По крайней мере, думает, что знает.

Я прославила ее в своем первом романе, поделилась источником своего вдохновения во время книжного тура по стране. Но почему-то я никогда не упоминала об ожерелье, никому, даже Ною. Может, эта часть казалась слишком личной.

А может, я боялась выглядеть глупой.

Я могу закрыть глаза и представить его. В нынешнее время цепочку сочли бы слишком массивной, но в 1983 году она была на пике моды – золотая, из того же сплава, что и свисающий с нее амулет в виде бумажного самолетика.

Я верила, что этому ожерелью с самолетиком суждено стать моим билетом из Лилидейла.

Естественно, я не думала, что смогу на нём улететь. «Ага, конечно», – как мы тогда говорили. Но мальчик, который носил ожерелье? Габриэль? Я была уверена, что он всё изменит.

И, кажется, так он и сделал.

Глава 1

– Пятнадцать, два, ещё пятнадцать, четыре, и пара – шесть очков, – просияла Сефи.

Папа, сидящий на другом конце стола, улыбнулся настолько же сияющей улыбкой.

– Классный ход. Кэсс?

Я выложила на стол свои карты, пытаясь не показывать своего злорадства, но получалось плохо.

– Пятнадцать, два, ещё пятнадцать, четыре, и ещё пятнадцать, шесть, а вот ещё целых десять очков!

Мама подвинула наш колышек на доске:

– Мы выиграли.

Не вставая с места, я изобразила торжествующий танец плечами:

– Могу дать тебе пару уроков, Сефи, если хочешь.

– В чём? В злорадстве? – закатила она глаза.

Я рассмеялась и потянулась за попкорном. Мама приготовила огромную порцию, пересоленную и облитую пивными дрожжами. Это было час назад, когда мы только начали вечернюю игру. К концу игры миска уже почти опустела. Я порылась в остатках, пытаясь найти хоть отчасти белые попкоринки. Наполовину раскрывшиеся, как мне кажется, самые вкусные.

– Тебе ещё налить? – Папа встал, указывая на мамин наполовину полный бокал, потеющий на липком майском воздухе. В этом году лето наступило рано, – по крайней мере, так говорил мой учитель биологии мистер Паттерсон. И это испортит всем урожай.

Его, казалось, это действительно беспокоило, но я была не единственным ребенком, который с нетерпением ждал наступления жары. Мы с Сефи планировали загорать до тех пор, пока кожа не приобретет цвет печеных бобов, а тёмные волосы не превратятся в блонд. Она слышала от подруги её подруги, что детское масло на коже и уксус на волосах работают не хуже тех дорогих масел для загара с кокосовым ароматом и солнечных спреев для волос. Мы даже шептались о том, что можно найти место на краешке нашего участка, где на краю леса вырыта канава, и позагорать там голыми. Эта мысль вызывала приятную дрожь. Мальчикам не нравятся следы от загара. Об этом я узнала в «Маленьких прелестницах».

Мама подняла свой бокал и допила всё, что осталось, а потом протянула его папе.

– Спасибо, любимый.

Он подошел к ней и наклонился, чтобы крепко поцеловать, прежде чем забрать бокал. Теперь я закатила глаза вместе с Сефи. Мама и папа, в основном папа, регулярно пытались убедить нас, что нам повезло, что они все еще так любят друг друга, но гадость же.

Папа оторвался от поцелуя и увидел наше выражение лиц. Он рассмеялся своим беззвучным смехом, этакое немое хе-хе-хе, и поставил оба бокала, чтобы освободить руки и помассировать мамины плечи. Они были привлекательной парой, люди постоянно так говорили. Мама была очень красивой, и любая ее, даже нечёткая фотография служила этому доказательством, и у неё всё ещё были блестящие каштановые волосы и большие глаза, хотя после наших с Сефи родов её бедра и животик и стали больше. Папа тоже был красавцем, особенно учитывая нынешнюю популярность Чарльза Бронсона[1]. Сразу было видно, почему они поженились, особенно после того, как мама, выпив бокал вина, рассказывала, что её всегда тянуло к плохим мальчикам, даже в старшей школе.

Моя семья была маленькой: только мама, тётя Джин, моя старшая сестра Персефона (мои родители были помешаны на греческих именах) и папа. Я не знала никого из семьи с папиной стороны. Они не стоили и плевка, по крайней мере, так поклялся мой дедушка бабушке с маминой стороны той зимой, когда он умер от инфаркта миокарда. Бабушка не стала спорить. Она была покладистой леди, от которой всегда пахло свежеиспеченным хлебом независимо от времени года. Через несколько недель после смерти дедушки она умерла от удара, и звучит это так, будто это было убийством, но всё не так.

Они, родители моей мамы, потеряли сына, когда мне было три года. Наверное, он совсем спятил. Люди говорили, что он умер во время игры «у кого кишка тонка» в Камаро 79-го года, вероятно, пьяный. О дяде Ричарде я помнила только одно. Это было на его похоронах. Джин плакала, но мама плакала громче и подошла к дедушке, собираясь его обнять. Но он отвернулся от неё и так и стоял, с выражением лица грустнее, чем у потерявшегося ребёнка.

Я спрашивала её об этом лишь однажды, о том, почему дедушка её не обнял. Она ответила, что вряд ли я могла запомнить что-то чётко, потому что была слишком маленькой, и потом, прошлое должно оставаться в прошлом.

– Мне кажется, ваша мама – самая красивая женщина в мире, – вдруг сказал папа, потирая мамины плечи, пока она сидела с закрытыми глазами и мечтательным выражением лица.

– Да я и не спорю, – сказала я. – Просто снимите уже комнату.

Папа всплеснул руками, его улыбка была чуть кривоватой.

– У меня же есть целый дом. Это тебе надо научиться расслабляться. Сейчас я и тебе плечи потру.

Я перевела взгляд на Сефи. Она щелкала согнутым уголком игральной карты.

– Нет, я в порядке, – сказала я.

– Сефи? Может, у тебя затекла шея?

Она пожала плечами.

– Вот это я понимаю!

Он подошёл к ней и положил руки на её костлявые плечи. Она была на два года старше меня, но худой, что бы ни ела, с белозубой улыбкой и ямочками на щеках, Кристи Макникол[2] бы обзавидовалась, хотя я скорее съем свои волосы, чем признаю это вслух.

Папа начал массировать плечи Сефи.

– Хорошо чувствовать себя хорошо, – тихо сказал он ей. От этого у меня внутри всё зачесалось.

– Может, снова сыграем в криббидж?

– Скоро, – ответил мне папа. – А сначала я хочу услышать о ваших мечтах на лето.

Я застонала. Папа обожал мечты. Он верил, что ты можешь стать кем только захочешь, но сначала нужно это «представить». Попахивает хиппи-диппи, но к этому можно привыкнуть. Мы с Сефи переглянулись. Мы знали, что папе не понравится наш план превратиться в блондинок, тут и к гадалке не ходи. «Девочкам не надо пытаться стать кем-то для кого-то», – скажет он там. Мы сами должны управлять своим сознанием и телом.

Опять же гадость.

– Я хочу навестить тётю Джин, – предложила я.

Мама сидела с полузакрытыми глазами, но при упоминании сестры тут же воспряла.

– Отличный план! Мы можем на неделю поехать в Канаду.

– Превосходно, – согласился папа.

Моё сердце затрепетало. Мы почти никогда не ездили дальше, чем по шоссе в Сент-Клауд за продуктами, но теперь, когда мама работала учительницей на полную ставку, ходили разговоры о том, что этим летом можно будет куда-то поехать. И все же я боялась предложить навестить тётю Джин. Если бы мама с папой были не в том настроении, они бы зарубили эту идею на корню, а я правда хотела потусоваться с тётей Джин. Я безумно её любила.

Только она одна не притворялась, что я нормальная.

Она была с нами, когда я родилась, осталась ещё на несколько недель после, чтобы помочь маме, но моё первое настоящее воспоминание о ней было сразу после похорон дяди Ричарда. Тётя Джин была на десять лет моложе мамы, а значит, ей тогда было не больше семнадцати. Я заметила, как она пристально смотрела на моё горло – это делают многие люди.

Вместо того чтобы отвести взгляд, она улыбнулась и сказала:

– Если бы ты родилась двести лет назад, тебя бы утопили.

Она говорила о красном, похожем на верёвку шраме, который окружал то место, где моя шея переходила в плечи – толстый, как одна из золотых цепей мистера Ти. Судя по всему, я вылетела из мамы с пуповиной, обвитой вокруг горла, а моё тело было синим, как ягодный фруктовый лёд, глаза широко раскрыты, хоть я и не дышала. И вышла я так быстро, что доктор меня уронил.

Ну, по крайней мере, так мне говорили.

Так я и висела, как на трапеции, пока одна из медсестёр не подлетела и не размотала пуповину, которая меня душила, раскрыв амниотическую повязку. Сообразительная медсестра разрезала её, а потом ударила меня, чтобы я заплакала. Она спасла мне жизнь, но та повязка меня заклеймила. Мама сказала, что сначала это повреждение было похоже на сердитую алую змею. Выглядело весьма драматично. В любом случае, подозреваю, что медсестра была немного взволнована, когда наконец передала меня. Это было фиаско, настоящая врачебная ошибка. А ещё за несколько лет до этого на экраны вышел «Ребёнок Розмари», и все в той комнате гадали, отчего же я с такой силой вылетела из материнской утробы.

– Негоже было бы держать ребёнка, которого собственная мать дважды пыталась задушить, – закончила тетя Джин, потрепав меня за подбородок. Я тут же подумала, что это хорошая шутка, потому что они с мамой были сёстрами и обе они любили меня.

Вот еще одно безумное высказывание, которое тётя Джин любила мне бросать:

– Это Земля. Если ты знаешь, что делаешь, значит, ты не на том месте.

Она повела своими густыми бровями и закурила воображаемую сигару. Я не знала, откуда был этот жест, но она так заразительно хихикала – ее смех был похож на звон стеклянных шариков, отражающих солнечный свет, – что я засмеялась вместе с ней.

С этого начинался любой визит тёти Джин. Шутка про то, как меня надо утопить, парочка пространных цитат про жизнь, а потом мы танцевали под её кассеты Survivor и Джонни Мелленкампа. Она рассказывала мне всё о своих путешествиях и разрешала попивать медовый ликёр, который она тайком привезла из Амстердама, или предлагала мне печенье, которое она так любила, а я притворялась, что оно не такое уж и солёное. Сефи всегда хотела присоединиться к нам, я видела, как она мнётся рядом, но она никогда не знала, как правильно запрыгивать на аттракцион под названием «тётя Джин».

А я знала.

Мы с тётей Джин были закадычными подружками.

Так я легче воспринимала то, что папа любил Сефи намного больше меня.

Я сморщила нос. Он прямо-таки светился от этих массажей. Мама ушла, чтобы налить им с папой ещё вина, хотя это он предложил, потому что уже затянул с плечами Сефи.

– Сефи, – спросила я, потому что её глаза были закрыты, а мне это надоело, – а какая у тебя мечта на лето?

Она ответила тихо, почти что шёпотом:

– Я хочу устроиться на работу в кафе-мороженое.

Папины руки перестали массировать. У него на лице возникло выражение, которому я не смогла придумать название, хотя мне казалось, что я почти его уловила. Он тут же сменил эту странную гримасу на глуповатую улыбку, которая приподняла его бороду на пару сантиметров.

– Здорово! Ты сможешь отложить на колледж.

Сефи кивнула, но внезапно стала казаться какой-то слишком уж грустной. С самого декабря у неё постоянно мистически менялось настроение. Такая смена темперамента совпала со временем, когда у неё появились сиськи («Санта-Клаус доставил!» – дразнила её я), так что даже мне не нужно было быть Лорой Холт из «Ремингтон Стил»[3], чтобы понять, что одно событие связано с другим.

Мама вернулась в гостиную с полным бокалом в каждой руке, всё её внимание было приковано к отцу.

– Сыграем ещё раз в криббидж?

Я откинулась назад, чтобы взглянуть на кухонные часы. Была половина одиннадцатого. Все ребята, с которыми я говорила, считали крутым тот факт, что у меня не было время «отбоя». Пожалуй, я согласна. И всё же завтра начиналась последняя неделя моего седьмого класса.

– Я пойду спать. Можете поиграть втроём, если хотите.

Мама кивнула.

– И пусть тебя не кусают клопы! – сказал папа.

Я даже не взглянула на Сефи, когда уходила. Мне было неприятно оставлять её с ними, когда они уже выпили, но потом я решила, что мы теперь квиты, если учитывать, что она всегда засыпала первой в те ночи, когда мы оставались одни и иногда спали вместе. Она разрешала мне ложиться к ней в кровать, и это было очень мило, но потом она вырубалась, как выключатель, а я лежала там и мучалась от каждого звука, а в таком старом доме, как наш, ночью было много необъяснимых стуков и скрипов. А когда я наконец засыпала, прикрыв одеялом всё, кроме рта и носа, у неё случался спазм, и я снова просыпалась.

Я пыталась вспомнить, пока шла в ванную, когда в последний раз мы спали в одной кровати, но не могла, как ни старалась. Я сполоснула лицо, затем потянулась за зубной щёткой, придумывая завтрашний наряд. Если я проснусь на сорок пять минут раньше, то могу взять горячие бигуди, но я не договорилась с Сефи и уже вышла из-за стола. Я почистила зубы и сплюнула, прополоскав рот все той же колодезной водой с привкусом металла, от которой кончики моих волос стали оранжевыми.

Я не смогла бы оказаться в своей спальне наверху, минуя угол гостиной. Я не отрывала глаз от пола, высоко подняв плечи и погрузившись в свои мысли. Моя домашняя работа была сделана, все тетрадки сложены в мою папку, совсем ещё новенькую, за исключением заклеенного скотчем разреза около шва, даром что я нашла её на гаражной распродаже.

Первым уроком завтра должен был быть английский, но вместо этого нам объявили общий сбор в спортзале. Развешанные повсюду плакаты объявляли «Симпозиумом по самосохранению», который некоторые умные восьмиклассники сократили до «Симпозиума змей». ССС. На этой неделе до меня дошли слухи, что дети Лилидейла исчезают, а потом возвращаются изменившимися. Все это слышали. Инопланетяне, как утверждали старшие ребята в автобусе, хватали детей и исследовали их.

Я знала все об инопланетянах. Когда я стояла в очереди за покупками, большеглазые зеленые существа смотрели на меня с обложки «Нэшнл Инквайрер» прямо под фоткой обезьяньего ребёнка-вампира Элизабет Тейлор.

Конечно. Инопланетяне.

Наверное, симпозиум должен был положить конец этим слухам, но мне кажется, не стоило его проводить завтра. Перерыв в нашей рутине – ещё и учитывая то, что это была последняя неделя в школе, – только больше всех взвинтит.

Я была уже на полпути к лестнице, когда услышала стук, от которого у меня на шее зашевелились маленькие волоски. Он звучал так, будто доносился прямо из-под меня, из подвала. Это был новый звук.

Мама, папа и Сефи, должно быть, тоже услышали его, потому что перестали разговаривать.

– Старый дом, – наконец сказал папа, но его голос дрогнул.

Я взбежала по лестнице, пронеслась по лестничной площадке, плотно закрыла дверь и натянула пижаму, бросив футболку и махровые шорты в корзину для грязного белья, прежде чем завести будильник. Я решила, что возьму горячие бигуди. Сефи же их себе не забила, и кто знает, может, я сяду рядом с Габриэлем на симпозиуме. Я должна выглядеть на все сто.

Я ужасно устала, но с верхней полки на меня укоризненно смотрела стоящая среди других моих сокровищ «Хочешь – верь, хочешь – нет» Нелли Блай. Тётя Джин прислала мне её в качестве раннего подарка на день рождения. В этой книжке было полно самых фантастических историй и рисунков – например, рассказ Мартина Дж. Спалдинга, который был профессором математики в возрасте четырнадцати лет, или прекрасной Антонии – «несчастная женщина, которой любовь всегда приносила смерть!»

Я наслаждалась всеми этими историями, читая только по одной за ночь, чтобы они продлились как можно дольше. Я призналась Джин, что когда-нибудь стану писательницей. Достижение такой цели требовало практики и дисциплины. И не важно, насколько я устала. Мне нужно было изучать ночную Нелли.

Я открыла книжку на рандомной страничке, и моё внимание сразу же привлёк рисунок гордой немецкой овчарки.

Я удовлетворённо улыбнулась. Такое я могу написать. Мой план состоял в том, чтобы начать писать одну такую «Нелли» в неделю, как только закончатся занятия в школе. Я уже написала пакт, который назвала «Летние писательские обязанности Кэсси». В него входил план прислать своё портфолио в компанию «Нелли Блай Интернэшнл Лимитед» до Дня труда и штраф (никакого телевизора целую неделю), если я не выполню условия своего пакта. Я попросила Сефи засвидетельствовать, как я его подписываю.

Я убрала огромную жёлтую книжку обратно на свою полку с сокровищами и потянулась, прислушиваясь к мышцам. Как им больше хотелось спать: растянувшись под кроватью или свернувшись калачиком в кладовке?

«Растянувшись», – сказали они мне.

Что ж, ладушки. Я схватила подушку и покрывало с моей кровати и засунула сначала подушку под пружины кровати. Я пролезла за ней на спине, волоча за собой покрывало. Мне пришлось сжаться, чтобы добраться до самого дальнего угла. Луна освещала комнату так, что я могла разглядеть чёрные кольца над головой.

Это было последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон.

Глава 2

– Твой папа всё ещё спит, – сказала мама, когда я вошла на кухню следующим утром. – Не шуми слишком сильно.

Это была кодовая фраза, означающая: «На завтрак будут хлопья».

– И ты считаешь, что это честно, что ему можно так отсыпаться? – нахмурилась я.

Мама бегала по кухне: вынимала мясо, чтобы разморозить его к ужину, выкладывала обед на видное место специально для папы, упаковывала себе еду на день.

– Если бы жизнь была честной, то дети бы не голодали, – сказала она, даже не взглянув в мою сторону.

Но я была не в том настроении.

– Может, когда я состарюсь, то смогу спать целый день.

Мама напряглась, и я на секунду испугалась, что зашла слишком далеко. Она могла многое выносить, но когда она срывалась, то её несло без остановки.

– Он набирается сил, – наконец сказала она, снова ныряя в холодильник. – У него есть новый проект.

Это объясняло, почему все выходные он был ещё страннее, чем обычно.

Донни Макдауэлл был художником и солдатом, именно это он говорил людям. Только одно он выбрал, а другое – нет, рассказывал он. После выписки из больницы они с мамой попытались уехать в Сент-Клауд, но ему город казался слишком шумным. Он заявил, что его будущее лежит в деревне, где он сможет вернуться к своим корням и жить как первопроходец – естественно и свободно.

Когда мне было четыре, мама с папой подтянули штанишки и отправились в Лилидейл. Единственным моим воспоминанием о жизни в Сент-Клауде было то, что я рано вернулась домой от подруги и обнаружила папу голым в постели с лучшей подругой мамы. Мамина подруга тоже была голой. Я побежала искать маму и увидела, что она катается на велосипеде по кварталу и плачет. Она не стала со мной разговаривать. Я никогда больше не спрашивала её об этом, как и не спрашивала о том, почему дедушка отвернулся от неё на похоронах дяди Ричарда.

Кроме этого, я почти ничего не помню о жизни там. Лилидейл стал для меня настоящим домом, а не просто местом, куда мы переехали. Я не помнила, как папа с мамой сажали сирень, которая теперь заслоняла дом от дороги, густая, как сказочный шиповник. К тому времени, как амбар превратили в папину студию, я уже ходила. Когда они переделали красный сарай в пышную комнатку в арабском стиле, я была уже достаточно взрослой, чтобы помогать красить стены, хотя Сефи жаловалась, что я слишком много проливала краски.

Наш папа любил бывать на улице, по крайней мере днем. По ночам он хватал бутылку и отправлялся в свою студию или подвал, чтобы заняться «личной работой». Или плюхался перед телевизором, пил и становился либо напряженно тихим, либо мегаразговорчивым и рассказывал нам всем о том, что набил целый желудок свинца в каких-то джунглях и с тех пор не мог даже смотреть на рыбу, потому что это был его последний приём пищи, поэтому ему пришлось смотреть, как она вылезает вместе с остальными его внутренностями. Если он продолжал пить – такое случалось нечасто, но все же случалось, он смотрел на меня или на Сефи так, словно был чудищем, нашедшим твоё укрытие, и тогда мама говорила, что будет лучше, если мы ляжем спать пораньше и не будем выходить до следующего утра.

Игры по вечерам, как вчера, были редкостью, скорее какой-то папиной причудой.

Новый проект всё объяснял. Он всегда хвастался, что может продать свои работы за большие деньги, но не хочет быть очередным винтиком в машине капитализма. Его скульптуры правда были впечатляющие, хоть он и делал их редко. Он вырезал, сгибал и сваривал самых красивых существ и цветы из простого металла. Этот контраст просто убивал меня – как он мог сотворить кровоточащее сердце высотой в десять футов из стали и цветного металла, такое настоящее, такое мягкое на вид, что приходилось дотрагиваться до него, чтобы убедиться, что это не настоящий цветок и муравей на его стебле. Но ты действительно ощущал металл, холодный зимой, обжигающе горячий летом.

На пяти гектарах нашей фермы он создал страну чудес Вилли Вонки, о масштабах которой знал только он один. Он восстановил большую часть дикой природы, и мы помогали ему прокладывать тропинки через лес – этакие извилистые тайные дорожки, где можно было наткнуться на парящего металлического шмеля, сверкающего коваными железными ресницами, или поиграть в прятки в саду металлических ромашек. Люди были впечатлены, когда приезжали, по крайней мере, дважды в год во время своих легендарных (по словам отца) вечеринок.

– Как тебе повезло, что у тебя такой творческий отец! – восклицали гости. – Вся твоя семья такая неординарная. Как бы мне хотелось, чтобы мое детство было таким же! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

Я понимаю, почему они так говорили, и иногда они говорили так убедительно, что я и сама начинала проникаться всеми этими соплями. И длилось это ровно столько, сколько мне было нужно, чтобы оглядеться и посмотреть, чем занимаются взрослые. Мой желудок скрутило при мысли об этом.

– Я могу тихо пожарить яичницу.

– Недостаточно тихо, – сказала мама.

На кухню прошествовала Сефи.

– Я люблю хлопья, – заявила она.

Я повернулась, чтобы зыркнуть на неё, но была слишком шокирована её внешним видом. Она намалевалась кучей косметики. Вероятно, она думала, что всё будет нормально, ведь папа всё ещё спит, но фигушки мама разрешит ей выйти из дома, если она похожа на нимфоманку из топ-видео ZZ.

Я кашлянула.

Мама продолжила возиться.

Я кашлянула снова, громче.

Мама глянула на Сефи. Она не выпучила глаза, а слишком их сузила. Но потом её лицо вдруг стало таким вялым и усталым.

– Я вам обеим запакую обед.

Я надулась. Да ни за что Сефи не выйдет из дома в таком виде, как будто на неё чихнула Мэри Кей, мне-то даже не разрешили побрить ноги. Но прежде чем я успела сформулировать свой аргумент, Сефи удивила меня.

– Может, ты нас подбросишь? – спросила она маму.

Я растеряла весь свой пыл. «Отличная работа», – сказала я Сефи своим выражением лица. С горячими бигудями, которые я использовала сегодня утром, всё пошло не так, как я планировала. Поездка в школу могла бы хоть ненадолго отсрочить встречу с одноклассниками. Такова уж особенность маленького городка. Все знают, как ты обычно выглядишь, и когда ты появляешься не такой, как всегда, то лучше тебе быть на высоте или не быть вообще.

Я абсолютно точно не была на высоте.

– Не-а, – ответила мама, разворачивая буханку домашнего хлеба, чтобы отрезать шесть ломтиков. ― Мне нужно успеть на работу, чтобы подписать бланк апелляции до семи.

Я быстро сообразила. Если мне придется ехать на утреннем автобусе, то как минимум меня обзовут «Кудряшкой Сью». Возможно, «Розанной Розаннаданной».

– Мой учитель естествознания сказал, что ему нужны пустые контейнеры для посадки растений для летней школы, – сказала я. – Разве у папы нет таких в подвале? Ты можешь оставить апелляцию, отвезти нас с этими горшками в Лилидейл, чтобы помочь другому учителю, и вернуться в Кимболл до первого урока! Трижды победа.

Мама свела брови, но я видела, что она обдумывала это предложение.

– Ладно, – наконец согласилась она.

Мы с Сефи запищали от восторга.

– Папа сказал, что они в подвале? – спросила мама, таким образом давая понять, что она хочет, чтобы мы поскорее их взяли, пока она не передумала.

– Ага! – кивнула я.

Папа предпочитал, чтобы мы с Сефи не ходили в наш грязный подвал и сарай – два места, куда, по его словам, должны ходить только взрослые. Обычно я без вопросов держалась подальше от подвала. В тот единственный раз, когда я туда зашла, он выглядел как могила, только тела и не хватало. Мы с Сефи решили, что он выращивает там грибы да может и еще парочку вещей, из-за странного запаха и потому, что он раздавал сушеные грибы, как баночки с газировкой, когда начинались эти его вечеринки. Но если бы у меня было мамино разрешение и если бы это означало поездку в школу, то я с радостью помчалась бы туда. Я повернулась к двери в подвал и чуть не врезалась в папу.

Все мы трое с мамой и Сефи застыли, как мне показалось. Я точно знаю, что я-то застыла, а сердце так и грохотало в груди.

Я отошла назад, избегая папиного взгляда.

– Я ведь говорил никогда не ходить в подвал! – прорычал папа низким и опасным голосом. На нём были его белые семейники, больше ничего. С пылающими щеками я отвела взгляд от густых волос на верхней части его бедер и таких же волос чуть выше пояса нижнего белья. Мы с Сефи накопили денег, чтобы купить ему халат на Рождество. В тот единственный раз, когда он его надел, он не стал его завязывать.

– Она просто хотела взять несколько старых горшков, которыми ты не пользуешься, – сказала мама. Мне не понравилось, что её голос звучал так, будто она умоляла. – Они нужны учителю Кэсси по естествознанию.

Папино молчание лежало между ним и мамой, как оружие. Она ни в коем случае не нарушит его первой, она никогда этого не делала, и поэтому он наконец заговорил.

– Я не знаю, что для тебя значит никогда, – сказал он, – но для меня это и значит никогда.

Мама вся сплющилась, как это бывает в мультиках, когда персонаж зажат между двумя камнями и кажется нормальным спереди, но потом поворачивается, чтобы уйти, и сразу видно, что его раздавили, как блин.

– Прости, – сказала она. – Ты прав.

Папа посмотрел на неё взглядом «ещё как я прав, чёрт возьми», всей своей ухмылкой и бровями указывая на её глупость. Я даже не пошевелилась. Я не хотела, чтобы он заметил мои волосы или что-то ещё на моем теле.

– Я хотела отвезти девочек в школу, – продолжила мама тусклым, как запотевшее стекло, голосом.

Нет-нет-нет-нет, не давай ему ещё поводов разозлиться.

Я рискнула глянуть на Сефи. Было видно, что она думала о том же. Я не знала, почему ей захотелось поехать в школу на машине, но мы обе уже этому обрадовались.

– Тогда вам лучше поторопиться, – сказал папа, с ухмылкой глядя на часы. – Только если у вас нет машины времени.

Я выдохнула.

Мама взглянула на сэндвичи, которые она готовила. Я видела, как она подсчитывает, стоят ли деньги, которые ей придется потратить на наш обед, той ссоры, которая непременно случится, если она сейчас будет спорить с отцом.

– Ты прав, – сказала она, запихивая хлеб обратно в пакет и вытирая глаза.

Завязав пакет с хлебом, она обошла стол, чтобы поцеловать папу. Я чувствовала его запах даже с того места, где стояла: перегар, волосатое утреннее дыхание, пот. Гадость. К чему вообще весь этот сыр-бор с подвалом?

Сефи схватила меня за руку и вытащила на улицу.

Глава 3

Мама не только преподавала английский: осенью она работала тренером по бегу и консультантом по ежегодникам, начиная с декабря, весной – учила риторике. «Приходится подписываться на всё в первый же год, иначе потом тебе не дадут работу», – сказала она. Я знала лишь то, что мне нравилось бывать с ней в старшей школе Кимболл, даже если всего на десять минут.

К ней относились с уважением, потому что она вела факультативы, и нам с Сефи удавалось быть частью этого. И не важно, что мамина причёска и одежда давно устарели. Люди такого и ожидают от учителей. Имело значение только то, что она была умна. И хорошо справлялась со своей работой. Я видела, как люди к ней относились.

– Доброе утро, миссис Макдауэлл! – чирикали ранние пташки моей маме.

Она улыбалась в ответ. Мы направлялись в офис – я и Сефи с важным видом шли рядом с ней. Она сказала, что мы можем остаться в машине, но нетушки, ни за что. Меня даже не волновало, как нелепо выглядят мои волосы.

Когда мы вошли в офис, секретарша Бетти уже была на своём месте. Она была одной из тех дружелюбных, болтливых женщин, которые носили слишком высокие колючие брюки. Когда мы вошли, её лицо просияло.

– Чудесная причёска, Кэсси! – сказала она мне ещё до того, как я полностью прошла через проём.

Я пригладила волосы. Как-то я видела пуделя. Тот выглядел лучше меня. Но, может, по дороге мои волосы чуть распрямились? Тогда я буду не так паниковать в школе.

– Спасибо.

– И Сефи, тебе очень идут эти голубые тени!

Сефи просияла.

Это было прекрасное место. Тут всё выглядело таким обычным, прямо как в сериалах.

– Похоже, что сегодня будет жарко, – продолжила Бетти, кивком указав на окно, пока передавала какие-то документы.

– До летних каникул осталась всего неделя, – улыбнулась мама. – Одну недельку можно что угодно потерпеть.

Бетти кивнула.

– Так мило с вашей стороны прийти в школу пораньше, Пег. Вы же знаете, что вы тут самый лучший учитель?

Я знала.

– Вы мне льстите. – Мама черканула своё имя на протянутом документе. Она поднесла ручку к губам, застыв так, пока дольше обычного изучала следующий документ. – Мне надо отвезти девочек в школу, но я вернусь к половине восьмого, если что.

– Ваш профессионализм – просто чудо, – просияла Бетти, а потом её взгляд упал на меня и Сефи – и улыбка растаяла, чуть исказившись, как пластик на костре, – Вы, девочки, ходите в Лилидейл, да?

Мы кивнули, всё ещё сияя от гордости. У меня была красивая причёска, у Сефи – красивое лицо, а мамин профессионализм – просто чудо. Мы ждали следующего комплимента от Бетти, но она вдруг как-то смутилась.

– Что такое? – спросила мама, передавая документ. – Вы в порядке?

Бетти снова с волнением глянула на нас со Сефи, затем натянуто улыбнулась и покачала головой.

– Я в порядке. А вам, девочки, удачного дня в школе.

Бетти попыталась сглотнуть, но, похоже, у неё в горле внезапно пересохло. Мама это заметила.

– Что-то не так.

Бетти что, вздрогнула?

– Это… только слухи.

Мамины брови почти что сошлись.

– Какие слухи?

Бетти снова взглянула на меня и Сефи. Она явно не хотела ничего говорить при нас, но мама не поддалась.

– У меня нет секретов от моих девочек, – сказала мама.

Бетти резко вздохнула:

– В эти выходные в Лилидейле изнасиловали мальчика.

Она сказала это как одно слово:

вэтивыходныевлилидейлеизнасиловалимальчика

Я с трудом разобрала эти слова, и они всё равно показались мне абсолютно абсурдными. Мальчиков не насилуют. Это же только девочек насиловали. Только если это не очередные истории про похищение инопланетянами? Я в замешательстве уставилась на маму.

Однако та, казалось, медленно превращалась в камень, так что от неё не было никакого толку.

– Какого мальчика? – спросила Сефи.

Нас отвлек резкий – вшухвшухвшух – звук вертолета, пролетающего над головой. Папа всегда говорил, что вертолеты – это плохая примета. Судя по тому, как вела себя Бетти, она была с ним согласна.

Бетти откашлялась, словно не обратив внимания на вопрос Сефи. Она наклонилась к маме, понизив голос:

– Люди говорят, это сделала мужская банда из Миннеаполиса.

Мой пульс участился. Банда. В окно ворвался утренний ветерок, взъерошив сложенные на батарее бумаги. В воздухе стоял густой запах капусты, как будто кто-то тушил скунса на медленном огне. Мама всё ещё не двигалась.

Бетти снова заговорила, хоть никто на её последнюю реплику и не ответил:

– Считают, что те бандиты из Миннеаполиса следили за мальчиками, охотились на них, а потом схватили того, кого было проще поймать. – Она сделала паузу, обмахнув ладонью лицо. – Я не хочу дальше распространять слухи. Они и без меня прекрасно разлетаются. Я просто хотела, чтобы вы знали, чтобы смогли уберечь своих детей.

Я не знала, имела ли она в виду меня и Сефи или детей из маминого класса. Наверное, и то, и другое.

– Это произошло только в Лилидейле? – спросила мама. Она как будто квакнула это, как лягушка.

Бетти снова глянула на нас с Сефи краем глаза.

– Пока что.

Глава 4

Миссис Яновски, наша директриса, вышла на середину зала с улыбкой на лице и микрофоном в руке.

– Добро пожаловать на наш «Симпозиумом по самосохранению»!

Сначала её никто не слушал. Я посмотрела, как она это восприняла. Но ей было всё равно. Каждому, кто видел ее, было понятно, что ее терпения хватит на нас всех. Когда мы наконец успокоились, она сделала вид, что так и было задумано.

– Спасибо. – Её улыбка стала шире. – Нам повезло: наш симпозиум посетил особенный гость ― сержант Бауэр из Лилидейла.

По залу прокатился гул, шёпот «легавый» и «коп», как будто у кого-то из нас, малолеток из средней школы, в самом деле были причины бояться полиции. Уж не знаю, для кого это объявление могло стать сюрпризом, ведь сержант Бауэр стоял у стены, полностью облачённый в свою синюю униформу, с тех пор как мы вошли в спортзал. Его младшая дочь училась в девятом классе вместе с Персефоной. Я знала его со времен одной из вечеринок моего отца, – знала лучше, чем мне бы хотелось.

Он улыбнулся и неторопливо подошёл вперед, чтобы взять микрофон у миссис Яновски.

– Привет, ребята, – прогремел он. – Кто готов к лету?

Свист и топот сотрясли трибуны.

Сержант Бауэр поднял свободную руку. Свет ламп отражался от его серебряных наручных часов.

– Так я и думал, – хмыкнул он. Он был обладателем полных губ, красных, словно раздраженных от постоянного прикосновения щетинистых усов. – Я сам не так давно здесь учился, поэтому знаю, что вы заслужили перерыв. Но мне нужно, чтобы вы меня послушали. – Он тук-тук-тукнул по микрофону, прежде чем продолжить. – Потому что это очень важно. Этим летом мы вводим новую программу, предназначенную для того, чтобы вы все были в безопасности, и мне нужно о ней рассказать. Первым делом будет введён комендантский час.

Это вызвало новую волну гула, и я готова поспорить, что большинство детей даже не знали, что такое комендантский час. Они просто знали, что надо жаловаться, когда взрослый говорит тебе о чём-то для твоего же блага. Я тоже присоединилась к гулу, потому что какого чёрта. Учителям, занявшим первый ряд трибун, пришлось встать и повернуться, чтобы заставить нас замолчать. Вот тогда-то я наконец увидела Габриэля, сидящего внизу справа. Увидев его, я почувствовала ту же теплоту, как если бы получила письмо от тёти Джин.

Когда все снова затихли, сержант Бауэр продолжил с напряженным выражением лица:

– Комендантский час начинается ровно в девять вечера. Все вы должны быть дома до захода солнца. – Что-то изменилось в его голосе, и от этого в комнате стало намного холоднее.

У меня по спине пробежал холодок. Сначала Бетти утром говорит об изнасиловании мальчика, а теперь ещё и это. Мама сказала нам по дороге, что нам не нужно ни о чём беспокоиться, но Бетти определенно казалась напуганной. И Бауэр тоже. Внезапно он полностью завладел нашим вниманием. Он, казалось, почувствовал это, повернувшись так, что пистолет у него на поясе оказался на виду. С того места, где я сидела, пистолет казался крошечным и игрушечным, пристёгнутый к его устрашающему чёрному поясу кожаной застёжкой.

Я задумалась, стрелял ли он в кого-нибудь.

Он снова повернулся, и пистолет скрылся из виду.

– Вы услышите городскую сирену, – продолжил он, – ту самую, которую мы включаем во время торнадо. Она будет звучать одну минуту, и если вы всё ещё будете на улице, когда она стихнет, то нарушите закон.

На этот раз крик не удалось заглушить. Все ребята стояли и кричали. Я осталась сидеть на своем месте, не шелохнувшись. За четыре мили от города я не смогу услышать сирену, у меня нет причин беспокоиться о комендантском часе. Впрочем, я бы не возражала, если бы это означало, что я могу жить там, где могу ходить по магазинам и гулять с друзьями в парке.

Сержант Бауэр снова заговорил, перекрикивая шквал:

– Если вас будут сопровождать родитель или опекун, – сказал он, – то вам ничего не грозит. Убедитесь, что вы точно знаете этого взрослого.

Я рассеянно почесала шрам на шее. Что за тупая ремарка. Кто ходит по ночам со взрослыми, которых не знает? Я снова посмотрела на его часы, воображая, что вижу черные волоски на запястье, вьющиеся вокруг них. Он носил их, когда я случайно наткнулась на него на вечеринке моего папы, вместе с жетоном. Спорю, он даже меня не заметил.

Все ребята снова вышли из-под контроля, так что мистеру Коннелли, руководителю оркестра, пришлось взять инициативу в свои руки. Все любили мистера Коннелли. Он был тем самым учителем – молодым, умным и разговаривал с нами, как с людьми. Я не то что бы прям запала на него, в отличие от большинства девочек из моего класса. Мне просто нравился его запах: как у ароматической свечи с корицей и яблоком, – и нравились складки на его брюках цвета хаки. Он и сейчас был в них, когда вышел на середину спортзала к сержанту Бауэру, который, клянусь, напрягся при приближении мистера Коннелли. Наверное, сержант не хотел покидать сцену.

Он даже отпрянул, когда мистер Коннелли закрыл микрофон рукой и попытался что-то сказать сержанту на ухо. Но что бы ни сказал мистер Коннелли, это сработало, потому что вскоре он уже держал микрофон.

– Не могли бы мы все уделить офицеру всё свое внимание? – спросил мистер Коннелли.

Ему пришлось повторить это ещё четыре раза, но в конце концов все заткнули рты.

– Спасибо. – Мистер Коннелли отдал микрофон обратно сержанту, который выглядел не особо-то благодарным. Сержант кашлянул перед тем, как снова начать.

– Как я уже говорил, очень важно, чтобы вы все были дома к девяти часам, до начала комендантского часа. Я и мои товарищи офицеры будем патрулировать улицы с 20:30 на машинах в поисках нарушителей. И вам не повезёт, если мы вас поймаем.

Слова сержанта Бауэра заставили меня вспомнить «Пиф-паф ой-ой-ой», фильм, который я смотрела по телевизору у бабушки с дедушкой, когда они ещё были живы. Один из злодеев фильма, похититель детей, был гротескной кошмарной куклой, лишь отдаленно напоминающей человека. У него был длинный нос, слишком длинный, а губы были влажными и красными, что делало его похожим на сержанта Бауэра. Похититель детей протягивал гигантские леденцы и яркие ириски, чтобы заманить детей в свою клетку.

Тебе не повезёт, если я тебя поймаю.

Я стряхнула с себя мурашки.

– И еще кое-что, – сказал сержант Бауэр, подводя итог самому короткому и дерьмовому симпозиуму, который когда-либо проводила начальная и средняя школа Лилидейла. – Всегда передвигайтесь парами. Чтобы я никого из вас, ребята, не видел этим летом в одиночестве.

Это добило нас всех – всех до единого.

На этот раз дело было не в словах и даже не в его тоне.

Я думаю, именно тогда мы впервые почувствовали, что ждет нас этим летом.

Глава 5

– Кэсси!

Моё имя было почти проглочено гулом голосов в переполненном перед вторым уроком коридоре. Я не смогла увидеть, кто мне кричал.

– Кэсси! Сюда.

Наконец-то я заметила мистера Кинчелоу, моего учителя английского. Это был невысокий рыжеволосый мужчина с профилем Боба Хоупа, собаку съевший на шутках про Джейн Остин. Я проталкивалась боком в потоке детей.

– Здравствуйте, мистер Кинчелоу. Вы что, следите за нами?

– Кто-то же должен убедиться, что вы, дурашки, сможете найти дорогу в нужные кабинеты, – сказал он, подмигивая. – Хочу сказать, что ты отлично справилась с тем сочинением.

Я мгновенно почувствовала – даже не гордость, скорее, смущение, а на самом деле всё смешалось и походило на американские горки, особенно учитывая оставшееся волнение после предупреждения Бетти и симпозиума.

– Вы уже прочитали моё сочинение?

Я писала сочинение по символизму, базируясь на «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью»[4]. Сочинение было на пять напечатанных страниц плюс страница с цитатами. Весь прошлый месяц я провела в библиотеке, просматривая нужные источники, и нервно сдала работу в прошлую пятницу.

– Дважды, – сказал он, улыбаясь.

Я опустила голову и посмотрела в пол.

– Спасибо.

– Ты писательница, Кэсси. Не отрицай.

Ну всё. От этого я улыбнулась так широко, что щеки заболели. Прозвенел звонок, грохотом сообщая, что мы уже должны быть на следующих занятиях, поэтому мистер Кинчелоу помахал мне. Поток учеников подхватил и понес меня в сторону оркестровой комнаты, а я сияла от тепла его похвалы. Он уже не в первый раз говорил мне, что я должна стать писательницей, но всем учителям иногда приходится говорить всякую милую чушь своим ученикам, чтобы они не чувствовали, что зря потратили свою жизнь на образование. Я так надеялась, что это совсем другой случай, но правды никогда не узнать.

Был только один способ проверить это. Я подожду, пока мои статьи Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет» не будут опубликованы, и тогда я получу свою первую награду. Я приглашу мистера Кинчелоу в город, где будет проходить церемония, возможно, в Нью-Йорк, но не скажу ему, зачем. Мы вместе поедем в зал награждений и даже сядем рядом. Я надену очки, и у меня будет самое серьёзное выражение на лице, и я надену красное платье без бретелек для официальных событий. Мы будем говорить о старых добрых временах, а потом назовут моё имя. Я притворюсь удивленной, извинюсь, потом выйду на сцену, улыбаясь и махая рукой. Я подойду к микрофону и скажу:

Я здесь сегодня только потому, что мой учитель английского верил в меня…

И если он тогда заплачет, то я узнаю, что он всегда говорил мне правду.

Я вошла в музыкальный класс, оглядев море ребят. Большинство из них всё ещё разговаривали со своими друзьями, медленно двигаясь к своим местам. По привычке я искала Линн и Хайди – до прошлой осени мы были лучшими подружками. Наши родители тусовались вместе и всё такое. Но потом мы перестали дружить, и с тех пор я проводила время то с одними ребятами, то с другими.

Вы можете подумать, что наш класс – всего-то навсего восемьдесят семь детей – очень дружный. Вы ошибётесь. Дети из маленьких городков – это камешки в реке, которые разбрасывает течение, образуя кучки, которые меняются, когда течение набирает силу, и тогда мы оказываемся в совершенно новой компании. Может быть, то же самое происходит и в больших городах, я не знаю.

Я не увидела ни Линн, ни Хайди.

Габриэля тоже.

Мне в уши ударила какофония звуков, издаваемых проверяемыми инструментами. Мистера Коннели не было видно на его привычном месте в начале класса. Моё настроение резко поднялось. Может, он ещё не успел прийти.

Я поспешила схватить свой кларнет.

Инструментальная комната была одним из моих любимых мест во всей школе. С задней ее стороны, обычно скрытая за грудой пультов, пряталась потайная дверь, доходившая мне только до колен – остатки того, что было построено ещё до тех времён, как мои родители пошли в эту среднюю школу. Она вела в цементную комнату размером с большую спальню, где раньше хранились школьный водонагреватель и топка, но теперь пустовавшую. Раньше кладовка была заперта, но теперь ее оставили открытой, и туда можно было прокрасться и что-нибудь вытворить. Некоторые ребята клялись, что они там курили, но я никогда не могла унюхать ничего подобного.

Мне нравилось там прятаться, потому что там было темно и тихо, как в склепе, особенно по сравнению с шумом основной комнаты, где сейчас настраивались трубы, стучали барабанные палочки, мальчики толкали друг друга, а девочки сплетничали и рассказывали истории. Кларнеты хранились в левом углу. Я открыла футляр, щелкнув замком, и стала там рыться, засовывая в рот язычок кларнета, чтобы смочить его, пока собирала инструмент. Я размышляла о банде из Миннеаполиса, крадущейся по Лилидейлу, когда голос из кладовки заставил меня вздрогнуть.

– Кэсси?

Я пискнула и подпрыгнула от неожиданности выше головы.

– Линн?

Она пряталась в слепой зоне между полками и потайной дверью. Увидев мою бывшую лучшую подругу, я заволновалась еще больше. Она выглядела ужасно – её лицо было пепельно-серым и всё в слезах. Когда мы с ней тусовались, то часто плакали вместе, но не так. Она выглядела испуганной. Мой живот скрутило ещё сильнее. Да у меня причёска не та, чтобы справляться сейчас с кризисом.

Она кивнула, и это меня ещё больше запутало. С чем она соглашалась? С тем, что была Линн?

– Что ты там делаешь? – спросила я, слыша отголоски грохота моего сердца. – Мы совсем скоро начнём играть.

Она нагнулась ко мне немного, все еще продолжая прятаться.

– Я не могу туда выйти.

Я оглянулась через плечо и посмотрела за дверь. Инструментальная комната находилась на одном уровне с верхним ярусом оркестровой комнаты, а это означало, что видеть её могли только барабанщики.

– Ты забыла свой инструмент?

Она покачала головой, как бы отвечая: «Нет, не в этом дело».

Я попыталась вспомнить, видела ли я её вообще сегодня. От следующей мысли у меня кровь застыла в жилах. Неужели Линн тоже изнасиловала банда из Миннеаполиса в эти выходные? Она подарила мне мою первую булавку «для подружек» ещё в четвертом классе. Мы никогда не ссорились из-за мальчиков. Когда ей понравился Ларри Уилкокс, я выбрала Эрика Эстрада. Она хотела Бо Дьюка? Мне было хорошо и с Люком. Мы поклялись быть друзьями навечно, вот только прошлой осенью она перестала звонить.

Мой голос звучал как наждачная бумага.

– Тебя кто-то обидел?

– У меня начались месячные.

Я моргнула.

– Только что?

– Да, видимо, – кивнула она.

Она шагнула на свет. На передней части ее коричневых вельветовых штанов было тёмное пятно. Оно могло бы сойти за тень, если не приглядываться, но когда Линн обернулась, я поняла, что просто так это не скрыть.

– И столько вот вышло сразу?

Она проигнорировала мой вопрос.

– Что же мне делать, Кэсси?

Я с трудом оторвала взгляд от пятна.

– Мы должны незаметно пробраться в кабинет медсестры. У неё есть всё нужное.

Мне никогда этим самым «нужным» не приходилось пользоваться. Вообще, при других обстоятельствах я бы завидовала, что у Линн раньше начались месячные. Но теперь она выглядела слишком испуганной, чтобы я чувствовала что-то кроме жалости.

– Я не могу выйти в таком виде! Все увидят.

Я снова оглянулась через плечо. В оркестровой комнате по-прежнему царил хаос.

– Может, и нет. Мистер Коннелли еще не пришёл.

Она снова начала тихо плакать.

Мне было больно на неё смотреть. Она была права. Все это увидят. А в таком городе, как Лилидейл, такие вещи не забываются. Я стянула свой красивый жакет цвета морской волны, который надевала только раз в девять дней, чтобы он не переставал быть особенным.

– Вот.

– Ты же так любишь эту куртку.

Моя улыбка удивила даже меня. Она запомнила.

– Всё нормально. Мама сошьёт мне другую. Завяжи на талии, и никто сзади ничего не увидит. А я пойду впереди.

Она подтянула куртку на талии и потерла щёки.

– Видно, что я плакала?

– Совсем чуть-чуть, – соврала я. Она выглядела так, словно её лицо ужалили пчелы-убийцы. – Но если ты отвернешься от всех и будешь смотреть на часы, как будто тебя действительно волнует время, то я готова поспорить, что никто не заметит.

– Спасибо.

Она схватила меня за руку, и для меня это было просто рождественским подарком – что я могу подарить кому-то чувство безопасности.

Вот только мы больше не были в безопасности.

Сержант Бауэр явно дал нам это понять.

Глава 6

«Малыш Джон» – один из четырёх баров Лилидейла. Только там был Пакмен, но папа не поэтому так его любил. Он ходил в этот бар ещё до того, как они установили эту игру. Думаю, просто некоторые места иногда нравятся людям больше, чем другие.

С «Малышом Джоном» мне было почти всё понятно. Это был маленький бар с особой атмосферой ― в тесной и прокуренной комнатке на стойке стояли бутылки со свиными ножками и маринованными яйцами, плавающими в мутной жидкости, а за ними – полки с янтарным, зелёным и прозрачным алкоголем. Вдоль одной стены тянулись доски для игры в дартс, с другой сверкал Пакмен, и хоть мужчины в баре всегда пялились на нас с Сефи, мы чувствовали себя частью чего-то тайного, когда заходили внутрь.

– А можно нам по четыре четвертака? – спросила я папу, моргая, чтобы привыкнуть к темной пещере бара после яркого майского дня. На заднем плане играл «Tupelo Honey».

Когда мы с Сефи вышли из автобуса, папа казался более раскованным, чем обычно. Не совсем счастливым, но как будто не таким уж погруженным в свои мысли и угрюмо неразговорчивым. Он сказал, что ему нужно съездить в город за сварочными материалами и мы с Сефи должны будем помочь погрузить их в трейлер. Я не хотела ехать. У меня была гора домашних заданий, а кроме того, предупреждение Бетти и ужасный симпозиум вывели меня из равновесия. Первый раз в жизни мне не очень-то хотелось ехать в город.

Но папа сказал, что у нас нет выбора.

Когда мы доехали до Лилидейла, он предложил зайти в «Малыша Джона», как будто только тогда подумал об этом.

– Сегодня жарко, – сказал он. – Будет здорово выпить чего-нибудь холодненького.

Я была совсем не против. Чаще всего, когда мы проезжали мимо «Малыша Джона», он покупал нам газировку – мне виноградную, Сефи клубничную – и в любом случае он редко оставался там достаточно долго, чтобы напиться, тем более средь бела дня и в общественном месте. Но когда мои глаза привыкли к темноте и я увидела в баре только двух человек – бармена, вытирающего стойку, и сержанта Бауэра, прислонившегося к стене с банкой пепси, я сразу всё поняла.

Это была совсем не случайность, что мы там оказались. Сержант Бауэр и мой отец что-то замышляли. От осознания этого у меня как будто запершило в горле. Папа подошёл к бару, поставил ногу на подставку и схватился за край стойки.

– Виски с содовой, – сказал он.

Я не узнала бармена. Он был старше большинства моих учителей, и лицо у него было как у бульдога. Он одним глазом следил за мной и Сефи, а другим – за напитком, который готовил для моего папы. Он мало налил виски, я заметила. Я была уверена, что папа рассердится, но он только ухмыльнулся, бросив пятерку на стойку.

– Дайте моим девочкам по газировке, – сказал он. – И сдачу выдайте четвертаками, чтобы они могли на них поиграть.

Папа схватил свой стакан и подошел к сержанту Бауэру, на котором не было униформы, но который держался при этом не менее величественно. «Он должен ловить тех, кто нападает на мальчиков, – подумала я, – а не в баре с моим отцом фигнёй всякой страдать».

– Мне клубничную, а моей сестре виноградную, пожалуйста, – сказала Сефи, возвращая моё внимание к бармену.

Он потянулся в холодильник, достал две влажные бутылки с содовой, одну сливовую, как тёмная ночь, а вторую ярко-красную, как мараска[5], и сорвал с них крышки открывашкой, лежавшей под стойкой. Я сглотнула подступающую слюну. Бармен поставил обе бутылки на стойку. Я шагнула вперед и потянулась за своей, уже почти ощущая сладкую виноградную воду, чувствуя, как она скользит по моему горлу и наполняет мой желудок.

Я уже почти взяла бутылку в руки, когда бармен обратился прямо ко мне.

– В бар нельзя детям, – проворчал он.

От этих слов жар мгновенно прилил к моему лицу, как от пощечины. Я взглянула на папу, но он уже наклонялся к сержанту Бауэру так близко, как будто вот-вот поцелует его в ухо. Я ждала, что кто-нибудь вышвырнет нас с Сефи из «Малыша Джона», с того самого момента, как мы впервые вошли внутрь. Это отчасти и было причиной восторга, вызываемого этим местом. Но я не хотела, чтобы этот момент наступил, и уж точно не была готова к тому, какой маленькой я в этот момент почувствую себя.

Бармен, казалось, старался не улыбаться, но вовсе не от хорошего настроения. Он знал, что ведет себя грубо, сначала открыв бутылки и уже потом сказав, что мы не можем их взять. Я не могла взять эту виноградную газировку, уж точно не после того, как он ударил меня своими словами. Это было бы попрошайничеством. Мы стояли лицом к лицу, он и я, и мы могли бы смотреть друг другу в глаза вечно, если бы Сефи не протянула руку и не схватила обе бутылки, быстро и осторожно, стараясь не задеть ничего на стойке.

– Простите, – сказала она бармену. – За сестру тоже прошу прощения.

Бармен сердито посмотрел на неё, но схватил папину пятидолларовую купюру и шлепнул на стойку четыре четвертака. Я без труда их забрала, но не стала смотреть ему в глаза. Сефи пихнула меня локтем, но это было не нужно. Я уже шла по направлению к углу, где стоял Пакмен, рядом с папой и сержантом Бауэром.

Мне всё ещё было странно видеть их вместе. Ещё год назад папа ненавидел полицию больше, чем вшей. Говорил, что они всего лишь правительственные собачонки, которые пытаются отнять у нас свободу. И вдруг он решил пригласить сержанта Бауэра на одну из своих вечеринок. Эта мысль встревожила маму, но он настоял на своём. Он напомнил ей, что они с Бауэром учились вместе, ещё в старших классах, и поэтому не было ничего такого в том, что они с недавних пор решили проводить время вместе. Бауэр сходил на эту вечеринку только прошлой осенью, но с тех пор они с папой, похоже, встречались по любому поводу.

– Я первая. – Голос Сефи вывел меня из задумчивости; она уже опускала в игру четвертак. Забавная музычка взбудоражила мою кровь. Я очень хорошо играла в Пакмена. У Сефи получалось фигово, но она не оставляла попыток.

Краем глаза я заметила, как папа возвращается к бару. У бармена уже была наготове новая порция виски, как и банка пива для Бауэра. Папа с хлопком положил на стойку купюру и схватил оба напитка. Я задумалась, сколько маминой зарплаты на это уходит.

Сефи всё продолжала пожирать точки Пакменом. Папа вернулся к Бауэру. От этих напитков они стали громче.

– …трахал её до тех пор… – сказал сержант Бауэр так тихо, что его не услышал бы никто, кроме моего папы или нас, играющих рядом в игру.

Мой папа хмыкнул.

Я нагнулась к игре, мечтая о том, чтобы на мне была броня.

– …всё эти грибы, – сказал мой папа, всё ещё посмеиваясь.

При этих словах я оживилась. Однажды он купил нам пиццу в «Малыше Джоне». Одну из таких замороженных и идеально круглых, которые бармен совал в мини-печь. Она была настолько вкусная, что я могла бы просто завернуться в неё. Я попыталась расслышать ещё что-нибудь, но теперь они оба вели себя тише.

Я думаю, они говорили о мальчике, который пострадал в прошлые выходные. До меня долетали слова вроде «изнасилован» и «каждые несколько лет, как чума».

Часть меня хотела спросить Бауэра, действительно ли на мальчика из Лилидейла напали, как сказала Бетти. И если всё это правда, знала ли я его. После симпозиума ребята только об этом и перешёптывались, но в тот момент у меня не было близкого друга, которого я могла бы спросить о нападении.

А потом настала моя очередь играть в Пакмена. Я почти заработала бесплатную игру в первом же раунде.

Глава 7

Никакой пиццы так и не было, только ещё алкоголь да ругательства.

У нас с Сефи закончились четвертаки, поэтому мы просто прятались в безопасной тени игровой машины и попивали газировку крохотными глотками, чтобы ее хватило надолго.

«Не все мужчины похожи на моего отца, сержанта Бауэра и тех, из банды Миннеаполиса, – подумала я. – Есть и хорошие».

Я это знала из-за Габриэля.

Габриэль Уэллстон.

Я начала планировать с ним будущее с прошлого декабря.

Тогда я уже знала, кто такой Габриэль, конечно. Он был на год старше меня и такой красивый, как с обложки журналов. Уровень Рики Шродера. Его отец был стоматологом, а мама работала на ресепшене в клинике отца. Он ездил со мной в автобусе, и только он один не смеялся над моими самодельными джинсами без бренда – вообще безо всякого бренда, даже не Lee. (Мама мне вышила на заднем кармане улыбающееся солнышко, что уж тут скрывать.) Я бы на него запала чисто из-за этого проявления человеческого приличия, но затем наступил день декабря, когда поехала на автобусе без Сефи, потому что она осталась дома с кишечной инфекцией. Из-за этого рядом со мной было пустое место, которое сразу же занял Габриэль.

Сидел со мной в самый первый раз.

Моё сердце забилось чаще. Я рассматривала узоры льдинок на окне автобуса, думая о том, что Роршах мог бы сэкономить кучу чернил, если бы переехал в Миннесоту. Однако все эти мысли рухнули на землю, как только бедро Габриэля коснулось моего. Там было полно других мест, которые он мог бы занять. Это было событием всей моей жизни. Он был так близко, что я чувствовала запах химически-сладкого кондиционера для белья, которым пользовалась его мама. Моё сердце сдавливалось от того, что я была к нему так близко. А люди на нас пялились? А он пригласит меня на свидание? А у него уже подготовлено признание в любви?

Не-а.

– Вот, держи варежки. – Он смотрел прямо вперёд, когда кинул их мне. Его голос был ровным и слишком быстрым.

Мои щеки полыхнули лесным пожаром. Я вынула руки из подмышек, куда их приходилось засовывать каждую поездку на автобусе с тех пор, как температура упала ниже эскимосской. Я почти уверена, что видела пингвинов в парках, сгрудившихся вокруг горящей бочки на пути из города. Воздух был таким холодным, что его было видно, такой голубовато-серый туман, и если вдыхать слишком быстро, то замерзают ноздри. У меня были варежки, конечно же были, но я предпочитала фруктовый лёд, в который превращались мои пальцы, тому самодельному вязаному убийству, которое мама переделала из свитеров ручной работы. (Вообще, это безумие хоть когда-нибудь кончится?)

У Габриэля виднелась его собственная пара перчаток – кожа, из-под запястий выглядывал тёплый на вид флис. Те, что он мне предлагал, были такого же фасона, но поношенные. Они выглядели такими тёплыми, как горячие подушечки для рук, а автобус был таким ледяным, что я был уверена: кто-то оставил дверь в ад открытой. Но я, разумеется, не могла их принять. Я выдернула из кармана свои потёртые рукавицы из старого свитера.

– У меня есть перчатки.

Его брови изогнулись.

– Я так маме и сказал.

Мой румянец стал настолько ядерным, что было удивительно, как автобус не взорвался в огне, прежде чем взмыть на Луну, подпитываемый исключительно моим стыдом. Габриэль и его мама говорили обо мне. Я уверена, они обсуждали, как мы бедны; что у моей зимней куртки есть проклеенная дыра на спине, из которой высовываются белые перья, как лопнувший попкорн, если я слишком быстро сажусь; что у нас с Сефи одинаковые причёски – длинные с челкой – с тех пор, как мне было три, а ей пять, потому что это единственная причёска, которую умеет стричь мама. Какая же фигня, готова поспорить, что у него в кармане была пара перчаток и для Сефи. Божечки. Может ли человек умереть от смущения? Потому что если так, то я первая в очереди.

Габриэль продолжал говорить, глядя прямо перед собой, и только тогда я заметила, что он не Рики Шродер. Он был симпатичнее. Твою за ногу, вблизи он был Риком Спрингфилдом.

– Но мама сказала, что ты окажешь мне огромную услугу, если возьмешь их. Что если ты их не возьмёшь, то мне придется тащить их в пожертвования для армии, потому что нам их негде дома хранить, и что мне самому придется ехать туда на велосипеде. На холоде.

Было видно, что он врёт, чтобы я могла сохранить лицо. Господи. Ему было всего тринадцать лет. Откуда ему быть таким изощрённым? Но мне был дан шанс быстро расправиться с этой ситуацией.

– Спасибо.

Я схватила перчатки и сунула их в карман куртки. Это было тяжело, учитывая, что мои руки распухли от холода, но я не могла надеть удобную варежку, не тогда. Мне нужно было подождать хотя бы день, пока мое лицо перестанет пылать.

Как только перчатки скрылись из виду, а я захотела раствориться в кресле (таков же протокол светской беседы после того, как твоя жизнь закончилась?), Габриэль сотворил невозможное. Он выдал мне секретную улыбку «родители такие глупые, но мы-то крутые». Я не знаю, как он такое проделал, но эта улыбка заставила обрадоваться, что я разрешила ему сделать мне одолжение.

Какая чушь.

Тогда-то он дёрнул себя за воротник пальто в стиле Родни Дэнджерфилда, и я впервые заметила ожерелье, которое изменит мою жизнь.

– Оно новое? – показала я на него пальцем.

Он улыбнулся и просунул большой палец под цепочку, чтобы протянуть амулет. Это был крошечный золотой бумажный самолетик.

– Да. Мама подарила мне на Рождество. Я стану пилотом.

– Он такой красивый, – вздохнула я. Моя рука потянулась к моей шее. Я помассировала знакомую теплоту-верёвку своего шрама. Мне было интересно, скроет ли ожерелье мое уродство, но, клянусь, это была лишь мимолетная мысль. Я бы никогда это и не вспомнила, если бы не то, что случилось потом.

– Он на тебе тоже будет хорошо смотреться, – сказал Габриэль.

И вот тогда я впервые на законных основаниях представила его своим парнем.

Поверьте, я всё понимаю. Пит из секонд-хенда (угадайте, как я заслужила такое прозвище) встречается с самым популярным парнем в Лилидейле? У меня не было шансов, это было до такой степени нелепо и невероятно, что я, скорее, пройду голой по тундре, прежде чем признаюсь в этом кому-нибудь, даже тёте Джин. Но в его доброте было что-то такое, что пронзило мое сердце, и разве это не любовь? Это стало бы сказкой про Золушку, только вместо принца, принёсшего туфельку, Габриэль предложит мне ожерелье, которое идеально скроет мой шрам. Когда он пойдет учиться на пилота, я пойду с ним. Мы будем уже достаточно взрослыми. И мы построим вместе совершенно новую жизнь, нормальную.

С той самой поездки я постоянно носила в своём кармане любовь к нему. Мне надо было тут же вручить её ему в обмен на перчатки, но шипы моего стыда были слишком острыми. К тому времени, как они отступили, было бы глупо поднимать эту тему. А потом всё растворилось, и мне оставалось только ждать удачи – какой-то ситуации, когда мы бы с ним тусовались и стреляли друг в друга любовными дротиками.

Когда она наступит, я шутливо скажу:

– Эй, помнишь, когда ты думал, что мне нужны перчатки?

– Да, – засмеётся он. – С тех пор я хочу подарить тебе своё ожерелье с бумажным самолётиком.

И с этого момента наши отношения расцветут.

Каждый день я искала эту удачу.

Может, завтра?

– Пора идти, – наконец сказал папа. Его лицо блестело. У нас с Сефи уже давно не было ни содовой, ни четвертаков, а в животах урчало. Мы сидели у двери, надеясь, что папа поймёт намёк и уйдёт, но он не отвлекался от интересного разговора с Бауэром. Мы вышли за ним на улицу.

– Держи своих друзей близко, а врагов ещё ближе, – сказал папа, когда мы наконец-то залезли в фургон, в его голосе отчётливо звучала бравада.

Вот только я-то видела, что он был напуган.

Мама вряд ли обрадуется, что мы так поздно приедем домой, когда завтра в школу, а папа за рулём пьяный, но дело было не в этом. Нет, он выглядел так, словно был просто вне себя от страха, и это меня встревожило.

Сефи было еще хуже, должно быть. Это единственное объяснение, почему она нарушила правило не разговаривать с отцом, когда он пьян.

– Ты в порядке, папочка?

Она его так практически не называла. Я думала, что он уже не ответит, но он всё же решился, его голос был похож на шум ветра.

– Настолько в порядке, насколько может быть человек в маленьком городке, где нет ничего страшного.

Я задумалась над тем, что он имел в виду. Они с Бауэром так о многом говорили. Ну, я спрашивать не собиралась, особенно когда папа был в таком настроении. Я выглянула в окно, рука коснулась стекла. Я представила, как блеск городских огней соединяется с моими пальцами и что я могу управлять ими, как дирижёр оркестром. Мы так и не взяли сварочные материалы.

Когда ни Сефи, ни я не задали последующего вопроса, папа хмыкнул.

– Бауэр сказал, что они осваивают участок у озера рядом с нашим домом и для этого прокладывают новые линии электропередач. Там будут всякие раскопки и стройки. Наши налоги взлетят выше крыши.

Я кивнула. Всё встало на место. Папа боялся, что нам не хватит денег. Поэтому он так весь трясся.

Вот только это не объясняло, почему я внезапно почувствовала себя такой загнанной.

Глава 8

– Томатный суп. Мерзость.

Я потрясла головой. Хизер Коул будет жаловаться даже на то, что выиграла в лотерею. Меня томатный суп меня вполне устраивал, тем более что его подавали с жареным тостом с сыром и яблочным пирогом. Я бы многое за это отдала. Обеденная карта стоила 8,50 $, восемьдесят пять центов за обед, и я купила её на свои накопленные деньги. Я ела горячий обед только когда были мои любимые блюда. В остальное время я приносила коричневый пакет, который пах как старое яблоко независимо от того, что было в нём лежало.

– Я съем твой томатный суп, если ты не хочешь.

Хизер повернулась, чтобы уставиться на меня. Я не приняла это на свой счет. Я знала её ещё с детского сада. Она часто так делала.

– Я не говорила, что не хочу его.

Я оглянула столовую, чтобы найти место. В воздухе витал звон металлических вилок на пластиковых подносах, шум от резкого смеха и громких разговоров. Из-за того, что занятия почти закончились, учителя не висели над нами и не прогнали после официальных двадцати минут на обед.

Это означало, что я не со стопроцентной гарантией найду себе место.

Единственное свободное место было рядом с Иви, которая тоже училась в моём классе с детского сада. Левый глаз у нее был карий, цвета какашек. Если бы вы увидели камень такого цвета, то однозначно пнули бы его ногой. Второй её глаз был зелёный, цвета морской стекляшки. Шрам на моей шее и её глаза по идее должны были нас свести, но не свели. Если бы мы тусовались вместе, то наша странность потеряла бы свой шарм. Одна чудачка = необычно; две чудачки = странно.

Иви поймала мой взгляд. Она не улыбнулась, просто указала глазами на свободное место, показывая, что я могу туда сесть, если хочу. За это она мне и нравилась. Мы обе знали, что к чему. И не притворялись, что будем друзьями.

– Привет, – сказала я, усаживаясь.

– Привет, – ответила она, держа в одной руке маркер, а в другой – тост с сыром.

Вблизи её лицо казалось лисьим. Но это быстро отступало на второй план: её разноцветные глаза затмевали всё остальное. У неё были острый нос и маленькие острые зубы, и я это точно запомнила.

– Над чем ты работаешь?

Она срезала кончик сэндвича своими зубами-лезвиями, положила его и подняла лист бумаги, на котором рисовала. Мы сидели за столом неудачников – с детьми, от которых пахло фермой, толстыми детьми, цирковыми уродцами вроде нас с Иви, некоторыми новичками, и никто из нас не разговаривал. Конечно, здесь мне некому было признаться в своей любви к Габриэлю.

Я сосредоточилась на нарисованной от руки листовке Иви, читая ее вслух.

– Игровое время, каждую субботу с одиннадцати до двух, парк Ван-дер-Куин. – Она раскрасила буквы-пузыри и нарисовала двух качающихся девочек. Я поморщилась. Это было так по-детски. – Ты устраиваешь игровые встречи?

Она закатила глаза и положила листовку обратно на стол, рисуя голубые ленты в волосах девочек.

– А ты разве не слышала?

Если и есть вопрос, от которого человек может ощетиниться ещё больше, я такого не слышала. Кроме того, люди больше не шептались о том, что в выходные напали на мальчика. Они уже кричали об этом. За сегодняшнее утро я, кажется, стала свидетельницей всех возможных слухов, какие только можно было придумать, и уже не только о бандах и пришельцах. Теперь ещё и вампиры. В некоторых версиях этой истории мальчика пытали, заставляли пить кровь своих похитителей, а потом идти домой голым. Вот только никто к своим рассказам не добавлял имён. Так на кого же напали?

Я уже почти решила, что ни на кого, что это была всего лишь такая собака из сплетен, которая бегала по Лилидейлу и кусала всех людей на своём пути, прежде чем исчезнуть.

Я оторвала кусочек тоста и окунула его в суп. Засунув его в рот, я смаковала сливочный сыр, смешанный с солёным супом. Я поискала взглядом Габриэля и нашла его на другом конце комнаты, за главным столом. Ну конечно. Он мог бы стать королём этой столовой. Он был самым красивым, самым милым, самым взрослым. У него были злые и высокомерные друзья, но не он. Отсюда мне не было видно ожерелья с бумажным самолётиком, но я была уверена, что он его носит.

Он неожиданно посмотрел в мою сторону, и улыбка осветила его ямочки. Моё сердце бешено заколотилось, глаза раскрылись, а щёки запылали. Он искал меня в тот же момент, что и я его? Я что, жевала с открытым ртом?

– Детей забирают.

Я посмотрела на Иви. Я и забыла, что она что-то говорила.

– Что?

Она постучала пальцем по листовке. Даже ногти у неё были острые.

– Кто-то нападает на детей. В городе ещё есть какой-то вуайерист. Мне кажется, что это один и тот же человек. Но я не позволю им украсть своё детство, поэтому я создам место для игр, безопасное и открытое, где мы все сможем собраться вместе.

Но я не позволю им украсть своё детство. Да бога ради, кто так говорит? Неудивительно, что мы сидели за столом с лузерами. Я кивнула головой в сторону флаера Иви.

– Удачи тебе с этим.

Она пожала плечами и вернулась к своему рисунку. Что-то в её поведении заставляло меня нервничать. Она была такой… уверенной. Все остальные обменивались слухами, но Иви, похоже, что-то знала. Мне не нравился колючий холод, который пробежал по моей коже.

– А ты на что уставился? – спросила я новенького, которого застала за разглядыванием моего шрама на шее. На вид ему было не больше десяти, может, одиннадцать, но коротышка.

– Да ни на что, – сказал он, снова опуская взгляд на свой поднос.

Я нахмурилась.

– Он только что сюда переехал, – сказала Иви, не отрывая взгляда от своего рисунка. Она говорила так, словно была его гидом. – Его зовут Фрэнк, и в следующем году он будет учиться в шестом классе, но сейчас никто не знает, что с ним делать. Его родители хотели, чтобы он походил в последние дни в школу, чтобы познакомиться со всеми до лета.

Я покосилась на него. Он изучал свою еду так, словно в ней хранились все ответы. Ну что ж, не было никакого смысла знакомиться с ним, когда до конца школы оставалось всего три дня. У меня были более насущные проблемы. Например, Иви даже не притронулась к своему яблочному пирогу. Я подумывала спросить её, будет ли она его есть – она захапала себе один из крайних кусочков, а на них было больше сахарной пудры, – но мне не хотелось снова начинать разговор. Похлопывание по моему плечу заставило меня и вовсе забыть о пироге.

– Возьми свой пиджак, – там стояла Линн, а за ней была Хайди.

Я забрала пиджак, с облегчением отметив, что он выглядел чистым.

– У меня будет вечеринка на день рождения. – Линн протянула мне розовый конверт. – Вот твоё приглашение.

Моё сердце сделало осторожный счастливый прыжок, когда она вложила в мою руку конверт. Он пах, как спрей после ванны от Джин Нейт и был украшен наклейками из жвачек. Я боялась взглянуть на него, опасаясь, что на нём будет нацарапано «Собачка Кэсси-Лесси» или какое-нибудь менее приятное моё прозвище. Но на нём не было никакого имени, вообще ничего. Она не собиралась приглашать меня, по крайней мере, до вчерашнего события в оркестровой.

Я проглотила комок еды, который жевала, но мои слова всё равно звучали нечётко.

– Когда она будет?

Разумеется, я знала, когда у Линн день рождения. За неделю до моего, и мы их отмечали вместе каждый год с детского сада. Одним летом наши родители даже устроили общую вечеринку.

– В это воскресенье. В приглашении написано. – Она улыбнулась, но коротко и натянуто.

– Спасибо.

Она кивнула и развернулась. Её джинсы были из Guess. Я вздохнула.

– Я думала, что вы больше не общаетесь.

Я снова обернулась к Иви. Она всё ещё рисовала. Маленький город – все всё знают. Только неужели это грусть в её голосе? Внезапно я почувствовала себя ужасно, держа в руке приглашение на вечеринку, на которую её не звали. Я сунула конверт в мой задний карман.

– Наверное, я не пойду.

Иви пододвинула свой поднос ближе ко мне.

– Можешь съесть мой пирог, если хочешь.

Я потянулась за ним, сглатывая слюну.

– Но будь осторожна, если всё же пойдёшь на вечеринку, – сказала Иви. – Не оставайся одна. Когда детей забирают, то это не навсегда. Они возвращаются. И они уже не такие, какими были прежде.

Мой живот от этого сильно скрутило.

– В каком смысле?

Она указала через всю столовую на Марка Крэбли. Все называли его «Краб» из-за его фамилии, к тому же он всё время молчал. Его отец ездил на огромном грузовом пикапе, перевозил вещи людей при переезде. Он редко бывал дома, поэтому Краба и его братьев в основном воспитывала их мама. Их дом в буквальном смысле стоял не на той стороне дороги, и я не из тех людей, которые говорят «в буквальном смысле», когда они имеют в виду «по большому счёту». Крэбли жили по другую сторону железнодорожных путей, там, где лужайки у людей были грязнее травы на обочинах, а за облупившимися заборами расхаживали громкоголосые собаки.

Местные жители называли это место «Впадина».

Все ребята из Впадины ездили на моём автобусе, поэтому я хорошо их знала.

Краб принял свою буйную среду обитания слишком близко к сердцу, а это означало, что он сидел перед кабинетом директора почти каждый день.

– Это на Краба напали в прошлые выходные?

Она кивнула.

– Моя мама работала всю ночь в больнице и была там, когда привезли Краба. Это случилось в воскресенье. Вот почему ввели комендантский час.

Томатный суп свернулся у меня в горле. Это уже не было похоже на нелепую сплетню Бетти или неугомонную собаку. Мама Иви видела это. В другом конце переполненной столовки Краб держал голову Рики Тинка в захвате, а Уэйн Джонсон смотрел на них. Поскольку все трое были друзьями, для взрослого это могло показаться мальчишеской забавой. Но если ты рос вместе с Крабом, то знал, что так Краб мог себя вести только в плохом настроении.

– И он уже вернулся в школу?

Иви прикусила нижнюю губу, её острые зубы казались поразительно белыми на фоне тёмно-розовой кожи.

– Ага. На следующий же день. Вчера.

Столовая погрузилась в тень, когда облако закрыло солнце. По прогнозам, сегодня должно быть двадцать четыре градуса, но весна ещё не успела прогнать холод из всех тёмных уголков.

– Так на Краба напала эта банда из города?

Иви закатила глаза.

– Я же сказала, что это, наверное, тот самый вуайерист его похитил. Все его называют «Растлитель Честер». Мама сказала, что Крабу пришлось провести всю ночь в больнице. Сказала, что ему нужно было носить подгузники.

Тысяча муравьёв с иголками вместо ног переползли через мои лодыжки и начали маршировать к голове.

– Я больше не хочу об этом говорить, – прошептала я, чувствуя, как мой обед начинает брыкаться в животе. – Я просто хочу то ожерелье с самолётиком.

– Что?

Я покачала головой, схватила свой поднос и пошла к кухне. Я боролась с желанием обернуться и посмотреть, не отбрасывает ли Иви тень в форме лисы.

В конце школы, где находился класс по деревообработке, был женский туалет. Им никогда не пользовались. После того как я оставила свой поднос, я направилась прямо туда, потому что хотела побыть одна. Внутри были три пустые кабинки. Я выбрала самую дальнюю от двери. Я залезла на крышку унитаза, обхватив колени так, чтобы мои ноги не касались земли. Если я не выйду отсюда в ближайшее время, то опоздаю на алгебру, но мне нужна была передышка.

Может, прошлым вечером папа испугался не из-за денег.

Может, он узнал подробности о нападении на Краба.

Я услышала, как кто-то зашёл в туалет.

– …лучше для школы, – сказала женщина. Было похоже на миссис Пуглизи, учительницу по домоводству. Моё сердце рухнуло в пятки. Находиться в туалете с учителями было просто ужасно. Это же кошмар – слышать, как они издают все эти человеческие звуки.

Включился кран в раковине. Может, они просто хотели помыть руки. Я заглянула под дверцу и увидела две пары ног. Тогда я поняла, что если они сделают то же самое, то решат, что они здесь одни, потому что я всё ещё сидела с поднятыми коленями, хотя ноги уже начали дрожать от усилий.

– Мистер Коннелли хороший учитель, вот что лучше для школы, – ответила другая женщина. Я была уверена, что это миссис Яновски, директриса, и теперь, раз они начали говорить про учителей, я ни за что не дам о себе знать.

– Даже если он и есть тот самый вуайерист?

У меня во рту стало сухо. Мистер Коннелли?

– Он не вуайерист, Кэрол, – сказала миссис Яновски. – Готова поклясться своей карьерой.

– Именно это ты и делаешь, – ответила миссис Пуглизи. – Ты же знаешь, что он голубой.

– Кэрол!

Я почти почувствовала через металлическую дверь, как она на это пожала плечами.

– Я не говорю ничего нового. Взрослый мужчина всё ещё живёт со своими родителями. У его мамы на прошлой неделе был инфаркт. Ты об этом слышала? Это объясняет, почему он больше не может контролировать свои наклонности. Такой стресс сводит людей с ума.

Каблуки зацокали до кабинки рядом с моей, затем послышалось шорох разматываемой туалетной бумаги, а затем звук высмаркивания. Миссис Яновски никак не отреагировала на шоу миссис Пуглизи, но ту это совсем не остановило.

– Мальчик, на которого напали, теперь тоже может стать голубым. Ты об этом не думала?

Это вызвало во мне трепет ужаса. Такие вещи вообще могут быть заразными?

– Что ты от меня хочешь? – спросила миссис Яновски откуда-то рядом с раковинами. – Чтобы я выгнала мальчика из школы за то, что на него напали?

Миссис Пуглизи вышла из кабинки рядом с моей, тихое бульк сообщило мне о том, что она выбросила использованную бумажку.

– Ну это уже глупости, – сказала она. – Я лишь говорю о том, что ты должна быть готова. Ты услышишь то же самое от родителей.

Миссис Яновски вздохнула. Я не услышала её ответ, потому что они зацокали из туалета до того, как она заговорила.

Миссис Пуглизи не стала мыть руки после того, как высморкалась.

Я опустила ноги и растёрла затёкшие пальцы. Я собралась с духом и выглянула из туалета, посмотрев в обе стороны.

Всё чисто.

Вот только я уже не верила, что в Лилидейле когда-нибудь снова будет чисто.

Глава 9

Воздух, льющийся в окна школьного автобуса, пах свежевыжатым лаймом, и, несмотря на дурацкий день, я была полна будоражащей надежды. Лето близко. Я рассказывала Сефи о том, что подслушала в туалете, но без особого энтузиазма.

– Тебе надо было за ними проследить.

Она забила наше обычное место, новое обычное место через проход от Габриэля, то самое, на которое я убедила ее пересесть после инцидента с перчатками, но он ещё не пришёл. Школьные автобусы Лилидейла первыми забирали старшеклассников, что, по-моему, было нелогично, но наверное, они считали, что старшие дети могут справиться с долгой поездкой лучше, чем малыши.

Забрав старшеклассников, автобусы ехали в комбинированную начальную и среднюю школу, чтобы загрузить нас малолеток, прежде чем маршрут начинался официально. Первыми высаживались ребята из города, за ними – из Впадины, жившие на краю Лилидейла, а самыми последними – ребята из деревни. Утром этот маршрут шёл наоборот. Это означало, что мы с Сефи садились первыми – солнце едва вставало на горизонте – и выходили последними.

Крохотным бонусом к этому дерьмовому раскладу было то, что когда Габриэль ездил на автобусе, я могла смотреть, как он садиться и выходит. Иногда днём мама ждала его на крыльце их чистого и просторного дома, дорожку к дому с обеих сторон украшали маленькие кустики, которые выглядели как зелёный пушистый ковёр. Она всегда выглядела счастливой, когда видела его. Я задумалась, что бы она подумала обо мне.

От этой мысли я задрожала и резко вернулась в реальность.

– Ну да, ага, конечно, так бы я и проследила, – сказала я Сефи. – Я даже и не пыталась.

Краб с важным видом прошествовал по проходу, его локоть, возможно случайно, задел моё плечо. Я внимательно изучала его спину, ища какие-то признаки того, что на него напали. Он всё ещё казался агрессивнее обычного, но на этом всё. Я потёрла больное место, которое он задел, гадая, знала ли Сефи, что именно о нём говорила Бетти. Краб всегда ездил с нами на автобусе. Софи знала его так же хорошо, как и я, может, даже лучше. А ещё лучший друг Краба, Уэйн Джонсон, запал на Сефи, и она вроде бы отвечала ему взаимностью. Он был на год младше её и даже беднее нас, но Сефи нравилось внимание. Может быть, Уэйн о чём-то ей сказал.

– Ты слышала о том, что случилось к Крабом? – тихо спросила я.

Софи пожала плечами и надулась ещё сильнее. Это был знак того, что у нее есть дела поважнее меня.

– Да господи боже, Сеф, в чём проблема?

Автобус резко отъехал от тротуара. Габриэля не было.

Карл, наш водитель автобуса, казалось, проверял всех мальчиков – возможно, искал Габриэля, как и я. Сефи так долго не отвечала, что я уж подумала, что она меня не услышала. Наконец она повернулась ко мне.

– Я заваливаю химию.

Я дёрнулась, как от укуса змеи.

– Папе это не понравится.

Он ненавидел любое внимание, обращённое на нас или наш дом.

– Я знаю. – Она угрюмо уставилась на свои руки.

Моё сердце опускалось всё ниже и ниже. Папа у нас всегда боролся за равенство. Так что если он разозлится на неё, то жизнь всех превратится в несчастье.

– Как ты могла?

Она пожала плечами и пнула старую сумку, стоявшую у ее ног.

– Это всё равно дурацкий предмет.

У неё задрожал подбородок. Ситуация становилась всё хуже и хуже. Сефи сделала себя невидимкой – застенчивая студентка, учащаяся в основном на тройки, которая хорошо играла в волейбол и никогда не выходила за рамки дозволенного. Но если она сейчас заплачет, то ей конец. Слёзы гарантировали ей ужасное прозвище, как только придурки вокруг нас смогут придумать что-нибудь, что рифмуется «плаксой».

Автобус отъехал от школы. Я продолжала массировать место, которое задел Краб, когда мне кое-то пришло в голову.

– Стоп, ты сказала, что заваливаешь. Это значит, что ты пока ещё не завалила, да? Хочешь, я помогу тебе всё выучить?

Сефи наклонилась вперёд, чтобы вытащить конверт из своей сумки.

– Можешь попытаться, но это ничего не изменит. Мне всё ещё нужно, чтобы мама и папа подписали это письмо, в котором говорится, что у меня есть два дня, чтобы исправить двойку, или мне грозит летняя школа.

– Глупая Сефи, это изменит всё. Если мы будем усердно заниматься сегодня и завтра, то ты нормально сдашь экзамен. Следовательно, никакой летней школы, а отсюда вытекает, что папа не разозлится. Ты же знаешь, что ему всегда больше нравится, когда мы придумываем план, а не просто приносим ему плохие новости.

Я видела, как вращаются колёсики в её голове.

– Ты думаешь, я смогу выучить всю химию за две ночи?

– А ты вообще ничего не знаешь? – простонала я.

– Это трудный предмет! И миссис Татар хуже всех. Вот увидишь, когда пойдёшь в старшую школу.

Я в этом сомневалась. И, кроме того, мама всегда говорила, что плохой учитель – это окно, а не стена. Я открыла рот, чтобы возразить, но не успела даже пикнуть, как весь воздух в автобусе взорвался.

– Зелёный Гоблин!

Я не знаю, кто это крикнул, но реакция была мгновенной. Все на моей стороне автобуса резко вдохнули и приклеились к окнам в поисках зелёного «Шевроле Импала». Те, кто сидел через проход, кричали нам, чтобы мы подтвердили наличие Гоблина. Он носил это прозвище уже целую вечность, возможно, ещё со средней школы. Он учился в Лилидейле, окончил школу примерно в то же время, что и папа.

У Гоблина было суровое лицо, сплошь угловатое и заросшее щетиной, губы такие тонкие, что рот казался просто разрезом, и чёрные фарфоровые кукольные глаза. Он выглядел так, словно от него за версту несло дряхлостью, хотя на вид ему было не больше сорока. В основном он держался особняком, но излучал ту самую жуткую частоту, которую улавливали детские радары. Это было жёсткое и немедленное правило, чтобы все кричали «Зелёный Гоблин» и задерживали дыхание в тех случаях, когда его машина проезжала мимо нашего неуклюжего автобуса, что было чаще, чем вы могли бы подумать, потому что он жил в конце автобусного маршрута, чуть дальше от нас с Сефи. Нам также полагалось задерживать дыхание, когда мы сталкивались с ним на людях, но поскольку он был нашим соседом, мы с Сефи иногда забывали об этом правиле. Особенно в это время года – мы часто видели его, когда ездили на велосипеде, чтобы проверить участок с дикой земляникой. Она росла прямо у дороги на его стороне канавы, но мы обе слишком трусили, чтобы подбежать и схватить её, хотя она рано плодоносила и сияла на солнце, как рубины.

– Ложная тревога. Это не Гоблин! – крикнула я, и воздух со свистом вырвался из наших ртов так громко, что это походило на несчастный случай на фабрике воздушных шаров. Возбуждение от возможного появления Гоблина на последней неделе занятий в школе взбодрило нас всех, и Карл оставил попытки угомонить нас, хотя его опущенные глаза всё ещё изучали мальчиков. Сефи забыла про химию, мы все просто смеялись и болтали о лете, и я чувствовала себя прекрасно, пока Карл не подъехал к нашей подъездной дорожке и мы с Сефи последними не покинули автобус.

Мы шагнули в облако дорожной пыли, смахивая её с глаз. Мы смеялись и толкали друг друга локтями, но всё это хорошее настроение свалилось с нас, как тяжёлое пальто, когда мы увидели, что нас ждет. Не знаю, как у Сефи, но мой пульс участился, потому что там стоял папа, и на его лице играла буря. Его верхняя губа была оттянута назад в усмешке, которая говорила нам о том, что он в плохом расположении духа и что мы с радостью можем к нему присоединиться.

Глава 10

Он стоял, скрестив руки на груди, пока автобус отъезжал, и я забыла всё о том, что сказала мне Иви, о том, что я подслушала в ванной, о Крабе, о Гоблине, о Линн, у которой раньше меня начались месячные, даже об ожерелье Габриэля, потому что взгляд отца был направлен на нас, как боевой снаряд. Наверное, ему позвонили из школы на тот случай, если Сефи «потеряет» письмо по дороге домой. Некоторые дети так делали. Не мы. Нас учили никогда не врать родителям.

Полоска пота скатилась по моей спине и впиталась в спортивный бюстгальтер. Стрекотали цикады, а воздух казался пыльно-пурпурным от сирени, взметавшей вверх свою пыльцу, словно танцовщица – пышную нижнюю юбку. Я облизнула губы и почувствовала вкус соли.

Папа и Сефи смотрели друг на друга сверху вниз, как снайперы, вот только она уже начала опускать голову. Когда папа был так взбешен, его зеленые глаза вращались в глазницах, сверкая драконьим гневом. Мне хотелось спрятаться за спину Сефи, но это было бы ужасной трусостью.

– Привет, пап, – сказала я, пытаясь нарушить повисшее напряжение. – Какие у нас сегодня задания?

Он меня проигнорировал, и это довело Сефи. Она уже и так вся напряглась, но его гробовая тишина заставила её заплакать.

– Прости, пап, но я заваливаю химию, – шмыгнула она носом. – Возможно, мне придётся ходить в летнюю школу.

Я схватила её за руку.

– Возможно. Это не точно. Я уже сказала, что помогу ей заниматься. Если она хорошо сдаст экзамен, то ей поставят хорошую оценку, и тогда никто не будет сюда приходить и проверять, как она занимается.

Я говорила слишком быстро. Папа всё ещё не смотрел на меня. И он так и не заговорил, но это было в десять раз хуже, чем если бы он кричал.

После того, как он целую минуту смотрел на Сефи так, будто она была грязью на его ботинке, папа резко развернулся и зашагал по подъездной дорожке к дому.

– Пап? – крикнула я.

Плач Сефи превратился в завывания.

– Всё не так плохо, – успокаивала её я. – Давай подождём, пока он уйдёт, а потом посмотрим, дома ли мама.

Мама почти всегда могла вытащить папу из такого состояния. Иногда мне казалось, что это её главная работа на этой планете, не считая оплаты счетов. Папа свернул с подъездной дорожки, прошел через сад и зашёл в дом, громко хлопнув дверью. Мои плечи облегченно опустились. Дом был самым подходящим местом для него в таком настроении. Тогда он не будет на солнце, и если он выпьет, то сразу успокоится.

Я не боялась, что он выпорет Сефи или что-то в этом роде. Он никогда не бил нас и очень этим гордился. Третий муж его матери был жестоким человеком. Он бил папу за любое нарушение, а иногда – и просто, чтобы повеселиться, как говорил папа. Это продолжалось до тех пор, пока папа не стал достаточно большим, чтобы дать отпор. На этом месте истории папа лукаво делал паузу.

«Со мной не стоит связываться», – говорил он, скривив губы.

Но были вещи и похуже ударов.

Мы поднялись на небольшой холм между главной дорогой и домом. Фургон «Фольксваген» был припаркован перед летней кухней, а это значило, что мама уже дома. Я глубоко вздохнула.

– Не переживай, Сефи! Мама даст ему выпить, и мы всё обсудим.

Мы побежали к дому, от нас разлетался пух одуванчика. Змейка, моя трёхцветная кошка, подбежала, чтобы я её погладила, но у меня не было времени. Мы промчались через крыльцо, бросили сумки на стол в гостиной и нашли маму с папой на кухне – конечно же, папа держал высокий бокал без льда.

Когда мы вошли, мама зажмурилась, но потом одарила нас улыбкой. Я была поражена тем, как хорошо они смотрелись, даже когда у мамы было такое взволнованное лицо, а у папы – злое.

– Как дела в школе? – спросила она.

Я постаралась выпрямиться и как можно шире расправить плечи.

– Сефи заваливает химию, но я помогу ей всё выучить, она сдаст экзамен, и всё будет хорошо.

Мама не сводила глаз с Сефи, хотя её слова явно были обращены к папе.

– Я согласна.

Папа проглотил целый стакан бесцветной жидкости и протянул его маме, которая без слов снова налила туда водку с водой напополам.

Когда он схватился за свой второй стакан, то наконец заговорил:

– Сефи, ты же знаешь, как важна школа.

Я уверена, что не я одна в этой комнате сразу же расслабилась. Сефи перестала плакать, а из маминых глаз исчезла настороженность. По первым словам папы после долгого молчания всегда можно было догадаться, каковы правила его новой игры. Иногда он становился мрачным или жутким. Но на этот раз он говорил нормальные вещи. Я, мама и Сефи поспешили поддержать эту мысль.

– Да, – сказала мама. – Это самое важное в твоём возрасте.

– Я знаю, – Сефи, с готовностью согласилась, вытирая глаза, – я совершила ошибку. Миссис Татар просто невозможна, но я должна была ходить на дополнительные занятия.

– Ты согласен, что мне надо ей помочь, да, папа? – Я чуть не захлебнулась в собственной желчи, вынужденная присоединиться к этому умасливанию отца, как будто он был младенцем-переростком, но это сработало.

Он сделал глоток своего напитка, выпивая за раз полстакана.

– Тебе повезло, что я рассудительный человек, Персефона, и я хочу, чтобы ты тоже послушала, Кэсс. Мой отчим был тем ещё засранцем. Он до крови меня избивал, если у меня что-то не получалось. Я же всего лишь хочу, чтобы у вас всё было хорошо.

Мама обняла папу за талию. Мы с Сефи изобразили на лицах сочувствие, хотя, по-моему, она действительно это чувствовала. Мы слышали эту историю тысяча пятьсот миллионов раз.

– Знаете, насколько я рассудителен? – продолжал он. – Я даже отвлёкся от работы, чтобы помочь нашим новым соседям передвинуть диван. Правда, Пег?

– Мы считаем, что они милые, – улыбнулась мама. – Их фамилия Гомес.

– Достойные люди, – сказал папа, под конец его язык начал чуть заплетаться, – но не очень образованные.

Они с мамой кивнули друг другу. Они оба гордились своими магистерскими степенями – у папы по истории искусства, а у мамы – по педагогике.

– Старый дом Свенсонов? – уточнила я. Мы проезжали мимо него на нашем автобусне, прямо перед поворотом к Гоблину, а затем прямиком к нашему дому. Когда-то у миссис Свенсон рядом с кухней был салон красоты, где она могла подзаработать. Она проколола мне уши по пять долларов за каждое, хотя одно из них так заразилось, что мне пришлось вынуть серёжку и дать дырке зарасти.

– Он самый, – кивнула мама.

– Там всё ещё висит вывеска «Продается», – сказала Сефи.

– Они скоро её снимут, – ответил папа. Он уже расслаблялся, а его голос становился беспечным. – У них трое детей, и они сказали, что им иногда нужна будет помощь сиделки.

Сефи просияла. Она копила на кукольную голову Барби для причёсок. Правда, сейчас явно был неподходящий момент, чтобы сообщить родителям, что она решила не идти в колледж, а исполнить свою мечту и стать парикмахером.

– Я могу помочь! – сказала она.

– Нет, если не сдашь химию, – хмыкнул папа. – Кэсси может понянчить детей.

– Хорошо, – ответила я слишком быстро.

Он наконец-то обратил на меня свой взор, его глаза стали похожи на бусинки от водки.

– А как у тебя дела в школе, Кэсси?

Я знала, что ему нужно. Он любил заканчивать свои лекции чувством стыда, независимо от того, как они начинались. Я не хотела отвечать ему, не хотела никак участвовать в унижении Сефи.

– Нормально.

– Ты всё ещё дружишь с этой девочкой? С Линн? Я её уже давно не видел.

Мои щёки загорелись. Сейчас не стоило упоминать о моём приглашении на день рождения.

– Не, мы уже не общаемся.

– Её родители наконец-то пришли на одну из наших вечеринок прошлой осенью, да ведь, Пег? Тогда они мне показались недостойными нас.

Мама похлопала его по руке.

– Налить тебе ещё воды?

Он допил оставшееся и передал ей стакан. Мы с Сеф напряжённо наблюдали, добавит ли она туда водку. Но она, слава богу, не стала, и поднесла стакан под керамический дозатор для воды. Мы наполнили десять пятигаллонных ёмкостей в общественном водохранилище в Сент-Клауде. Они фильтровали воду прямо из Миссисипи, и на вкус она была чистой, как облака. Гораздо лучше, чем наша металлическая колодезная вода.

– Девочки, – сказала мама, – почему бы вам не пойти и не позаниматься до ужина? Нам с папой надо кое-что приготовить для следующей вечеринки.

– Что? – спросила я, сжимая вместе мои руки. Предыдущая была в сентябре – первая и единственная, на которую пришли родители Линн, как и сержант Бауэр. Я могла бы и догадаться, что скоро будет новая вечеринка, но я всегда надеялась, что последняя была последней.

– Ага, в субботу, – сказал папа. – Мы отметим начало лета. Это будет большая вечеринка. Больше всех предыдущих. Может, и последняя, пока государство не пустит эти электропровода, и тогда мы лишимся всякого уединения.

Мы с Сефи не смотрели друг на друга, но мне и не надо было видеть её лицо, чтобы понять, что она, как и я, совершенно не расстроится, если эта вечеринка станет последней. Мы поплелись к ней в комнату и сразу же углубились в химию. Пара часов моих вопросов – и она уже усвоила основы. У неё ничего не получалось, потому что она и не пыталась, но на самом деле она была умной. Если завтра вечером мы снова будем вместе заниматься, я знала, что она всё сдаст.

– Эй, Сефи, – спросила я, когда она настолько выучила таблицу Менделеева, насколько могла за один присест. – Я хотела сказать тебе ещё в автобусе. Это на Краба напали, нам вчера утром об этом говорила Бетти. У нас был симпозиум в школе, хоть нам и не сказали, из-за чего весь сыр-бор. В городе введут комендантский час.

– Я знаю, – сказала она.

Я видела, что ничего она не знала.

– Иви сказала, что ему сильно досталось. Она не думает, что это было банда. Считает, что это был какой-то вуайерист. Ты о нём слышала?

– Все слышали.

Я вздохнула. Сефи правда очень хотелось чувствовать себя умной.

– Конечно. Но вот что я думаю. Неважно, был это один человек или целая банда. Если кто-то напал на Краба и смог улизнуть, то они попытаются снова.

Я наблюдала, как Сефи обдумывает эту мысль.

– Полиция поймает тех, кто это сделал.

Я представила сержанта Бауэра. Ну не знаю.

– Я попытаюсь докопаться до истины, – сказала я, не подумав. Но я произнесла эти слова, и они прозвучали правильно. Я собиралась стать писателем уровня Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет», и разве это не было похоже на журналистское расследование? И вообще, сколько людей захотят со мной дружить, если я выясню, кто напал на Краба?

Куча, вот сколько.

Как только идея родилась, она начала всё больше формироваться. К тому времени, как мама позвала нас на ужин, я уже начала планировать, что надену, когда начну расследование.

Всё моё волнение почти исчезло, когда я увидела, как они с папой бурно планировали вечеринку. Даже у курицы был привкус пепла, когда я думала о том, что будет в субботу. Сефи тоже кусок не лез в горло. Мы быстро поели, вымыли посуду и разошлись по своим комнатам.

К тому времени, как я закончила свою домашнюю работу, было уже почти одиннадцать. Окно моей спальни было открыто, из него сочилась пахнущая грязью прохлада позднего майского вечера, наполняя мою комнату. Я была измотана, но у меня был долг.

Я открыла Нелли Блай, сунув лицо в книжку, чтобы понюхать странички, проведя по ним щеками. Затем притворилась, что слова написаны шрифтом Брайля, закрыв глаза и проводя по ним пальцами. Когда я поняла, что придётся использовать глаза, я погрузилась в чтение.

Я закрыла книжку и вздохнула. Нам с Сукарно было бы о чём поговорить. Иногда я не знала, где заканчиваюсь я и начинаются мои проблемы. Мы жили бы лучше без папы. Я говорила об этом маме, и не раз. Она всегда отвечала, что я драматизирую.

Время спать. Моё тело просило меня свернуться.

В объятиях своего шкафа я уютно устроилась на облачно-фиолетовом одеяле, которое сшила мне бабушка и которое было таким мягким, что мы с Сефи могли на нём кувыркаться, не рискуя вывихнуть себе шею. Если я вытяну руки над головой, то мои пальцы смогут поиграть на вешалках, как на колокольчиках. Обычно их сладкое динь-динь меня успокаивало.

Всё было идеально для сна, но я никак не могла уснуть. И я точно знала, почему. Всё дело было в жажде. Она началась два часа назад, но я не могла выйти из своей комнаты. Папа топтался на кухне внизу, эти звуки усиливались из-за решётки в моем полу.

Решётка была установлена так, чтобы тепло поднималось на второй этаж еще тогда, когда это был продуваемый сквозняками старый дровяной фермерский дом. Теперь у нас была печь, и мы со Стефи переделали отверстие в полу в глазок. Мы часами сидели, прижав уши к кованому железу, и слушали, как мама с папой ссорятся, устраивают вечеринки или занимаются всякими гадостями. Однажды мы даже опустили пустую банку из-под овсянки, проделав в ее боках дырки и продев в них бечевку. Мы сняли решётку и опустили в дыру этот «кухонный лифт». Мама клала туда еду, и мы рывком поднимали банку обратно и съедали все, что было внутри, хихикая до боли в животе. Это продолжалось до тех пор, пока мы не забыли вынуть оттуда яблочные огрызки, и тогда вся банка стала склизкой.

Отвлекаться на воспоминания не помогало.

Моя жажда сводила меня с ума.

Я пошевелилась, зарываясь в свое лоскутное гнездо. Я сглотнула, но моя слюна только наполовину скатилась в горло, прежде чем раствориться. Не помогал и тот факт, что если я открою дверцу шкафа и загляну через эту решетку, то смогу увидеть дозатор воды. Один щелчок, и у меня будет достаточно жидкости, чтобы утолить самую страшную жажду. Я предположила, что именно так львы охотились на антилоп – просто прятались вокруг воды, пока более слабые, мясистые животные не могли больше терпеть и не приходили на водопой.

Я не буду такой тупой.

Мама ушла в комнату где-то в девять. Если бы она все ещё была в гостиной, то я бы попросила её подать мне стакан воды и надеялась, что папа не вмешается.

Что он там делал? В это время ночи он обычно устраивался в своем кресле на противоположной стороне дома. Сегодня вечером он, казалось, метался между гаражом и кладовкой с дверью в подвал. Его дыхание было тяжелее, чем обычно.

Мне так хотелось пить, но я не могла спуститься.

Это было одно из моих немногих жизненных правил, те счастливые амулеты, которыми я гремела, чтобы оставаться в безопасности.

Спи там, где ты защищена.

Не ходи в ванную, когда мама уже в постели. На всякий случай под кроватью я хранила ведро.

И уж точно не ходи за водой после темноты.

Глава 11

– Следующий!

В раздевалке нашей оркестровой комнаты есть особый запашок – он появляется от всех слюней в духовых инструментах, которые там скапливаются, а потом стекают на пол. Я продиралась сквозь этот «аромат», выдёргивая изо рта язычок и закрепляя его на кончике кларнета, пока спешила к маленькой репетиционной комнате, куда меня звал мистер Коннелли. Одна из стен этой комнаты представляла собой ряд окон, выходящих на пол оркестровой.

Прошлой ночью мне удалось поспать всего пару часов, а это означало, что сегодня утром я выглядела, как кукла из «Тёмного кристалла»[6]. Я была почти благодарна, что Габриэля не было в автобусе. Обычно меня радовало то, что по средам первым уроком была музыка, где мы увидимся с мистером Коннелли. Но после тех сплетен в туалете от миссис Пуглизи и миссис Яновски я чувствовала страх, а не приятное волнение. Если Коннелли был потенциальным подозреваемым в нападении на Краба, я просто обязана была провести расследование.

– Здравствуйте, мистер Коннелли, – сказала я, закрывая за собой дверь, и заняла своё место. Мы с Хизер Коул даже не обменялись взглядами, когда закончился её урок и начался мой. Если она была первой скрипкой, то я третьей, причём безо всяких шансов на повышение. Скажем так, я ходила на музыку только ради галочки в моём резюме. Он улыбнулся своей коронной улыбкой кинозвезды, и все мои переживания насчёт тех слухов растворились. Коннелли ни за что не обидит ребёнка. Мы все его любили. Многие мои одноклассники панибратски звали его Коннелли или мистер Кей. Я тоже хотела быть такой крутой и репетировала свои фразочки дома. Привет, Коннелли! Ну что, в выходные вы, наверное, потусили на славу?

Дальше я и не продвинулась.

Он показал на мой кларнет, добытый на гаражной распродаже.

– Как там твой гусиный свисток, вкусный?

– Ага, как мороженое. – Я подняла инструмент. Я хотела играть на флейте, но мы с мамой так и не нашли её, хоть и прочесали все распродажи в округе. Моими вариантами были либо этот кларнет, либо барабаны – палочки были достаточно дешёвыми, мы их и новыми могли купить. Но, к сожалению, я даже под дулом пистолета не умею держать ритм.

Коннелли, которого я хотя бы про себя так называла, засмеялся.

– Знаешь, это прекрасный инструмент.

Я плюхнулась на свой стул. Этот разговор у нас был уже не раз.

– Просто произведение искусства.

– Знаешь, что общего было у Арти Шоу и Бенни Гудмена?[7]

– Что они были не так умны, чтобы играть на саксофоне?

– С таким настроем ты никогда не получишь первую партию, – хмыкнул он.

– Ага, и с такими пальцами, – потрясла я ими перед ним. – И все же Земля продолжает вертеться.

От этой шутки он открыто рассмеялся, и так громко, что к нам повернулся Чарли Клосс, который ждал по ту сторону окна своего урока на пикколо. Бедняге, видимо, не досталось листовки, в которой объяснялось, на каких инструментах мальчикам круто было играть.

– Давай начнём с «Апаче». – Коннелли открыл мои ноты и поставил метроном, а потом дунул в круглый камертон – для меня он был бы едва ли полезнее, если бы из него посыпались блёстки. Я поставила пальцы для первой ноты и начала играть, компенсируя громкостью то, чего мне недоставало в таланте.

Мы прошлись по всей песне пять раз, и только после он довольно кивнул.

– У тебя хорошо получается, Кассандра.

Он называл меня полным именем. Это мне тоже нравилось.

– Спасибо.

Он сложил мои ноты и протянул их мне, вставая вместе со мной. Наши пальцы соприкоснулись. Это произошло случайно, но он резко убрал руку, как будто я его обожгла.

– Простите, – сказала я, бездумно нажимая клавиши на кларнете.

Он сунул руки в карманы брюк. Казалось, будто между нами опустилась невидимая стена, но я не могла понять, почему.

– Ты не против продавать попкорн? – спросил Коннелли, игнорируя эту стену.

Я попыталась сглотнуть, но вместо этого у меня вышел какой-то щёлкающий звук.

– В этом году у нас попкорн?

Это была традиция с четвёртого по восьмой класс продавать летом еду, обычно шоколадные батончики, чтобы собрать деньги на ежегодную осеннюю поездку оркестра старшеклассников. Я редко продавала много из-за того, что жила от города очень далеко. Большинство домов находилось по меньшей мере в полумиле друг от друга, и там люди сами покупали себе шоколад в ближайшем магазине, а не пёрлись за тридевять земель.

– Ага. – Он открыл картонную коробку у своих ног и вытащил глянцевую брошюру, на обложке которой было изображено девять сортов попкорна. Он протянул её мне, стараясь держать свои руки подальше от моих. – Инструкции внутри.

Я схватила брошюру и вышла, пока заходил Чарли, не сводя глаз с ярких картинок. Это был лучший способ сдержать слезы. Я не знала, почему Коннелли было так противно ко мне прикасаться, но вот оно. Лучше уж думать о попкорне. Спорю, что конфетти было очень вкусное, такое ярко-красное, фиолетовое и синее с фруктовыми ароматами. Я все ещё изучала картинки, пока шла к инструментам, но мне пришлось отложить брошюру, чтобы разобрать кларнет. На моём чехле красовалась клейкая лента с надписью от руки, но не то чтобы кому-то в самом деле сдался мой старый кларнет.

Как только мой кларнет был убран, я посмотрела в сторону оркестровой комнаты, моё горло сжалось. Никто не шёл, значит, горизонт чист. Я могла бы заглянуть в чужие вещи. Я занималась этим с тех пор, как себя помню: рылась в рюкзаках, сумочках и чехлах моих одноклассников. Находила там всякие помады, конфеты, которые я нюхала, записки. Я никогда ничего не брала. Мне просто нравилось держать всё это в руках. Я не гордилась таким поведением, поэтому старалась особо об этом не думать.

Мой пульс приятно стучал, когда я опустилась на колени, чтобы вытащить чехол для кларнета Хизер. Я точно знала, что она там хранила свой новый блеск для губ от «Эйвон». Он был такой же формы, как шоколадное печенье. Пару недель назад она открутила крышку и показала своим друзьям два разных вкуса – карамельный и шоколадный – внутри. А потом она засунула блеск в отделение своего чехла, где хранила лишний язычок. Я абсолютно точно не собиралась им пользоваться. Я просто хотела его подержать.

– И почему же такая хорошая девочка копается в чужих вещах?

Я виновато развернулась, запихивая шоколадное печенье в карман, чтобы оно не попадалось на глаза. Я удивилась, увидев в дверях Краба. На нём были широкие джинсы, ремень со слишком большой пряжкой и старая рубашка с воротником 70-х годов.

– Ты же не играешь в оркестре.

Это было глупо с моей стороны, но страх отдавался стуком в моей груди, настолько громким, что я не могла обдумать свои действия. Моё решение раскрыть нападение на Краба внезапно показалось мне таким далеким и нелепым.

Краб дёрнулся и оглянулся через плечо. Там сзади кто-то стоял? Когда он обернулся, лицо его потемнело. Он был коротковат для своего возраста, но зато с крепкими мускулами. Он мог бы разорвать тебя, как Тасманский дьявол, если бы захотел, мы все это знали. Но я его не боялась, по крайней мере до этого. Краб бил только мальчиков.

Вот только этот человек совсем не был похож на Краба, с которым я выросла.

Я вспомнила рассказ Иви о том, что он провел ночь в больнице и что на него надели подгузники. У меня пересохло во рту. Я была ребёнком, когда подумала, что это будет какая-то тайна в стиле Нэнси Дрю.

– Ты здесь одна? – Он подошёл ко мне на шаг ближе.

Теперь я чувствовала его запах, его одежда пахла жареной едой. В его глазах была какая-то дикость, которую я никогда раньше не видела, – нечто среднее между ужасом и опасностью.

Я не могла пробежать мимо него. Загнанная в угол, я выпрямилась в полный рост, надеясь, что он не видит, как дрожат мои колени.

– Еще один шаг, и я тебе врежу.

Это что, сериал «Династия»? Я всё ещё не могла понять, что происходит. Это же начальная и средняя школа Лилидейла, и вот я стою в полностью освещённом классе. Мистер Коннелли был всего лишь через комнату. Я даже слышала, как рваные ноты Чарли Клосса режут воздух. Но внезапно в моём животе появился пакет со льдом, а голова закружилась. Я боялась, сильно и по-настоящему, и я знала Краба всю свою жизнь.

Только не этого Краба.

Он ухмыльнулся и засунул большие пальцы в петли на поясе. Его широкие брюки были из плотной джинсовой ткани, а клёпки и молния – из уродливой меди.

– Я могу сделать тебе больно, – прошептал он, – но не стану, если ты сделаешь то, что я скажу.

Его слова звучали странно, как эхо или какой-то новый язык, который он воспроизводил просто по памяти, не понимая смысл. Мой мозг успокаивающе цеплялся за знакомые вещи, вроде выключателя света, которым я щёлкала сотни раз, или радужной папки под моим чехлом для кларнета. Но ничего из этого не помогло. С Крабом что-то было не так.

– Я знаю, что на тебя кто-то напал, – сказала я.

Тогда он замер и тени на его лице переменились, словно все его цвета стали ярче.

– Ни хрена ты не знаешь.

– Кто это сделал? – спросила я. Это просто вырвалось. Моя челюсть как будто сжалась, и из-за этого я не могла свободно вдохнуть.

Краб открыл рот, будто собирался что-то сказать, а потом резко его закрыл. Это движение походило на работу машины, а в его глазах зажегся безумный огонь. Кто-то напал на Краба, и теперь он сделает то же самое со мной.

Чарли продолжал скрипеть на своём пикколо за миллион миль отсюда, а я поняла, что не могу даже закричать, потому что тогда буду чувствовать себя глупо, потому что делаю из мухи слона. Должно быть, он увидел смирение в моих глазах, потому что тогда подскочил ближе. Я отступила назад, споткнувшись об угловой ящик, который не был до конца задвинут. Моё падение привело к тому, что стопка тарелок с грохотом свалилась на пол.

В главной оркестровой открылась дверь. Навстречу нам неслись чьи-то шаги. В дверях появился мистер Коннелли с широко раскрытыми глазами. Я чуть не заплакала от облегчения, увидев его.

– Господи, Кассандра, ты в порядке?

Я кивнула, вскочив на ноги, чтобы собрать все тарелки. Моё правое запястье ныло там, где я на него упала, а шрам на шее пульсировал в такт сердцу. Я ненавидела то, насколько мне вдруг стало стыдно.

– Хорошо, рад слышать. – Лицо мистера Коннелли напряглось, когда он перевёл взгляд на Краба. – Мистер Крэбли, могу только предположить, что вы решили согласиться на работу во дворе, которую я вам предложил?

Плечи Краба опустились, а его пальцы выскользнули из петель. Мистер Коннелли всё разом в нём выключил, как будто из воздушного шарика выпустили весь воздух.

– Да не, – протянул Краб, пробираясь мимо мистера Коннелли.

Мистер Коннелли посмотрел на его спину, а затем обернулся ко мне.

– Ты уверена, что в порядке, Кассандра?

Я пыталась сморгнуть слёзы. Я не хотела, чтобы Коннелли увидел, как я плачу, потому что это было глупо, всё это было так глупо. Я даже не знала, что вообще произошло.

– Ага, я просто убирала свой кларнет. А у Чарли уже закончился урок?

– Мы тогда можем закончить пораньше. – Он как-то странно на меня посмотрел. – Мне проводить тебя до следующего урока?

– Нет, спасибо.

Коннелли отошёл, чтобы я могла пройти мимо него. Мои ноги всё ещё тряслись, но я схватила свою брошюру с попкорном и папку, едва передвигая слабые ноги по направлению к выходу.

Я пыталась смахнуть с себя жуткую панику от того, что Краб так резко превратился в животное. Никто этого не видел.

Я дошла до своего четвёртого урока по праву, когда меня к директору вызвала нервная секретарша.

Глава 12

По дороге к миссис Яновски у меня чесались пальцы на руках и ногах. Меня никогда раньше не вызывали к директору. Неужели она узнала, что я шпионила за ней и миссис Пуглизи в туалете? Моё сердце ухнуло в пятки. Может, всё было ещё хуже. Может, Коннелли рассказал им, что сегодня утром Краб вёл себя странно в оркестровой. Может, они пригласили меня в качестве свидетеля, чтобы я на него настучала? Эта теория показалась ещё правдивее, когда я заметила, как Краб вываливается из кабинета миссис Яновски в конце коридора. Я содрогнулась от этого зрелища. Он даже не посмотрел в мою сторону.

Секретарша провела меня прямо в кабинет директора, где та разговаривала по телефону.

– Она только что зашла, – сказала миссис Яновски в телефон.

Мои уши загорелись. С кем она обо мне говорила по телефону?

Она положила трубку и указала на стул напротив своего стола. Я рухнула на него, как мне показалось, но тогда моё тело уже всё заледенело, поэтому я почти ничего не почувствовала.

– Ты знаешь, почему ты здесь, Кассандра?

Моё полное имя из её уст звучало не так хорошо, как из уст мистера Коннелли.

– Нет, мэм.

Он сжала губы.

– Пожалуйста, выверни свои карманы.

Я падала, прям-таки сваливалась в себя, выглядывая через дырочки, которые были моими глазами. Шоколадное печенье Хизер было всё ещё в моём переднем правом кармане, куда я его засунула, когда Краб меня испугал. Я посмотрела вниз на его очертания на моих джинсах, а потом снова подняла взгляд на миссис Яновски. Она выглядела такой разочарованной. Я вытащила холодный пластик и передала его ей.

– Это твоё?

Я потрясала головой, волосы упали мне на глаза. Конечно же, нет.

– Кому это принадлежит?

– Хизер, – прошептала я.

– Коул?

– Да, мэм. – Стыд был просто удушающим. Слёзы уже накатывали, но я загоняла их обратно.

Миссис Яновски на мгновение опустила голову на руки. На короткий миг я подумала, что она меня отпустит.

– Я позвонила сержанту Бауэру, – сказала она.

Я вздохнула так громко, что она вздрогнула.

– Он не заберёт тебя в тюрьму, – сказала она, неправильно расценив мой шок. – Он лишь поговорит с тобой о том, что произойдёт, если ты снова это сделаешь. Должна сказать, я очень удивлена, что ты что-то украла, Кассандра. Ты одна из моих лучших учениц. У тебя что-то не так дома?

Мой ответ вырвался, как пушечное ядро.

– Нет.

У миссис Яновски сверкнули глаза. На секунду я подумала, что всё испортила. «Люди не поймут, насколько мы творческие, – всегда говорил папа. – Если вы расскажите им, как мы живём, то они нас разделят, а вас заставят жить с незнакомцами. Это ваш выбор, если вы этого хотите, я точно этого не хочу».

Но она не стала задавать ещё вопросов про мою ситуацию дома.

– Тебе придётся извиниться перед Хизер за то, что ты у неё украла. Она уже скоро будет здесь.

Тогда сам Господь не смог бы остановить мои слёзы. Зачем Краб на меня настучал? Я бы не оставила себе блеск для губ, но миссис Яновски этому не поверит. Как и Бауэр. Я просто хотела его понюхать, чтобы притвориться, что он мой. Ага, конечно.

– Также тебе придётся остаться сегодня после уроков. – Голос миссис Яновски смягчился. – Но я не стану записывать это в твоё дело, Кассандра. Не плачь. Все мы ошибаемся. Если ты снова этого не сделаешь, то всё будет в порядке.

Я несчастно кивнула. Я в жизни не оставалась после уроков. Как и Сефи. Это означало, что придётся вовлекать родителей, а папа ясно дал понять: оставайтесь вне поля зрения. Это было намного хуже, чем проблемы Сефи с химией. За окном миссис Яновски сияло солнце, и его сияние казалось сюрреалистичным. Я чувствовала, будто не заслуживаю даже смотреть на него. Подъехал черно-белый автомобиль сержанта Бауэра. Видимо, он патрулировал где-то неподалеку, когда ему позвонили.

– А вот и он, – сказала миссис Яновски. Её голос снова стал деловитым.

Хизер его опередила. Она выглядела испуганной, как и я, когда ее впустили в кабинет. Во мне вспыхнула зависть, резкая и горячая, а затем растворилась. Она просто спокойно отсюда уйдёт.

– Миссис Яновски? – сказала она.

Директриса указала на меня.

– Кассандра хочет тебе что-то сказать.

Я не могла посмотреть Хизер в глаза. Я схватила пластиковое шоколадное печенье с края стола миссис Яновски и протянула его ей.

– Я взяла твой блеск для губ. Прости меня.

Хизер вырвала его у меня из рук, но ничего не сказала.

Я глянула на неё краем глаза. Она уставилась на блеск, между её бровями пролегла складка.

– Я сказала: «Прости меня», – повторила я.

– Я и забыла про него. – Она посмотрела на миссис Яновски. – Я могу идти?

– Да, Хизер. Спасибо. И не стоит рассказывать о произошедшем здесь своим одноклассникам.

Наверное, миссис Яновски хотела добра, но она точно не понимала, как работает средняя школа. Я задумалась, какое у меня будет новое прозвище.

Хизер вышла, когда зашёл сержант Бауэр. Он повернулся сначала к ней, а затем ко мне, его голова была склонена набок. Я наблюдала, как он складывает два и два. Видимо, миссис Яновски не говорила моего имени, когда позвонила ему.

Одна из наших учениц воровка. Вы можете приехать и хорошенько ее запугать?

С удовольствием.

– Ты дочка Донни?

– Да, сэр. – Я не сводила с него пристального взгляда. Мне было стыдно перед миссис Яновски и Хизер, но перед ним я унижаться не стану. Я вспомнила, что он делал с Кристи на папиной вечеринке – сгорбленные, с закрытыми глазами, их кожа вся потная и противно пахла, на нем были только серебряные наручные часы и жетоны, которые издавали металлический звон динь динь, когда он толкался.

– Дальше я сам справлюсь, – сказал Бауэр миссис Яновски так, как будто был вправе выгонять ту из собственного кабинета.

– Я останусь, если не возражаете, – сказала она.

Мне хотелось её обнять. Трахаться, они с папой говорили об этом у «Малыша Джона». Трахаться, грибы и каждые несколько лет, как чума. Я слышала только эти отголоски, слова скрежетали, как ноты на расстроенном фортепьяно.

– Мне всё равно, – сказал Бауэр, усаживаясь на край стола и держа свою шляпу в руках. Он вытащил ручку из кармана своей рубашки, но не потянулся за бумагой. Он лишь нажимал на кнопку на ручке. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк.

– Ты же знаешь, что воровать плохо, правда?

– Да.

А ты знаешь, что то, что ты делал на вечеринке у папы, тоже было плохо?

– Что ты сказала? – щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк.

– Да, сэр.

– Твой отец будет очень расстроен, когда услышит, что его дочь – воровка, – сказал он. – Ты это понимаешь?

– Да, сэр.

Но только потому, что у него будут неприятности.

– Если ты снова это сделаешь, то окажешься в тюрьме, – щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. – Ты этого хочешь?

– Нет, сэр.

То, как он на меня смотрел, давало понять, что ему не понравилось отсутствие моего стыда. А он был, но как я уже сказала, ему я его показывать не стану.

– Что ж, хорошо, – сказал он наконец.

Глава 13

В прошлом году мы читали «Алую букву» на уроке английского. Выйдя из кабинета миссис Яновски, боже мой, я поняла эту книгу совершенно по-новому[8]. Хуже всего было не то, как ученики смотрели на меня весь остаток дня. А то, как пара учителей, таких как мистер Кинчелоу, обращались со мной ужасно мило. Жалость питает унижение, как шпинат моряка Попая[9]. Но всё же я пережила этот день и, доплетясь до места своего наказания, сосредоточилась на домашнем задании так, словно от этого зависела моя жизнь.

Я не знала, кто меня заберёт, мама или папа.

Очевидно, я хотела, чтобы это была мама, но не хотела видеть, как она огорчится. Ей я тоже не могла сказать правду о том, что на самом деле произошло: даже представить страшно, как она расстроится от того, что я чувствую необходимость нюхать чужие вещи. Чем больше я думала об этом, тем больше надеялась, что приедет папа. Он будет в бешенстве, в ярости, но зато это хоть немного облегчит Сефи жизнь.

К тому моменту, как он перешагнул через порог класса, я была почти счастлива его видеть.

– Пошли, – пробубнил он, даже не удосужившись посмотреть на монитор.

Я вскочила и схватила мои учебники и папку.

– Спасибо, миссис Каннифф, – сказала я учительнице на выходе. Она кивнула, не поднимая головы от своей книжки.

Папа скованно зашагал к входной двери. Коридоры были почти пусты, если не считать ребят, которые шли к раздевалкам после пробежки, и пары восьмиклассников, задержавшихся после уроков, чтобы поработать над проектами. Я была так счастлива, что Габриэль не видел, как меня забирают после наказания.

Я попыталась понять настроение отца, но он шёл слишком быстро и молчал. Я приготовилась к худшему. Я приму свой удар и не стану жаловаться. Меня посадят под домашний арест и дадут дополнительную работу по дому. Я могу с этим справиться. Возможно, раз я теперь оказалась в самом пекле, это Сефи будет работать няней, но и деньги ей нужны больше, чем мне.

Мы вышли из школы, и солнце ослепило глаза. Мне потребовалась секунда, чтобы заметить Сефи на переднем сиденье фургона. Её лицо выглядело мрачным. Чёрт. Ладно. Всё оказалось гораздо хуже, чем я думала. Я открыла боковую дверь и скользнула внутрь. Сефи не обернулась. Папа забрался на свое место.

Мы просидели в секунду в напряжении, а потом он повернулся, и его лицо расплылось в широкой ухмылке.

– Вытащил тебя из тюряги, да?

Он поднял правую руку, и Сефи дала ему пять. Он повернул руку ко мне ладонью вперёд, и я сделала то же самое, совсем запутавшись.

– Моя дочь преступница, – сказал он, посмеиваясь. – Наверное, тебе действительно нужен был этот блеск для губ.

Сефи повернулась ко мне и кивнула, её глаза были широко раскрыты.

– Тебе пришлось его отдать?

– Ну да, – сказала я. Голова шла кругом. – Ты не сердишься, пап?

Он завел фургон и дал задний ход, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Я буду весьма благодарен, если это не повторится, но все мы ошибаемся. К тому же это такой бред, их звонок Бауэру. На такой бред я не сержусь.

Лёд, сковывавший моё сердце с тех самых пор, как меня вызвали к миссис Яновски, растаял.

– Спасибо, пап.

– Ага. А теперь в магазин. Нам надо закупиться для вечеринки.

У меня перехватило дыхание. Это объясняло его хорошее настроение. Что ж, я согласна.

– Что нам надо купить? – вставила Сефи.

Папа вытащил список и зачитал его, не переставая следить за дорогой.

– Виски, пиво, орешки, чипсы, сыр и холодную нарезку.

У меня заурчало в животе. По крайней мере, угощение на вечеринках было отменным, уже что-то. Я начала проникаться духом поездки.

– А Сефи будет вести машину домой?

– Отличная идея! Что скажешь, Перс?

Она бросила на меня обиженный взгляд через плечо. Сефи была довольно хорошо водила автомат. Что же до управления машиной на механике? Не очень. Я чувствовала себя предательницей из-за того, что заговорила об этом, но сказала себе, что я сделала это ради её же блага.

Папа поймал её сердитый взгляд.

– Практика приносит успех, Персефона.

– Ладно, – сказала Сефи, её настроение улучшилось, когда мы подъехали к алкогольному магазину, где выдавали леденцы. Может, ей и было пятнадцать, но сладкое она любила намного больше меня. Тогда-то я и заметила на стоянке полицейскую машину Лилидейла. Я растерла затекшее запястье. Какова вероятность, что это сержант Бауэр?

На почти полностью заполненной стоянке было только два свободных места. Одно рядом с белым седаном, а другое рядом с полицейской машиной. Я была уверена, что папа припаркуется рядом с седаном, но он подъехал к «крузеру». Он выключил зажигание, вышел из фургона, закрыл дверцу и постучал по пассажирскому стеклу полицейской машины. Офицер потянулся, чтобы опустить окно.

Да. Это был сержант Бауэр.

– Привет, Донни, – сказал он папе. – Чем могу помочь?

Папа наклонился к окну. Они обменялись несколькими словами, сопровождаемыми общим мрачным смехом. Мы с Сефи уже вышли из фургона и стояли сзади папы. Она схватила меня за руку, когда папа отошёл в сторону, чтобы сержант Бауэр мог обратиться к нам.

– Дважды за один день, юная леди, – сказал он мне. – Мы с твоим отцом договорились, что мне больше никогда не придётся разговаривать с тобой по долгу службы. Не придется же?

– Да, сэр, – сказала я, мои слова звучали бодро. Они оба притворялись, играя роль заботливых взрослых. Я была уверена, что они в основном разговаривали о вечеринке.

Я подумала о симпозиуме, слухах о пытках и похищении инопланетянами, о том, каким злым стал Краб, о том, как Иви раскрашивала свою листовку для игр. Я не позволю им украсть своё детство. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня, но мне нужно было знать правду.

– Сержант Бауэр, а почему ввели комендантский час?

Папа уставился на меня.

Сефи прижалась теснее, но я не собиралась отступать. Я изучала собственное отражение в зеркальных солнцезащитных очках сержанта Бауэра. Я была размером с комара и перевернута вверх ногами, мы с Сефи – словно леденцы на палочках, и солнечный диск, сияющий за нашими головами.

Наконец Бауэр заговорил:

– Ничего серьёзного. Просто не хотим, чтобы дети поздно носились и попадали в неприятности. ― Он повернулся лицом к папе. – Присматривай за своими девочками, ладно?

Папа отдал ему честь, коснувшись лба пальцами.

Только стоящий на другой стороне парковки смог бы пропустить те взгляды, которыми обменялись папа с сержантом Бауэром, коротко ухмыльнувшись друг другу. У них двоих была общая тайна, что-то такое потаенное и заплесневелое. От этих взглядов мне захотелось натянуть на себя свитер, хотя солнце припекало вовсю.

– Я лучше поеду, – сказал сержант Бауэр, с грохотом заводя машину. – Похоже, мы увидимся в субботу, девочки!

Вечно вежливая Сефи ответила:

– Звучит прекрасно.

Я нахмурилась.

Папа хлопнул ладонью по крыше машины и отступил, чтобы сержант Бауэр мог уехать. Когда он выехал со стоянки, папа обнял Сефи за плечи.

– Вот как надо делать, милая. Если полиция будет на вечеринке, то её никто не накроет, верно?

Софи просияла.

– Логично.

Я испытала одновременно отвращение и ревность. Я терпеть не могла, когда она вот так подыгрывала папе, но должна признать, что в том, чтобы быть его любимицей, были свои плюсы. Я шла за ними в алкогольный магазин, папа всё ещё обнимал Сеф за плечи. Я перебирала в голове способы, которыми могла его умаслить, взвешивая, стоит ли оно того вообще, и была так погружена в свои мысли, что не заметила человека в проходе с виски, пока не столкнулась с ним.

– Извините! – это слово вылетело у меня само собой, а по коже пробежал неприятный холодок.

Я стояла лицом к лицу с Гоблином.

Все те слухи, которые я когда-либо слышала о нём, пронеслись у меня в голове, пока я, втянув воздух, по привычке задержала дыхание. Он мучает животных. Он поклоняется сатане. Он ест пальцы. Когда он слизывает кровь, то впадает в бешенство и превращается в демона. Он был звездой футбола, пока не попал в ужасную автокатастрофу, которая снесла ему макушку, и именно поэтому он всегда носит шапки. Он сидит дома один и раскачивается в кресле, выходя из своего трейлера только для того, чтобы купить еду и пиво.

Кепка Гоблина была туго натянута на уши, и его пустые глаза были скрыты в тени ее козырька. Мне была видна его татуировка: змея на Гадсденовском флаге. Её голова выглядывала из воротника, а тело обвивалось вокруг его руки. Интересно, как она выглядит под его рубашкой и где она заканчивается? Он был мощным, с грудью как бочка, но не толстым.

Я никогда ещё не видела его так близко.

Я поняла, что он пахнет не как гниющий старик, а скорее как мой отец с утра, ещё до душа. Неловко было узнать такое о Гоблине. Я почувствовала подступающий смех и быстро проглотила его, но тот не пропал, а превратился в отрыжку, чёрствый и противный.

Только тогда я поняла, что всё ещё сдерживала дыхание. Я с шумом выдохнула.

– Прошу прощения, – сказала я, не в силах отвести взгляд от Гоблина. Он уставился на меня.

– Кэсси, встань за мной. – Папа сжал моё плечо, и первый раз в жизни я была рада его прикосновению. Благодарность была такой сильной, что я даже сначала перепутала её со злостью.

– Конечно, отец. – Мои слова звучали так формально, так странно, словно мы были на большой сцене, играя пьесу, которую никто из нас не отрепетировал. Мой папа это чувствовал. Как и Гоблин.

Они пристально смотрели друг на друга, слегка приподнявшись, ни один не отводил взгляд. Мы жили в сельской местности, и дом Гоблина был одним из ближайших, но мама и папа никогда не говорили о нём или о других соседях, за исключением семьи Гомес, которая переехала в старый дом Свенсонов. «Лучше держаться особняком», – говорил папа, но он явно знал Гоблина, учитывая, как они смотрели друг на друга.

Гоблин всё время переминался с ноги на ногу, издавая тихие монотонные гортанные звуки, нервный тик, похожий на цок-цок-цок. Что-то в моём отце заставляло его чувствовать себя ужасно неловко.

Гоблин сломался первым.

– Ты не видел мою собаку? – пробормотал он.

Папа немного подождал, прежде чем ответить. Хотел показать Гоблину, что это он тут главный.

– Лучше держи это существо на привязи. Он гоняется за машинами.

– Я спросил, ты его не видел?

– Нет.

Казалось, будто Гоблин прожевал этот ответ, отделяя семечко от скорлупы, прежде чем всё это выплюнуть. Он протиснулся мимо папы, толкнув его, но папа остался стоять также твердо, только взглядом проводил Гоблина.

– Вы обе, никогда не приближайтесь к его дому. Его собака – та ещё паршивая тварь, – сказал папа, обращаясь к нам, хотя глаза его были прикованы к Гоблину. – Я скорее пристрелю этого ублюдка, чем верну его.

Он снова сжал мое плечо, но на этот раз совсем по-другому. Он проверял, собираюсь ли я наконец присоединиться к его команде, и собственнический взгляд в его глазах подтвердил моё мнение, когда он посмотрел в мою сторону.

– И я говорю о нём, а не о собаке, – добавил он.

Глава 14

Ужин был почти праздничным. Папа уже оправился от странной встречи с Гоблином и теперь завёлся. Рассказал маме о том, как спас меня из школы, и это звучало так, как будто мы были почти как Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид[10]. Кроме спасения своего ребенка он купил всё из маминого списка для вечеринки, так ещё и сэкономил деньги, потому что использовал купоны.

Он не рассказал ей о Гоблине, но возможно, у него просто не было шанса сделать это, ведь после того, как он сказал про комендантский час, мамино лицо закрылось, как будто кто-то застегнул молнию.

– В Лилидейле ввели комендантский час?

Папа зачерпнул большую ложку пюре и остановился, держа её почти у рта.

– Да. Два мальчика заявили, что на них напали. – Он выплюнул слово «заявили» так, будто оно всё сочилось уксусом. – Но вроде как только один обратился в полицию.

У меня упала челюсть. Два мальчика. Это неправильно.

Мама словно постарела на год. Она повернулась к нам с Сефи.

– Вы что-нибудь об этом знаете?

Сефи пожала плечами.

– Я только слышала, что это Краб. Марк Крэбли, – поправилась я, когда мама не поняла. – Он в восьмом классе.

– Бедный мальчик, – пробормотала мама.

– Если это вообще правда, – сказал папа. – Дети врут.

– Я слышала, что после нападения он попал в больницу, – вмешалась я, неуверенная в своих словах. Я не хотела говорить «изнасилование», но также не была на 100 % уверена, что вообще значит «нападение».

– Мама моей подруги – медсестра, – продолжила я. – Она сказала, что Крабу сильно досталось.

– А кто второй мальчик? – спросила мама.

Мы все уставились на папу. Он копался в своей еде, на этот раз в поисках коровьей печени. Он любил эту штуку, говорил, что железо в ней даёт ему сверхспособности. Меня от нее тошнило. Всё равно что жевать мокрую книгу.

– Ещё один мальчик из Впадины, – сказал папа.

Сефи дёрнулась и выглядела такой же шокированной, какой я себя чувствовала. Если то, что сказал папа, правда, то это значило, что второй мальчик тоже ездил с нами на автобусе.

– Как его зовут? – спросила я.

Папа продолжал жевать.

– Как его зовут? – повторила я.

– Это не наше дело, – сказал папа, пряча взгляд. Он скрывал что-то, я это видела. Я задумалась, не связано ли это с тем, о чем они с сержантом Бауэром шептались.

– Хватит, – сказала мама. – Мы не станем рассуждать о чужих бедах.

Она сунула руку в миску с редисом и вытащила оттуда один, яркий и пухлый, похожий чем-то на вишню. Она сама его вырастила. Вместе со шпинатом – это был первый урожай в этом году. Она откусила кусок.

Этот хруст заставил нас с Сефи подпрыгнуть.

Мама с папой перешли в гостиную, пока мы с Сефи убирали после ужина. Мама принесла стопку бумаг для оценки, а папа устроился перед телевизором, как делал почти каждый вечер. Он много смотрел телевизор. Наверное, многие так и поступали. Может быть, как и он, они предпочитали жизнь в ящике своей собственной.

– Ты знаешь, что это за второй мальчик? – спросила я Сефи.

Та предложила мыть посуду, пока я буду вытирать и убирать ее наверх. Она закупорила раковину и налила туда зелёный «Палмолив» перед там, как включить горячую воду.

– Люди много говорят, но это всё слухи. Краб выглядел нормальным в автобусе.

Я вывалила остатки пюре в пластиковый контейнер и облизала ложку.

– Он выглядит нормальным, но он изменился. Он сегодня загнал меня в угол в оркестровой.

– Краб?

– Да, – сказала я. – Только он был другой.

Казалось, она какое-то время это обдумывала, помешивая воду в раковине, чтобы появились пузыри.

– Зачем ты украла тот блеск?

– Я не крала. – Я накрыла фольгой пластиковую миску. – Я хотела всего лишь на него посмотреть. Тогда меня Краб и нашёл. Я случайно засунула блеск в карман, даже не подумав.

– Что? А почему ты не сказала об этом миссис Яновски?

– Потому что это звучит ещё тупее признания в воровстве.

Сефи начала погружать посуду в горячую мыльную воду в том порядке, которому нас научила мама. Сначала стаканы, чтобы они не треснули. Потом столовые приборы. После этого идут тарелки и миски, а кастрюли и сковородки последними, потому что они самые жирные.

– Мне жаль, – наконец сказала Сефи.

Я крепко обхватила ее за талию, обнимая.

– Спасибо.

– Убери от меня руки! – сказала она со смехом. – Кстати, ты же мне поможешь снова сегодня заниматься, да?

– Ну, только если рак на горе не свиснет.

* * *

Я запихала в голову Сефи всю химию, которая только могла там уместиться, прежде чем вернуться в свою комнату.

Ночь была душная и цвета чернил. Надвигалась гроза, я чувствовала её запах в воздухе, горячем и наэлектризованном. Это определенно была та ночь, когда надо растянуться под кроватью, но если я сделаю так, то не смогу перевернуть подушку холодной стороной к лицу. Поэтому я выбрала шкаф, и мое решение не изменилось даже тогда, когда меня начал преследовать там комар, жужжащий и впивавшийся в потную кожу, пока я пыталась заснуть.

Чтобы отвлечься от жары и насекомых, я представила своё лето. Завтра для меня будет последний день в седьмом классе. Скоро я буду бегать по кукурузным полям с протянутыми руками, на которых будет оседать пыльца, а в воздухе будет витать запах зелёного сока и земли. Лето означает, что всё вокруг взорвется от плодов и цветов. Облака цвета розового кварца будут плыть над головой, а мы с Сефи будем крутить педали так быстро, что поймаем ветер, и будем мчаться прямо по воздуху, насыщенному и пряному от запаха таинственных лесов и болот.

Может, Габриэль захочет к нам присоединиться. Чувство стыда снова хотело заползти в моё сердце, когда я думала о нём, но я не позволила. Габриэль, может, и не знает о блеске для губ, а даже если и знает, то простит меня, как только я всё объясню. Сефи простила. Возможно, мы сблизимся из-за этой ошибки и влюбимся друг в друга.

И он даст мне то ожерелье с бумажным самолётиком.

Но как поддерживать с ним контакт после школы? Я ни за что не наткнусь на него случайно. Мы вертимся совершенно в разных кругах. Единственный верный способ встретиться с ним этим летом – присоединиться к его церкви, но это казалось маловероятным. Мы были атеистами, по крайней мере, так говорил папа. Когда я спросила, почему, он ответил: «Там, во Вьетнаме, я понял, что единственный Бог – это солнце, которое взойдёт завтра. Я поклялся, что если выживу, то никогда больше не буду воспринимать восход солнца как нечто само собой разумеющееся».

«Поначалу всё шло нормально, – рассказывал он, – но через какое-то время рассветов стало так много, и все они стали выглядеть одинаково».

Так что никакого поклонения в нашем доме.

Нет, у меня был один день – завтра, чтобы связаться с Габриэлем до окончания школы, и единственный способ, который я смогла придумать, это попросить его подписать мой ежегодник. Эта мысль пришла ко мне в голову неожиданно. Как только у меня появился план, я сразу же смогла заснуть, не обращая внимания на комара.

* * *

Я резко проснулась, мое сердце глухо стучало. Я затаила дыхание, хотя и не знала, что меня разбудило. Мои часы стояли за дверью шкафа: нужно открыть его, чтобы увидеть время, но что-то в глубине меня говорило мне не двигаться.

Раскат грома заставил меня пискнуть, но потом я расслабилась.

Гроза.

Это меня и разбудило. Погода наконец разбушевалась. Я повела носом, вдыхая приближающуюся сладость весеннего дождя. Температура упала на несколько градусов. Я зарылась в моё гнездо из одеял с улыбкой на лице.

Но потом я услышала щёлк.

А потом ещё один.

Щёлк.

И ещё два.

Щёлк. Щёлк.

Звук был так близко. Наверное, папа был прямо под моей решёткой и стриг ногти.

Сколько ногтей он уже подстриг до того, как я проснулась? Сколько их осталось до того, как он подойдёт к лестнице? Тишина потрескивала. Волосы на моих руках были словно наэлектризованы. Я разгладила их, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Шлепок щипчиков, ударившихся о кухонный стол, заставил меня похолодеть.

Папа неторопливо подошел к лестнице.

Он делал это время от времени с декабря. Мама начала работать консультантом по ежегодникам в том же месяце. Это означало, что она работала допоздна, а когда наконец добиралась домой, то так уставала, что сразу ковыляла спать.

Иногда в те ночи, когда она уходила – не каждую, но иногда, – папа стриг ногти, а потом крался к лестнице, и каждая половица стонала.

Он подходил к основанию лестницы и стоял там по несколько минут, так и не поднявшись на первую ступеньку. Моя спальня была первой от лестницы, а спальня Сефи – в конце коридора. Между нами была комната, в основном использующаяся как кладовая. Я не знала, что папа хотел забрать из кладовки, но из-за всех этих звуков я чувствовала себя запертой в доме с привидениями.

Именно после первой из таких ночей я перестала засыпать в своей кровати, как нормальная девочка. Отец никогда не шёл дальше того первого шага, ни разу, но он мог.

Сегодня он мог.

Я знала, что надо было крикнуть ему хоть раз, что пусть он уже возьмёт то, что ему нужно… что если он беспокоится о том, чтобы не разбудить нас с Сефи, то стоять у подножия лестницы ещё хуже. Но я не могла открыть рот. Это ощущение дома с привидениями не давало мне покоя. А потом наступало утро, а солнце светило ярко, внушая безопасность, и я не могла найти ни одной веской причины, чтобы поднимать эту тему с лестницей.

Но каждый раз оказываясь здесь, дрожа под кроватью или в шкафу, я ругала себя, какого чёрта я не стала поднимать эту тему, а папа стоял там, внизу лестницы, и я почти видела его сквозь дерево и стены. Я, конечно, не могла видеть его, но знала, как он будет выглядеть – лицо, мутное от выпитого, покачивающееся тело.

утро, давай быстрее

Я пыталась замедлить сердцебиение, чтобы не дать распространиться ядовитому страху. Готова поспорить, именно так чувствовал себя Краб, когда на него напали. И второй мальчик тоже, если это было правдой. Я так сильно хотела помочь им прямо сейчас, выяснить, кто причинил им боль, и остановить всё это, пусть даже Краб так странно вёл себя со мной. Ещё один удар грома разорвал небо, и я прикусила язык, чтобы не вскрикнуть. Ветер неистово хлестал листьями и ветками по по дому, изо всех сил вжимая их в стены, предупреждая папу, чтобы он не поднимался по этой лестнице.

Тот не послушался.

Он ступил на эту первую ступеньку очень медленно, я могла это понять по тону скрипа, как будто он пробовал ступеньку ногой. Затем последовала вторая, и её крик был мне так же знаком, как собственное имя. Мои внутренности сжались, и мне внезапно так сильно захотелось в туалет, что я думала, что умру. Я подвинулась, вызвав этим перезвон ветра на вешалках, попыталась зажмуриться и дышать ровно.

«Мама», – сказала я, но из моего горла не донеслось ни звука.

Папа остановился на третьей ступеньке.

Он никогда не подходил так близко.

Страх поглотил меня.

Мои мысли улетучились, оставив в голове лишь барабанный бой из двух слов. Беги. Прячься. Беги. Прячься.

Вот только идти было некуда.

Ветер кричал на папу, молния прорезала ночь, сделав щель под дверью шкафа яркой, как день.

Папа послушался этого последнего предупреждения и наконец отступил на три ступеньки. Он зашаркал в свою с мамой спальню, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я разжала кулаки, чувствуя, как мои ногти впились в мягкую плоть ладоней, оставляя следы, похожие на татуировки.

Я умру, если он когда-нибудь поднимется до конца лестницы.

Это была правдивая мысль, более правдивая, чем вся моя жизнь, и внезапно мне захотелось написать об этом, но не так, чтобы люди понимали, о чём я говорю, а как сообщение в бутылке, секретный код, который папа не сможет разгадать. Я потянулась за карандашом и блокнотом на спирали, которые хранила в шкафу. Включать свет было слишком рискованно, но вспышки от молний были достаточно яркими и частыми, так что мне удалось написать слова, не дававшие мне покоя.

Сочинение этого заняло больше времени, чем должно было, но зато закончив, я почувствовала, что наконец смогу заснуть. Я закрыла блокнот и засунула его обратно на полку вместе с карандашом, прежде чем провалиться в тяжелый сон.

Глава 15

Плохие новости найдут тебя даже в солнечный день.

Если это изречение тёти Джин было правдой, то и обратное тоже должно было быть: хорошие новости могут прийти во время урагана, а ведь ветер, чёрт побери, буквально вырывал деревья. Обычно бури заканчивались еще до наступления утра, но эта продолжалась и наутро. Интересно, что бы сказал мистер Паттерсон, мой учитель биологии, об этом ливне. Раннее лето с большим количеством дождей, кажется, должно помочь фермерам.

Но была и более насущная проблема: сегодня был тот самый день.

И дело вовсе не в последнем дне седьмого класса.

Сегодня я собиралась попросить Габриэля подписать мой ежегодник и закрепить наши отношения.

Иииииии.

Как я себе это представляла – Габриэль наклонится, чтобы подписать мой «Ежегодник Лилидейла», я пошучу о том, какой тяжёлый был экзамен у мистера Кинчелоу. Потом Габриэль скажет, что он очень ждёт выход «Куджо» в кинотеатрах Лилидейла в августе, а я скажу: «Да ладно, я тоже», и не успею я оглянуться, а он уже даст мне свой номер телефона, и наше лето превратится в блаженство свиданий, с его отцом за рулем, играми «Семь минут на небесах», нашим первым сногсшибательным поцелуем; и он будет качать меня на качелях, а мои ноги будут взмывать вверх. Он скажет мне, что у меня красивый шрам, но всё равно предложит своё ожерелье. Он прикинет, какое звено мне подойдёт по длине, накинет ожерелье мне на шею и застегнёт.

Воздух наполнится розово-медовым запахом роз.

И вот так моё уродство сразу исчезнет.

Я отрепетировала всю эту ситуацию, пока не выучила наизусть.

К сожалению, я не смогла найти Габриэля.

Его не было в автобусе с утра. Как будто этого было недостаточно, Уэйн, Рики и Краб были более агрессивны, чем обычно. Конечно, это был последний день в школе, но мне было интересно, не скрывалось ли за этим что-то большее, вдруг Уэйн или Рики были тем другим мальчиком из Впадины, на которого тоже напали. Мы с Сефи поговорили об этом и решили, что не можем точно сказать.

Габриэля не было на музыке – единственный урок, который у нас совпадал. И в коридоре во время утренних занятий его не было, хотя я на всякий случай держала свой ежегодник крепко прижатым к груди. Время до обеда подошло к концу, а я так и не видела его, что, как я надеялась, ни о чём ещё не говорило.

Я начала планировать и выстраивать схемы со скоростью миллион в минуту – моё обычное состояние, когда я нервничала. Если я не увижу Габриэля до конца дня и его не будет в автобусе, я пойду к нему домой после школы. Я пойду. Я так и сделаю. Мне нужно это ожерелье.

«Если ты этого хочешь – дерзай», – тётя Джин.

– Бесплатный обед! – заорал кто-то, когда я заплыла в столовую. Я выпрямилась во весь рост. Мама проснулась рано, чтобы завернуть нам обед, чего она почти никогда не делала с тех пор, как устроилась на полную ставку, но я думаю, что она хотела с лёгким сердцем отправить нас на наш последний учебный день. К сожалению, я, не глядя, могла догадаться, что в коричневом пакете лежали слишком толстый домашний хлеб, намазанный дешёвым арахисовым маслом, которое нужно было размешать бетономешалкой, чтобы масло снова смешалось с орехами, яблоко (конечно) и, возможно, миндаль.

Рядом со мной стояла Бонни, подруга Хизер, одетая в самую красивую на свете радужную рубашку. Конечно, она знала обо мне и блеске для губ в виде печенья, но в тот момент мне было все равно.

– А с чего это вдруг нам дают бесплатные обеды?

Она встала на цыпочки, чтобы заглянуть в меню. Ей пришлось говорить громче, чтобы было слышно сквозь дождь, хлещущий по крыше и окну столовой.

– Кажется, они убирают кухню. Неважно, есть у тебя карточка на обед или нет, – сказала она, стараясь не смотреть на мой коричневый пакет. – Еду будут раздавать, пока та не закончится.

– Спасибо! – Я сказала это слишком громко, даже учитывая бурю снаружи.

Я пробралась сквозь толпу, чтобы выбросить свой пакет в мусорку, а затем пробежала всю дорогу до конца очереди. Когда я наконец добралась до еды, порции тех или иных блюд на подносах заметно уменьшились, но зато какое там было разнообразие! Зелёные бобы, рыбные палочки, булочки с корицей, яблочное пюре, бутерброды из белого хлеба с маслом и картофельное пюре быстрого приготовления. Я сунула свой ежегодник под мышку, чтобы держать поднос двумя руками; потом я навалила еду горкой, такой высокой, как только могла, и отправилась искать себе место. Свободно было только напротив Иви и Фрэнка, как и раньше.

Ну что ж. Ничто не испортит мне настроение, особенно когда я держу поднос с бесплатным обедом.

– Привет, ребята!

Иви улыбнулась мне и показала свои острые зубки.

– Привет, Кэсси.

– Привет, Фрэнк, – я даже с ним поздоровалась. Бесплатные булочки с корицей сделали меня великодушной – я не была уверена, как произносится это слово, но мне оно нравилось на письме.

– Привет, – его ответ прозвучал как-то сердито.

– Что не так? – спросила я.

– Твоё лицо, – нахмурился он.

– Господи, – сказала я, уплетая пюре. – Ты чего взъелся?

Когда он не ответил, я посмотрела на него. Он пытался состроить злое лицо, сжимая челюсть, но у него дрожала нижняя губа. Я неловко заёрзала. Какой он странный.

– Сложно быть новичком, – сказала Иви. Я не знала, говорила она мне или ему.

– Да, – протянула я, как будто правда знала. На самом деле я думала о том, что он переехал в город примерно в то же время, когда напали на Краба и, возможно, еще одного мальчика из Впадины. Наверное, он был ужасно напуган.

– Но не надо так грубить. Есть более верные способы завести друзей.

Он закатил глаза и проигнорировал меня. Меня это вполне устраивало. Я с жадностью проглотила свой обед, пока Иви ковырялась в своём. Но вот она глубоко вздохнула и пристально посмотрела на кого-то, явно много для нее значащего. Я оглянулась через плечо и увидела, как Габриэль входит в столовую. Мой пульс так и поскакал галопом. Но Иви смотрела не на него. Мистер Коннелли стоял рядом с толпой в столовой и шутил с несколькими учениками. Иви так и посылала мистеру Кей любовные взгляды.

Ну, не она одна.

Одной рукой я схватила почти пустой поднос, а другой – свой ежегодник.

– Мне надо сматываться. Хочу, чтобы мистер Коннелли подписал эту штуку.

Я не планировала давать его подписывать учителю музыки, но теперь, когда он был в столовой, у меня был повод уйти от Фрэнка с Иви и подойти к Габриэлю.

Иви было абсолютно всё равно. Она снова принялась стучать пальцами и играть с едой. Фрэнк даже не поднял головы. Когда я уходил от них и от стола с неудачниками, выглянуло солнце. Яркий свет озарил ряд окон напротив спортзала, сверкая в тысяче капель непрекращающегося дождя.

Я протиснулась сквозь шумную толпу, чтобы оставить желающим два пакетика молока и вторую булочку с корицей: всё остальное я съела, включая суп из зеленой фасоли и яблочное пюре. Бросив вилку в мокрое ведро и поставив поднос в стопку, чтобы его убрали широкоплечие работницы столовой, я быстро зашагала к закрытым дверям спортзала, за которыми скрылись Габриэль и мистер Коннелли.

– Где же пожар? – спросил Уэйн Джонсон, положив руку мне на плечо, когда я попыталась протиснуться между ним и Рики Тинком. Уэйн был не очень-то красивым, тоже из Впадины, как и Краб, но три года назад он смешно пошутил, и от этого сразу же забрался на вершину Горы Популярности.

Четвертые и пятые классы были на перемене снаружи и играли в ручеёк. В тот год у нас был немецкий студент по обмену, тихий мальчик с глазами, похожими на озёра. А ещё от него пахло сосисками. Парня звали Детер. Детер, Уэйн и все остальные ждали своей очереди проскочить через ручеёк, когда мимо проехал грузовик с мороженым, звеня своим колокольчиком, надеясь соблазнить детишек из детского сада.

Ни секунды не смущаясь, сосисочный Детер крикнул:

– Мороженое! – Только его «р» была длинной, а «е» короткой, и прозвучало это как «морррожное».

– Нет! – гордо крикнул Уэйн ещё громче. – Этот звонок означает, что у них мороженое закончилось.

Все, кто это услышал, замолчали на долю секунды и задумались, не врали ли нам всю нашу жизнь. Потом кто-то засмеялся, и вот так статус Уэйна повысился из проблемного ребенка до Официального клоуна класса.

Дело в том, что всё это было случайностью. Я видела, даже не сомневалась, что Уэйн действительно верил в то, что говорил – что грузовики с мороженым звенели только когда у них заканчивалось мороженое. Он злорадствовал, что знает что-то такое, чего не знает Детер, а не подшучивал над ним. Но он мгновенно стёр это недоумение со своего лица и рассмеялся со всеми ― хоть Уэйн и не был вундеркиндом, но на то, чтобы понять, что он попал в яблочко, ума ему хватало.

В этом заключалась фишка мальчиков из маленьких городов. Всё, что им нужно было сделать – придумать одну шутку, вставить что-то в нужное время, забить один решающий гол или сыграть роль Ромео в школьной пьесе, и всё, привет, слава. Им больше ничего не нужно было делать. И в этом заключалась фишка девочек из маленьких городов: мы им это позволяем. Но только не сейчас. У меня не было на это времени.

– Это не пожар, а газовая утечка в твоих вонючих штанах, – ответила я, вывернувшись из рук Уэйна. Рики засмеялся. Он был на год младше меня, на два года младше Уэйна, больше всего известный за свои пластыри, закрывающие бородавки на пальцах. Он был единственным парнем из Впадины, ходившим на музыку. Он играл на одном из школьных тромбонов, и больше никто не хотел к нему прикасаться из-за бородавок. Я думала, что он неплохой. По крайней мере, он никогда не лез ко мне в автобусе.

Уэйн за мной не пошёл, поэтому я проскользнула в спортзал, вдыхая тишину, шум столовой превратился в фоновый гул. Из двух высоких окон лился мутный солнечный свет, в квадратах которого лениво плавали пылинки. Трибуны откатили назад и приставили к стене, открывая блестящее море золотистого дубового пола. Наверху баскетбольные кольца были туго затянуты, готовые к долгому летнему сну.

Габриэля и Коннелли нигде не было видно. Первый раз в жизни я была в спортзале одна, и он прямо нашептывал мне, чтобы я пронеслась по нему. Ученики не должны были находиться здесь без присмотра, но это был последний день занятий, и я была не единственной, кто нарушал правила. Я проверила все двери. Я действительно была одна. Я помчалась в противоположную сторону, к дверям раздевалки, мои китайские балетки не издавали ни звука, как крылья бабочки.

Я мчалась, летела, парила с такой силой, что мои руки гулко ударились о холодный бетон дальней стены с гулким хлопком.

– Кассандра!

Я пискнула, когда мистер Коннелли появился из тени на верхней ступеньке лестницы в раздевалку. Единственным моим утешением было то, что он выглядел еще более испуганным, чем я, его лицо было белым, а волосы растрёпанными. Он включил свет на лестничной площадке. Лампочки резко отличались от янтарного свечения пола.

Я огляделась по сторонам. Коннелли был один. Моё сердце, которое приятно колотилось от пробежки, пропустило удар, а потом вернулось к нормальному темпу. Я протянула свой ежегодник.

– Вы его подпишете?

Коннелли провел безымянным пальцем по лбу, возвращая на место выбившуюся прядь волос. На мгновение его глаза были скрыты, а потом явновь увидела их вместе с тёплой улыбкой, способной осветить всю комнату.

– Ты застала меня за медитацией. Прошу прощения.

Я тоже улыбнулась. Мне показалось, что мои губы сжались тоньше обычного. Это первый раз, когда я была наедине с Коннелли. То есть там, где нас никто не увидит. Он давал частные уроки всем в классе, но они шли один за другим, а значит, кто-то всегда ждал после тебя своей очереди, так что технически ты никогда не был с ним наедине, особенно учитывая окна вместо стен в классе музыки. И всё же всегда было приятно сидеть в этой маленькой комнатке с Коннелли, который пах как итальянский актер и одевался с иголочки.

Но здесь мы были в самом деле наедине, и что-то казалось странным.

Слова миссис Пуглизи пробежали непрерывной строкой в моём мозгу: «Взрослый мужчина всё ещё живёт со своими родителями. У его мамы на прошлой неделе был инфаркт. Ты об этом слышала? Это объясняет, почему он больше не может контролировать свои наклонности. Такой стресс сводит людей с ума».

Моя рука тряслась. Коннелли так и не взял ежегодник. Я прижала его к себе.

Мягкий свист закрывающейся двери раздевалки донесся до лестницы. Мы оба напряглись от шума, окутанные маслянистым запахом старых обогревателей из раздевалки, которые были необходимы для обогрева влажного и холодного подвала независимо от времени года.

К нам приближались мягкие шаги.

Появился Габриэль с озадаченной улыбкой на лице.

Габриэль! Моё сердце бешено заколотилось. Он напоминал мне греческого бога с пушистыми волосами. Он был таким близким, таким неожиданным. Воздух стал сладким, как бывает, когда твоя жизнь уже не принадлежит тебе.

Коннелли, казалось, растворился в темноте трибун, прежде чем передумал и шагнул к Габриэлю, который был одет в бирюзовую футболку под цвет его глаз. Над верхней губой Габриэля едва заметно пробивались светлые усики. Мой взгляд метнулся к его ожерелью с бумажным самолётиком. Мир изменился, когда я представила, как холодный металл лизнул нежную кожу на моём горле.

– У тебя тоже есть, – сказал Габриэль, показывая на мою шею.

Мои колени подогнулись. Габриэль что, читал мои мысли?

Коннелли потянулся ко мне и помог встать прямо.

– Полегче!

Я встала ровнее и моргнула и за это время поняла, что Габриэль имел в виду зеленый мягкий ежегодник, который я прижимала к груди, идентичный его собственному. Конечно, он не мог заглянуть ко мне в голову. Клянусь, иногда я чувствовала себя обезьяной в одежде и надеялась, что этого никто не заметит.

– Я пришла, чтобы мистер Коннелли его подписал.

– Он и меня попросил прийти, – сказал Габриэль, улыбаясь своей медовой улыбкой. Когда тебе так улыбались, ты чувствовал себя, словно вернулся к солнечному свету после долгой жизни под землёй.

– Не могу позволить своим лучшим ученикам уйти на каникулы без хорошего послания, которое поможет им пережить лето! – Коннелли с важным видом достал из заднего кармана ручку. Его слова и веселый тон заставили меня улыбнуться, хотя я знала, что была далеко не лучшей его ученицей. Я решила не обращать внимания на немного странное чувство, которое у меня после этого возникло. У кого могут быть силы бояться, когда сбываются все их мечты?

– Коннелли и с тобой будет летом заниматься, Кэсси?

На прошлой неделе Коннелли объявил всем своим ученикам, что этим летом он будет давать частные уроки музыки всем желающим. Он сказал, что будет брать только 20 $ в час, что с таким же успехом могло бы быть и 2000 $ в час, если речь шла о моей семье. Хорошая новость заключалась в том, что кто вообще может хотеть преуспеть в кларнете?

– Да не, я только хочу дать подписать ежегодник, – я показала его, гордясь собой, что звучала так беззаботно и круто. Его волосы казались такими мягкими. Я представила, как провожу по ним пальцами, и по рукам пробежали мурашки. – Ты можешь тоже его подписать.

– Эй, – засмеялся мистер Коннелли и выхватил ежегодник из моих рук. – Я первый. И если ты не будешь ходить на уроки, то могу я хотя бы рассчитывать, что ты будешь продавать попкорн?

– Конечно!

– Отлично. Зайди летом ко мне домой. Может, вы с Габриэлем будете вместе продавать?

– Без проблем!

И мы стояли там, в этом безопасной тихой гавани, с улыбками и смехом, летними грёзами и автографами в ежегодниках, и это был последний раз, когда мы все трое были вместе.

В смысле – живыми.

Глава 16

Сефи подвинула ноги к проходу, чтобы я могла протиснуться к окну. Она посмотрела на мою ухмылку; мои волосы встали дыбом от влажности, а рюкзак был набит до отказа всякими вещами из шкафчика.

– Что это с тобой? – спросила она.

Я ничего не ответила. Вместо этого я встала и облокотилась на открытое окно, поставив подбородок на ладони, и смотрела на главный вход в школу, надеясь увидеть, как выходит Габриэль.

Я ждала до самой последней перемены, чтобы прочесть надпись в моём ежегоднике.

Кэсс, дорогая моя, надеюсь, что твоё лето пройдёт не слишком быстро! Мы с тобой увидимся, обещаю.

Дорогая моя.

Мы с тобой увидимся.

обещаю

В первый раз я прочитала выражение «лишиться чувств» в одном из любовных романов мамы Линн, который я позаимствовала (тайно), когда мы с Линн были близки. Это слово сразу же вызвало у меня отвращение. Как будто девушка не может даже включить свою собственную голову из-за мужественности какого-то парня. Но вот я стою без чувств из-за наспех накарябанной в ежегоднике заметки.

Сефи подтянула мне сзади джинсы.

– У тебя попа торчит.

Невозможно. Моя рубашка была заправлена внутрь. И всё же я плюхнулась на сиденье автобуса, закрыв глаза и всё ещё улыбаясь, позволяя сладкому запаху вымытой дождем сирени и выхлопам автобуса окутать меня.

– Габриэль подписал мой ежегодник.

– И что, мне уже бронировать время в церкви?

Её тон пронзил мою радость насквозь. Я приоткрыла один глаз.

– Что-то не так?

Её голова поникла, ближайшее ко мне ухо торчало из каштановых волос. Она держала письмо, Средняя школа Лилидейла, ИСД 734, с резиновым штампом в углу. Оно было смято, будто Сефи постоянно его сжимала.

Теперь оба глаза были открыты.

– Сефи! Неужели?

– Я завалила экзамен. Мне придётся ходить в летнюю школу. – Она была слишком подавлена, чтобы даже плакать.

– Чёрт. – Я попыталась найти способ всё смягчить. – Но стой, папа уже и так знает, что такое могло случиться, и к тому же в эти выходные вечеринка, так что у него будет хорошее настроение. Лучшего времени сказать и не найдёшь!

– Тебе легко говорить.

– Кстати, прикинь? – заявила я, надеясь её отвлечь. Я наклонилась и расстегнула свой рюкзак, копаясь там в поисках приглашения в розовом конверте. – Я тебе не говорила, что напыщенная Линн пригласила меня на свой день рождения?

На лицо Сефи легла тень, похожая на зависть, но радость всё же победила.

– Ни за что! Я думала, что вы больше не общаетесь.

В автобус вошёл ещё один водитель. Он оглядел нас, детей, как аукционист на распродаже скота, затем наклонился и прошептал на ухо Карлу: Карл посмотрел на всех нас в зеркале, его подбородок покачивался, глаза, казалось, остановились на мне и Сефи, хотя в этом не было никакого смысла. Он кивнул другому водителю автобуса, и тот вышел.

Автобус выехал со стоянки. Габриэля не было. Ну что ж. Мы уже и так решили, что будем встречаться летом. План уже начал работать.

Я постучала конвертом по коленке Сефи.

– Я тоже думала, что мы больше не подруги! Наверное, они захотели принести меня в жертву.

Я не знала, что нас слушал Уэйн, но он хмыкнул и наклонился, чтобы выхватить конверт.

– Тогда это будет жертвоприношение девственницы.

Сефи уже держала ухо Уэйна в одной руке и моё приглашение – в другой, прежде чем я успела полностью развернуться.

Я схватила конверт, чувствуя себя взрослее вместе с Сефи.

– Я слышала, что случилось с Крабом, – сказала я. Я спокойно могла это сказать, в основном потому что Краба не было в автобусе. Он остался после уроков в самый последний учебный день.

По лицу Уэйна пробежала тень.

– Ни хрена ты не слышала.

Мы с Сефи обменялись взглядом. Казалось, будто я задела что-то важное.

– А вот и слышала. У меня есть знакомая, у которой мама работает в больнице.

Он сжимал и сминал мягкое место на своём горле, быстро и жёстко. Его глаза ярко блестели.

– Да, но это он сам виноват.

– В каком это смысле?

Уэйн пожал плечами, только как-то странно, будто кто-то другой потянул за ниточки на его плечах.

– Уэйн? – спросила Сефи.

Он не собирался отвечать, поэтому я задала вопрос, который вертелся у нас с Сефи в головах:

– На тебя тоже напали?

Он резко встал и направился к задней части автобуса. Ребята из средней школы никогда там не сидели. Это было неписаное правило, просто само собой разумеющееся. Мы с Сефи молчали до тех пор, пока все, включая ребят из Впадины, не вышли из автобуса. Без Уэйна и его странной злой печали мы наконец-то смогли расслабиться. В конце концов, это был последний школьный день.

Карл даже согласился включить радио, когда прозвучал «Удар». Я уже обожглась, думая, что «Это спорт» Оливии Ньютон-Джон была о физических упражнениях, поэтому я предположила, что и эта песня тоже о сексе.

Один за другим ребята высыпались из автобуса, пока не остались только мы с Сефи, задыхавшиеся от гравийной пыли, летящей в открытые окна, когда Карл проезжал мимо старого дома Свенсонов, в который на прошлой неделе переехала новая семья. Я почти не обращала на это внимания. Лето. Я чувствовала себя дикой и большой, больше автобуса, огромной, как небо.

Прямо по курсу стоял дом Гоблина. При взгляде на него мне пришла в голову самая лучшая идея.

– Сефи! Давай пойдём стырим дикую землянику у канавы Гоблина.

Она так сильно тряхнула головой, что волосы упали ей на глаза.

– Ты чокнулась.

– Вот и нет!

Я встала, схватила свой рюкзак и крикнула Карлу:

– Высадите нас здесь, пожалуйста!

Карл никогда много не говорил, и он был похож на сварливого пса, но он раздавал мармелад на Хэллоуин и Пасху, не стал кричать на ребенка, которого стошнило в автобусе, и остановил драку пару лет назад, но так никого и не выдал. На прошлой неделе он пялился на некоторых из нас дольше обычного, но мне показалось, что с тех пор, как на Краба напали, во всех автобусах было то же самое.

Карл что-то буркнул в ответ. Интересно, чем летом занимаются водители автобусов? Строительными работами? Как бы то ни было, он съехал на обочину, включил мигалку и нажал на стоп-сигнал.

– Пошли, Сефи! – запищала я, не оборачиваясь, потому что знала, что она идёт за мной, даже если бы не слышала её шагов по асфальту. Мы смотрели, как отъезжал автобус, загромыхавший по дороге и затем скрывшийся за нашим домом.

– Папа разозлится, что мы рано сошли с автобуса.

– Он даже не заметит, – сказала я, хватая её за руку. – А если и так, скажем ему, что нам хотелось сорвать землянику. Он только посмеётся.

Сефи ничего не ответила. А говорить было и нечего, потому что мы уже стояли там. Я зашагала, шурша гравием, пока не оказалась на краю канавы, отделявшей общественную дорогу от частной земли Гоблина. Летние жуки жужжали и щёлкали. Я почувствовала запах клевера и густой, резкий запах мокрых от дождя дорожек. Канава петляла вниз, песчаная у дороги, становясь зеленой по мере приближения к дому Гоблина, а между ними – клочок ранней дикой земляники, рубиновые камни, какими я их и помнила.

Я сглотнула. Уверена, они на вкус как розовый лимонад, сладкий и радостный.

Домик Гоблина находился в сотне ярдов от клочка с дикой земляникой. Сефи указала на вбитый в землю знак «Посторонним вход воспрещен». Я поджала губы.

– Ягоды находятся на нашей стороне знака. Формально мы и не попадём на его территорию. Ну же, Сефи. Живём один раз.

Я думала, что мне придётся ещё убеждать её. Но я ошиблась.

До сих пор я не знаю, что заставило Сефи броситься через канаву и схватить эти ягоды, как голодное животное. Это я всегда была ведущей, всегда шла по краю, но вдруг, без предупреждения, она так взбесилась. Было похоже, будто ей эти ягоды были нужнее, чем дыхание.

Я смеялась, когда сделала первый шаг к канаве, следуя за ней. Она выглядела такой глупой, запихивая землянику в рот, как взбесившийся Коржик[11]. Клянусь, она даже издавала булькающие звуки. Я продолжала хихикать, приближаясь к ней, и смеялась бы и дальше, если бы собака Гоблина не унюхала нас и не начала лаять за дверью так, будто отбивала ритм.

Мы обе застыли.

Мгновение спустя Гоблин выскочил из своего домика с дробовиком в руке, у ног прыгал свирепый пес. Из-под полей шляпы был виден только рот Гоблина: искривившаяся красная полоска. Он щелкнул дробовиком, и треск эхом разнесся по окрестностям.

Сефи закричала. Я тоже.

Мы побежали к нашему дому, не оглядываясь.

До дома была почти миля, но мы пробежали эту дистанцию в рекордное время, причём так быстро, что кроссовки шлепали нас по задницам. Как только мы оказались в безопасности по другую сторону нашего почтового ящика, то, хихикая, повалились на траву. Я чувствовала себя такой живой. Мой бок кололо от быстрого бега, и мне было больно смеяться, но я не могла перестать хохотать.

Оглядываясь назад, я думаю, что бы сейчас с нами было, съешь и я тогда этих ягод.

Несправедливо, что только Сефи должна была это вынести.

Глава 17

Пели птицы, воздух был наполнен звоном сверчков, из-под подошв наших кроссовок доносился зеленоватый запах раздавленных папоротников, кудахтали куры в курятнике, а вдали гудела машина.

Но поблизости не было слышно ни молотка, ни косилки, ни пилы, ни сварки.

– Не слышу, чтобы папа работал, – наконец сказала я, всё ещё сидя на земле, и хихиканье стихло.

– Я тоже. – Сефи встала, отряхнулась и протянула мне руку. Похожий на крысу чёрный кот подбежал к ней, извиваясь между ее ног.

– Привет, Дурашка, – сказала она, гладя его. Я назвала его так потому, что он позволял всем себя гладить, но особенно ему нравилась Сефи.

– Наперегонки до дома! – крикнула я, рванув вперёд.

Она даже не попыталась меня догнать. Наверное, теперь, когда спал адреналин погони от Гоблина, она снова вспомнила про письмо.

– Сюда!

Мама стояла на коленях в саду площадью в один акр у подножия холма, уходившего вдаль от подъездной дорожки и сарая. Она помахала лопаткой. Мой желудок сжался. Неужели она хотела поработить нас в саду в последний школьный день? Что вообще она делала дома в такую рань?

– Я знаю, что ты меня видишь! – крикнула она, смеясь, когда я заколебалась.

– Мам! – заныла я. – Ну можно нам сегодня отдохнуть?

– Да, Пег, – отозвался папа сзади меня. Я подпрыгнула. Я не слышала его шагов. – Можно девочкам сегодня отдохнуть?

В его зеленых глазах плясали огоньки. Он держал альбом для рисования с рисунком тигровой лилии на открытой странице. Из этого получится великолепная скульптура. Я наклонила голову, оценивая его настроение и уровень алкоголя. Он казался одновременно трезвым и счастливым, что не имело никакого смысла. Я бросила нервный взгляд на Сефи. Судя по выражению её лица, она была столь же растеряна.

Мама встала, вытирая грязь спереди джинсовых шорт, прежде чем схватить корзину и направиться к нам.

– Мне ещё надо спланировать вечеринку, – сказала она, когда дошла до нас. – И завтра мне надо рано уехать, чтобы успеть принять экзамены, так что придётся сделать это сегодня.

– Мы можем сажать или поехать в город, – сказал папа. – Кто хочет со мной?

– Я! – Сефи вскинула руку.

Я глянула на мамину корзинку с семенами – час работы, не меньше.

– Я тоже! – Я беспокоилась, что папа встретится с Плохим Бауэром, чтобы обсудить их Плохие Дела, но лучше это, чем работа.

Внимание папы было полностью направлено на маму.

– А ты как думаешь, любимая?

Мама улыбнулась. Получилось как-то устало.

– Я оставлю себе Кэсси. Мы посадим остальные семена и приготовим ужин к вашему приходу.

Папа наклонился, чтобы поцеловать её – сам уже готовый сорваться с места, этакий Ричард Доусон, шагающий на сцену «Семейной вражды»[12], чтобы очаровать всех дам и понимающе подмигивать мужчинам.

Я угрюмо уставилась на их с Сефи спины, когда они шли к фургону, который отвезёт их на свободу.

– Это нечестно, – буркнула я.

Мама смахнула со своей руки жука.

– Жизнь вообще нечестная. А иначе я бы получала миллион баксов за свою работу.

– Но почему Сефи можно гулять, а я должна работать?

Мама зашагала к саду.

– Звонили из школы. Мы знаем, что Сеф придётся ходить в летнюю школу. Твой отец хочет с ней поговорить. Если, по-твоему, это звучит весело, я тебе с радостью устрою то же самое.

Я захлопнула рот. Нет, мне не казалось, что это весело. Я задумалась, позвонили ли ей на работу по поводу Сефи.

– Как это ты пришла домой быстрее нас?

Мама протянула мне пачку семян. Сладкие гладкие огурцы для сада.

– Я ушла в то же время, что и ученики, – сказала она. – Мне нужно проверить кучу работ, а здесь я работаю быстрее.

Я кивнула, обдумывая ситуацию.

– Вы сердитесь на Сефи?

– Мы разочарованы. – Она потянулась за тяпкой и протянула ее мне.

Собрав с ее помощью землю в холм, я сделала ямку.

– Ты слышала что-нибудь ещё о похищении детей в Лилидейле?

В это время мама пропалывала шпинат. Она остановилась, но не обернулась.

– Почти ничего. Мальчик, который пошёл в полицию, Марк Крэбли? Он говорит, что его похитил человек в маске.

В моей груди стало жарко. Агония от того, что его схватил безликий человек, непроглядный ужас от ощущения собственной беспомощности. Я чувствовала это каждый раз, когда папа стриг ногти.

– В маске?

– Да, – ответила мама. – Бедняга. Ты сказала, что знаешь его?

Я молча кивнула. Она этого не видела, но продолжила говорить:

– Здесь, в деревне, мы в безопасности. Полиция концентрируется на Впадине у окраины города.

Я услышала неприязнь в её голосе, презрение к людям, живущим в трейлерах. Она не сказала бы этого вслух, но это правда. Мне хотелось спросить, а что она думает о людях, которые живут в домах с пугающими пьяницами, но не стала.

Она вытерла руки о шорты, оставляя на них грязные полосы, и повернулась, её губы образовали букву «о», как будто она вспомнила что-то приятное.

– Тебе понравился твой сюрприз в обеде?

На секунду я подумала, что она узнала о бесплатном обеде, но это казалось маловероятным.

– Что?

– Тонкие мятные печеньки, которые я тебе положила. Я знаю, что это твои любимые. Я купила коробку в феврале прошлого года и приберегла её на сегодня.

Моя грудь разрывалась от эмоций. Я выбросила мятные печеньки. Мама ужасно расстроится, если узнает, что я так бездумно выбросила её заботу.

– Спасибо.

Она улыбнулась, но не обняла меня. Она никогда не обнимала ни Сефи, ни меня, по крайней мере, на моей памяти. Но мысль о том, что она приберегла мне печеньки, была такой же тёплой, как объятия.

Глава 18

Ранний вечер пах пурпурным клевером, а потом, когда я наклонила голову, чтобы войти в курятник, – копотью, перьями и едким запахом птичьего помёта. Курятник раньше был сараем-кладовкой длиной в три комнаты и на короткое время – великолепной игровой для меня и Сефи. Теперь все три комнаты были разделены: в дальней западной комнате были куры-несушки с коробками-гнёздами, чтобы скунсы не съели ночью их мозги; в средней комнате – куры на убой; в восточной комнате – кладовка, где хранились измельченные зёрна кукурузы цвета лимона и апельсина, устричные скорлупки для подкормки, запасные поилки и кормушки.

Завтра утром мы разделаем большую часть кур на убой. А пока я надела на голову несушкам половину пластикового молочного кувшина, чтобы они успокоились и я могла просунуть под них руку и вынуть теплые, гладкие яйца. Куры подозрительно закудахтали, кудах-тах-тах, кудах-тах-тах, но с закрытыми головами они не особо сопротивлялись. Раньше у нас были арауканы. Их яйца были пастельно-зелеными, голубыми и розовыми, прямо как на Пасху. Теперь у нас были простые куры ржавого цвета, со скучными коричневыми яйцами.

Ритм этой работы меня успокаивал. Я подумала о Крабе, о том, как он, должно быть, испугался, когда человек в маске забрал его, и о лице Уэйна – злом и сломленным – когда я спросила его об этом в автобусе. Что имел в виду Уэйн, когда сказал, что Краб сам виноват в том, что на него напали? Если папа и знал все подробности, то ничего не рассказывал. Они Сефи были очень тихими с тех пор, как вернулись из города, лицо Сефи было красным и опухшим, как будто она плакала. Мама сразу же нагрузила ее работой, пока сама она готовила ужин. А у меня не было ни минутки свободной с тех пор, как мы с Сефи прибежали от дома Гоблина.

Рой мошек вился возле моего лица и лез в глаза. Я отмахнулась от них, вернула кувшин для сбора яиц на гвоздь, отпёрла проволочную дверь и вышла наружу. Кожа жадно впитывала свежий воздух. Сейчас было прохладно – по-майски прохладно – но тишина говорила мне, что завтра будет очень жарко.

Папа появился из-за курятника, перекатывая впереди разделочный пень. Очевидно, мы снова вернулись к отрубанию голов. Так мы убивали кур в первый год. Сефи держала их за клюв, зажав его между пухлыми девичьими пальчиками, а папа держал лапки левой рукой и размахивал топором правой.

Бум.

Можно было бы подумать, что после войны папа не был склонен к крови и насилию. Однако казалось, что он этого жаждал, всегда такой зловеще-счастливый в день убоя.

Как только куры оставались без голов, меня посылали за ожившими трупами. Они покачивались, когда их держали вверх ногами. Я приносила их к котлу, кипевшему на походной печке – огромному металлическому чану, в который мы опускали только что убитых кур. Грязный запах мокрых перьев останется в моих волосах ещё на несколько дней, сколько бы я их ни вымывала, но я предпочитала эту работу тому, чтобы держать клювы так близко от папиного топора. Мы смотрели в школе «Корни», и та сцена, где Кунта Кинте теряет ногу, никак не давала мне покоя.

Тук.

Я не смогу держать клювы даже за всё золото мира.

А папа вот крови не стеснялся. Он упоминал это при всяком удобном случае.

– Сколько? – спросил он, всё ещё перекатывая пень, возвращая меня к реальности.

– Что?

Он уставился на ведёрко в моих руках, а потом снова на меня.

– Сколько яиц?

Я их не считала.

– Девять, – прикинула я.

Он поставил пень прямо перед курятником. Куриная кровь, скопившаяся в трещинках от топора, почернела. Я прищурилась. Солнце сияло прямо у него за спиной. Он был одет в рваную рабочую одежду, но очертаниями напоминал статую Давида. Высокий, сильный, мускулистый. Когда я подумала о том, чтобы шагнуть вперед и обнять его, я вздрогнула. С таким же успехом он мог бы ползать среди личинок – моё желание подойти к нему поближе не изменилось бы. Я осознала это с любопытством. Так было всегда, сколько я себя помню. Может быть, так было со всеми девочками и их папами.

Он развернулся на пятках к курятнику.

– Пап?

Он остановился, но не повернулся.

– Да?

– Если завтра надо будет разделывать мясо, можно нам с Сефи отдохнуть сегодня вечером?

Он вошел в курятник, так и не ответив. Минуту спустя он вышел с яйцом в руке.

– Ты одно проглядела.

Я не двинулась с места, и он положил яйцо в ведро. То было всё в какашках. Чистить будет очень муторно. И тут моё внимание привлёк рёв на гравийной дорожке. Я повернулась. По нашей тихой дороге катился огромный грузовик. Сзади было привязано ведро с надписью «Электричество округа Стернс».

Папа напрягся.

– Уже началось чёртово нашествие, – пробормотал он.

Я слышала ненависть в его голосе. Он перевёз нас сюда, чтобы сбежать от реального мира, чтобы найти место, где он мог бы проводить вечеринки, строить скульптуры и создавать волшебные лесные тропы, и никто ничего не сказал бы.

– Они не смогут забрать наш участок! – с жаром сказала я.

Он замолчал на некоторое время.

– Да, вы можете поиграть, – наконец сказал он. – Но завтра не нойте, когда надо будет разделывать.

– Ладно, – сказала я и начала уже уходить, но потом остановилась. – Пап?

Он не шелохнулся, его глаза впивались в меня.

– Да?

Я почти струсила, но также я не могла избавиться от образа Уэйна в автобусе, напуганного и злого одновременно, когда я спросила у него про Краба.

– А сержант Бауэр не рассказывал тебе больше ничего про мальчиков из Впадины, на которых напали?

Стайка черных дроздов поднялась в воздух в мамином саду, наверное, их спугнула Змейка.

Папа рассмеялся – отрывистый, мерзкий звук.

– На них никто не нападал.

Я сделала шаг назад.

– В каком смысле?

– В том, что они врут, если утверждают это.

Но он не мог этого знать. Он не смотрел в глаза животного, которое поселилось в теле Краба, не видел в ужас на лице Уэйна. Папа что-то скрывал. И это отличалось от его обычных секретов, я это чувствовала, это было связано с Бауэром.

Мне придётся покопаться в его ящиках.

Я уже делала так раньше. Это было не особо приятно – копаться в тех грязных журналах; в тех красно-черных картинах, которые он рисовал, что так отличались от его скульптур; в той книге, которую он утверждал, что писал, но которая на самом деле была похожа на дневник, вот только у всех там были лазерные пистолеты. Я не находила ничего удивительного, ничего, кроме нескольких писем, которые написала ему тётя Джин, когда была маленькой. Она называла его своим лучшим старшим братом. Это застало меня врасплох, но, пожалуй, у всех у них была своя жизнь до моего рождения.

Но я никогда не лезла в его студию. Или в подвал. Наверное, именно с этого мне и следует начать, как только мама и папа выйдут из дома. Может, мне даже удастся уговорить Сефи помочь мне.

Я обнаружила её на коленях в ванной, она отмывала кран старой зубной щёткой.

– Папа сказал, что мы весь вечер можем отдыхать!

Она пересела на корточки.

– Сомневаюсь.

– Правда! Типа потому что нам завтра придётся куриц разделывать. Но он сказал, что играть можно только в блуждалки, – ухмыльнулась я. Неважно, знала ли она, что в конце я соврала. Это было весело в любом случае.

Мы играли в блуждалки с тех пор, как нам исполнилось пять и семь лет. Надо было накрыть себя простынями, закрепить их повязками на глазах, привязать себя друг к другу и без обуви, в одних носках неуклюже расхаживать по лесу вокруг нашей собственности. Где мы окажемся в конце, можно было только гадать. Мы теряли часы, играя в ивовые прутья, смеясь, цепляя на себя колючки репейника. Это было самое лучшее развлечение, но Сефи отказывалась играть с прошлого лета. Она сказала, это потому, что она начала учиться в старшей школе. А я сказала, что просто её маленькая грудь не даёт ей держать равновесие.

Сеф закатила глаза, но они так и сияли.

– Я для этого слишком взрослая.

– Нельзя вырасти из расхаживания в простыне. Пожалуйста? У нас осталось совсем немного времени до ужина.

Она посмотрела на зубную щетку и на полоску порошка, которым она мыла. Ванна была белой по сравнению с оставшимся серым порошком. Я видела, что она хотела выжать побольше из этой сделки, но её добрая натура победила.

– Ладно.

– Ю-ху! – Я не дала ей время передумать. Я помчалась искать всё необходимое, а потом вывела её на улицу. Мы захихикали после того, как набросили простыни, как призраки в Хэллоуин, но остановились, когда надели повязки, которые удерживали их на месте.

– Надо привязать наши колени друг к другу, – предложила Сефи.

Тогда я и поняла, что она полностью в деле. Связка на коленках была самой сложной. Тогда нам нужно было договариваться о каждом шаге, чтобы не свалиться, как мешок с картошкой. Я позволила Сефи завязать узел. У неё это лучше получалось, чем у меня.

– Эй, – сказала я, пока она обматывала верёвку вокруг моей коленки. – Мне правда кажется, что Уэйн в тебя втюрился. Он спрашивал про тебя позавчера. Я забыла сказать.

Я не видела её лица, но я знала, что она улыбалась.

– Что он спросил?

– Какой твой любимый цвет.

По дерганью веревки я поняла, что она обмотала и свою коленку. Дурашка залез под мою простыню, и я его оттолкнула.

– Как думаешь, на него напал Растлитель Честер, как на Краба? – спросила Сефи.

Унижение и страх, которые я испытала, когда Краб загнал меня в угол в оркестровой, вернулись, обернувшись вокруг моих ребер, как слишком тугая веревка.

– Я думаю, что папа может знать. Мне кажется, он уже говорил об этом с сержантом Бауэром. Не хочешь помочь мне потом порыться в его вещах?

– А что мы будем искать?

Я пожала плечами под простыней.

– Не знаю. – Я вспомнила слова мамы о том, что напавший на Краба был в маске. – Улики, наверное. Например, может, Бауэр дал папе копию полицейского отчета и там написаны имена пострадавших мальчиков и что с ними случилось?

Мы какое-то время молчали.

– Ты правда думаешь, что я нравлюсь Уэйну? – тихо спросила она.

– А чему тут не нравиться? – Я стряхнула с себя тревогу и шагнула вперёд, проверяя узел. Сефи скользнула со мной безо всяких слов. – Только кроме храпа. И воняешь ты, как ослиха. Но в остальном…

– Я не храплю.

Теперь мы почти бежали, держа руки перед собой, и мою кожу покалывало от предвкушения столкновения. Кошеная лужайка уступила место густой траве и хрустящим палочкам на опушке леса. Мы направились в лес, запах тайн и гниющих листьев становился все сильнее, вместе с тем как воздух – прохладнее.

– И к тому же, ты пахнешь, как сестра ослихи, – закончила Сефи.

Я засмеялась, и она тоже.

– Дерево! – предупредила я, когда моя рука встретилась с прочным стволом. Мы обе двинулись вправо, слегка ударяясь друг об друга.

– Ещё одно дерево! – захихикала Сефи и споткнулась.

Я поймала её за руку до того, как она упала.

– Эй, Сефи. Мне кажется, мама с папой нормально воспримут, что ты хочешь быть парикмахершей. ― Конечно, это не так. Но мне было хорошо, и я хотела поделиться этим чувством.

– Ты так думаешь?

– Определённо. – Мы молча хрустели нескольких минут. Когда под нами появилась узкая прогалина, мы обе упали в неё. Мой локоть задел что-то острое, когда я рухнула на землю.

– Ай!

– А где мы? – спросила Сефи рядом со мной. По правилам мы не могли смотреть, не могли снять простыни, пока не потеряемся окончательно. Но её голос был слишком тонким.

– Не знаю. Ты в порядке?

Порыв ветра дал мне понять, что она снимает простыню, что было явно против правил.

– Сефи!

– У меня идёт кровь.

Я ахнула и сбросила повязку, а затем и простыню. Мы были так глубоко в лесу, что игра света и тени в деревьях делала все вокруг похожим на подводный мир. Мы с Сефи лежали бок о бок в мокрой дубовой роще, которую никогда раньше не видели. Здесь пахло глиной, гнилью и медью. На коленке Сефи была тонкая кровоточащая полоска. По её щекам текли слезы.

– Что случилось? – спросила я её.

Она указала мимо наших простыней, которые были слишком белыми на фоне заплесневелой лесной подстилки, на кости почти такого же цвета, торчащие из земли.

Я закричала.

Глава 19

Мой папа кого-то убил.

Эта мысль пришла ко мне, как на блюдечке, просто так, приземлившись в животе, а не в голове, как большинство мыслей. Но когда я попыталась ухватиться за неё, рассмотреть поближе, она ускользнула в сторону. Конечно, мой папа не был убийцей. К тому времени, когда он услышал рыдания Сефи и мои вопли и нашёл нас в той заплесневелой дубовой роще, я уже отмела эту мысль и сочла возмутительной.

Когда папа сказал мне, что это скелет принадлежит стервятнику – смотри, здесь даже видны некоторые перья на крыльях – а не маленькому ребенку, я почти забыла, что я так подумала.

Почти.

Папа отнёс Сефи в дом, где мама вымыла и перевязала её проколотое колено. В середине процесса зазвонил телефон. Удивительно, но папа взял трубку. Наверное, он ждал звонка, потому что обычно он терпеть не мог разговаривать по телефону. Папа утверждал, что правительство всегда слушает и что всё надо говорить лично. Когда он вернулся через несколько минут, то сжимал челюсть.

– Новым соседям нужна няня на сегодняшний вечер, – сказал он.

– Ура! – пискнула Сефи.

– Нет, – ответил он с раздражением в голосе. – Им не нужна хромая няня. Кэсси, я им сказал, что ты согласна. Они уже едут, так что иди прими душ.

* * *

Я работала няней только у одной семьи.

Зимой я взяла на себя одну из заброшенных Персефоной работ няни, семью Миллеров. Там четверо светловолосых мальчиков, и их нельзя было различить, если не считать роста: Джон, Кайл, Кевин и Джуниор. Самому старшему было пять, и когда они сидели друг за другом, их мама уже не могла смеяться ещё сильнее, иначе бы просто описалась. (Она сказала мне об этом во время неловкой поездки домой.) Поскольку я не могла их различить, я называла сразу все их имена, когда они не слушались, что бывало часто. ДжонКайлКевинДжуниор, не зажигай спичку. ДжонКайлКевинДжуниор, не держи клюшку для гольфа своего отца над головой брата. ДжонКайлКевинДжуниор, вынь руку из штанов.

Под конец изнурительного вечера я поняла, что монстры заснут только в том случае, если я разрешу им залезть на мягкий диван ржавого цвета и смотреть со мной телевизор. В такой поздний час и так далеко за городом шла только «Сумеречная зона»[13] (что казалось с моей стороны подлым трюком). Мальчики заснули ещё до того, как серия стала по-настоящему жуткой, и мне это не понравилось, потому что теперь боялась я. Можно было бы и переключить канал, но ДжонКайлКевинДжуниор отрубились у меня на коленях и стали похожими на слюнявых ангелов. И мне оставалось только закрыть глаза и заткнуть уши.

Я надеялась, что у Гомесов всё пойдет лучше.

– Твои родители очень хорошо следят за участком. – У мистера Гомеса был слабый акцент, а гласные звучали длиннее, чем у обычных уроженцев Миннесоты. Это и его чёрные волосы давали понять, что он из Мексики, но переехал давно.

Я улыбнулась и кивнула, забившись в самый дальний угол кабины пикапа. Мистер Гомес не сделал ничего плохого. Это просто была моя стандартная реакция на то, что я сижу в машине с незнакомцем.

– Спасибо, – ответила я.

Я обрадовалась, что поездка была такой короткой, чуть больше мили от нашего дома, рукой подать. Хуже всего было вести беседу со взрослыми. К тому же мистер Гомес ехал с опущенным стеклом, а один из местных фермеров недавно разбросал навоз. В воздухе стоял резкий запах компостированного сена и аммиака.

Интересно, знает ли мистер Гомес о нападении на Краба и комендантском часе в городе? Если знает, то наверняка жалеет, что перевёз сюда свою семью.

– Вам нравится ваш новый дом? – спросила я.

Мистер Гомес кивнул. У него были глубокие морщины вокруг глаз, которые напомнили мне об уютном кожаном кресле.

– Хорошо иметь дом побольше.

Папа сказал, что они переехали из Рочестера, что Гектор был фермером, а его жена – рыжеволосой уроженкой Миннесоты, которая влюбилась в него с первого взгляда при встрече в баре. По тому, как папа это сказал, было ясно, что он их не одобряет. Вряд ли его беспокоило, что мистер Гомес был мексиканцем. Родители ясно давали понять нам с Сефи, что иммигранты – хорошие люди. Проблема заключалась в том, что Гомесы необразованные. Для Пег и Донни нелюбовь к заумным книгам была преступлением.

Я сразу чувствовала себя такой важной, когда думала о магистерской степени моих родителей и моих оценках. Как хорошо уметь умничать! Папа говорил, что его мысли летели слишком быстро для большинства людей. Потому что они мчались с такой скоростью, что ему нужно было очень много работать, а то и сойти с ума недолго. Он говорил, что книги помогают. Как и все эти журналы, одни толстые с научно-фантастическими рассказами, другие с популярной механикой (и если вы так и назвали свой журнал, то это уж слишком), а ещё те, которые я ненавидела, с кучей фотографий обнажённых женщин с руками между ног и мягкими улыбками на лицах.

Папа бросил мне предупреждение, когда подъехал мистер Гомес:

– Не теряй бдительности, когда будешь там, Кэсс, и не говори о том, что здесь происходит. Ты не можешь доверять никому, кроме семьи.

У него мелькнула мысль, я почти видела по лицу, как пронеслась в его голове, и он повернулся к маме.

– Эй, любимая, – сказал он, сияя от удовольствия от своей хорошей идеи, – может, нам пригласить Гомесов на нашу следующую вечеринку? Мы будем рады принять их в свои объятия.

Мама стояла спиной к нам, помешивая деревянной ложкой кусочки зеленого перца. Её плечи напряглись.

– Возможно. Кэсси, почему бы тебе не подождать снаружи, пока тебя заберут?

Я была более чем рада. Мама готовила на ужин жаркое из тофу с коричневым рисом. Я не знала, хотели ли Гомесы, чтобы я готовила для их детей. Я даже не знала, сколько у них детей, но зато точно знала, что любое содержимое их холодильника будет вкуснее, чем мамина стряпня.

Мой желудок громко урчал, когда я втиснулась в пыльный пикап мистера Гомеса. У него хватило такта заткнуться во время дороги. Я думаю, что мы с мистером Гомесом так бы и молчали после маленькой светской беседы, если бы не стая пронзительно кричащих чёрных птиц, через которую ему приходилось прорываться, когда он свернул за угол у дома Гоблина.

Мои руки рефлекторно взметнулись вверх.

– Чёрт возьми! – сказал Гомес, ударив по тормозам и сворачивая в сторону. Птицы прятались в нескошенной траве по обе стороны дороги, почти мы чудом на них не наехали. Удивительно, что мы никого не задели.

Заднюю часть грузовика занесло прежде, чем мистер Гомес полностью остановил его на краю канавы, рядом с тем местом, где Сефи собирала дикую землянику. Я опустила руки и разгладила ткань своего сарафана, чувствуя вкус дорожной пыли, льющейся в открытое окно мистера Гомеса.

– Я и не знала, что вороны собираются так поздно, – сказала я тихим голосом.

Мистер Гомес посмотрел мне прямо в лицо, как мне показалось, впервые. Было слишком темно, чтобы я смогла прочесть выражение его глаз.

– Должно быть, из грузовика выпало немного кукурузы, – сказал он.

– Ну да, – ответила я. А что ещё тут можно было сказать?

Он включил передачу, и мы не произнесли больше ни слова за оставшуюся часть пути. Мистер Гомес не стал выходить со мной, когда мы подъехали к их дому.

– Можешь прямо заходить. Скажи Салли, что я жду её здесь, – сказал он.

Я кивнула и вылезла из пикапа, всё ещё потрясённая тем, что проехала сквозь тучу ворон.

– Здравствуйте, – осторожно протянула я, входя в незнакомый дом. Гостиная была завалена коробками, а посередине стоял самый большой диван, который я когда-либо видела. Кухня, вероятно, была слева, как и в моём доме. Я почувствовала запах чего-то сочного и сырного, возможно, лазаньи, и чесночного тоста. Моему желудку очень понравилось.

– Сюда! – Миссис Гомес высунула голову из кухни, на её лице сияла большая улыбка. Её кудрявые рыжие волосы выбивались из пучка. – Ты, должно быть, Персефона. Прости, что так поздно попросили о няне!

– Кассандра, – поправила я. – Персефона – это моя сестра. Сегодня ей пришлось остаться дома.

– Ну что ж, мы очень рады, что ты здесь. Ты голодна?

Она исчезла на кухне. Я последовала за приятными запахами.

На кухне у неё были такие же безукоризненные шкафы и желто-коричневый линолеум, как и у нас, пока мама с папой не вырвали его, а папа не построил кленовый шкафчик с нуля. В нашем доме линолеум выглядел ужасно старым, но в этой кухне он был похож на солнечный свет. За столом сидели трое детей: две маленькие девочки лицом ко мне, а мальчик – спиной.

Когда он повернулся, я ахнула.

Это был Фрэнк, новый мальчик, который сидел рядом с Иви на обеде, и был весь такой дерзкий и остроумный.

Салли громко рассмеялась.

– Фрэнк, видишь лицо Кассандры? Она тоже не понимает, зачем мальчику в твоём возрасте няня.

Да, это, конечно, тоже, но более насущной проблемой было то, что мы недолюбливали друг друга. А ещё я психовала, потому что не знала, что он живёт так близко.

Он не ездил на автобусе, хотя ему было с нами по пути. Видимо, его в школу подвозили родители.

Фрэнк закатил глаза и снова принялся копаться в великолепной плавленой куче сыра, лапши и красного соуса. Рукав из фольги с купленным в магазине чесночным хлебом был на расстоянии вытянутой руки. Миска с зелёным салатом стояла нетронутой. Рядом с ней стояла бутылка с соусом «Вестерн». Мне пришлось сглотнуть, чтобы слюна не вытекла изо рта.

Салли обняла меня одной рукой. Это казалось таким естественным.

– Отец Фрэнка считает, что мальчики не могут нянчиться с детьми. Если не считать этого недостатка характера, он хороший человек. Итак, теперь вы познакомились с моим сыном. Та девочка, у которой сейчас больше соуса, чем лица, – это Джулия, моя младшенькая. Ей три. Её старшую сестру, ту самую, которой не повезло с моим цветом волос, зовут Мари. Фрэнк покажет, что к чему. У нас есть телефон на случай чрезвычайных ситуаций. Мы вернемся до полуночи. Есть вопросы?

Можно мне тут жить?

– У кого-нибудь есть заболевания?

Салли рассмеялась, но и это было похоже на объятие.

– Вижу, что ты ходила на уроки нянь-скаутов. Нет, с моими детьми можно всё на свете делать. Надеюсь, ты любишь лазанью. Я сделала двойную порцию.

Она поцеловала всех своих детей перед уходом, а потом поцеловала меня в голову, прямо в макушку.

– Веселитесь!

– Молоко! – закричала младшая, потянувшись за ним.

Я подбежала к ней, чтобы помочь, и услышала, как хлопнула входная дверь и отъехал пикап. Я посмотрела на свои руки, прежде чем застенчиво схватить себе бумажную тарелку.

– А вы, ребята, ещё не распаковали тарелки?

Фрэнк пожал плечами.

– Мой отец живет здесь уже пару недель. Он ничего не стал распаковывать. Мы приехали в прошлое воскресенье, и у мамы не было времени всё разобрать.

– И они всё равно заставили тебя пойти в школу?

– Да.

Всё, что я могла сказать, так это то, что он нервничал не меньше моего. От этого я чуть успокоилась, ну, и от того факта, что я тут была главной.

– Ну, давайте поужинаем, а потом всё уберём. Возможно, мы приведём всю кухню в порядок к тому времени, как твои родители вернутся домой.

* * *

Я ела лазанью до тех пор, пока у меня глаза не стали цвета сыра, а потом мы вчетвером начали убираться. Маленькая Джулия держала пакет для мусора, пока мы кидали туда одноразовые тарелки и приборы, Мари вытирала, а мы с Фрэнком убирали остатки еды и мыли пластиковые стаканы.

Когда со стола было убрано, Фрэнк помог мне собрать мелки и бумагу для девочек, и они рисовали, пока мы с Фрэнком драили шкафы и распаковывали посуду и столовые приборы. Думаю, Салли будет всё равно, куда мы разложим вещи, таким уж она казалась человеком. Чем больше Фрэнк говорил о своих маме и папе, тем больше я понимала, что права.

– И как там, в Рочестере? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Мы жили за городом, как и здесь.

– Хотелось бы мне жить в городе, – призналась я. – Так намного интереснее.

Он наклонился ко мне, качая головой.

– Нет, тебе бы не захотелось. Именно в городе происходят все беды. В Рочестере тоже кто-то похищал мальчиков, прямо как здесь.

Я моргнула.

– Только мальчиков из города?

Он кивнул.

Я вспомнила про кости стервятника, папу и Бауэра.

– Вы поэтому переехали? Чтобы убежать от всей этой ситуации? – Потому что если так, то они, наверное, чувствовали себя ужасно из-за того, что здесь это происходит.

– Не, – протянул Фрэнк. – Нам правда нужен был дом побольше.

– Это не очень-то большой дом, – сказала я, но почувствовала себя стервой, когда заметила, как осунулось его лицо. Я постаралась забрать свои слова назад. – В смысле, он просто такой же, как наш, я об этом.

– А у вас тоже есть жуткий грязный подвал?

Я живо закивала.

– Там довольно грязно. Мама держит там почти все консервы, и папа хранит там вещи, наверное. Папа не разрешает нам туда спускаться.

Фрэнк содрогнулся.

– В грязных подвалах призраки водятся. Всегда.

Глава 20

Такая вот штука. Если бы мне с утра сказали, что к конце дня у меня появится лучший друг, да ещё и мальчик? Я бы сказала, что у вас кукушка съехала. Но мы с Фрэнком практически заканчивали друг за другом предложения после того первого часа вместе. У нас нашлась куча общих интересов, как только мы выяснили, что он грубо говорил со мной в школе, потому что никого не знал и считал меня соплячкой. Сначала мы оба с радостью посмотрели «Команду-А», и когда я сказала, что у меня есть последняя книжка Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет», он заставил меня пообещать принести её в следующий раз. Я не сказала ему, что разрешаю себе читать только одну запись за ночь, потому что знаю, что это странно. Я рассказала ему всё о тёте Джин и о том, какая она замечательная, что она была художницей, а ещё обещала, что я смогу жить с ней, если захочу.

На Фрэнка это произвело сильное впечатление. Когда у девочек началась какая-то возня, мы распаковали телевизор, включили его и крутили антенны, пока не нашли единственный не зернистый канал. Там показывали захватывающую (не совсем) передачу про Alaus oculatus, более известного как щелкун глазчатый. Он издавал тот же горловой звук, что и Гоблин, когда я буквально столкнулась с ним в винном магазине, о чём я рассказала Фрэнку. Как оказалось, Фрэнк обожал жуков.

Передачу про жуков прервала реклама с участием трудолюбивой дамы, которая не могла сделать перерыв, пока не закончит свой рабочий день, не накормит свою семью и не уложит своих детей. Только потом она получала свой главный подарок: время на себя. Наш взгляд был устремлён на бутылку с пеной для ванны, стоящую на краю ванны. Бутылка была синяя, а этикетка белая. Она гласила: «Моё время».

Глубокий мужской голос пророкотал единственные слова за всю рекламу:

– Бери всё в свои руки. Пусть это будет твоё время.

Фрэнк ударил меня кулаком по руке.

– Слыхала? Пусть это будет твоё время.

Я отбросила его руку.

– Заткнись, щенок.

Он хихикнул и схватил меня за шею, потянув вниз в борцовском движении. Я рассмеялась, отталкивая его, но потом передумала и заломила ему руку за спину, чтобы удержать на месте. По крайней мере, я так думала. Он вывернулся и дёрнул меня на пол, где мы начали бороться по-настоящему. Наши силы были примерно равны, но мне мешали длинные волосы. Так мы продолжали почти десять минут, смеясь и осыпая друг друга оскорблениями – Закрой свой рот! Съешь мои трусы! – ни один из нас не мог надолго удерживать соперника.

Наконец, измученные, мы объявили перемирие. Тогда мы и заметили, что девочки уснули на голом матрасе в углу.

– Эй, хочешь кое-что посмотреть? – спросил Фрэнк, всё ещё пытаясь отдышаться.

– Конечно. Сейчас. – Я встала, открыла коробку с надписью «одеяла» и вытащила старенькую оранжевую афганку, чтобы укрыть Джулию и Мари. – Куда идти?

– В спальню моих родителей.

– Ладно. – Я вытерла лоб тыльной стороной ладони – он весь вспотел от борьбы.

Мы пробрались через лабиринт коробок, по крутой лестнице, которой я ещё не пользовалась, мимо ванной, точь-в-точь как наша, и направились в заднюю часть дома.

Спальня Гомесов была того же размера, что и спальня моих родителей, но казалась больше, потому что в ней не было булькающей водяной кровати, как у мамы и папы. Жидкий лунный свет лился сквозь голое окно, освещая двойной матрас и окутывая всё остальное призрачным рельефом.

– Где тут выключатель?

– Не знаю, – ответил Фрэнк, шагая прямо к тумбочке. – Может, нам позвать Команду-А?

Я понизила голос и начала по памяти декламировать начало сериала.

– «В 1972 году…»

– Ага, – рассеянно ответил он. Он выдвинул верхний ящик, потом второй.

– Давай помогу. – Я ощупывала тени на стене, пока не наткнулась на выключатель. И включила свет. Комнату освещала голая лампочка. – Твои родители уже распаковали тут вещи?

– Мама сказала папе, что если он собирается заставить её переехать в какую-то дыру у чёрта на куличках, то ему лучше сразу разобрать кровать и отвезти её на танцы в первую же неделю.

– Умно. – Я провела руками по масляно-коричневому дереву каркаса кровати. – А что ты там ищешь?

Он повернулся, и в его глазах цвета морской волны появилось странное выражение. Он поднял круглый пластиковый диск, который выудил из ящичка.

– Это.

Я наклонилась поближе.

– Что это?

Его голос был таким серьёзным, будто он читал проповедь.

– Наркотики.

Я показательно закатила глаза.

– Какие?

– Моя мама называет их «Счастливыми таблетками». Папа говорит, что это самое лучшее изобретение после нарезного хлеба.

Мой шрам-шнур натянулся вокруг шеи. Я думала, что Гектор и Салли не такие, как мои родители.

– Их доктор прописал?

– Не знаю. – Он резко открыл диск и указал на имя своей мамы, напечатанное на крышке раскладушки. Нижняя половина представляла собой миниатюрный Стоунхендж из белых таблеток.

Я начала хихикать. Как только смех щекотал мне живот, рвался наверх так, что у меня глаза начали слезиться. Мне было трудно внятно говорить сквозь весь этот смех.

– Как думаешь, нам попробовать эти наркотики?

Фрэнк выпятил нижнюю губу.

– Над чем ты так смеёшься?

– Это противозачаточные!

Он поднес их поближе к лицу, как будто там была маленькая фотография ребёнка с красной полоской, как знак «Не курить».

– Ты уверена?

– Сто процентов. Прошлой зимой миссис Смит показывала кое-что на уроках здоровья. Они были в другом пакете, но там была двадцать одна белая таблетка и семь зелёных, прямо как тут.

– Вот чёрт.

Я подумывала сказать, что могу достать ему настоящие наркотики, если он хочет. Искушение произвести на него впечатление было сильным, но потом он посмотрел на меня своими глазами цвета океана, и я решила, что лучше буду доброй.

– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Это был дурацкий вопрос, и он это знал, но мы оба хотели сменить тему.

– Пилотом, – ответил он.

– Прямо как мой парень! – ахнула я.

Он прищурился и положил мамины противозачаточные таблетки обратно в ящик стола.

– А кто твой парень?

– Формально мы не встречаемся. Пока что. – Я последовала за Фрэнком обратно в гостиную. Джулия и Мари всё ещё спали, Джулия громко храпела. – Знаешь, иногда ты просто чувствуешь что-то до того, как оно на самом деле произошло.

Фрэнк на это не купился. Ему всё ещё было обидно, что он ошибся насчёт таблеток.

– Не-а. И нельзя говорить, что у тебя есть парень, если у тебя его нет.

На потолке заиграл свет фар. Его родители приехали домой. Я не хотела заканчивать этот вечер вот так. Я хотела спросить, придёт ли он ко мне. Я уже целую вечность не устраивала пижамных вечеринок, но нельзя же приглашать мальчиков на ночь.

– Не хочешь покататься со мной на велике?

– Когда?

– На этой неделе. Можно расследовать похищения тех мальчиков. Мы станем героями, если раскроем эту тайну. – Мне показалось, что это правильное решение. Он может быть моим напарником, и тогда я не буду так бояться.

Его плечи дёрнулись.

– Посмотрим.

– Жаль дураков, которые не ездят со мной на велике. – Я ткнула его под мышку. Он оттолкнул меня, но улыбнулся.

– Только мне нужно сбегать в туалет, – сказала я. – Можешь укутать девочек поплотнее, чтобы выглядело так, будто мы действительно хорошо о них заботились?

Фрэнк склонился над своими сёстрами, а я метнулась обратно в спальню его родителей. У меня не было какого-то точного плана, лишь туманное видение о том, как мы с Габриэлем целуемся, и ещё одно – как миссис Смит раздает противозачаточные таблетки, читая лекции, которые никто не слушал. Салли не заметит, если одной не будет хватать, а мне она понадобится, если мы с Габриэлем решим заняться любовью. Я рывком открыла ящик, коробочку и высыпала на ладонь крошечную белую таблетку, прежде чем закрыть контейнер и запихнуть его обратно в ящик. Я не обращала внимания на неприятное ощущение, будто ворую у миссис Гомес. Лучше быть воровкой, чем беременной, и я знала, что она бы с этим согласилась.

Когда я вышла, Фрэнк сидел на диване с книгой в руках.

– Можешь подождать моего отца на улице, – сказал он, указывая большим пальцем на входную дверь. – Он не любит садиться и выходить из машины чаще, чем нужно.

Я схватила свою куртку.

– Пока. – Моё сердце всё ещё бешено колотилось.

– Пока.

Глава 21

26 мая, 1983

Дорогая Джин:

Спасибо за Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет»! Ты, наверное, помнишь, что мой день рождения только в июне – наконец-то я стану подростком!

Я не знаю, слышала ли ты, что в Лилидейле напали на мальчика, а может, и на двоих. Люди тут правда так психуют, ты не поверишь! Я выясню, правда ли это о втором мальчике, и напишу об этом в следующем письме.

Школа официально закончилась, и 7 класс был не так уж плох. Я вторая по успеваемости в своём классе. Я хотела позаниматься и сдать экстерном в следующем году. Надену шляпу из фольги, приклею электроды и буду бегать в летнюю грозу. Шучу! Но у меня и правда есть отличные планы на лето, и я расскажу о них, когда ты приедешь. Начну, наконец, брить ноги (я знаю!!!), как только смогу убедить маму.

Сегодня вечером я нянчилась со своим новым лучшим другом. Его зовут Фрэнк, и он живет дальше по нашей улице. Я знаю – мальчик-друг! Может, у меня скоро будет настоящий парень. Какой-нибудь красавчик!

Торонто выглядит красиво на тех фотках, которые ты прислала (и спасибо за открытки:*). Я посмотрела на карту, и оказалось, что ты не так уж и далеко от Миннесоты. Может, ты сможешь заехать? Папа в последнее время суперстранный, и они с мамой устраивают одну из своих вечеринок в субботу.

Может, мне удастся улизнуть. Позови на помощь, если я пропаду (ха-ха!). Опять шучу. Но я знаю, что ты всегда спасёшь меня, если я попрошу.

Целую,

Кэсси

Глава 22

Утреннее небо над ровной линией горизонта было еще грязно-коричневого цвета, когда мы с папой и Сефи вышли на улицу работать. Маме пришлось ответить на звонок из школы. Папа сказал, что, когда она закончит, мы начнем разделывать мясо, но это было уже больше получаса назад.

Воздух холодил тело. Во всяком случае, грудь и руки, поэтому я и надела куртку с капюшоном и застегнула ее до самого подбородка. Мои ноги были голыми. Я не стала расчесывать волосы: все равно запутаются. Я была слишком сонной, даже не умылась нормально, но прохладный летний воздух с привкусом весны бодрил и будил меня против моей воли.

– Ты можешь нести и больше, – Сефи ворчала с самого начала работы.

Она бросила в тачку охапку замшелых палок. Папа работал впереди нас, снимая колючую проволоку, натянутую им, чтобы никто к нам не пролез. А мы должны были убирать то, что осталось от ограды. Мы с Сефи так и не обсудили предстоящую вечеринку. Нам было слишком страшно. Чем старше мы становились, тем труднее было переносить эти сборища.

Я бросила свою связку палок, которая была очевидно меньше, соскребая с нее вылезавших червей.

– Ты вся такая злючка с тех пор, как мне разрешили понянчить, а тебе нет.

– Вот и нет.

– Вот и да. И я знаю, что ты соврала о том, что уснула до моего возвращения из-за этой раны на колене. – У нас было правило, что мы всегда дожидаемся друг друга. Я не спала миллион раз, потому что чаще всего нянчила именно она. Прошлой ночью был всего лишь второй раз, когда ей пришлось бы сделать для меня то же самое.

Сефи отвернулась, чтобы я не могла видеть её лица.

– Вовсе я не соврала. Папа сказал, что для исцеления нашего тела требуется дополнительная энергия. Дырка в колене меня измотала, и я вырубилась. Но кстати, это хорошо, что я так выспалась. Сегодня утром нога почти не болит.

– Да, но тебе повезло, что папа спал, когда я вернулась домой.

Или мне хотелось в это верить. Меня передернуло. Я так быстро добежала от входной двери до своей комнаты, что мои ноги лишь дважды коснулись пола. Темнота дома создавала слишком много места для укрытий.

– Когда начинается летняя школа?

– В понедельник, – надулась она.

– И сколько она длится?

– Две недели.

– Чёрт, Сефи, это не так уж и плохо! И занятия так очень лёгкие.

Она замедлила шаг, чтобы я её догнала.

– Мама с папой сказали, что мне ничего нельзя, пока не получу проходной балл. Я даже не могу приглашать сюда никого.

Я почувствовала, что сейчас не самое подходящее время напоминать ей, что она никогда никого сюда не приглашала. Я тоже, с тех пор как меня кинула Линн. Пришлось бы слишком много объяснять, чтобы привести кого-то ещё. Но, может быть, с Фрэнком все будет иначе.

– Но нам же можно вместе тусоваться. У меня скоро будет кошачья клиника!

Каждое лето, с тех пор как мне исполнилось семь лет, я держала кошачью клинику. Когда я была меньше, я учила их прыгать с высоких мест. Когда я стала старше и поняла, что их этому учить не надо, я переключилась на более медицинские занятия, например, чистила их грязные глаза, мягко открывая их покрытые коркой веки тряпочкой, смоченной в теплой воде, вытирая гной и промывая чаем из очанки, который покупала мама.

Сефи издала звук отвращения, но её плечи были расслаблены. Я завоевала её расположение.

– Но только пока я под арестом. И я не хочу трогать их жуткие глаза. Но я их вычешу и помогу тебе высушить пучки кошачьей мяты.

Я захлопала в ладоши.

– Эй, – сказала Сефи, нагружая мои руки. У нас было ещё две кучи палок, которые нужно было перенести к другим дровам для костра. Солнце наконец взошло и мягко целовало нас, обещая согреть мои кости. – Ты мне так и не рассказала. Как там было в новой семье?

И вот так просто её отстранённость растаяла, и мы снова стали сёстрами.

– Хорошо! – Я всё рассказала о том вечере, кроме противозачаточных таблеток, которые спрятала в шкатулке для драгоценностей рядом с четырьмя молочными зубами и сверкающими сережками-гвоздиками, которые я нашла на полу в кинотеатре, и надеялась, что это бриллианты.

– Подожди, – перебила меня Сефи, постукивая себя по подбородку. – Фрэнк сказал, что там, где он раньше жил, мальчиков тоже похищали?

– Да, и что? – спросила я.

Сефи дала мне подзатыльник.

– А потом они переезжают сюда, и нападения начинаются тут? Слишком большое совпадение.

Я потёрла то место, которое она стукнула.

– Мистер Гомес – хороший человек.

Сефи закатила глаза так сильно, что только белки и было видно.

– Так все говорят, дурочка. «Я и понятия не имел, что он серийный убийца! Он казался таким милым!» Тебе лучше приглядывать за ним.

Она была права, и мне это совсем не нравилось.

– Мне нужно в туалет, – сказала я.

– Лучше поторопись.

Папа был впереди, всё ещё снимал шипы. Я его не видела, но зато слышала. Я надеялась, что мама всё ещё разговаривала по телефону и была полностью погружена в разговор. Я рванула мимо папиной студии к дому.

Мне не хотелось писать.

Я собиралась довести до конца свой план и обыскать папины вещи, и этот план я наметила на день разделки мяса. Сефи ошибалась, если считала, что это мистер Гомес забирает детей. Человек женатый на такой женщине, как миссис Гомес, никогда бы так не поступил. А вот мой отец и сержант Бауэр? Это уже совсем другая история.

Хмурая мама встретила меня на выходе из дома.

– Что-то случилось? – спросила я её.

Она потёрла виски.

– Нет. Уже пора разделывать мясо.

– Встретимся у курятника, – сказала я. – Я только быстро пописаю.

Дом был в моём полном распоряжении, но ненадолго. Я бросила обувь у входной двери, чтобы не оставлять грязных следов, и помчалась к спальне мамы и папы. У их водяной кровати не было никаких ящиков снизу, только большой резервуар для воды, поэтому я начала с папиной тумбочки. Там лежали грязные журналы, какие-то недокуренные косяки и наброски, в которые мне не хотелось всматриваться. Я нашла то же самое в папином комоде, да ещё одежду.

Мне не нравилось, как сильно она пахнет папой, но я зажала нос и продолжала искать. Я не знала, что ищу. Подписанную записку о том, что они с сержантом Бауэром напали на Краба? Маску, которую они тогда надели? Какое-то доказательство, что мистер и миссис Гомес были хорошими людьми, какими и казались?

Я ничего такого не нашла. Вообще-то, там не было ничего нового с тех пор, как я в последний раз там рылась, как раз когда у Сефи выросли сиськи, а папа стал ещё более странным.

Времени оставалось совсем немного. Сефи уже наверняка жаловалась, как я долго и сколько ей ещё за меня работать. Может, папа даже топал к дому, чтобы поймать меня на месте преступления. Я убедилась, что все его ящики закрыты, очень быстро пописала, потому вряд ли мне удастся снова уйти в ближайшее время, и уже была почти у двери, когда подумала о подвале.

«В грязных подвалах призраки водятся, – сказал Фрэнк. – Всегда».

Когда я в последний раз был в нашем? Разумеется, раньше нам с Сефи можно было туда ходить, но я правда не помнила, чтобы была там, кроме того раза много лет назад. От этой мысли я вся похолодела. Всю прошлую неделю папа не спал допоздна. Я думала, что он крадется по кухне, но вдруг он ходил в подвал?

Мои ноги сами собой двинулись к кладовке.

Я включила свет.

Я видела, как моя рука потянулась к двери в подвал. Ручка была холодной. Я её повернула. В нос ударил запах влажной грязи. Абсолютная чернота внизу поглощала слабый свет кладовки, тяжело дыша и требуя чего-то большего. Я поставила ногу на верхнюю ступеньку лестницы. Лестница была похожа на стремянку, если честно: не сильно шире и прибита к стене.

Верхняя ступенька скрипнула под моим весом.

Моё сердце так и громыхало.

– Это просто чёртов подвал, – сказала я вслух, выругавшись, чтобы придать себе смелости.

Это не сработало. Я не смогла себя заставить спуститься ещё хоть на одну, и когда я решилась закрыть дверь, то прямо стрелой ринулась из дома. Я надела обувь и вышла на яркое солнце, отряхиваясь, как собака после купания.

Глава 23

Если Сефи думала, что ей удастся избежать разделки мяса из-за недавней раны, то она глубоко заблуждалась. Мы принялись за работу, как обычно: папа отрубал куриные головы, а я, мама и Сефи занимались всем остальным.

– Слушай, мам, – сказала я, когда папа убил всех куриц и ушёл в дом. Мне пришлось перегнуться через разделочный стол, чтобы поговорить, потому что между нами, подперев забинтованное колено, сидела Сефи. – Вы с папой ходили в школу вместе с сержантом… мистером Бауэром?

– Конечно, – сказала она. Вжух, и её курица была вскрыта, легкими движениями руки съедобные части, вроде сердца и желудка, отправились в миску из нержавеющей стали. Остальные внутренности пойдут кошкам.

– А как насчет водителя автобуса, Карла? Или мистера Коннелли? – Я перечисляла всех, кто вел себя странно в последнее время.

– Боюсь, я не знаю ни одного, только если ты не говоришь о своём учителе музыки?

– Да, о нем, – ответила я.

– Я видела его только на родительских собраниях. Он казался хорошим человеком.

Я кивнула.

– А что ты знаешь про Гоблина?

Сефи дёрнулась от его упоминания.

– Про кого? – переспросила мама.

Я поняла, что не знала его настоящего имени.

– Того мужика, который живёт в конце дороги, прямо у поворота налево к старому дому Свенсонов.

– Ребята зовут его «Гоблином»? – Мама притворно вздрогнула. – Да, он выпустился из школы вместе со мной и вашим отцом. Странноватый он, конечно. Он всегда таким был, хотя мне кажется, что какое-то время они с вашим отцом дружили. Теперь он его терпеть не может. Он тогда бросил армию. А мистер Бауэр, кстати, не так уж плох, как только познакомишься с ним поближе.

Мама наклонилась к Сефи, разговаривая, как подружка с подружкой.

– Я встречалась с ним в старших классах, ты знала?

– С сержантом Бауэром? – переспросила я. От этой мысли мне поплохело.

Мама захихикала, как девчонка.

– Не надо делать такое ужасное лицо! Я же не всегда была замужем.

Сефи притворилась, что её тошнит. Мама шутливо её пихнула.

– Ну ты чего?

– Прости, – ответила Сефи.

– Мои любимые дамы всё ещё за работой! – папа появился за мамой и обнял ее. Его настроение снова изменилось. Наверное, он уже успел выпить.

Я вытаскивала перья, глядя на Сефи. Она передвинула свою раненую ногу.

Папа поцеловал маму в шею, и та откинулась назад и рассмеялась.

– Не сейчас! Я нас обоих испачкаю.

Папа прогудел ей что-то на ухо, и она снова рассмеялась.

– Ладно. Десять минут. Вы остаётесь одни, девочки. Мне надо помочь вашему отцу с проектом.

– Но тут ещё с десяток куриц! – заныла я.

– Ты всегда так драматизируешь, – сказала мама, поливая из шланга себе на руки.

Муха с жужжанием опустилась на курицу, которую я ощипывала. Насекомое было таким жирным и чёрным, таким лоснящимся, его задние лапки терлись друг о друга, когда оно сидело на покрытой мурашками куриной тушке.

– Я их до конца буду ощипывать, – пробормотала Сефи, – а ты выпотроши.

Мама выключила шланг.

– Не намочи ногу, Сефи. Туда может попасть инфекция.

Сефи кивнула.

– Я не хочу их потрошить, – снова заныла я.

– Ладно, давай тогда вместе ощипывать, – предложила она. – А когда закончим, ты их будешь резать, а я всё вытаскивать.

– Ладно.

Я продолжила работать с вонючим куриным трупом, чувствуя на себе её взгляд.

– Зачем ты спрашивала маму о Гоблине, сержанте Бауэре и остальных? – спросила она.

Я вылила кружку воды на кожу, вымывая все перья. Вода стала розовой.

– Не знаю. Тебе никогда не было интересно, какими мама с папой были в молодости?

– Не очень.

– А мне вот иногда. Они учились в Лилидейле. Как и Бауэр. А по тому, как папа на днях обошёлся с Гоблином в алкогольном магазине, я поняла, что он давно его знает. – Я сделала паузу. – И папа в последнее время совсем съехал. Даже больше, чем обычно. Тебе не кажется странным, что он начал встречаться с Бауэром примерно в то же время, когда напали на Краба и, возможно, ещё одного мальчика из Впадины? И что встреча с Гоблином его так расстроила?

Сефи закатила глаза.

– Как только что мама и сказала, папа не любит Гоблина, потому что тот уклонялся от призыва. Хватит быть такой странной.

– Это тебе придётся совать свою руку в курицу.

* * *

– Что мы готовим? – спросила я Сефи, перепрыгивая с ноги на ногу.

– Спагетти, наверное, и салат со шпинатом. Должно быть довольно легко.

– Сефи! – Я схватила её за руку и потянула к лестнице за моей спиной. – Если мы будем готовить спагетти, то у нас ещё куча времени померить те платья. Пооожааалуууйстааа.

Сегодня, во время перерыва на обед, нам доставили посылку от тёти Джин, после того, как мы со Стефи закончили чистить куриц и снова занялись уборкой дорожек. Внутри лежала белая тонкая обёртка, а сверху – записка от руки: «Моим любимым принцессам, которые вырастут, нравится это их родителям или нет». Я откинула красивую тонкую бумажку, раскрыв два струящихся платья из тафты, одно цвета гранатовых зерен, другое – насыщенного оттенка баклажана.

Они были такие красивые, что смотреть больно.

Папа не разрешил нам примерить их прямо тогда, у нас было так много работы, поэтому я бегом отнесла их в свою комнату. Мы вчетвером трудились до тех пор, пока маме не пришло время ехать на работу и принимать выпускные экзамены, оставив ужин на меня и Сефи. Мы привели себя в порядок, и у нас был целый час, прежде чем надо будет начинать готовить. Мне отчаянно хотелось примерить эти чудесные платья.

Сефи сделала вид, что отстраняется, но на губах играла её улыбка с ямочками.

– Я забираю красное!

И мы бросились наверх. Она трепетала от радости, когда я открыла свой шкаф и показала ей платья. Она схватила с вешалки алое, даже не взглянув на мое гнездышко внизу. Она уже кучу раз видела, как я там сплю.

– А я хочу фиолетовое! – Оно держалось на моей единственной вешалке для юбок, потому что было без бретелек. Я отвернулась от Сефи, стянула с себя футболку и натянула платье. – Застегни!

Она остановилась, наполовину нацепив своё платье, чтобы застегнуть моё.

Оно было мне слегка великовато. Я прошуршала к своему зеркалу в пол и уставилась на отражение. Мне пришлось придерживать платье одной рукой, но я уже видела, что через пару лет оно мне будет впору. Свободной рукой я собрала волосы на макушке и чмокнула своему отражению. За моей спиной появилась Сефи, красное платье сидело на ней идеально. Она, конечно, не была похожа на танцовщицу из «Чистого золота», но это платье делало ее грациозной и подчёркивало формы, которых я раньше не замечала.

– Сефи, – выдохнула я. – Ты такая красивая.

Её глаза были такими большими и влажными.

– Шутишь.

Я повернула её так, чтобы мы оба отражались в зеркале, бок о бок.

– Да ни разу. Пойдём покажем папе! – Я почувствовала укол сомнения, когда сказала это, но мы были слишком красивыми, чтобы показываться только друг другу. Я потащила её вниз точно так же, как тащила и наверх. Мы хихикали в углу столовой, пока папа наконец не крикнул нам со своего кресла, спрашивая, из-за чего весь этот шум.

– Представляю вам мисс Миннесоту, Персефону Макдауэлл! – Я затолкнула её в гостиную, тем самым загораживая папе телевизор. – И её компаньонку, младшую мисс Миннесота, Кассандру Макдауэлл!

Я провальсировала в комнату, всё ещё держа бюст одной рукой, а другой перебирая юбку из тафты виноградного цвета. Я стояла плечом к плечу с Сефи, но смотрела в потолок, как, мне казалось, делают все модели.

– Мы обе обещаем нести мир во всём мире и вылечить всех дельфинов от рака, – я пихнула Сефи локтем и захихикала.

– А для вашего удовольствия мы станцуем танец Королев Фей, – сказала она, двигаясь так надменно, и её губы дрожали от усилия, пока она пыталась удержаться от смеха.

Папа поставил свою выпивку и начал хлопать в ладоши с глуповатой улыбкой на лице.

– Потанцуйте для меня, мои принцессы!

Мы так и сделали, вертясь и прихорашиваясь, как маленькие девочки, пока не пришло время готовить ужин, и тогда мы выскользнули из наших красивых платьев, чтобы их не испачкать, и переоделись в обычную одежду.

К тому времени, как начались «Придурки из Хаззарда», мы уже наелись и вымыли посуду. Я надеялась, что папа продержится до «Мэтта Хьюстона» ради Сефи. Я никогда не видела, чтобы ей кто-нибудь нравился так сильно, как Ли Хорсли.

А у меня вот не было времени мечтать об актёрах. Поэтому мне нравился «Ремингтон Стил». Всё держалось на Лоре Холт. Она была очень крутой. Не тратила время на всякие романтические отношения.

А ещё мама всегда была дома по вторникам, когда начинался «Ремингтон Стил».

По тому, как Сефи переводила взгляд с экрана, где повторяли «Даллас», на папу, сидящего в кресле, я поняла, что она оценивает его настроение, прямо как я. Когда папа выпивал слишком много, наступало время ложиться спать, каким бы замечательным ни был сериал.

Во время очередной рекламы он вскочил со стула, чтобы помассировать Сефи ноги. Она попыталась отдернуть ногу.

– Эй, мы, наверное, скоро купим тебе те брекеты, которые ты хотела, – сказал папа.

Сефи засияла, как факел, и позволила ему схватить её ногу.

– Правда?

Я нахмурилась. Нет, неправда. У него ещё не началась фаза «щедрости». Но мама с Сефи всегда на это покупались.

– Ещё какая, – сказал он, потянувшись за моей ногой. Я поджала под себя обе ноги, и он обратил всё своё внимание на Сефи. – Надо только, чтобы мама продала ту старую швейную машинку, да?

Он заговорщически улыбнулся, но Сефи ему на это ничего не ответила. Она знала, что мамина швейная машинка – это бабушкин подарок.

– Кто хочет пить? – спросил папа после того, как хорошенько помассировал обе ноги Сефи. Он медленно встал.

– Я бы выпила воды, – ответила Сефи.

– Кэсси?

– Нет, мне не надо. – Я хотела пить, но уже понимала, что сегодня спать придётся уйти пораньше, и мне не хотелось через пару часов идти в туалет. – Но спасибо.

Он покачивался перед нами, не торопясь уходить.

– Я когда-нибудь вам говорил, что вы прекрасны и что я люблю вас?

Сефи ещё теснее прижалась ко мне.

– Да.

Он прищурился, как будто пробовался на роль Заботливого Папаши.

– Такие красивые, что мальчики скоро будут звать вас на свидания. Или, может быть, уже зовут.

Моя рука взлетела к шраму на моей шее. Он сильно давил, практически удушая.

Папа наклонился ближе, но покачнулся и был вынужден выпрямиться.

– Мы должны как-нибудь поговорить о том, что эти парни захотят с вами сделать. Что-то из этого будет приятно. Очень приятно. – Он улыбнулся и медленно кивнул, глядя в основном на Сефи. – Но что-то – нет. Мама говорила с вами об этом?

Теперь Сефи полностью в меня втиснулась.

– Какая гадость, пап, – сказала я, чувствуя, как в голове у меня все горит. Мама уже должна была вернуться. Где же она?

– Надо было думать об этом до того, как вы стали кривляться передо мной в этих платьях. Но да, думаю, это правда гадость, – сказал он, посмеиваясь. Он попытался слегка щелкнуть каблуком, как лепрекон, и это даже почти получилось.

– Гадость-гадость для человека, которому это будет в радость, – пропел он заплетающимся языком и зашаркал на кухню.

Реклама почти закончилась. Заиграло превью предстоящей серии «Мэтта Хьюстона», юмор и экшн смешались под главную нервную песню со звуками горна. Но это ещё не всё! Приглашёнными звёздами будут Сонни Боно и Жа Жа Габор.

– Обалдеть! – простонала Софи.

– Это не имеет значения, – прошипела я, наклоняясь вперёд, чтобы заглянуть в кухню. – Нам надо идти спать. Сейчас же. И ты это знаешь.

Сефи угрюмо кивнула. Её лицо надулось от печали. Все в мире видели эту серию, кроме нас, и теперь мы пропустим повтор. Она показала на сегодняшнюю «Лилидейл Газетт», лежащую рядом с папиным креслом.

– Я слышала, в эти выходные будут неплохие гаражные распродажи. Может, мы сможем уговорить маму с папой сходить?

– Думаешь, папа уже прочитал эту газету?

– Он сегодня уже читать не будет, – сказала она, кинув ещё один несчастный взгляд на телевизор.

– Наверное, ты права. – Я схватила газету и пошла за Сефи в ванную.

– Мы идём спать! – крикнула я куда-то в сторону папы, надеясь, что он не пойдёт за нами. Мы заперли дверь, и Сефи сходила в туалет, пока я чистила зубы, а потом мы поменялись. Телевизор всё ещё ревел, когда мы вышли из ванной. Мы обменялись беспокойными взглядами, а потом побежали наверх. Я проверила с Сефи её комнату, а потом мы пошли к моей.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила она.

Я уже забралась в шкаф и приготовилась ко сну, но потом вспомнила, что ещё не читала «Хочешь – верь, хочешь – нет» Нелли Блай. Я подумала, что раз уж вылезаю, можно пробежаться и по гаражным распродажам. Я вынырнула из шкафа, схватила свой фонарик и открыла газету.

Заголовок прямо-таки закричал:

Напали на очередного мальчика из Лилидейла.

Глава 24

В статье говорилось, что ни одного из мальчиков нельзя называть по имени, потому что они несовершеннолетние, но я знала, что первым был Краб, и автор вставил фотографию обветшалого дома второго мальчика. Любой, кто ездил со мной в автобусе, мог бы сказать, что именно там жил Тедди Милчмен. Тедди был маленький, тихий, с мягкими чёрными волосами, похожими на щенячий мех, и учился всего лишь в четвёртом классе.

Он жил во Впадине, как и Краб.

Может, полиция заметила, что оба ребёнка, на которых напали, были из одного района? Я перечитала статью, но не нашла ничего указывающего на эту связь. Я уставилась на свои двери, отчаянно желая выскочить из них, как Дорожный бегун из того мультика[14]. Мне хотелось сбежать вниз и убедить папу позвонить в полицию, чтобы он им сообщил, что этих мальчиков связывает Впадина. Может, если полиция узнает, то они будут наблюдать за этим районом. Они смогут спасти ещё одного мальчика от нападения и такой ужасной боли, и никому не придётся носить подгузники и чувствовать себя беспомощным в собственном теле.

Из меня вышел весь воздух, когда я услышала.

Папа стриг ногти.

Я сморгнула слёзы. Я чувствовала себя так, будто сдерживаю дыхание дольше, чем можно, мне было так больно. Я вытерла лицо и тихонько спряталась обратно в шкаф, выдернув оттуда дневник и карандаш. Я буду быстро писать, и писать хорошо, так хорошо, что папа не сможет подняться по лестнице

Я закончила писать.

И стала ждать.

Глава 25

Папа дошёл до четвёртой ступеньки, прежде чем повернуть обратно. И хотя я услышала, как он наконец ушёл в свою комнату, а вскоре после этого вернулась мама, я так и не смогла заснуть, пока солнце не показалось из-за горизонта. Сефи обнаружила меня в шкафу и разбудила без всяких комментариев. Когда я ей рассказала, что моя история помешала папе добраться до лестничной площадки и что она должна поблагодарить меня, она посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

Пофиг. На улице было светло. Это означало, что я могу сказать папе, что Тедди Милчмен и Краб оба живут во Впадине, чтобы полиция могла поймать того, кто напал на этих мальчиков.

Папа был похож на бомжа, когда я увидела его на кухне. Он выглядел так, будто спал едва ли не меньше меня. Я показала ему скомканную газету, которую держала в руках, как будто могла заставить его увидеть их дома и чудовище, охотящееся за этими мальчиками из Впадины.

– Пап, ты видел эту статью?

Он потёр своё шершавое лицо и налил себе чашку чёрного кофе.

– Оба этих мальчика живут во Впадине, пап. Оба мальчика, которых похитили. Ты сказал, что напали на ещё одного и что он тоже из Впадины. Об этом надо сообщить в полицию. Они практически соседи, Краб и Тедди.

– Полиция знает, – сказал папа. Его голос звучал ужасно, как будто кто-то пытался завести ржавый двигатель.

Я отложила газету и положила руки на бёдра.

– Ты уверен?

Он повернулся ко мне, его взгляд был расфокусированным.

– Если они уже этого не знают, то они слишком тупые и не послушают.

На глаза навернулись горячие слезы, и мысль о том, что я сейчас расплачусь, ужасно меня разозлила. Папа смеялся над девочками, которые плакали. И не важно, кто это был – я, Сефи или мама. Он прямо обожал над этим издеваться. Поэтому я проглотила слезы.

– Обещай мне, что ты скажешь полиции, что эти мальчики практически соседи. Что они оба ездят на моем автобусе.

Что-то в моём голосе заставило папу послушать.

– Ладно.

– Пообещай.

Он перекрестился.

– Клянусь.

У меня не было другого выбора, кроме как поверить. А потом заняться делами по дому. И подумать о том, как я должна сказать Фрэнку, что мне нравится красться, прятаться в тёмных местах и вынюхивать информацию, и что это будет весьма кстати, когда мы станем детективами, прямо как Ремингтон Стил и Лора Холт. Я смотрела на кукурузное поле через дорогу, на копья кукурузы не выше моих лодыжек, и думала об индонезийском древесном человеке, который не знал, где кончается его кожа и начинаются бородавки, и о том, как мне хотелось, чтобы здесь была Джин.

К тому времени, когда начали приезжать первые гости, мы с Сефи уже расставили все столики и украсили их бумажными тарелками, пластиковыми приборами и спичечными коробками. Папа принес бутылки с домашним клубничным вином. Однажды я его попробовала. На вкус оно было как фруктовая блевотина. Впрочем, большинство женщин любили это вино и хвалили папу за то, какое оно вкусное. Мужчины же хотели пива или коктейлей, и тут на сцену выходили мы с Сефи.

Когда нас впервые попросили встать за бар, мы обе очень гордились. Это было не очень-то сложно. Два пальца виски, остальное – газировка или вода. Нас довольно часто хвалили, но по мере того как проходил день, похвала всё больше перерастала в назойливое внимание. Было очень мило со стороны Сефи, предложить сегодня встать за бар и принять удар на себя.

Она всегда за мной присматривала.

– Божечки, как ты выросла!

Я улыбнулась мистеру Фрейзу, который только прибыл на вечеринку. Они с его женой Мэри Лу были давними друзьями родителей. Они мне всегда нравились. Оба профессоры. Они не посещали ни одной папиной вечеринки с тех пор, как я была маленькой. Я с надеждой посмотрела на их машину.

– Питер и Лиза не с вами, да ведь?

Конечно нет. Люди раньше приводили своих детей на папины вечеринки, и, чёрт, это было так прекрасно. Вместе с этими детьми мы исследовали весь наш участок. Тогда наш сад правда превращался в волшебный, хотя тогда у папы было вполовину меньше скульптур. Мы играли в захвати флаг, пни банку и салочки. На вечеринках всегда устраивали пикник, и папа жарил целую свинью, причем запах был такой приятный, что зубы ныли. Пластиковые контейнеры были набиты всевозможными салатами, о которых только можно мечтать, от здоровых до плавающих в облаках сладких взбитых сливок.

Тогда ещё взрослые устраивали турниры по криббиджу – мы с Сефи выиграли один раз, потому что все остальные были слишком пьяны, чтобы играть, и боже, как же мы гордились, или по нардам, иногда играли в волейбол. Они говорили о колледже, где многие из них познакомились, или о войне, против которой большинство из них протестовали. Многие из них пили из чай из чего-то, что папа выращивал в маленькой оранжерее рядом со своей студией, они расслаблялись, они смеялись, а потом как-то по ходу дела они решали, что им всем стоит заняться сексом.

Я помню тот год, когда это началось. Мне было где-то девять, и папа удалился в их с мамой спальню с женщиной по имени Кристи. Тогда она была за кем-то замужем, не помню его имени, но точно помню, что я расстроилась. Она была одной из тех, кто смеялся слишком громко, и висла на папе, как мартышка.

В то лето я запала на мальчика по имени Джеймс. Родители привели его на вечеринку, и Джеймс сказал мне, что у меня сильные ноги. Это была самая приятная вещь, какую мне когда-либо говорили на тот момент в моей жизни. Он, я и ещё несколько ребят шептались о том, что Кристи и папа делали на водяной кровати мамы и папы, но в целом мы не особо думали об этой ситуации.

Но на следующее лето другие мужья лапали чужих жен, а затем два лета назад один мужик отвёл маму в комнату, и после этого никто больше не приводил детей. И взрослые больше не притворялись, что хотят играть в криббидж. В основном они держались большого амбара, который был обставлен подушками из гаражной распродажи, украшенными шикарными чехлами в арабском стиле, которые мама сшила из лоскутков.

Там было весело играть, хотя, как и в подвал, технически нам нельзя было туда заходить.

Но мы с Сефи просто не могли устоять перед амбаром. Мы никогда не заходили через парадную дверь, которая была заперта на кодовый замок и код знал только папа. Мы пролезали через дыру в пристроенном здании. Для этого нужно было проползти через липкую паутину, чтобы добраться до старого желоба у основания пристройки, забраться внутрь, а затем, через щели в шлакоблоке, лезть наверх около двадцати футов.

И каждый раз оно того стоило, потому что внутри амбар выглядел, как съемочная площадка. Пахло солью, потом, мускусом и какой-то пудрой, но зато можно было кататься из одного конца в другой по полу из подушек. Я не думала о том, что на этих подушках происходило.

– Крейг! – Мама выскочила из дома и обняла мистера Фрейза. – Что вы тут делаете с Мэри Лу?

После этого мама обняла и Мэри Лу.

– Мы уже так давно не виделись. Мы столкнулись с Рэем в Лейк-Джордж, и он упомянул о вашей вечеринке. Надеюсь, нам здесь рады?

– Конечно, – ответила мама, принимая предложенную Мэри Лу бутылку вина и коробку с чипсами. ― Всегда.

– Как дела у вас с Персефоной? – спросил меня мистер Фрейз, когда мама с Мэри Лу направились к дому.

– Хорошо. – Я показала на Сефи, стоящую за карточным столиком, стонавшим под грузом бутылок с алкоголем, их янтарное тепло блестело в лучах послеполуденного солнца. Это был безоблачный день, и я радовалась, ведь такая погода дольше держала взрослых на открытом воздухе. – Сегодня она барменша.

Мистер Фрейз хмыкнул.

– Не слишком ли она для этого молода?

Столь искренняя забота в его голосе что-то во мне пробудила.

– Мистер Фрейз, вечеринки уже не такие, какими вы их помните.

Он прикрыл глаза рукой, заслонившись от солнца, чтобы лучшей меня видеть.

– Что-что?

Передняя дверь с грохотом закрылась. Мэри Лу и мама вышли из дома, рука мамы была обвита вокруг руки Мэри Лу, и она выглядела счастливее, чем когда-либо за последнее время.

– Ничего. Просто люди тут иногда распаляются.

Его улыбка дрогнула.

Я всё спустила на тормозах.

– Но ничего такого, с чем вы не справитесь! Принести вам чего-нибудь выпить?

– Рановато мне пить, но спасибо.

Не знаю почему, но глаза от этих слов защипало, и мне это не понравилось.

– Я тогда пойду. Мне ещё надо поставить все стулья в саду.

Мистер Фрейз ошеломленно наблюдал, как я трусцой спускаюсь с холма, направляясь к папиной студии, которая представляла собой очередной отремонтированный амбар. Он состоял из трех комнат: передней – для мозгового штурма, рабочей комнаты сзади и кладовки на втором этаже. Отапливалась только задняя комната, где отец действительно мастерил скульптуры. Комната мозгового штурма была сплошь покрыта мелом. Когда работа действительно кипела, папа держал в руках одновременно четыре мелка разных цветов, яростно строча, делая наброски и царапая свой следующий проект, очерчивая размеры. Зимой там было так холодно, что он пыхтел белыми облаками, пока летела меловая пыль. Это выглядело так, словно он создавал искусство в открытом космосе.

В мастерской хранились его металлорежущие, гибочные и сварочные инструменты, и нам туда можно было входить только в специальных очках и с разрешением, но папа не возражал, если мы играли на втором этаже, где была кровать и немного книг, а также хранились садовые стулья и карточные столики. Я открыла сетчатую дверь и начала подниматься по деревянной лестнице, ведущей наверх.

Все вокруг было покрыто слоем металлической пыли.

Я нашла запасные садовые стулья позади кровати, которая выглядела так, словно на ней недавно спали. У папы были гости? Стараясь одной рукой взять за раз как можно больше стульев, вторую я оставила свободной, чтобы держаться за деревянные перила крутой лестницы. Я осторожно спустилась по ступенькам. В этой студии было что-то священное. Только здесь папа казался пусть и не совсем счастливым, но хотя бы таким, будто не возражал ходить в собственной шкуре несколько часов. Он иногда даже играл здесь в прятки со мной и Сефи, по крайней мере, когда мы были маленькими. Я не могла вспомнить, сколько же раз я засыпала под щелкающий звук его шлифовального станка. А то, что он тут создал? Если вы никогда раньше не верили в магию, то поверите, как только увидите его скульптуры.

– Тебе с ними помочь?

Моя шея сзади вся напряглась. За время, пока я сюда шла, приехали ещё четыре машины, но я никого не узнала. Я повернулась, хотя и узнала голос.

– Сержант Бауэр?

Он шагнул в студию. Папа нарисовал трёхголовую собаку на доске прямо за спиной сержанта. По странному совпадению пространства его двухмерный поводок идеально совпал с рукой Бауэра, как будто тот привёл служебную собаку из подземного мира.

– Не здесь. Здесь я Арамис.

Я ничего не поняла, это был какой-то набор звуков – «зде сья ара мисс». Должно быть, он понял это по моему лицу, потому что хрипло засмеялся.

– Меня так зовут. Арамис. Это имя моего прадеда.

Я кивнула, но не спрыгнула с нижней ступеньки. Арамис был моим любимцем из «Трёх мушкетеров». И мне не понравилось, что теперь это имя принадлежало Бауэру.

Сержант даже не пошевелился, чтобы забрать у меня садовые стулья, несмотря на своё предложение. Он, скорее, меня изучал, уделяя особое время моей шее. Я ответила ему тем же, разглядывая серебряную цепочку с его жетонами, выглядывающую из воротника, хотя от всей этой ситуации у меня неприятно холодило в животе. Он был без формы, его белая футболка резко контрастировала с загорелыми мускулистыми руками.

Он был одет в джинсовые шорты, такие короткие, что из них торчали нижние карманы. И босиком. А ещё он втёр в волосы что-то вонючее и напоминавшее вазелин. То же самое он, должно быть, втирал в усы – один кусочек торчал у уголка толстых красных губ. Его глаза были налиты кровью.

– Сержант Бауэр, что вы здесь делаете?

Он издал сердитый звук.

– Я же сказал, Арамис. Ещё раз назовёшь меня сержантом Бауэром, и это будет самая короткая вечеринка в истории округа Стернс. Я не такой уж и старый, знаешь ли. Я закончил школу вместе с твоим отцом.

Он сделал шаг ближе, и я отшатнулась. На его красных губах не осталось и тени улыбки.

– Ты меня боишься? – спросил он.

– Нет, – выпалила я и спустилась на цементный пол, чтобы доказать это. Теперь он возвышался надо мной на целый фут. Я сердито на него глянула. Я подумала, что он сейчас усмехнется, но вместо этого на его лице появилось удивленное выражение. Это придало мне немного смелости.

– А мой отец вам говорил, что те два мальчика, на которых напали, живут во Впадине и что, может быть, вам стоит больше там патрулировать?

Он свысока на меня уставился.

– Да.

Он врал – об этом мне говорило щекочущее чувство в груди – но я не была уверена, что именно тут было неправдой: то, что папа сказал ему, или то, что было всего лишь два мальчика из Впадины.

Во рту у меня был привкус мела, но я всё равно выдавила из себя целый набор слов.

– Мне нужно отнести эти стулья обратно к дому.

Я поспешно вышла из студии до того, как Бауэр успел ответить. Мне хотелось идти задом наперед, чтобы не спускать с него глаз, но я слишком боялась того, что могу увидеть.

Глава 26

Сорок три машины выстроились вдоль нашей подъездной дорожки, заполнили широкие лужайки и стояли в поле через дорогу. Они были белыми, чёрными, красными, зелёными. С неба они бы выглядели как жвачки из коробки, разбросанные гигантским ребенком. Я шла между машинами, считая их, позволяя своим пальцам скользить по их остывающему металлу, когда солнце садилось и длинная трава гладила мои колени.

На вечеринке были люди, которых я никогда раньше не видела, люди, которые прямо-таки очевидно задавались вопросом, были ли эти все истории правдой. Они пробирались через столы с картофельным салатом, маринованными огурцами и десертами, передвигались мимо удлинителей, подсоединённым к бурлящим кастрюлькам, с густым содержимым, как сироп, с маленькими сосисками, плавающими в соусе барбекю, тушёной свининой и ярко-оранжевым сырным соусом.

Я перепробовала всё, убедилась, что ничего не упустила. У меня уже болел живот, но я всё равно возвращалась к одному салату, выставленному как горячее блюдо ―восхитительно-хрустящие листья салата, а сверху солёные кусочки бекона, майонез, помидоры, ярко-зелёный сладкий горошек, который лопался у меня во рту, всё это было покрыто ещё одним слоем майонеза, потом ещё больше бекона и тёртого сыра чеддер. Я возвращалась туда четыре раза и в течение нескольких секунд притворялась, что убираю кусочек бумаги или передвигаю тарелку с печеньем, чтобы зачерпнуть побольше этого салата на свою тарелку.

Как только люди закончили есть, Кристи сняла одежду. Она всегда начинала первой, её грудь с большими сосками висела, указывая вниз, на треугольник лобковых волос, а её взгляд был вызывающим. Первые годы я ещё смотрела на неё. Так она объявляла, что здесь можно быть голой, что она свободна, что именно так проходят эти вечеринки.

Тогда-то и уехали мистер и миссис Фрейз. Казалось, никто, кроме меня, этого не заметил.

Вскоре другие женщины начали раздеваться, хотя некоторые из них прежде требовали от папы внимания один на один. Я не знаю, как он уговаривал этих респектабельных женщин раздеваться, никогда не могла этого понять, хотя и клялась на каждой вечеринке подслушать, что он им говорит. Наверное, я каждый раз отвлекалась на еду, потому что, когда я оборачивалась, ещё несколько женщин были голыми, а потом ещё. Мужчины снимали рубашки, но обычно они оставались в шортах. Тогда все они начинали играть в крокет или дартс на лужайке голыми (женщины) или почти голыми (мужчины), и тогда в уборке не было никакого смысла, и все в конце концов отправлялись в амбар, словно собаки в течку.

Еще не совсем стемнело, но большинство людей уже там исчезли. Оттуда доносилась бойкая индийская музыка. В прошлом году я заглянула в одну из щелей амбара. Было трудно отвести взгляд, но ещё труднее было продолжать смотреть. Я не собиралась смотреть снова.

– Помоги мне помыть все кастрюльки, – скомандовала Сефи. Перед тем как мама направилась к амбару под руку с каким-то парнем, она приказала нам убрать всю еду. Сефи расценила это так, будто теперь она тут за главную.

Я покачала головой.

– Я пройдусь по тропинкам и проверю, не выкинул ли кто стаканчики.

Сефи на это не купилась.

– Можешь с радостью это сделать, когда вся еда будет убрана. Я ни за что не буду делать это одна. ― Выйдя из-за импровизированной барной стойки, она надела один из маминых фартуков и, очевидно, считала, что он дает ей право командовать всем миром.

Что ж, она хотя бы больше не флиртовала с каким-то стариком. Он был почти ровесником отца, и они слишком громко смеялись над словами друг друга, весь день и весь вечер. Мне от этого просто блевать хотелось.

Я окинула взглядом этот чудовищный беспорядок: груды вывалившейся еды, на которую уже успели позариться кошки, покрытые коркой кастрюли, которые нужно было вымыть и вернуть владельцам, вилки, стаканы и тарелки, сложенные опасно высоко.

– Взрослые должны помочь.

Сефи подняла кастрюлю, даже не потрудившись ответить.

– Ладно, – сказала я. – Я помогу убрать еду и собрать мусор, но на этом всё. Мама даже не сказала, что мы и это должны сделать. Не мы же устроили весь этот беспорядок.

Сефи по-прежнему не отвечала. Она вела себя так деловито, выглядела такой взрослой в этом фартуке, вдобавок к тому, что целый день была барменшей. Я надеялась, что она не считает себя моим боссом.

– Пойду в дом за мусорными мешками, – неохотно сказала я.

Часть из тех, кто не пошел в амбар, начали играть на музыкальных инструментах у костра. В тёплом вечернем воздухе звучала мандолина, а запах древесного дыма успокаивал, но я была уверена, что основная вечеринка проходила в амбаре. Вот поэтому я и удивилась, услышав людей в доме, когда забралась на крыльцо. Я остановилась, прислушиваясь. Те, кто находились внутри, были в гостиной и поэтому не заметили меня. Когда я услышала, как невнятно звучат их слова, то поняла, что мне не стоит беспокоиться.

– Да не, это просто детский лепет. От них же сплошные неприятности, от этих парней из Впадины.

Я оживилась. Это говорил Арамис. «Арамис – как вонючий одеколон, – мысленно поправила я себя, – а не мой любимый мушкетёр». Я на цыпочках подошла к кладовке, чтобы схватить черные мусорные мешки у стены, надеясь, что смогу убежать незамеченной. Сладко-вонючий запах марихуаны пробивался даже через две комнаты.

– Думаешь, они все врут? Ради внимания? – это был незнакомый голос.

– Ты сказал, что они друзья, – мой папа.

– Во всяком случае, соседи, – поправил Арамис. – Более или менее. Крэбли, Милчмен, тот парень Клепперт. Все они живут во Впадине.

Крэбли, Милчмен, тот парень Клепперт.

Ледяная глыба с моей головы перешла на живот, замораживая всё на своем пути. Они говорили о мальчиках, на которых напали? Краб, Тедди со щенячьими волосами, а ещё Рэнди или Джим Клепперт, первый из которых учился в четвёртом классе, а второй – в шестом. Неужели на всех напали? Салат, который казался таким вкусным, начал пениться и пузыриться в желудке, выталкивая кислоту к задней части моего горла. С этими ребятами я делила сладости на Хэллоуин.

– Но да, я думаю, что всё это чушь собачья, – продолжил Арамис. – Никто из них не может опознать нападающего, все говорят, что он был в маске. Описание физических характеристик тоже не совпадает. У одного нападающий высокий и крепкий, у другого – низкий и жилистый.

– В газетах пишут, что мальчиков было двое, – сказал незнакомец.

– Газеты не всё знают.

Ещё одна пауза, а затем незнакомец сказал:

– Я слышал, что они подверглись сексуальному насилию.

Сквозь стену я действительно почти услышала, как Арамис пожал плечами, а затем резко втянул воздух, всасывая косяк. Он заговорил с полным ртом дыма:

– Кто-то потрепал этого Крэбли, потыкал его в задницу, но на двух других не было никаких следов. Думаю, у них произошли какие-то неправильные разборки, о которых они слишком боятся говорить, мальчики пробовали, что хорошо вставлять, а что нет, и всё вышло из-под контроля.

– Ты заходил к Гэри Годлину на прошлой неделе, – сказал папа почти обвиняюще, но он уже так укурился, что это прозвучало плаксиво. – Я проезжал мимо его дома по дороге в город и заметил твою машину.

– Гоблин живёт здесь? – голос незнакомца. – Боже, а я всё гадал, что с ним сталось.

– Его дом следующий к северу, – сказал папа.

Гоблин. Годлин. Так это прозвище он получил за счёт фамилии, а не за счёт его злобного лица.

– Пришлось, – сказал Арамис. – Ты знал, что отчим насиловал его так, будто это хобби типа софтбола или ещё какого-то дерьма, которым занимаются каждый вторник и четверг?

– Чёрт, – сказал папа. Его голос изменился.

– За это его и засадили, и он умер в тюрьме. Всякий раз, когда в городе происходит что-то такое, я проверяю Гоблина. Я заезжал и к Коннелли, учителю музыки. Он чист. Заехал ещё в пару мест, чисто для протокола, и они ничего не дали. Я отвечаю, парни врут, чтобы привлечь к себе внимание. Ты же знаешь, какие они, эти парни из Впадины. Отцов нет, а мамы курят перед телевизором и целыми днями жрут конфеты.

Бауэр, похоже, не был заинтересован в поимке виновного. Я снова подумала о том, что они скрывали с моим папой.

Я услышала, как один из мужчин затянулся и начал кашлять, сначала через нос, пытаясь не выпустить дым, а затем во всю глотку, когда не смог удержаться.

– Эй, радуйся, что у тебя девочки, Донни, – сказал Арамис, сопровождая это глухим хлопком, как будто кто-то постучал по арбузу. Кашель немного утих. – Эти парни творят такое странное дерьмо. Кстати, а что случилось с шеей твоей младшенькой? Выглядит так, будто вы её душили.

– Родилась такой, – проворчал папа.

– Она красивенькая, даже с этим шрамом, – сказал незнакомец. У меня по спине пробежала дрожь от того, как хрипло он говорил, как будто пробовался на роль какого-то пафосного пирата.

– Чертовски красивая, – согласился папа, его тон был яростным, но в то же время фальшивым, скрывавшим его хрупкое самолюбие. – Сколько бы ты за неё дал?

Арамис засмеялся, за ним и другой мужчина, и я понимала, что они оба посчитали это шуткой, и наутро папа об этом даже не вспомнит, но эти смешки переворачивали все у меня внутри, и я выбежала наружу, глотая чернильный ночной воздух. Это было уже слишком, слишком много для меня, и я рванулась за дом, где меня и стошнило. Из моего рта извергалось рагу, горькая желчь с кусками гороха и сосисок. Меня рвало с такой силой, что я чудом не задохнулась.

Когда всё закончилось, я отправилась на поиски Сефи. Грязные столы с едой были точно такими же, какими я их оставила. Она должна была меня увидеть, наверняка слышала, как меня тошнит, но она ненавидела это зрелище, поэтому я и не удивилась, что она не подбежала, чтобы подержать мои волосы. Я не смогла её найти ни на тропинках, ни рядом с костром, поэтому побежала к машинам, чтобы пересчитать их. Полевая трава была колючей, пока я осматривала все машины, заглядывая в окна, чувствуя, как роса щекочет мне икры, и дрожа под холодным взглядом горчичной Луны.

Я не могла найти Сефи. Где Сефи?

Глава 27

28 мая, 1983, поздно!

Дорогая Джин:

Как ты? Надеюсь, хорошо. Я в основном хорошо. У меня есть что-то вроде догадки, кто нападает на мальчиков из моей школы, но мне придётся ещё немного разнюхать. Я видела по телевизору, что когда преступник становится таким наглым, как этот, он вообще едет с катушек. Если кто-нибудь не остановит его как можно скорее…

Мне очень нравится «Хочешь – верь, хочешь – нет» Нелли Блай. Иногда мне кажется, что только из-за неё я ещё в своём уме. Недавно я прочитала про гелиотропы. Ты знаешь, что это? Это растения, которые всегда находят солнце. Я хочу быть гелиотропом. Шучу!

Я бы очень хотела тебя увидеть. Ты можешь приехать сюда?

Люблю,

Кэсси

Глава 28

На следующее утро я на цыпочках спустилась по лестнице и обошла липкие красные стаканчики, бумажные тарелки, покрытые коркой еды, переполненные пепельницы и закисшие пивные бутылки. Я убралась снаружи, но не внутри. Я же не святая.

Я запихнула в рюкзак пижаму, завтрашнюю одежду, мою Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет» и подарок для Линн. Этот подарок был размером с десятицентовую монетку – изящный металлический полумесяц, свисающий с серебряной цепочки, такой драгоценный для меня, такой особенный, что я даже не вынула его из коробки. Джин прислала его мне на Рождество в позапрошлом году, и мне пришлось соврать ей пару раз, когда она спросила, носила ли я его.

Когда я услышала, что кто-то шуршит на кухне, я почти побежала обратно в свою комнату, чтобы переждать. Но ведь тогда я опоздаю на вечеринку Линн. Это была вечеринка на весь день! Мы встречались на роликовом катке, а оттуда поедем к Линн с ночёвкой. Мама уже разрешила мне пойти. Когда я встала ранним утром, снаружи было ветрено, поэтому я приписала ещё пятнадцать минут на дорогу до города на велосипеде. Я не могла потратить это время на то, чтобы прятаться от наглого гостя. Я расправила плечи и воинственно направилась на кухню, надеясь, что там в поисках завтрака роется кто-то относительно трезвый.

– Мам?

Она месила тесто, разглаживая его, а затем заворачивая края к середине, пока оно снова не превращалось в шар. Вчера она замешала тесто и положила его в холодильник, чтобы испечь булочки с корицей для всех, кто останется ночевать. Я должна была догадаться, что она встанет рано, чтобы позаботиться о еде.

Для моей мамы еда означала любовь.

– Доброе утро. – Она не подняла глаз, но если бы подняла, гарантирую, её глаза за стеклами очков были бы грустны. Её кожа была сероватой, а волосы собраны в сальный хвост. Пока она месила тесто, на тыльной стороне каждого запястья пульсировала голубая венка.

– Доброе. Я поеду к Линн.

Когда мама наконец на меня посмотрела, я поняла, что ошиблась. Её глаза не были грустными. Они были призрачными, такие большие, пугающие окна заброшенного дома. Глядя на них, я почувствовал боль в груди.

Мама ничего не ответила.

– Как Сефи? – порывисто спросила я. Прошлой ночью я повсюду её искала, включая её комнату, пока не устала настолько, что случайно врезалась в дерево. Сегодня утром, спускаясь по лестнице, я не стала заглядывать в её спальню. Я сказала себе, что просто не хочу её будить.

Мама моргнула.

– Нормально. А что?

– Да ничего. – Я пожала плечами. – Я переночую сегодня у Линн. Я тебе уже говорила, и ты сказала, что не против.

Она вернулась к своему ритмичному занятию. Я потянула за петли своего рюкзака. Сквозь собранные волосы я видела часть её затылка, пока она била тесто. Мне было интересно, чувствует ли она себя такой же красивой, как Кристи или другие женщины, с которыми папа спал прямо у неё под носом. Я пошла к двери, но остановилась, взявшись за ручку, и повернулась к ней лицом.

– Ты можешь получить развод.

Она открыла рот, чтобы рассмеяться, как мне показалось, но вместо этого из него посыпались тяжелые, как камень, слова:

– Всё не так просто.

Я уже потратила пять минут из тех пятнадцати, что прибавила к поездке на велосипеде против ветра.

– Можно мне попробовать? – показала я на тесто.

– Сначала вымой руки.

Я послушалась. В раковине лежали три окурка. Мама ненавидела курить и любила свою кухню. Я выбросила их в мусорное ведро и сполоснула раковину, прежде чем намылить руки домашним мылом из базилика, которое мама готовила каждое лето, прежде чем травы переставали расти. Я сполоснула их, вытерла, а затем взяла маленький шарик теста, который она отщипнула. Я подражала её движениям, но у меня все равно не получилась сделать свой кусочек таким же ровным, как у неё.

Она подтолкнула ко мне скалку.

– Надо его раскатать.

Я посыпала мукой по всей длине деревянной скалки, прежде чем занести её над самым центром моего шарика, а затем надавила на ручки, раскатывая тесто сверху влево, затем – вправо, ко мне – влево, ко мне – вправо. Кусочек расплющился, как пластилин, и потрескался по краям. Я сложила его обратно в квадрат.

Он пах чистотой и точностью. Мука, молоко, сахар, яйца, дрожжи, соль.

– Видишь, какой липкий? Добавь ещё немного муки и продолжай месить, пока он не станет гладким. – Мама ударила кулаком по шарику, откинув выбившуюся прядь волос с глаз тыльной стороной ладони.

Я погрузила руку в бархат муки, позволив ей просеяться сквозь пальцы.

– Не играйся.

Я закатила глаза.

– Ты же знаешь, что в магазине продают булочки с корицей?

– Ты же знаешь, что они дорогие и химозные? – Её голос был резким.

Я зачерпнула маленькую горсть муки и посыпала ею верх своего шарика, а затем провела рукой вверх и вниз по скалке.

– Если бы ты с ним развелась, у нас было бы больше денег. Он почти не продает свои скульптуры. Он много ест и пьёт. Ты оплачиваешь почти все счета.

Её губы сжались. Она выхватила у меня скалку и принялась расплющивать тесто, пока оно не стало высотой с картонку. Она бросила на него желтые кусочки масла и изюм, а потом посыпала коричневым сахаром. Она начала туго закатывать тесто с ближайшего к ней конца.

– Я люблю его, – наконец сказала она. В её словах прозвучал некий оттенок поражения.

Я почувствовала призрачный шанс.

– Конечно любишь, мам. Как и я. – Не факт, что последняя часть была правдой, но она хотела это услышать. – Мы и не должны переставать любить его. Я просто думаю, что жизнь была бы легче, если бы его не было рядом.

– Ты ещё многого не знаешь о жизни. – Она вытащила кухонный нож из подставки, звук от прикосновения металла к дереву рассёк влажный воздух. Она разрезала свой рулет на двадцать четыре идеальных кусочка и бок о бок положила их на смазанную маслом металлическую сковороду..

– Просто подумай об этом, я прошу тебя.

– Подумаю.

Я ей поверила, потому что хотела, чтобы это оказалось правдой.

– Мне надо идти, – сказала я.

– Ты поедешь на велосипеде? – Мама выглядела удивлённой.

– Ага.

– Я могу тебя подвезти.

– Правда? – улыбнулась я.

– Конечно.

Глава 29

Роликовый каток располагался в подвале прачечной Лилидейла. Прачечная оставалась открытой круглый год, но каток зимой был закрыт. Весной и осенью он работал неполный день, но летом он был открыт для посетителей с 10:00 утра и до 10:00 вечера семь дней в неделю. Мама разрешила мне выбрать радиостанцию по дороге, чтобы я могла узнать, какая песня на этой неделе стала хитом.

– Flashdance![15]

Божечки, как бы мне хотелось посмотреть этот фильм. Может, мы с Габриэлем вместе сможем его заценить.

Мама также заехала на почту, чтобы я могла отправить письмо Джин. Однако когда мы приехали на каток, не захотела заходить внутрь, стесняясь своего внешнего вида. Я подхватила свой рюкзак и в одиночестве побрела вниз по цементной лестнице.

Когда я спускалась в подвал, ритм песни Angel Is the Centerfold глухо отдавался в моих ногах. Мне потребовалось некоторое время, чтобы адаптироваться после яркого солнца к тёмному подвалу, даже учитывая фонари.

– Кэсси, сюда.

Я повернулась налево, к передней стойке, и дважды моргнула, прежде чем смогла разглядеть маму Линн. Это была полная женщина с пышной копной светлых волос, зачесанных назад двумя черепаховыми гребнями.

– Здравствуйте, миссис Строхен.

– Все девочки уже на катке.

Я насчитала четырёх катающихся, я узнала всех, кроме одной, они кружились под дискошаром, смеясь и держась за руки одной длинной цепью.

– Какой размер? – спросил человек за прилавком. На прилавке под его локтями лежал раскрытый журнал «Мэд». Я узнала этот выпуск, его кто-то показывал в автобусе и передавал по кругу.

– Думаю, шестой.

Он схватил с полки пару белых кожаных роликов, на каблуке которых черным маркером было выведено число шесть. Они были потёртыми, шнурки на концах обтрепались. Ролики звякнули, когда он поставил их на столешницу.

– Два доллара.

Моё сердце сжалось, а щеки запылали. Я рефлекторно ответила:

– Ничего страшного, я не люблю кататься на роликах.

– Правда? – спросила миссис Строхен. То, как она это сказала, напомнило мне, как миссис Олсон разговаривала с Лорой в «Маленьком домике в прериях». – Я думала, все девочки любят кататься.

Я смотрела в пол, но все же рискнула взглянуть ей в лицо. Оно было непроницаемым и ничего не выражало, но её глаза блестели. Я открыла рот, чтобы заговорить, но у меня вышло только нечленораздельное бульканье. Я не брала с собой денег. Я не знала, что они мне понадобятся.

– Так вы будете брать или нет?

– Я заплачу за неё, – сказала миссис Строхен, расстёгивая сумочку. Она протянула ему двадцатку.

Я не могла потянуться за роликами. Мои руки были все равно что приклеены к бокам.

– Как поживают твои родители? – спросила миссис Строхен, пока он отсчитывал сдачу.

– Нормально. – Она хотела спросить что-то еще, но я заговорила быстрее: – Папа всё ещё мастерит скульптуры, а мама работает на полную ставку в Кимболле. У Сефи тоже всё хорошо, спасибо, что спросили.

Я наконец схватила ролики и быстро зашагала к площадке.

Мне нравилось кататься. Очень нравилось.

* * *

– Я абсолютно уверена! – вскрикнула Андреа.

Я сильнее укуталась в свой спальный мешок. Все мы пятеро – Линн, Хайди, Барб, Андреа и я – лежали рядом друг с другом между диваном и телевизором в отделанном деревянными панелями подвале Линн. Но на самом деле это был не подвал, так что я его не боялась, как папиного. У Линн были высокие окна, плюшевые ковры и обшитые панелями стены, и тут было так много игрушек, как в магазине. У неё с младшей сестрой были здесь свои раздельные спальни, но сегодня её родители оставили Таню спать наверху, чтобы весь этаж был в нашем распоряжении.

Андреа была двоюродной сестрой Линн, той самой девочкой, которую я не узнала на катке. Она ходила в Кимболл, ту самую школу, где мама преподавала английский, но другому классу. Андреа надменно сообщила нам, что её модная прическа скоро дойдёт и до нашего маленького городка. Спереди её волосы были длинными с филировкой, но сзади – очень короткими, остаток косы как веревка спускался вниз по шее, словно спасательный тросс. Я удивлялась тому, сколько же у неё мужества, чтобы носить такую прическу.

Они говорили про Иви.

– Нет, это правда! – сказала Линн, пытаясь убедить Андреа. – Она ходит на детскую площадку совсем одна. Иногда приходит парочка фермерских ребят. И они играют.

Тут вмешалась Хайди. Она уложила волосы точно так же, как Линн.

– Я проезжала мимо на велосипеде и видела. Мама Иви вяжет на их крыльце и смотрит оттуда на детскую площадку. Такая жуть.

– Но не она же вуайеристка! – взвизгнула Барб. Она училась в седьмом классе вместе со мной, Линн и Хайди, но я не очень хорошо её знала. Она тоже жила в городе.

Мама Линн купила нам три пиццы с пеперони и два литра 7UP, которые мы проглотили, пока по видику шёл «Секрет крыс». Я всё пыталась его посмотреть, но все остальные хотели поболтать, поэтому я сдалась. Линн сказала, что потом мы посмотрим «Болотную тварь», и я надеялась, что она действительно этого хотела, и тогда мы все переключимся на телевизор.

– Я слышала, что ты видела этого вуайериста, – сказала Барб Линн. – В смысле, правда видела его пипиську.

Хихиканье сотрясло весь пол. Я всё ещё не находила себе места. Я не была тихоней, но Барб уже заняла роль весельчака. Обычно это была я, но она пришла первой. Из-за этого я в основном оставалась на заднем плане, но зато Линн больше всего понравился мой подарок, и это было уже что-то. Моё ожерелье висело у неё на шее. Оно было такое красивое.

Линн обхватила себя руками.

– Ну, вроде как. Я услышала стук, – она указала на маленькое окошко в подвале. Если бы начался пожар, то мы едва ли смогли бы выбраться. – Мы с Таней смотрели телевизор. Я подумала, что, может, это Колби из соседнего дома?

Это вызвало у всех трепет, по крайней мере, у нас четверых, из Лилидейла. Колби был старшеклассником, звездой бейсбольной команды, и если прищуриться, то он напоминал Дэвида Хассельхоффа.

– Я отодвинула занавеску, и мне показалось, что кто-то держит там водяной шар, очень близко к окну. Была уже ночь, и я почти ничего не увидела. Но воздушный шар брызнул, и я закричала, и тут папа сбежал вниз. Я рассказала ему, что видела, и он бросился туда, но никого не увидел. Он позвонил в полицию. Они всё записали.

Мне было приятно знать, что с кем-то что-то случилось, быть посвященной в чужую тайну.

– Наверное, это было страшно, – сказала я.

Линн перебросила волосы через плечо.

– Ну да. Кстати, а твои родители всё ещё устраивают эти вечеринки? Мои родители сказали, что там происходят странные сексуальные штучки.

Мои щёки полыхали.

– Да, может, это твой папа вуайерист! – вставила Хайди.

– Неправда!

– Боже, Кэсси, Хайди просто шутит, – сказала Линн, в её голосе слышалось холодное удивление. – Остынь. Я просто хотела узнать про те вечеринки, вот и всё.

– Они просто приглашают к себе людей. Как и ты сейчас пригласила. – Вот только совсем не так. ― Да, и я сидела рядом с Иви в столовой в последнюю неделю. Она рисовала листовки для своих посиделок!

Произнеся это вслух, направив всё внимание обратно на Иви, я почувствовала, как что-то скользнуло между моим сердцем и желудком. Не учитывая того, что её здесь не было, чтобы защититься, я считала её действительно милой. В последний школьный день я случайно подслушала, как мистер Кинчелоу сказал ей, что она пишет с особым талантом и размахом. Иви так спокойно это восприняла, словно не было в этих словах ничего такого, и сразу же вернулась к своим делам. Затем, в тот же день, я шла за ней, когда она сказала пятикласснику в старинных клёшах, что он носил их с «талантом и размахом».

Мне очень многое нравилось в Иви, например, что она вот так передавала свои сокровища.

– Капец, – сказала Андреа, качая головой. – Но её нельзя винить, учитывая все эти похищения.

Линн немного ощетинилась.

– Это не совсем похищения. Просто некоторые парни из Впадины слишком грубо себя ведут, так говорит мой папа.

То же самое говорил и сержант Бауэр вчера вечером. Но я уж точно не собиралась говорить девочкам, что он был у меня дома и что прошлой ночью была одна из тех странных сексуальных вечеринок.

– А мой папа говорит совсем другое, – возразила Андреа. – Он говорит, что здесь происходит что-то плохое.

Мы, четверо девочек из Лилидейла, обменялись взглядами. Вуайерист, папины вечеринки, Растлитель Честер, комендантский час – всё это было гадостью, но нашей гадостью.

– Здесь совсем не опасно, – возразила Линн, приподнимая подбородок. – Я всё время выхожу после комендантского часа. Я даже позавчера покурила сигаретку с Колби, и явно после девяти тридцати.

– Обалдеть! – воскликнула Барб.

В моём животе забурлило возбуждение, и я так и не отпила из своего стакана с 7UP.

– И как?

Линн пожала плечами.

– Противно. Но мне кажется, Колби скоро меня поцелует.

Мы все замолчали, чтобы впитать эту мысль. Целоваться со старшеклассником. Представьте. Я глотнула газировки – наверняка шампанское на вкус именно такое.

– Ну да ладно, – закончила Линн, – мой папа говорит, что Коннелли – гомик, и, наверное, он и есть тот самый чудик, который показывает девочкам свою свистульку.

Газировка ударила мне в нос, обжигая его.

– В этом нет никакого смысла, – сказала я. – Если он гомик, то зачем ему лезть в окна к девочкам?

Линн повернулась ко мне.

– Тогда это, наверное, кто-то с вечеринки твоего папы. Какой-нибудь сексуальный маньяк.

Все на меня уставились. Я прилипла к ковру, не зная, что ответить. Глупо было приходить сюда. Я ведь даже падала с роликов до ссадин на коленях. Я подумывала позвонить маме, чтобы она забрала меня пораньше, но Линн тогда никогда не пригласила бы меня снова.

– Эй, я знаю! – сказала Хайди, спасая меня. – Давайте подглядим за подглядывателем!

Барб вздрогнула.

– В каком смысле?

Линн первая всё поняла.

– Да! Пойдём шпионить за мистером Коннелли!

Я взглянула на часы на видеомагнитофоне. Было 20:27.

– Мы успеем вернуться до комендантского часа?

– Будем надеяться, – злобно ответила Линн. – Или Растлитель Честер тебя схватит.

Глава 30

Солнце медленно опускалось за горизонт, и нашей кожи коснулись бархатные сумерки. У города был другой голос, не как у деревни – меньше дикости и лягушачьих песен, больше приглушенного хлопанья дверей и отдаленных разговоров, как будто все звуки доносились до нас через туннель. Я будто чувствовала на себе объятия, зная, что вокруг было так много людей, видела свет в домах и тех, кто жил безопасной жизнью, смотрел телевизор, ел попкорн и был нормальным, эти люди с радостью предложили бы нам чашку сахара, если мы попросим. Я вдохнула восхитительный запах чьего-то гриля и приготовилась наслаждаться. Это было так приятно – гулять ночью с другими людьми.

– Не могу поверить, что мы это делаем! – протянула Линн.

– Папа меня убьёт, – сказала Андреа.

Наша банда из пяти человек держалась переулков. Мы шли ближе к мусорным бакам, прижимались к стенам гаражей а-ля Ангелы Чарли, даже тыкали пальцами, как воображаемыми пистолетами. Когда наш смех становился слишком громким, Линн на нас шикала.

– Его дом вон там, – сказала Линн, показывая через открытую Милл-стрит на заднюю стену высокого белого дома с черными ставнями. – Он всё ещё живёт с родителями.

Я знала, что Коннелли ничего плохого не делал. Это всё не он.

– Господи, застрелите меня, если после окончания школы я всё ещё буду жить с родителями, – сказала Хайди.

Уже почти полностью стемнело. Тёмная машина, может, зелёная, завернула на Милл-стрит и осветила нас фарами. Мы взвизгнули и нырнули за куст сирени.

– Коннелли – мой любимый учитель, – призналась я, когда мы прижались друг к другу – человеческий щит против холода майской ночи. Я первый раз не стала произносить «мистер» перед его фамилией.

Линн закатила глаза – я просто слышала это по тону её голоса.

– Он ничего. Но тебе не кажется, что он как-то по-гейски одевается?

– Мне нравится, как он одевается, – сказала Барб.

Моё сердце воспарило, и её храбрость передалась и мне.

– Я добегу до его дома и дотронусь до фасада.

Резкие вдохи дали мне понять, что я сказала то, что надо. В тот момент мы все пятеро были связаны – до невозможности сильные девочки против всего мира. Ничто нас не тронет.

– Ты уверена? – спросила Линн.

– Тебе не обязательно это делать, – сказала Андреа, но то, как блеснули ее глаза в отражении фонарей, говорило мне обратное.

– Ты такая смелая, – сказала Барб, сжимая мою руку.

– У меня идея получше. – Линн оглядела дистанцию между нашим укрытием и величественным белым домом, будто генерал, расписывающий свою главную миссию. – Чем просто трогать дом, лучше сорви один цветок у его двери. Это будет твой боевой приз.

– Ладно.

Я встала и согнула ноги, оценивая расстояние. Ветер шелестел верхушками деревьев. Шелест листьев звучал так, словно кто-то потирал руки. Я всё ещё чувствовала запах угольного гриля. Я посмотрела налево, потом направо. Множество огней мерцало внутри домов, успокаивая. В доме Коннелли было темно. Где-то низко и одиноко ухнула сова. Мурашки побежали по всему моему телу. Я знала, что улыбаюсь или, по крайней мере, готова улыбнуться. Я никогда не чувствовала себя настолько в своём теле.

– Давай! – прошептала Линн.

Я понеслась. Крошечные камешки заскользили по улице, когда я их пинала, мои кеды быстро ударялись, издавая мягкое тук-тук. В конце дороги прогрохотала машина, и мой пульс участился, но остановить меня было невозможно. Когда я приблизилась к дому Коннелли, он стал огромным. Моя правая нога приземлилась на подстриженную траву двора Коннелли. Земля под моими ногами казалась живой.

Сова снова вопрошающе ухнула, и я побежала дальше.

В доме Коннелли зажегся свет. Я услышала, как сиреневый куст взвизгнул позади меня, но не могла остановиться, когда цветы были всего в нескольких футах от меня. Ветер набирал силу на верхушках деревьев, сотрясая их, и этот сухой шепот звучал ещё громче. Я уже почти добежала. Я протянула руку к цветам-пионам, как мне подумалось, но это оказались не пионы, а розовый куст, стебли которого были усыпаны злыми колючками.

Завывание сирены комендантского часа началось, когда мои руки вцепились в стебль, его шипы больно кололи мне ладонь. Пот выступил у меня на лбу, и я потянула сквозь боль, чтобы сорвать эту розу с ветки. Я ни за что не вернусь с пустыми руками. Мне показалось, что я услышала крики, но их невозможно было отделить от воя сирены, который нарастал до ужасающего крещендо.

ииииииИИИИИИИ

Уколы от розы стали горячими, и цветок стал частью моей руки. Я рискнула заглянуть в окно Коннелли, хоть и была так уязвима, хоть мне и пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь, и это замедлило бы мой побег. Я не знаю, что заставило меня так поступить. Может, какое-то движение внутри привлекло моё внимание, или моё любопытство было просто слишком требовательным, или я хотела ещё больше приукрасить свою историю.

Я ожидала увидеть, как одетый в халат Коннелли роется в холодильнике.

Или сидит за кухонным столом с отцом, рассказывая о своей маме, недавно вернувшейся из больницы, потому что разве миссис Пуглизи не говорила, что у неё был сердечный приступ?

Это было бы вполне логично.

Но Краб внутри этого дома, руки мистера Коннелли на его плечах?

Это не укладывалось в моей голове.

Я моргнула, смотря на это, один раз, два раза.

Я не могла разглядеть ни одного из их лиц, не так чётко, так я себе сказала.

Затем я повернулась и побежала обратно к сиреневому кусту, сирена была магнетической силой, звавшей меня в укрытие. Все четыре девочки похлопали меня по спине, когда я подбежала к ним, обступили меня, и мы побежали обратно к дому Линн, а горячая кровь капала с моих пальцев на бутон.

Глава 31

Я не сказала.

Я не смогла, только не про мистера Коннелли.

Когда они спросили, я ответила, что никого не увидела на кухне.

Ни единого человека.

На вечеринке я в основном прятала свою руку и сразу же промыла её, когда мы вернулись домой к Линн. Мне пришлось отмыть кровь и с розы тоже. Проколы были очень глубокими, поэтому после первого раза почти не кровоточили. Мама сразу же их заметила, когда забрала меня утром.

– Что случилось?

– Я сорвала розу, – сказала я, прижимая руку к груди. – Подумала, что это пион.

Она с минуту изучала меня, её усталые глаза метнулись к дому Строхенов, а затем снова ко мне. Она уже отвезла Сефи в летнюю школу, а потом заехала за мной. Мама вздохнула, а затем переключилась на первую передачу. Мы не разговаривали до тех пор, пока не добрались до дома, где она отвела меня в ванную и достала из шкафа перекись и домашнюю мазь.

– Не лучшая неделя у моих девочек.

Я не заплакала, когда мама вылила перекись мне на ладонь, даже когда та проникла так глубоко, как будто до самых костей пробирая меня, прежде чем снова выступила: розоватыми от сукровицы пенящимися каплями. Я даже не вздрогнула, когда мама нежно схватила мои пальцы и подставила их под струю теплой воды, щипавшей уколы. Но я вздохнула, когда она открыла баночку с мазью, текстурой похожей на вазелин, мутно-янтарного цвета, пахнущей дорожной смолой и травами.

Она смазала проколотую руку мазью, и это исцелило меня, загоняя боль вверх по моей руке, выталкивая её из моего тела. Мама трижды обернула бинт вокруг моей руки и похлопала меня по плечу. Мне так хотелось рассказать ей о том, что я видела прошлой ночью. Она бы знала, что делать. Я уже открыла рот, чтобы настучать на мистера Коннелли, но она опередила меня.

– Хитрость жизни, – сказала мама, – заключается в том, что нельзя долго сдерживать боль. Как и магия.

Это был первый раз, когда она напомнила мне Джин, и тогда я её обняла, прижавшись к тёплому изгибу её шеи, как часто делала это в детстве. Мама напряглась, но не оттолкнула меня.

Такими нас папа и увидел.

Он был не в духе. Это настроение пришло в комнату даже раньше, чем он, жидкое и опасное.

– Видимо, это означает, что сегодня мы не будем разделывать остальных куриц.

Я сдержала стон. В этом сезоне уже не осталось неразделанных куриц, но иногда после вечеринки папе нужно было чем-то заняться. Сделать больше тропинок в лесу, схватить фермерских кошек и выбросить их на дорогу, собрать мешки с мусором и увезти на свалку или зарубить старых кур-несушек.

– Рука должна зажить, её пока нельзя мочить. – Голос мамы звучал напряжённо.

Папа нахмурился. Он принёс с собой в дом топор, и это выглядело как-то пугающе и неуместно.

– Тогда я найду для неё сухую работу. Пошли, Кэсси. Вычистим тропинку.

Я взглянула на маму, надеясь, что она добровольно присоединится к нам или, ещё лучше, заступится за меня и скажет, что мне нужен день отдыха, но та отвернулась. Мне пришлось подняться наверх, чтобы переодеться в рабочую одежду, прежде чем с головой окунуться в душное утро. Все следы субботней вечеринки исчезли. Я хотела спросить папу, в каком настроении была Сефи перед тем, как уехала утром в летнюю школу, но мы никогда с ним так не разговаривали. Он ткнул пальцем в сторону кучки хвороста, которую мне нужно было перенести в кучу с дровами.

Я повиновалась, зачерпнув сучки, а потом вернулась за новыми – это были ветки дуба и вяза, которые он рубил в роще старых деревьев, достаточно широкие и толстые. Таскать ветки одной рукой было очень изнурительно, но зато я согрелась от работы еще до того, как лимонное солнце засияло высоко в небе. Это было намного лучше, чем разделка мяса, даже учитывая, что от папы пахло куриным супом, когда он потел. Он снял рубашку, и я видела, как с него стекают струйки пота. Голубая бандана, повязанная вокруг его головы, не давала поту капать в глаза, но он стекал по спине, каплями свисая с волос на подмышках, когда он поднимал брёвна размером с его туловище.

Мы работали, а солнце горячим глазом следило за нами, обжигающее, словно лава. В одиннадцать папа наконец-то разрешил мне сделать перерыв, чтобы попить. Я выпила из шланга, даже порадовавшись чуть газированному привкусу воды. Я поливала сверху мою голову и спину, одновременно глотая эту ледяную жидкость ртутного цвета. Освежившись, я вернулась к нашему месту работы, но не смогла найти папу. Не было его и позади дома.

Было слишком жарко, чтобы искать его на улице. Я выжала края моей одежды, чтобы не забрызгать пол водой из шланга, и зашла в дом: Возможно, маме известно, где папа. Я осторожно открыла сетчатую дверь, затаилась на крыльце и прислушалась. Я подумала, что найду маму на кухне, занятую готовкой, но она, скорее всего, работала над школьным проектом по шитью, который она взяла, чтобы увеличить свою зарплату.

– Никто.

Я выпрямилась и навострила уши. Невероятно, но папа говорил по телефону.

– Я не хочу обсуждать цену. – Его голос становился всё более напряжённым. – Нет.

Последовала пауза, а затем он снова заговорил, голос был резкий, как бритва:

– В подвале. Думаешь, я тупой?

Я не знала, идти мне вперёд или назад. Но прежде чем я смогла принять решение, папа с грохотом положил трубку и вышел на крыльцо, его глаза горели огнём, а руки были сжаты в кулаки.

– Как много ты успела услышать?

Я открыла рот, а потом закрыла.

– Неважно. Пошли работать дальше.

Я последовала за ним, не чувствуя ног. Мама была в курятнике, проходя мимо, я заметила у нее в руках камертон и свежую солому. Она полностью вычищала курятник – худшая работа в жизни. Курицы орали и хлопали крыльями, размахивая так, что засохший помёт и пыль от сена летели во все стороны. Ей придётся вытаскивать не только сухое, но и мокрое сено и, хуже всего, чистить под поилкой и вокруг кормушки, где курицы гадят и едят. Там пахнет темперной краской и куда грязнее. Обычно это мы с Сефи там всё чистили. Мама, должно быть, делала это из-за моей руки.

Я склонила голову.

Папа не обратил внимания на маму, когда мы прошли мимо, и не разговаривал за работой. Я чувствовала себя невидимой для него, и это было лучше всего. Я думала о спальне Линн. У неё был замок, и там она была в безопасности. Она спала на своем матрасе, а не под ним или в шкафу.

Я тоже так хотела.

Но с папой было опасно разговаривать в таком настроении. Он носил свою злобу, как ножи, и вам бы не захотелось, чтобы он обратил их на вас. Но у него была «слепая зона»: когда он только начинал пить и сбрасывал эту броню. Это было такое маленькое окошко, где-то на полчаса, когда он забывал обо всём, чего был лишён. Он говорил о наших путешествиях или о том, что он бессмертен, потому что у него есть я и Сефи и он любит нас. Я могла его рассмешить в эти минуты. Вокруг глаз появлялись морщинки, а рот открывался так широко, что я могла видеть дырки, где раньше были зубы, которые ему вырвали в старших классах, потому что его мама не могла оплатить импланты. Я раздувалась от гордости, когда заставляла его улыбаться.

Сейчас был совсем другой момент, но ведь та его часть должна жить где-то внутри него постоянно. В любом случае, неважно, получится у меня или нет достучаться до этой части. Я уже приняла решение. Я потребую такой же безопасности, как и Линн, независимо от настроения отца. Я расправила плечи и прочистила горло.

– Я хочу замок в свою спальню.

Папа ухмыльнулся, но вместо ответа сперва вонзил топор в дерево. Оттуда сочился запах сосны, такой одинокой в ряду лиственных пород.

– Если я захочу попасть к тебе в комнату, то просто сломаю его.

Я провалилась в собственную одежду, съежившись.

– Это моя комната.

Он снова взмахнул топором, рассекая дерево. Папа отодвигал эти заросли, образуя тропинки, прокладывая линии видимости, обрубая низкие ветви, которые плакали смолой и древесным соком. Он убирал из нашего леса все эти дикие джунгли, по одному дереву за раз, и устанавливал растяжки, по которым было видно, пробирался ли сюда кто-то. Он шагал по этому миру, полностью забаррикадировавшись внутри себя, и все мы были его врагами. Я, мама, Сефи, ежевика и кустарник.

Топор поднимался и падал, поднимался и падал, сминая листья и яркую землистую мякоть, мокрая древесина сопротивлялась, но затем наконец уступала его безжалостному напору.

Я никогда снова не заговаривала о замке.

Глава 32

Мне пришло в голову встретиться с Фрэнком, когда мы с родителями устроили себе обеденный перерыв под липой, и стоило этой мысли возникнуть, я сразу почувствовала, что так и стоит сделать. Нам нужно было выяснить, что происходит с мальчиками из Впадины. Никто не должен всё время жить в страхе, даже парни не с той стороны дороги. Я с жадностью проглотила свою еду и ушла в туалет. Мама с папой скоро закончат есть, но если я сразу же позвоню Фрэнку, то смогу узнать, свободен ли он, до того, как папа пойдет в дом.

Я забежала в свою комнату, чтобы взять номер Фрэнка, и бросилась вниз по лестнице, перепрыгнув внизу сразу через три ступеньки. Сняв телефонную трубку, я набрала четыре цифры. Отсюда мне был хорошо виден папа. Он наклонился, чтобы поцеловать маму, держа в одной руке всю грязную посуду. Со мной он был весь такой раздражительный, но зато хотя бы с ней нежничает.

– Алло?

– Привет, Фрэнк! Это Кэсси. Не хочешь сегодня погонять на великах?

– Не могу. У меня дела по дому.

– А завтра?

Папа перестал целовать маму и вальяжно зашагал к дому.

Фрэнк отвечал слишком долго.

– Мои родители не хотят, чтобы я поздно гулял, – наконец проговорил он.

Сетчатая дверь скрипнула. Папа шагнул на веранду.

– Мы поздно и не будем, встретимся днём.

– Может быть…

Ещё четыре секунды, и папа будет стоять на кухне, свирепо глядя на меня, спрашивая, с кем это я разговариваю, и не разрешит мне никуда пойти, как только узнает, что это мальчик.

– Отлично! Я зайду завтра, и мы сможем обсудить детали.

Я швырнула трубку на рычаг как раз в тот момент, когда появился папа.

– Кто это был?

– Мистер Коннелли попросил меня помочь продать попкорн для поездки оркестра, – соврала я. – Можно мне завтра к нему поехать?

Он изучал моё лицо, шмыгая носом.

– Если только сделаешь все свои дела.

– Я специально пораньше встану. Спасибо, пап! – Я проскользнула мимо него до того, как он успел бы передумать. – Пойду дальше работать. Встретимся у тропинки.

– Стой.

Моя кожа покрылась мурашками. Я повернулась к нему лицом. Папа смотрел на меня слишком твёрдым взглядом.

– Мы сегодня уже достаточно поработали.

Я молча стояла, словно под прицелом.

– Вымой всю посуду. Мы с твоей мамой поедем в алкогольный магазин. И заберём твою сестру по дороге назад. – С виду в его словах не было ничего такого, но за ними ревел монстр.

Я кивнула. Должно быть, что-то произошло на вечеринке, и это было ещё хуже, чем обычно. Папа схватил свою рубашку и ключи от фургона. Он вышел обратно на солнцепёк и взял маму за руку. И только когда фургон выехал с подъездной дорожки, меня перестало бросать в дрожь.

И только потом я поняла, что в моём распоряжении был целый дом! Такое очень редко случалось. Я быстренько помыла посуду, гадая, хватит ли мне времени выпить холодного чая и почитать «Цветы на чердаке», которую я наконец-то дождалась в библиотеке.

Я почесала укус комара и понюхала свои подмышки. Стоило сначала сходить в душ: я уже пару дней не мылась. Я побежала в свою комнату, чтобы взять любимый белый сарафан с красной и тёмно-синей отделкой на подоле. Я всегда брала с собой в душ одежду. Я видела в сериалах, как девушки шли из ванной в спальню только в полотенце. Это был не тот дом, где можно было бы так сделать.

Войдя в ванную, я заперла дверь, хотя была дома одна. Из моих волос торчал лист. Я вытащила его, бросила в мусорку и расплела косы. Наша вода была настолько жесткой, что мне нужно было расчесать волосы перед душем, потому что после это уже не представлялось возможным.

Плюхнувшись на туалет, чтобы пописать, я позволила своим шортам и трусам сползти до лодыжек и, как всегда, проверила, нет ли у меня на белье пятен крови. Ничего, кроме старой доброй стёртости у швов. Я сбросила шорты с трусами на пол, выскользнула из своей футболки с кока-колой и направилась в душ.

Краны пронзительно завизжали, когда я их повернула, и в ноздри мне ударил резкий запах воды. Когда температура стала приемлемой, я шагнула внутрь, позволяя воде забрызгать моё лицо, прежде чем просунуть внутрь голову, держа раненую руку по другую сторону двери душа. Вода барабанила по моей шее. Здоровую руку я положила на грудь, прикидывая, не выросли ли за это время у меня сиськи. Ребята в автобусе говорили, что когда они больше ладони, то это не круто, но я не знала, по чьей руке они меряют.

Я посмотрела на мамину бритву с чёрной ручкой. Она запретила мне бриться до окончания школы. Она сказала, не надо торопиться взрослеть, что волосы на теле – это естественно, и примерно тогда я и перестала слушать. Сефи начала бриться прошлым летом, и ее ноги были гладкими и идеального кремового цвета. Может, я просто побреюсь сверху, чтобы мама ничего не заметила, если только не увидит меня в купальнике. Она всё равно почти не брала нас купаться.

Я схватила бритву. Первый взмах был таким приятным. Бритва прочертила чистую дорожку прямо сквозь мои длинные тёмные волосы на бёдрах. Через несколько минут у меня уже была чисто выбрита целая четверть ноги. Остановиться будет просто безумием.

Я наклонилась, чтобы побрить всё остальное.

Тогда-то я и услышала над головой шум вертолёта. Мой желудок сжался. У Сент-Клауда была армейская база, но они никогда не летали так далеко. Я надеялась, этот шум не означал, что напали на ещё одного мальчика, на мальчика, который жил поблизости.

На мальчика вроде Фрэнка.

Я потрясла головой. Фрэнк был в безопасности. Мы же живём за городом.

Я провела бритвой рядом с левой коленкой, нажала и потянула точно так же, как делала это на бедре. Я почти достигла икры, когда пошла кровь, шокирующе красная на фоне чистой кожи. Было не больно, пока туда не попала вода, но после я почувствовала самую сильную, самую чистую боль, которую когда-либо испытывала. Я выпрыгнула из-под воды. Из моей лодыжки хлынула кровь. Бритва содрала полоску плоти длиной с мой мизинец. Я постучала бритвой по краю ванны, пока кожа не отвисла и не смылась в канализацию. Кровь всё ещё текла, ярко-красная на лодыжке, розовая, когда она приближалась к смыву.

Почему кровь не останавливалась?

Я начала волноваться, что умру от потери крови и папа найдёт меня голой в ванной. Я выключила краны и высунулась из ванны так далеко, как только могла, пока мои пальцы не коснулись края туалетной бумаги. Мне удалось оторвать от нее комок, которым я и накрыла лодыжку. Мать честная, как же мне хотелось, чтобы тут была Сефи, тогда я бы спросила её, что делать. Возможно, мне уже скоро понадобится переливание крови.

Сефи.

Я всё ещё не знала, куда она ушла ночью на той вечеринке.

Глава 33

– Сефи?

Она не хотела разговаривать вчера днём, когда мама с папой привезли её домой. Сказала, ей надо учиться, и не проявила никакого интереса к моей травме от бритья. Она закрылась в своей комнате до ужина, спустилась вниз, чтобы поесть и умыться, а потом сразу же пошла обратно.

После этого мне снились самые страшные сны в моём шкафу, какие-то лесные призраки и руки, хватающие меня. Я не выдержу ещё одной такой ночи, поэтому поставила будильник, чтобы проснуться с утра и поймать ее перед отъездом. Я стояла перед ванной, уперев руки в бока, говоря тихо, ведь мама и папа всё ещё спали. Я услышала журчание воды, а затем звук её плевка.

– Что? – наконец ответила она.

– Как летняя школа?

Она рывком открыла дверь. Её лицо чуть опухло от сна.

– Я же вчера сказала. Нормально.

– Я сегодня буду кататься на велике с Фрэнком. Может, мы заедем в школу и поздороваемся с тобой.

Она передёрнула плечом.

– Как хотите.

Я потянулась к ней, но остановила руку в нескольких миллиметрах.

– Куда ты пропала ночью на папиной вечеринке?

Вот оно, наконец-то произнесённое вслух. Её глаза метнулись вбок. Я не знаю, что я в них увидела. Вину? Страх? Она пошла к зеркалу в ванной, а я за ней.

– Я пошла спать.

– Нет, неправда. Я там проверяла. А потом прошла по всем тропинкам.

Она провела расчёской по волосам, глядя на своё отражение. Её губы как будто опухли, и мешки под глазами были тёмными, как синяки.

– А ты вернулась ко мне в комнату, когда проверила тропинки?

– Нет.

Что-то изменилось в ее лице, и она внезапно снова стала моей Сефи.

– Тогда мы просто разминулись, глупышка! Я сама прошлась по тропинкам, собрала мусор, а потом пошла спать.

Я искала какую-нибудь брешь в её аргументе, но так и не нашла. Но это не меняло того факта, что она откровенно врала.

– Думаю, у одной из фермерских кошек был помёт. Не хочешь потом помочь мне найти котят?

– Конечно. Может быть. – Она явно собиралась закрыть дверь. – Мне надо уединиться, Кэсс. И собраться.

Я целую минуту стояла у закрытой двери, глядя на раскрашенное дерево и гадая, куда же подевалась моя сестра. Она до сих пор даже не спросила о моей перевязанной руке. Маленькая, но твёрдая часть меня уже понимала: стоит учиться жить одной.

* * *

– Мне кажется, я не нравлюсь твоему отцу, – сказала я.

Фрэнк, пыхтя, взбирался на холм на своём BМХ – самом красивом велосипеде, который я когда-либо видела. Если бы рыцарь-убийца драконов приехал к принцессе на велике, то на этом, с такой сверкающей хромированной рамой. Между спицами был вклинен пиковый валет, поэтому, когда Фрэнк катался, звук был похож на колесо рулетки. Он сказал, что родители его купили, чтобы он не чувствовал себя так плохо из-за переезда в это захолустье. Я подумала, что это была честная сделка, хотя даже такой велосипед не был создан для чудовищного холма, на который нужно было подниматься, чтобы въехать в Лилидейл, независимо от того, с какой стороны ехать.

– Он со всеми себя так ведёт, – сказал Фрэнк, вставая на педаль – так люди делали, когда вот-вот готовы были сдаться и пойти пешком.

– Но твоя мама вроде бы мне обрадовалась.

Фрэнк слез с велосипеда и повёз его в сторону гудрона, его лицо раскраснелось от яркого послеполуденного солнца. Я застала его с отцом в обеденный перерыв после работы в поле. Тот не хотел, чтобы Фрэнк уезжал со мной, но мама настояла. Она стала в два раза настойчивее, когда я объяснила, что мне нужна помощь в продаже попкорна для поездки оркестра в следующем году.

– Тебя ужасно волнует, что о тебе думают другие, – сказал Фрэнк, тяжело дыша.

Я тоже спрыгнула с велика и пошла за ним. Мне стоило беречь руку, хотя благодаря волшебной мази раны уже покрылись струпьями. Я обратилась к капюшону на затылке Фрэнка:

– Почему твои родители не выпускают тебя вечером?

Мальчик остановился и повернулся, чтобы посмотреть мне прямо в лицо.

– Шутишь, что ли?

Мы почти добрались до вершины холма. Округ Стернс раскинулся по обе стороны от нас, как одеяло, фермерские дома и амбары были посажены посреди квадратных участков кукурузы и бобовых, вдалеке виднелось озеро Корона, изгибались болота и ручьи. Летом в Миннесоте есть сотня оттенков зелёного – светлый, как сельдерей, тёмный, как изумруды. Представить сложно, что у одного цвета может быть так много разных видов.

Я надулась, защищаясь:

– Если ты имеешь в виду тех парней, на которых напали, то можешь не волноваться. Это всё какие-то разборки во Впадине, которые пошли наперекосяк. – Я поняла, что повторяю слова сержанта Бауэра. Мне это не понравилось, и я попробовала ещё раз. – Или нет, и мы с тобой сможем выяснить, что происходит. Прямо как Команда-А.

– Разборки во Впадине?

Я ускорила шаг, чтобы идти рядом с ним. Запах распускающихся деревьев щекотал мне нос.

– Впадина – это район по другую сторону железнодорожных путей. Это там, где… – Я едва удержалась, чтобы не сказать «плохие ребята». – Это там, где околачиваются типа «крутые» парни.

Фрэнк пожал плечами и шагнул ближе ко мне, когда мимо пронеслась машина, поднимая гравий с противоположной обочины.

– Что бы это ни было, мама не хочет, чтобы мне что-то угрожало. Она прочитала в газете, что детям нельзя гулять по ночам. Да и вообще, парни в вашем городе странные.

– Теперь это и твой город тоже. – Волна жара ударила мне в грудь. Мошки, от которых мы бежали, догнали нас и теперь роились над нашими головами. – И в каком смысле «странные»?

– Некоторые из них напоминают мне оборотней. Как будто их укусили и теперь они обращаются. – Он откинул голову назад и завыл.

– Хватит! – сказала я, но мне было смешно. – А разве в вашем городе не было так же? Раз там тоже похищали мальчиков?

Он пожал плечами.

– Наверное. Мои родители тогда очень много ссорились. Я в основном только об этом и думал.

Я остановилась.

Он прошёл ещё три шага и только потом заметил.

– Что? – спросил он, оборачиваясь, чтобы уставиться на меня, щурясь на солнце.

– Ты только что рассказал мне про свою семью. – Папа бы по-настоящему разозлился, если бы я так поступила – рассказала бы хоть что-то из нашей семейной жизни.

– И? – снова спросил он, ожидая моего объяснения.

Вместо того чтобы ответить, я наслаждалась тем теплом, которое возникло вместе с его словами, той нитью, соединяющей меня с ним. Фрэнк чем-то со мной поделился. Я сделаю то же самое.

– Кстати, а ты знаешь учителя музыки, мистера Коннелли?

– И? – повторил Фрэнк. Он так и не сел на свой велосипед, хотя мы уже были на вершине холма.

– Два дня назад я была у его дома с друзьями. Я увидела там Краба. Парня, на которого напали.

Фрэнк просвистел.

– Думаешь, это он на него напал?

Это приходило мне в голову. Но из уст Фрэнка – того, кто не знал, какой мистер Коннелли крутой, дружелюбный и просто хороший, – это звучало как полная чушь.

– Не, – протянула я. – Думаю, он просто пытался помочь Крабу. Может, уговаривал присоединиться к оркестру.

Я была благодарна Фрэнку за то, что он не стал дальше задавать вопросы, потому что хотя я и не верила, что мистер Коннелли напал на Краба, а потом пригласил его к себе домой, но я также не верила, что Краб зашёл туда поговорить о занятиях. Я должна была спросить Краба напрямую. Может, мы сегодня его выследим.

Мы вскочили обратно на велосипеды и помчались вниз по другой стороне холма, громко крича, когда въехали в город. Нам потребовалось тридцать три минуты, чтобы проехать эти четыре мили на велосипеде. Не рекорд, но и не худшее в истории время.

– Это что, Иви? – Фрэнк стоял на педалях, наклонившись и слегка скосив голову набок. Он кивнул в сторону парка Ван дер Куин.

Я прикрыла глаза от солнца.

– Вроде да.

Рядом играли ещё две девочки, одна качалась рядом с Иви, а другая каталась на горке. Я не знала, были ли они вместе или просто оказались в парке в одно и то же время.

– Две другие девочки будут учиться в твоём классе с осени. Я не помню их имена.

– А мальчиков нет, – заметил он.

– Но ещё рано, – сказала я, просто чтобы не молчать. – Сверни тут направо. Вот в этом белом доме живёт мистер Коннелли.

Фрэнк быстро на меня глянул.

– Я хочу спросить про попкорн. Ты же помнишь, я говорила об этом.

Вообще, у меня была брошюра с попкорном, как и бланк заказа, и на самом деле у нас не было причин заходить к мистеру Коннелли. Но мне нужно было увидеть его при свете, вот и всё. Вот только я не подумала позвонить заранее, и поэтому, когда другой парень вышел из задней двери, прямо рядом со злополучным розовым кустом, и мистер Коннелли обнял его на прощание, я покраснела, как будто только что вломилась в его спальню без приглашения.

Его друг отъезжал от дома, и на лице мистера Коннелли всё ещё играла улыбка, когда его глаза встретились с моими.

– Кассандра?

– Здравствуйте, мистер Коннелли! – крикнула я, а потом въехала на его подъездную дорожку. – Это мой друг Фрэнк. – Мой голос был таким громким.

Мистер Коннелли стоял так спокойно, как будто то, что я приехала сюда с незнакомцем и орала на него, было самым обычным делом.

– Приятно познакомиться, Фрэнк, – сказал мистер Коннелли, когда Фрэнк слез с велосипеда и зашёл на дорожку. – Какой у тебя крутой велик.

Фрэнк распушился, как птичка.

– Спасибо.

Мистер Коннелли улыбнулся.

– В какую школу ты ходишь?

– В Лилидейл с осени, – сказала я, снова вклиниваясь в разговор. – Но он ходил туда пару дней на прошлой неделе.

Мистер Коннелли протянул руку:

– Буду рад, если ты присоединишься к оркестру.

Из дома Коннелли донесся громкий скрежет, и его глаза вспыхнули. Он отдёрнул руку.

– Это моя кошка. Ей надо бы посидеть на диете, но она делает мою жизнь невыносимой, если я её не кормлю.

Я сдерживала улыбку. Это было совсем не похоже на кошку. Я хотела спросить мистера Коннелли про Краба, но не могла, не выдав таким образом, что я никудышная шпионка, которая подглядывала за ним.

– Не хотите зайти и выпить воды? – спросил мистер Коннелли, отступая в сторону. Он звучал обеспокоенно.

Я подняла брошюру, которую сунула за пояс.

– Не можем! Надо же попкорн продавать.

Я смогла заглянуть в коридор позади него и удивилась, увидев кучу безделушек, какие-то краснощекие керамические существа – на столах и полках, построенных специально для них. Это слишком ассоциировалось с домом, построенным, скорее для визитов, чем для жизни, к тому же, наверное, они собирали очень много пыли. В конце коридора стоял метроном, стрелка которого качалась взад и вперед.

Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк.

Я на него указала.

– У вас всегда заведён метроном?

Он оглянулся через плечо, и когда опять повернулся, у него на его лице играла печальная улыбка.

– Однажды учитель музыки – всегда учитель музыки, даже летом. Но нет, я не всегда его включаю. Просто разогреваю для урока Габриэля. Он должен быть здесь с минуты на минуту.

Я громко ахнула. Габриэль. Я уверена, что моя влюбленность была написана на лице мигающим неоновым светом.

– Я помню, что ты тоже хотела брать уроки. Предложение всё ещё в силе, Кассандра.

Я хотела обнять его прямо там за то, что он не спросил меня, почему я только что состроила рожу идиотки.

– Я подумаю, – сказала я, как будто у меня была такая возможность. – Передавайте от меня привет Габриэлю.

– Конечно, – сказал он с улыбкой. На солнце набежало облако, и внезапно я перестала видеть его глаза. – И если вы двое не хотите зайти, то вам надо начать продавать попкорн, не стоит быть на улице после наступления темноты. Только не теперь.

Глава 34

Мы обошли двадцать три дома в Лилидейле. В четырнадцати из них никого не было дома, ещё в семи заявили, что они уже заказали попкорн у других, и в двух попросили заказать смесь карамельного, сырного и обычного попкорна. Стучаться к незнакомцам легче не становилось. Как будто мы просили подачку. Я уже была готова сдаться, когда Фрэнк спросил о еде.

– Я хочу есть. Что у тебя в рюкзаке?

Впервые я почувствовала себя намного старше его.

– Бутерброды с арахисовым маслом и яблоки.

– Мы можем устроить пикник?

Солнце пульсировало, время приближалось к двум часам дня.

– Давай спустимся к ручью. Мы можем тут срезать. – Я свернула к лесу на западной окраине города. Мощёная дорожка слева от меня вела к парку Кроу-Ривер окружным путем, но зато по тропинке через лес можно было попасть сразу к ручью. Начальная и средняя школа Лилидейла каждый год устраивала там свой Первомайский пикник с играми. Нам не разрешали купаться на таких пикниках, но сегодня было так жарко, что только целый табун лошадей смог бы удержать меня.

Свет солнца зеленоватыми пятнами проникал сквозь листву, пока я прыгала по изрытой колеями тропинке. Мы были в зачарованной стране, в чаще, где прятались тролли и феи, принцы и королевы. Я хотела было пошутить, что где-то здесь запрятана ванна той женщины из рекламы – «Мое время». Но вряд ли бы Фрэнк понял шутку.

Ручей был похож на ниточку ртути, которую я видела мельком, но запах струящейся воды дошёл до меня прежде, чем я увидела сам ручей, и я торжествующе закричала.

Фрэнк закричал со мной.

– Вода сейчас будет так кстати!

Я бросила велосипед с рюкзаком у берега и перепрыгнула через прибрежные камыши в ручей. Вода доходила мне до самых шорт, восхитительно прохладная с отражением солнца. Мои ноги зарылись в песок. Я провела здоровой рукой по течению, оглядываясь в поисках Фрэнка.

Рядом со мной взметнулся в верх фонтан брызг.

– О боже! – крикнула я со смехом.

Фрэнк вылез наружу и выплюнул воду изо рта, как дельфин, пускающий фонтанчик.

– Ты прыгнул бомбочкой!

– Да уж поверь, – сказал он, переворачиваясь так, чтобы лежать прямо на поверхности воды лицом к солнцу. Он лениво размахивал руками и ногами, пока его уносило медленное течение.

Я плеснула немного воды в его сторону.

– Придурок. Повезло, что о дно не ударился.

– Ударился. – Он поднял ногу, и я увидела на ней порез, наверное, от камня. Кровь паутинкой стекала по его сморщенной белой ступне. – Но оно того стоило.

Я покачала головой, и тут меня осенило.

– Нам надо побрататься на крови!

Он повернул ногу, чтобы посмотреть на порез, балансируя на воде.

– А ты откуда кровь возьмёшь?

Я прикинула содержимое моего рюкзака.

– Я положила складной армейский ножик.

– И ты себя порежешь? – Он выпучил глаза.

– Ну да, так и надо. – Я, прищурившись, посмотрела на солнце. – Или я могу сорвать свою корку.

Он упал обратно в воду, водя руками по поверхности. Прядь мокрых волос упала ему на лоб.

– Разве можно стать кровными братьями от корки крови?

– Кровь есть кровь, – сказала я, защищаясь. Я пробралась к нему, держась за его плечо для равновесия, чтобы содрать уголок корки от раны после бритья, которая вывела на внешней стороне моей лодыжки линию из азбуки Морзе. Кожа под ней была жутко белой, а потом покраснела от крови.

Он поднес свою ногу к моей. Кажется, нам удалось соприкоснуться нашими пятнами крови, прежде чем упасть. Мы вынырнули на поверхность, расплескивая воду. Я держала свою проколотую руку поднятой над водой, хотя, наверное, её уже можно было мочить.

– Это значит, что мы друзья навек, – сказала я.

Он торжественно кивнул, его русые волосы прилипли к лицу, а большие глаза были широко распахнуты.

– Лучше, чем друзья. Кровные братья.

– Фрэнк, – сказала я, пока не струсила, – что бы ты сделал, если бы узнал, что твой отец – преступник?

– Какого рода преступник? – Фрэнк склонил голову.

– Тот, кто вредит людям.

– Я бы его сдал, – сказал Фрэнк безо всяких колебаний.

Что-то коснулось моей ноги, и я подпрыгнула.

– Откачу наши велики к пляжу и достану ланч.

Я поплелась к берегу, схватившись за пучок высокой травы, чтобы подтянуться и вылезти. Я винила слишком высокую траву за то, что не увидела Краба, пока мы практически не столкнулись.

Дыхание застряло у меня в горле.

Его поза была хищной, как и глаза. Точно как в тот раз, когда он загнал меня в ловушку в оркестровой, вот только сейчас я была не одна. Я была с Фрэнком.

– Ты плаваешь в нашей реке, деревенская мышка?

Я почти его не слышала за грохотом своего сердца.

– Это общая речка.

За его плечами появились Рики Тинк и Уэйн Джонсон. На Рики было даже больше пластырей, чем обычно. Наверное, его бородавки потеют летом. Уэйн ухмылялся.

– А как ты относишься к публичной наготе? – спросил Краб. По крайней мере, он был похож на Краба, но, как и в оркестровой, на самом деле это был не он. Я вспомнила, как Фрэнк сказал, что здесь мальчики похожи на оборотней. А Рики и Уэйн тоже обратились?

– Я видела тебя позавчера вечером у мистера Коннелли, – слова вырвались из моего рта слишком быстро.

Рики и Уэйн вытаращились на меня.

– Что? – выплюнул Краб. – Это бред.

Он был так самоуверен, что я даже подумала, не померещилось ли мне. Но нет. Он был там. Я видела только одну сторону его лица, но это был точно Краб.

– Что ты там делал?

У него в глазах что-то сжалось.

– Я же сказал, что меня там не было.

– Как он выглядел, Краб? – спросила я. – Человек, который напал на тебя.

Уэйн резко вдохнул. Краб смотрел на меня так, словно уже убил меня всеми возможными способами, и теперь решал, что делать с моими останками.

Я отступила назад под напором его ярости. Моё сердце пыталось вырваться из груди. Я пощупала пульс на шее, искренне боясь, что умру от сердечного приступа.

– Этот твой шрам, – сказал Краб, указывая на него. – Он от того, что кто-то пытался тебя повесить?

– Ты же знаешь, что она такой родилась, – сказал Рики.

Рики звучал нормальным, как будто он за меня заступался. По моему телу разлилось облегчение.

Фрэнк встал в воде сзади меня.

– Кэсси?

– Так-так, и кто же твой парень? – Краб шагнул к берегу и протянул руку – ну прямо-таки джентльмен.

– Не обращай внимания – крикнула я. Мне хотелось повернуться и самой помочь Фрэнку, но я ни за что не повернусь спиной к Уэйну и Рики, пока не пойму, на чьей они стороне.

– Твою-то налево, взгляните на этот велик! – Рики зашагал к BMX Фрэнка. Он сел на него, шутливо приподняв переднее колесо. – Ю-ху!

– Эй, он мой! – Фрэнк выскочил из воды и направился к Рики, но остановился, как будто его окружало силовое поле. Один из пластырей Рики оторвался и теперь висел на руле велосипеда.

Уэйн громко засмеялся. Краб подошёл ближе и положил палец на мой шрам, проведя по нему пальцем. Его прикосновение обжигало. В зубах у него было что-то зеленое, и пахло от него куриным супом, как от моего отца после тяжелого рабочего дня.

– Ты похожа на свою сестру? – спросил он.

– Чего? – выплюнула я.

Краб хмыкнул. Это был грязный скребущий звук.

– Я спросил, похожа ли ты на Сефи. Ты тоже любишь растворимую лапшу, как и она? Она ведь такая же дешёвая.

Рики с Уэйном загоготали вместе с ним.

– Да! – подтвердил Уэйн. – С Сефи легко договориться!

Меня охватил холод, от ног он медленно пополз по моим венам вверх. Что-то в их смехе, в их словах заставляло меня чувствовать себя мучительно одинокой, страх сменялся отчаянием. Я не могла убежать от них, у меня не было ни единой возможности. Девочка против трёх парней, да ещё нужно было защищать Фрэнка. Мой мозг велел мне оцепенеть, чтобы поскорее покончить с тем, что должно было случиться. Я могла бы свернуться калачиком, если бы Краб не щёлкнул меня по левой груди.

– По ходу, там был комар. – Краб щёлкнул снова. – Смотри, он тебя укусил!

Рики и Уэйн столпились ближе, я видела это краем глаза, но мне было уже всё равно. Я позволила Крабу дотронуться до моей шеи, но моя грудь – это слишком личное. Я чувствовала, как его яд просачивается в мою кожу, затем в мышцы, и если я не вылью всё это обратно на него, он навсегда поселится в моих костях.

Я бросилась на Краба, крича, царапаясь и лягаясь, мои конечности двигались так быстро, что даже для меня казались размытыми. Я почувствовала, как его плоть собирается под моими ногтями, и это заставило меня бороться сильнее. Кто-то схватил меня за талию, и мне повезло – я врезала ему локтем по челюсти.

Меня уронили, и я обернулась и увидела, что это Уэйн схватил меня, его глаза были широко раскрыты, а рука прижата к кровоточащему рту. Я снова повернулся к Крабу, сплевывая, и увидела то же самое выражение недоверия на его лице. Их удивленные лица выглядели бы комично, если бы я не была так напугана.

– Бежим, Фрэнк!

Он смотрел на меня с берега реки с отвисшей челюстью, казалось, ему было лет пять, а не одиннадцать, но умным он был независимо от возраста, поэтому вскочил на свой хромированный BMX и быстро поехал впереди меня, вверх по холму из леса. Я схватила свой рюкзак, прыгнула в седло и крутила педали так, словно от этого зависела моя жизнь, убегая от ужасных вещей, которые обещали сделать со мной Краб и Уэйн, когда поймают меня.

Глава 35

– Ты дралась как Исида!

Два лета назад я видела одну серию у бабушки с дедушкой. Прекрасная учительница естественных наук Андреа Томас обнаружила амулет Тутмоса на египетских раскопках. Когда она выставляла его на солнце и призывала Исиду, то обретала магическую силу. Это был крутой сюжет.

– Но у тебя на руке кровь, – закончил он.

Я бросила взгляд на руль. Марля на моей проколотой руке пестрила красными пятнами.

– Это не моя кровь.

Фрэнк громко расхохотался.

– Ты правда задала ему жару.

Адреналин ослабевал, оставляя после себя какую-то серость. Я вперые рискнула оглянуться назад. Краб, Уэйн и Рики за нами не гнались. Мои колени задрожали, стоило только остаткам моего боевого духа испариться.

– Давай повернем на гравий.

– Конечно, – сказал Фрэнк. – Боже, ну ты на них и накинулась. Почему ты так яростно дралась?

– Давай заедем с попкорном в эти дома, – предложила я, направляя свой велик на ближайшую подъездную дорожку. Мне не хотелось говорить о том, что случилось у ручья, в отличие от Фрэнка. Я чувствовала и гордость, и стыд и не знала, что с ними делать.

– Ладно. – Фрэнк был таким бодрым, как кассиры в лавках с мороженым. Он оставался таким же, пока мы ехали домой, иногда проезжая по подъездным дорожкам, ловя фермеров по дороге в сарай или домохозяек, развешивающих белье. К тому времени, как мы получили ещё пять заказов, я была готова говорить.

– Ты был прав, мальчики тут как оборотни.

– Я же говорил! – Мы были в миле от дома Фрэнка и в двух милях от моего, на боковой дорожке, мимо которой проезжал мой автобус, но никогда не останавливался. Мы договорились остановиться ещё у одного дома, прежде чем разойтись.

– Их укусили, – продолжал Фрэнк, – и теперь они хотят укусить тебя. Я пытался рассказать об этом папе, но он сказал, что все парни такие.

– Ты не такой, – сказала я.

Фрэнк пожал плечами и поехал вперед.

– Здесь только один дом! – крикнул он мне. – И, похоже, там никого нет. Хочешь проверить?

Я догнала его и проехала мимо по подъездной дорожке. Это место было похоже на ферму – планировка была такой же, как у моих родителей и Фрэнка. Там были полуразрушенный сарай, беседка с виноградными лозами и красная пристройка, которая, вероятно, использовалась в качестве мастерской. Я не видела машины на подъездной дорожке, но возможно, она была за домом. Я проехала дальше, за спиной доносился приятный хруст шин Фрэнка.

Я уже полностью объехала дом и только потом заметила полицейскую машину. Я так резко затормозила, что заднее колесо съехало в сторону.

– Ого! Легавые, – сказал Фрэнк, подъезжая ко мне.

Хлопнула сетчатая дверь, и я резко повернулась к дому. Мой язык так и онемел.

– Сержант Бауэр. Я и не знала, что вы здесь живёте.

У него были мутные глаза, в руке он держал кружку с чем-то. Он провел пальцами по волосам и пригладил щетину на щеке.

– Я снимаю. Дома небольшие неприятности.

Родители Хайди развелись несколько лет назад, когда она, Линн и я всё ещё были вместе. Отец Хайди снимал комнату в мотеле «Пурпурное блюдце» во Впадине. Он оставался там полгода, а потом исчез.

– Мне жаль это слышать, – сказала я.

Он что-то невнятно пробурчал.

– Что ты здесь делаешь?

Я вытащила брошюру из рюкзака. Я пожалела, что взяла её с собой, что не проехала мимо. Я не собиралась ничего рассказывать о поведении Рики, Уэйна и Краба у реки, и я знала, что Фрэнк тоже ничего не скажет. Это были негласные правила.

– Продаю попкорн для оркестра.

Он пристально смотрел мне в лицо, а не на брошюру.

– Я покупаю у Лиз.

Его дочка, которая учится с Сефи.

– Простите за беспокойство.

Его улыбка меня удивила. Она казалась искренней, но никак не подходила к его поведению.

– Ничего. Приятно было тебя повидать.

За всё время моего визита он даже не взглянул на Фрэнка, по крайней мере, я этого не видела. Я развернула свой велосипед и выехала с его подъездной дорожки, даже не попрощавшись.

Когда мы оказались вне пределов слышимости Бауэра, я заговорила:

– Думаю, что твой папа ошибается, Фрэнк. Вряд ли все парни такие. Мне кажется, это как-то связано с Лилидейлом.

Щёлканье игральной карты о спицы и шуршание графия под колесами – вот и все звуки, что до меня доносились, причём так долго, что я уж подумала, Фрэнк меня не услышал. Наконец он сказал:

– Я тоже так думаю. Тот фермерский дом так похож на мой. Думаешь, там тоже есть жуткий грязный подвал?

Внезапно я перехотела возвращаться домой. Я постаралась скрыть отчаяние в моем голосе.

– Тебе обязательно прямо сейчас возвращаться?

– Да.

Впереди чуть справа виднелся его дом – он стоял как игральная фигурка на ровной доске природы.

– Мы можем остановиться у Гоблина.

– У кого?

– У Гоблина! Тот мужик, что живёт на углу между нашими домами.

– Тот с зелёной машиной?

– Он самый. – Я быстро всё обдумала. – Я слышала, как сержант Бауэр сказал, что его проверяли после нападений. Может, мы увидим, что превращает мальчиков из Лилидейла в оборотней.

– Нельзя вторгаться на чужую территорию.

– Мы и не будем, только обойдем вокруг дома. – Я рискнула взглянуть на него. Рот Фрэнка сжался в тонкую линию. Интересно, что ему родители рассказывали о Гоблине?

– Я не хочу, – сказал он.

– Ты что, труханул?

Его подбородок задрожал. Иногда я забывала, что ему всего десять.

– Ничего не труханул. Наперегонки!

Он тут же сорвался с места, и мне пришлось поднажать на педали, чтобы догнать его.

– Притормози! – крикнула я. – Нам надо тихо подъехать.

– Он, наверное, на работе! – крикнул мне в ответ Фрэнк, но тут же сбавил скорость.

Я проехала вперёд него.

– Езжай за мной.

Все фермы в этой части были построены одинаково – та же планировка, будь то дома, амбары или пристройки, те же деревья вокруг, а за ними поля. Дом Гоблина был открыт больше, чем большинство других, но у него всё же с западной стороны была неплохая рощица, там и росла дикая земляника. Я повела Фрэнка в том направлении, ведя свой велик через канаву. После дождя здесь было грязно, и когда я доехала до высокой травы, то почувствовала запах торфа. Потом придется осмотреть себя в поисках клещей.

– Велик оставь тут, – прошептала я, ставя свой, чтобы показать пример. С этой стороны их не будет видно за высокой травой. Я подняла кулак в воздух.

– Этот знак означает «стоп», – я разжала кулак и помахала пальцами, – а этот значит «иди».

Фрэнк мне по-военному отсалютовал. Я упала на живот с улыбкой на лице – и поползла по сырой земле, стараясь не слишком сильно шуршать травой. Болото сменилось редким лесом, и мы бросились к группе дубов. До дома Гоблина оставалась примерно сотня ярдов. Я подняла кулак, и Фрэнк тут же остановился. Я проглотила свой смешок вместе с клеверной пыльцой, висящей в воздухе. У нас и правда хорошо получалось.

Я внимательно осмотрела периметр. Дом Гоблина был обветшалой версией моего собственного, сержанта Бауэра и Фрэнка. Гоблин недавно что-то жарил, и за этим я уловила запах кислятины. У него было несколько коров. Они брыкались и мычали в поле за красным сараем. Он переделал старый сарай в гараж. Дверь была открыта, но я не могла разглядеть, припаркована там машина Гоблина или нет. Я осмотрела все окна его дома, по крайней мере, на первом этаже. Окна в подвал были затемнены. Я не знала, что именно ожидала увидеть, но была просто счастлива, что забралась на его участок дальше Сефи, и чувствовала, как приятно колотится сердце.

– Вряд ли… – вот и всё, что я успела сказать, когда тиски сомкнулись на моей шее. Страх заполнил меня всю, застывая горьким привкусом во рту.

– Что это вы, детишки, делаете на моём участке?

Гоблин держал меня и Фрэнка за шею, прижимая наши лица к земле. Его акцент был грубым – чисто провинциальным миннесотским. Если бы ему пришлось связать вместе больше одного предложения, то мы бы услышали что-то типа «видал я» или «зво́нит» – такое мои родители называли признаками невежества.

– Отпустите нас! – завопила я сдавленным голосом.

– Ага, отпущу. – Он отошёл так быстро, что моя голова резко откинулась назад. Фрэнк перевернулся и поспешил спрятаться за моей спиной. Собака Гоблина, похожая на рычащую дворняжку, наблюдала за нами обоими, ее шерсть стояла дыбом, а правая сторона морды распухла.

Я переводила взгляд с Гоблина на его собаку и обратно, чувствуя себя скорее разбитой, чем испуганной. Я поднялась, но мои ноги дрожали.

– Вы не имели права нас хватать.

– Ага, в вы не имели права быть на моём участке. – Он улыбнулся. Его кепка закрывала глаза, но рот был широко открыт. У него не хватало зубов.

– Мы хотели погладить вашу собаку. – Фрэнк встал и протянул руку к дворняге Гоблина.

Гоблин рассмеялся, и на этот раз его смех прозвучал по-настоящему дружелюбно. Мне удалось слегка расправить сведенные плечи. Мы действительно вторглись на чужую территорию. Может, он ничего не скажет.

– Никто не хочет гладить Валунчика. Он просто старая дворняга.

Я указала на его распухшую голову.

– Что с ним случилось?

Смех испарился, как вода на раскалённом гриле.

– Не твоего ума дело. – Он прищурился. – Ты девчонка Донни.

Вряд ли на это нужно было отвечать, поэтому я сказала:

– Нам надо идти.

Гоблин посмотрел на Фрэнка.

– А ты тот новенький, живёшь чуть дальше по дороге? Твой папаша – фермер?

В его словах было что-то заискивающее, но улыбка снова вернулась. Он наклонил голову так, что я смогла увидеть один его глаз, тёмный и блестящий.

– Нам действительно пора.

На этот раз, вместо того чтобы ждать разрешения, я схватила Фрэнка за руку и попятилась.

Я боялась, что Гоблин остановит нас, но он просто смотрел из-под козырька кепки.

– Не возвращайтесь, – наконец проворчал он. – Мой пёс не любит чужаков. И я не буду виноват, если он вас поймает в следующий раз.

Глава 36

Я проводила Фрэнка до его дома. Это было самым малым, что я могла сделать после той опасности, которой подвергла его. Он пошёл домой, даже не попрощавшись. Моя поездка обратно была жалкой – ещё более ужасной из-за мороси, которая превратилась в ливень к тому времени, как я добралась до подъездной дорожки. Что за чудовищно дурацкий день. И как раз в тот момент, когда я подумала, что хуже уже быть не может, я обнаружила, что папа ждёт меня перед домом.

– Где ты была? – Он был без рубашки. И хоть он и стоял под навесом, на его волосатой груди блестели капли дождя. Мамы нигде не было видно.

– Я же говорила. Продавала попкорн.

– Дай мне посмотреть. – Его глаза сузились.

– У меня нет самого попкорна. – Я прислонила велик к стене дома и обхватила себя руками. – Сейчас я записываю заказы, а потом доставлю.

– И тебе что-то заказали? – Его голос был смертельно мягким.

– Да. – Я сорвала рюкзак с плеч и вытащила брошюру, радостная, что правда что-то продала. – Видишь?

Его малахитовые глаза не отпускали мои.

– Ты выглядишь потрёпанной.

Ложь сама вырвалась из меня:

– За мной погналась собака Гоблина, когда я проезжала мимо, и я упала.

Папины глаза потемнели, а потом снова прояснились.

– Когда?

– Только что. Чёртова собака. Но она меня не догнала. – Лучше уж всё свалить на дворнягу. Папа всё равно уже его ненавидел.

Папа, судя по всему, поверил этой версии, потому что сменил тему:

– Мы едем в город.

– Ты с мамой? – Его неподвижность пугала. Что, Гоблин всё-таки успел позвонить и заложить меня? Папа знал, что я ему соврала?

– Мы с тобой. Мне нужно кое-что купить. Можем забрать Сефи по пути обратно.

Моё веко дернулось. Мне не хотелось ехать с папой в город, когда он в таком настроении, но я не видела выхода. Я прочистила горло.

– Я только велик уберу.

Это была напряженная поездка. Единственным светлым пятном было то, что папа надел рубашку, хотя и не сменил дырявые джинсовые шорты. Дорога проносилась под фургоном «Фольксвагена», видимая сквозь дыру в полу со стороны пассажирского сиденья, её серые и черные цвета расчерчивались белой полосой, когда папа слишком сильно сворачивал вправо.

Даже с таким папиным настроением я всегда находила проезжающую подо мной дорогу волнующей. Это напоминало мне, что когда вырасту, то смогу отправиться куда угодно – исследовать бездонные сине-зелёные океаны, взбираться на ледяные заснеженные горы, пить чай с монахами. От меня не укрылась ирония того, что о размерах мира мне напоминала дыра в полу проржавевшего фургона.

Мы въехали в город, не сказав друг другу ни слова, пока папа не проехал первый светофор.

– Я завезу тебя в библиотеку.

Моя кровь радостно забурлила. Я вчера дочитала «Цветы на чердаке».

– Спасибо!

– У тебя будет полчаса.

– А ты куда поедешь?

Костяшки его пальцев побелели на руле.

– У меня встреча.

– С кем?

– С мистером Не-твоё-дело.

Я выскочила из фургона перед библиотекой в самом центре Лилидейла. Я захлопнула за собой дверь, лишь слегка встревоженная мыслью о папиной встрече. Через полчаса я уже стояла у входа в библиотеку, сжимая в руках четыре новые книги в твёрдом переплете. Я держала их так, будто они были сокровищем. В общем-то, так и было. Дождь перестал, но тротуары превратились в кашу из грязи. Я простояла там минут десять, но папа так и не приехал.

Я переминалась с ноги на ногу. Из магазина на другой стороне улицы вышла маленькая девочка, одной рукой сжимая папин мизинец, а другой – жевательную конфету «Стикс». По её мёртвенно-зелёным губам я поняла, что это был за вкус. Теперь «Стикс» был самой популярной конфетой, и многие ребята ели его в автобусе – либо с зеленым яблоком, либо коричные. Мне так хотелось их попробовать, но я не была попрошайкой. Я ещё крепче сжала свои книги. Жаль, что я не взяла с собой денег. Я пробовала так мало сладостей. Мы с Сефи любили лимонные пастилки, ириски и орехи в шоколаде, потому что только это бабушки и дедушки давали нам, когда мы приезжали в гости.

Девочка с отцом пошли дальше по улице. Когда пришло время переходить дорогу, он поднял её, но слишком резко, и она уронила конфету. Ярко-зелёная вещица упала в ручеёк воды, бежавший к канализации. Девочка закричала, но отец не разрешил ей забрать конфету. Они скрылись за углом.

Я поняла, что иду к упавшей конфете. Меня охватила лихорадочная потребность попробовать её. Я заставила себя пройти мимо конфеты к двери магазина, не отрывая взгляда от тротуара. Может, я найду кем-то уроненные деньги. Мне нужен всего лишь четвертак. Или, может, я бы пошла в магазин, и свежая, небольшая конфета скользнула бы прямо в мой карман, и я взяла бы её с собой домой, смакуя её в своем шкафу вместе с одной из моих новых книг.

Я держала в руке прохладную дверную ручку магазина, мой желудок скрутило от рыбного запаха набухших от дождя червей, и я уже приготовилась войти и взять конфетку, когда дверь «Малыша Джона» открылась, выпуская хриплый звук и густой шлейф сигаретного дыма.

Папа вышел, а за ним – сержант Бауэр. Сержант был одет в обычную одежду. Они обменялись рукопожатиями и похлопали друг друга по плечу, а затем папа направился к нашему фургону, припаркованному на противоположном конце улицы. Я рванула назад, чтобы встать перед библиотекой, где меня и встретил папа.

* * *

В эту ночь, когда я услышала резкие щелчки его ногтей, за которыми ещё быстрее, чем когда-либо, последовали шаги на нижней ступеньке лестницы, я поняла, что это была моя вина. Весь день меня преследовали несчастья – сначала с Крабом у реки, потом с Гоблином. Вполне логично, что следующим будет папа. Но он не знал, что то, что я пишу, помешает ему добраться до верха лестницы.

Он попытался преодолеть шестую ступеньку – так далеко он ещё не заходил, но мой карандаш летел по страницам дневника, и каждое слово отталкивало его, прядя словесную паутину толщиной с кирпичную стену.

Когда я дописала последние слова, то почувствовала, как пот стекает по верхней губе от напряжения. Дом затих. Папа, казалось, сто лет простоял на шестой ступеньке, прежде чем мои слова наконец сработали. Он поплёлся обратно по ступенькам в свою комнату. Каждый его шаг ощущался, как сердцебиение дома.

Тогда я и решила окончательно, что завтра расскажу о происходящем маме.

Папа говорил нам, что нам нельзя рассказывать о домашних делах, что никто из окружающих никогда нас не поймёт, что болтовня – худшее, что мы можем сделать.

Но мама – не окружающие.

Она семья.

Глава 37

Я проснулась в шкафу. Шея затекла, а запястья неприятно кололо. Может, сегодня я снова буду спать на своей кровати. Может, моих слов о том, что папа поднимается по лестнице после того, как она ложится спать, будет достаточно, чтобы она ушла от него! Я выскочила из шкафа, преодолев сонливость, и чуть не столкнулась с Сефи за дверью.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Она закатила глаза.

– Собираюсь в школу, дурашка.

– А мама с папой уже проснулись?

– Ага. – Она направилась вниз. – Они собираются.

Волнение перешло в зарождающуюся пустоту.

– Куда?

Ответ меня ждал, когда я спустилась на нижнюю ступеньку и повернула на кухню. Мама запихивала зубную щетку в свою дорожную сумку, которая уже была набита одеждой.

– У нас поездка!

Папа вышел из их спальни, держа сложенную футболку.

– Нашёл! Она подойдёт?

– Ещё бы, любимый, – сказала мама, схватив его футболку и запихивая её в сумку.

Я потрясла головой, чтобы смахнуть паутину.

– Куда мы едем?

Папа мне ухмыльнулся.

– Только я и мама. Поедем в Дулут. Джим Кендум устраивает вечеринку. Ты помнишь Кендумов?

Я попыталась стереть сон со своих глаз. Мама с папой никогда никуда не ездили без нас.

– Это у них мотоциклы? – спросила Сефи.

– У них самых! – ответил папа.

– Кто за нами будет присматривать? – спросила я. Страх перемешивался с облегчением. Никакого папы, но и никакой мамы.

– Сефи уже достаточно взрослая, чтобы обо всём позаботиться, – заверил меня папа.

Мама сузила глаза, но не стала спорить.

Сефи встала рядом со мной. Наши плечи соприкасались. Она пахла свежим душем, а я воняла.

– Когда вы возвращаетесь? – спросила она.

Папа пожал плечами, в его голосе слышалось поддразнивание:

– Может, никогда.

– Донни. – Мама шутливо пихнула его в плечо, а потом схватила его руку. – Мы будем завтра рано утром. Это короткая поездка. Мы просто решили, что заслужили выходной. Вы можете запечь сегодня на ужин курицу. Никаких вечеринок. Сефи, тебе самой придётся добираться в школу. Я звонила Гомесам, и они сказали, что ты можешь им позвонить, если будут какие-то неприятности.

Сефи схватила мою руку. Мы были словно отражение наших родителей.

Шелест шин по гравию со стороны дома Гомесов привлек наше внимание, и я подумала, не они ли едут в нашу сторону. Или, может, это была очень ранняя доставка почты и я получу ещё одну посылку от тёти Джин! Моё сердце подпрыгнуло при первом ярком пятне этого странного утра, но резко упало, когда зеленая машина поднялась на вершину холма и появилась на нашей подъездной дорожке.

Гоблин.

Глава 38

Я была уверена, что меня ждут худшие неприятности за всю мою жизнь.

Мы вышли на улицу всей семьёй.

Папа привязал к крыше фургона одну из своих скульптур – сине-жёлтый тюльпан размером с байдарку. Я подумала, что мы выглядели как Джоады, отправляющиеся в Калифорнию в полностью упакованном стареньком фургоне, а родители были одеты в свои потрёпанные лучшие вещи. Вряд ли Гоблин поймёт отсылку. Он не производил впечатления человека, который читал «Гроздья гнева» или любую другую книгу, если уж на то пошло.

– Гэри, – сказал папа, когда Гоблин остановился и вышел из машины, не выключая двигатель. По напряженной позе отца я поняла, что Гоблин на нашем участке нравится ему ещё меньше, чем в алкогольном магазине. Это было единственное, в чём мы сходились.

Гоблин поднял свою кепку так высоко, что я почти увидела, что было под ней, а затем потянул её назад. Козырёк затенял его лицо, но плотно сжатый рот и большой бугристый нос были видны, как и вчера. Как и татуировка извивающейся змеи на его шее и руке.

– Я ищу свою собаку.

Папа отодвинулся и встал передо мной и Сефи. Мне пришлось вытянуть шею, чтобы заглянуть за его спину, удивляясь, что первые слова Гоблина были не обо мне.

Папа так и не ответил, поэтому Гоблин повторил свой вопрос.

– Моя собака. Ты её видел?

– Нет, – наконец ответил папа. – Но в моих правах застреливать бездомных собак. Мне надо защищать детей.

Эти слова несли большой смысл, и Гоблин это понимал.

– Моя собака не бездомная.

Папа ухмыльнулся.

– Тогда ты знаешь, где он?

Я задумалась откуда папа знал, что это кобель, или это была догадка? И потом самая ужасная мысль перевернула все внутри меня с ног на голову. Неужели папа убил собаку Гоблина, потому что я сказала, как она за мной гналась?

– Я ищу его, я ж сказал. – Гоблин повернулся в сторону своего дома. Тот казался отсюда не больше чем пятнышком на холмистом кукурузном поле. Если бы я бежала так быстро, как только могла, то добежала бы меньше чем за пятнадцать минут, но запыхавшись. – Ты слышал, что на мальчика напали?

Резкая смена темы заставила маму напрячься и положить руки на нас с Сефи.

– Не только на одного, – ответил папа. – В газетах пишут.

Гоблин покачал головой.

– Нет, это новый парень. Марк Крэбли.

Мои плечи опустились от облегчения, и я сказала:

– Это случилось пару недель назад.

Гоблин издал хриплый звук, и я поняла, что он так смеётся. От этого звука у меня на спине выступил холодный пот.

– На него напали ещё раз.

Я вздрогнула.

– Донни, – сказала мама, отпуская нас, чтобы схватить папину рубашку.

Папа оттолкнул её и шагнул вперед, расстояние между ним и Гоблином стремительно сократилось.

– Я хочу, чтобы ты убрался с моей территории.

Гоблин не ожидал этого, судя по времени, которое ему потребовалось на ответ.

– Не очень-то по-соседски, – наконец сказал он. – Что, будет как в старшей школе, когда ты с Рэмми Бауэром нападал на меня?

Папа стоял спокойно, не произнося ни слова.

Гоблин, видимо, почувствовал то же самое, что и в алкогольном магазине, потому что издал точно такой же цок-цок-цок в глубине горла, как будто что-то маленькое стучало, пытаясь вырваться из его гортани. Он выплюнул комок соплей, а потом скользнул обратно в машину и захлопнул дверцу.

Он не стал разворачиваться на подъездной дорожке, как все обычно делали, чтобы выехать лицом. Вместо этого он резко нажал на рычаг переключения передач, включив задний ход, и рванул так сильно, что я почувствовала запах подгорелой резины.

– Мне нужно позвонить, – сказал папа маме, – а потом мы поедет в Дулут.

Глава 39

Фрэнк проехал на велосипеде по склону моей подъездной дорожки, и как будто солнце взошло. Звучит по-идиотски, но именно такой счастливой я себя почувствовала. У меня был друг, который приехал ко мне домой, чтобы увидеть меня и только меня. Даже когда мы с Линн тусовались, она почти не приезжала, но вот Фрэнк направлялся к моему дому, как будто правда хотел быть здесь.

Я помахала ему рукой, даже не потрудившись скрыть своё волнение.

Я сложила ладони рупором у рта.

– Быстрее, Фрэнк! – завопила я. – Приглашения на день рождения сами себя не сделают!

Это была уловка, чтобы заставить его маму разрешить ему кататься со мной на велике два дня подряд – вроде как мне нужна была помощь, чтобы сделать приглашения на мою вечеринку в пятницу. Я не знала, злился ли на меня Фрэнк из-за вчерашнего, но он согласился приехать, как только ему разрешила мама.

Мой день рождения будет в парке у озера Корона. Кроме невысокой металлической горки, которая спускается прямо в воду, в парке были причал и плот с двумя уровнями для ныряния. Мама сказала, что было бы неплохо устроить там мою вечеринку, но мы не обсуждали приглашения, а потом я забыла спросить, когда они уезжали из города. Я решила сделать собственные приглашения, а потом развезти их прямо по почтовым ящикам. Я приглашу тех же людей, что и на вечеринке у Линн, только плюс Фрэнка и минус Андреа, потому что я никак не доеду на велике до Кимболла.

Фрэнк поднял руки к небу и прокатился вниз по второй половине подъездной дорожки. Утреннее солнце блестело на его шикарном BMX. Он кричал, пока летел вниз, его длинные волосы развевались за спиной. Когда, казалось, было уже слишком поздно останавливаться, он все-таки затормозил, с визгом отбрасывая мне под ноги маленькие камешки. У него были румяные щеки и задорная улыбка.

– Как тебе мои тормоза? – спросил он, запыхавшись.

– Они крутые, – согласилась я. – А теперь пойдём в гостиную, и мы начнём.

Он уронил свой велосипед на край маминой клумбы. Я бы что-нибудь сказала, если бы это был не только край. Змейка потерлась об одну его ногу, а Дурашка – о другую. Он остановился, чтобы погладить обоих.

– Я уже работаю.

– Наглаживаешь кошек?

– Не. – Он встал и заслонил глаза от солнца, указывая на свою ферму, которая местами проглядывалась сквозь линию деревьев. – Завтра я начинаю работать на ферме. Папа сказал, что будет платить мне три доллара в час за сбор камней.

– Это в три раза больше, чем я зарабатываю няней, а работы вполовину меньше!

Его подбородок снова втянулся в шею.

– Ты когда-нибудь собирала камни? Они очень тяжелые.

– Да пофиг. – Я просчитывала это, когда входила в дом, Фрэнк шёл прямо за мной. За десять часов я могла бы заработать 30$. Одна неделя – 150$!

– Как думаешь, ему нужна ещё помощь?

– Может быть, – пожал плечами он.

Я видела, что его не очень-то заботили мои финансы.

– Если ты поможешь мне получить работу по сбору камней, то можешь присоединиться к моей кошачьей клинике.

– А за это платят?

– Ни гроша. – Я провела его в гостиную. – И да, прости за вчерашнее, что втянула в эту заварушку с Гоблином.

– Ничего. – Фрэнк кивнул, как будто мы уже всё обсудили. Он указал на стол в гостиной, где лежало всё необходимое. – Ты собралась делать приглашения с нуля?

– Мы собрались. И начнём с твоего. – Я просияла, показав ему белый лист бумаги. – Что ты хочешь, чтобы я написала?

– Ещё раз, когда у тебя вечеринка?

– В пятницу. – Я уже говорила, когда звонила утром.

Он сунул руки в задние карманы своих шорт.

– Не-а. Я не смогу. Мне придётся работать.

Его слова были обычными, но мои щёки так и запылали. Я уже сделала ему приглашение. Оно было спрятано под тонной бумаги. Я собиралась вытащить его словно по волшебству.

– У меня на самом деле в пятницу день рождения.

– Ничего, – сказал он, завалившись на кресло. – Оставь мне торта.

Я села рядом. Перед нами лежали блёстки, клей, пайетки, нитки, дырокол и цветной картон. Мы начали вырезать цветные кружочки, сердечки, квадратики – всё, что было красиво. Я писала информацию о вечеринке внутри, а Фрэнк приклеивал украшения.

С такого близкого расстояния я заметила, что у него девчачьи глаза с длинными ресницами. Мне нравилось тепло его тела рядом со мной. Мы пихали друг друга, обмениваясь тупыми шутками типа «Тук-тук, кто там». Нам стало так комфортно друг с другом, что Фрэнк рассказал мне о своих друзьях в Рочестере и о том, как сильно он по ним скучает. Я рассказала, что с декабря Сефи ведет себя странно и что я хочу стать писательницей, когда вырасту. Он заявил, что собирается вступить в Военно-воздушные силы Соединенных Штатов. Я похвасталась компьютером Apple II, на котором прошлой осенью училась программированию, а он меня обставил и рассказал об игре «Орегонский путь», которая была в его старой школе.

С ним было так легко говорить.

– Твои мама с папой сами отвезут это в город? – спросил он, когда последнее приглашение было упаковано в самодельный конверт.

– У них выходные.

Фрэнк притворился, что собирается упасть в обморок от шока, но удивление на его лице было настоящим.

– Твои родители уехали и оставили вас с сестрой одних дома?

Я скрестила руки.

– Да. И что? – Я знала, что. Но я не хотела, чтобы он это говорил. Я больше не хотела быть девочкой из чокнутой семейки.

– Когда они возвращаются?

– Рано утром. Мы должны позвонить твоим родителям, если у нас что-то случится.

– Хм-м-м. – Он задумался об этом. – А у тебя есть мороженое?

– Сахар – это белая смерть, – прозвучало грубее, чем мне бы хотелось.

Он почесал свой затылок. Это было так громко. Шурх-шурх.

– Пожалуй, мне пора.

Хотела бы я взять свои слова назад.

– Эй, я могу тебя проводить. Мне всё равно надо в город, чтобы всё развести. Не хочешь поехать со мной в Лилидейл?

– Не знаю.

– Мы можем заехать к моему другу Габриэлю. – Я мечтала сделать приглашение и для Габриэля, но в конце концов не стала. Но если Габриэль увидит, как мы проезжаем мимо, и спросит, что мы делаем, то я могла бы невзначай пригласить на вечеринку и его.

– Габриэль – это сын дантиста?

Я сглотнула слишком быстро и поэтому закашлялась.

– Ты его знаешь?

– Да, по крайней мере, мой папа. Он обрабатывает часть их земли. Вы с ним друзья?

– Вроде того – Ну да, чёрта с два теперь я проеду мимо дома Габриэля. – Знаешь, хотя я подумала, засуну-ка я их просто в ящик. У нас есть марки.

– Ладно, – сказал Фрэнк.

Он прошёл со мной на кухню, и я налила нам по стакану лимонада из ревеня. Когда я поставила кувшин обратно в холодильник, Фрэнк указал на потолок:

– У нас дома тоже есть такие дырки. Чтобы тепло наверх поднималось.

Я проглотила сладкий напиток, от его терпкости у меня заслезились глаза.

– И тут так же. Там наверху моя комната. А знаешь, что было бы круто?

– Что?

– Если бы мы были такими высокими, что могли увидеть верх холодильника, не вставая на цыпочки. Дождаться не могу, когда я буду такой высокой. Представь, каково это.

Он закатил глаза.

– Ты вырастешь, ты же знаешь.

Я ущипнула его за руку, но не сильно.

– Ни хрена себе, Шерлок.

– Так оставь себе, Ватсон.

Я захихикала. Я такое ещё не слышала. Наверное, они так говорили в Рочестере.

– Мне нужно домой, – сказал Фрэнк.

– Я прокачусь с тобой.

Проезжая мимо дома Гоблина, мы оба уставились на него. Там не было никаких признаков движения, но потом – а когда они были? Когда мы приехали, мама и папа Фрэнка пили коктейли с мороженым. Миссис Гомес поспешила заверить меня, что обычно они не пьют днем, и была смущена тем, что мы их застукали, но девочки уже легли спать, завтра они всерьёз займутся полевыми работами, а живём-то мы один раз.

Я её обожала.

Мои бабушка с дедушкой обычно заканчивали тяжелый рабочий день с бренди «Александр» или «Кузнечик» и разрешали нам с Сефи выпить по глотку. Я думала, что именно такие на вкус крепкие напитки, пока несколько лет спустя не глотнула папиного виски и не поняла, что настоящее бухло на вкус как бензин.

Мистер Гомес поставил свой стакан и настоял на том, чтобы отвезти меня домой, хотя мы с Фрэнком весь день болтались одни без присмотра. Я сказала мистеру Гомесу, что не стоит, но миссис Гомес заявила мне, что эта битва уже проиграна, потому что мистер Гомес твёрдо считал, что обязан быть джентльменом, поэтому мне остаётся просто согласиться.

Поездка была неловкой, как и тогда, когда он вёз меня домой после работы. По крайней мере, на этот раз к его грузовику не прилетела толпа ворон. Мы обсудили погоду. Похоже, снова пойдёт дождь. Я подумала о том, что нам действительно придётся позвонить им с миссис Гомес в случае крайней необходимости.

Тогда-то из меня и вырвался вопрос:

– А почему вы сюда переехали?

Я видела в боковом зеркале, как задала этот вопрос. Я хотела бы забрать его назад. Он был слишком личным.

Мистер Гомес переложил зубочистку из одного уголка рта в другой. Он пах как улица. Его серая футболка была испачкана под мышками и покрыта грязью. Он свернул за дом Гоблина, даже не потрудившись включить поворотник. Я думала, что он мне не ответит.

– Хотел, чтобы мои дети росли на собственной земле, как и я, – наконец сказал он.

После этого у меня появился ещё один личный вопрос.

– Фрэнк сказал, что вы переехали сюда раньше остальных. Вы по ним не скучали?

Услышав этот вопрос, он вынул зубочистку и посмотрел на неё, всё ещё держа одну руку на руле:

– Иногда перерыв бывает очень кстати.

Было ясно, что он это говорил о нашем разговоре, поэтому я придержала язык и не стала задавать другие вопросы, которые жгли его, как леденцы с корицей.

Глава 40

Я должна была догадаться, что Сефи не захочет смотреть «Реальных людей», должна была точно знать, ведь в среду вечером она по-всякому обзывала «Молодого Франкенштейна» на канале CBS.

– Я уже это видела. Дважды. – Она была в ванной и намалёвывала тушь. – Но ты можешь смотреть телек сколько влезет. А я собираюсь по-настоящему повеселиться.

– Как?

Родители не оставили нам денег. После того, как Мистер Гомес высадил меня вместе с великом, я устроила первый в этом году сеанс ухода за кошками, ожидая возвращения Сефи из летней школы. После того, как она пришла, мы приготовили ужин, не используя овощи, и запекли курицу целиком с солью и маслом. Потом мы прибрались на кухне, чтобы нам не влетело, если родители придут домой очень рано.

А что ещё оставалось кроме телека?

Рот Сефи сложился в идеальную «О», когда она широко раскрыла глаза, чтобы пройтись чёрной щеткой по всей длине ресниц. Когда она закончила, она быстро заморгала, как зайчик в мультике.

– Я приглашу друзей, – сказала она.

– Чего? У тебя нет друзей.

Я не собиралась грубить, но её глаза сразу же увлажнились. Если хоть одна солёная капля упадёт, то туши конец.

– Да тебе-то откуда знать! – рявкнула она.

Её реакция меня удивила. Я всего лишь констатировала факт.

– Прости. Ты просто никогда ни о ком не говорила и никого не звала. – Я вспомнила неприятный комментарий про лапшу от Краба, и у меня во рту пересохло. – А придут девочки или мальчики?

Она пожала плечами и бросила тушь в пластиковый пакет для сэндвичей вместе с вишневым блеском для губ от «Бон Белл» и голубыми тенями для век.

– Тебе необязательно с нами тусоваться. Просто не мешайся под ногами.

Воздух между нами накалился.

– Сефи, ты же знаешь, что мама с папой не разрешают звать парней.

Она расстегнула свою верхнюю пуговицу и прошествовала мимо меня к лестнице.

– Они не узнают.

– Они узнают, если я им расскажу.

Она резко развернулась и схватила мой воротник, совсем как в кино.

– Если ты скажешь им, – прошипела она, – я расскажу всему миру, что ты спишь в шкафу и что ты даже не выходишь из своей комнаты по ночам, потому что боишься монстров. Я лично проконтролирую, чтобы Габриэль знал.

Её неожиданная ярость потрясла меня. Многие говорили мне гадости, но я никогда не ожидала подобного от Сефи.

– Мне все равно, кто там к тебе придёт, – сказала я, рывком высвобождаясь и топая в сторону гостиной. Я сделала так, чтобы она не заметила, как я вытираю глаза. – Но пусть лучше не мешаются, когда я буду смотреть телек.

* * *

Когда на подъездной дорожке остановилась машина, я не отрывала взгляда от телевизора. И даже не взглянула в окно, когда машина отъехала несколько минут спустя. На одну взволнованную секунду мне показалось, что тот, кто должен был прийти, передумал, но потом я услышала, как Сефи открывает дверь и слишком громко смеется над каким-то мальчишеским бредом. Тот, кто был здесь, должно быть, был слишком маленьким, чтобы водить самому. Я напрягла слух, пытаясь узнать голос, но чудовище Франкенштейна стонало слишком громко. Я устроилась поудобнее в кресле так, чтобы казаться сосредоточенной и в то же время небрежной.

Моё горло сжалось, когда Уэйн и Рики появились в гостиной, их одеколон влился сладким, душным облаком раньше них. Они принарядились, надели рубашки на пуговицах и джинсы, хотя день был жаркий, а температура в нашем доме поднялась примерно до средиземноморской с тех пор, как мы включили духовку. У Уэйна был синяк на подбородке, возможно, от того, как я случайно врезала ему у ручья. Оба парня выглядели мелкими в доме моего отца, неуместными.

Первым заговорил Рики:

– Что смотришь?

Я была готова впиться в него презренным взглядом за то, что он заставлял меня чувствовать себя выставленной на всеобщее обозрение в собственном доме, слишком резко воспринимая всё – убогость мебели, то, каким маленьким был наш телевизор, моё тело, но его сутулые плечи говорили о том, что он чувствовал себя так же неуютно, как и я.

– «Молодого Франкенштейна».

– Я никогда его не видел, – сказал Рики.

Я позволила моему взору смягчиться. Можно быть глупой, а можно быть глупой.

– Кэсси, развлеки Рики, ладно? – попросила Сефи, последней заходя в комнату, её голос был таким же дрожащим, как и лицо. – Я покажу Уэйну свою комнату.

– Да, дорогая Кэсси, – передразнил Уэйн, – прошу, развлеки Рики. Ему нравится, когда чешут за яйцами.

Уэйн засмеялся, когда Сефи его ударила. У Рики хватило приличия покраснеть.

– Пойдём, недоумок, – сказала Сефи, потянув за собой Уэйна. – Они же всего лишь дети.

– Уэйн всего лишь на год старше меня! – крикнула я, но они не слушали. Уэйн обнял Сефи за плечи, а она засунула руку ему в задний карман, и мне захотелось плакать, когда я подумала о том, что они будут делать в комнате Сефи. Не то чтобы я думала, что она вечно будет играть со мной в блуждалки. Я просто не понимала, когда она так перешла от нуля к доступности.

– Не думай, что я буду с тобой возиться, – сказала я Рики, слишком злая, чтобы даже взглянуть в его сторону.

Фильм дошёл до того места, где жители деревни штурмуют замок Франкенштейна, и это давало мне повод уставиться в телевизор, пока мой пульс не успокоится. К тому времени, как сцена закончилась, мне стало любопытно. Рики не произнес ни слова с тех пор, как сел. Краем глаза я видела, как он сидит на краешке папиного кресла, положив руки на колени, словно в церкви.

– Знаешь, можешь расслабиться, я не кусаюсь.

Рики взглянул на свои пластыри. Он немного напоминал мне Альберта – мальчика, которого Ингаллы усыновили в «Маленьком домике в прериях». Он был пугливым, с ямочками на щеках и даже мог бы быть симпатичным, если бы не сидел в моей гостиной со своими бородавчатыми пальцами.

– Зачем ты вообще пришёл?

Он поднял одно плечо и потом позволил ему упасть.

– Уэйн сказал, что будет весело.

– И ты всегда делаешь то, что скажет Уэйн? – Я чувствовала себя взрослой, когда говорила с ним. Как будто я могла говорить всё, что захочу. Эта власть удивила меня.

Снова это пожимание одним плечом.

– Он мой лучший друг.

Я почувствовала, как становлюсь больше, злее.

– Он едва ли с тобой разговаривает в автобусе. Больше похоже на то, что они с Крабом лучшие друзья.

Рики яростно заморгал, смотря на телевизор.

Я пошла во все тяжкие.

– На Краба правда напали второй раз?

Рики отдёрнулся назад, как будто я его ударила, и мой резкий стыд оставил кислое послевкусие.

Он пытался на меня взглянуть, но его глаза будто не могли так высоко подняться.

– Кажется. За большинством парней из Впадины гоняются, по крайней мере.

В телевизоре началась реклама. Первая была посвящена маргарину «Шифон». Мать-природа сидела в лесистой лощине и рассказывала сказку медведю и еноту. Обычно я обожала эту рекламу, но сейчас я просто не могла смотреть.

– В каком смысле?

На этот раз он посмотрел мне прямо в глаза. Теперь он напоминал Альберта ещё больше.

– Это противно, – предупредил он.

– Тебе необязательно рассказывать, – сказала я. И я не врала. Я попробовала грубить по полной, и мне это совсем не понравилось.

Он потянулся, чтобы провести рукой по корешкам, которые заполняли полки в гостиной.

– У вас много книг.

Я огляделась. Я к ним так привыкла, что теперь почти не обращала внимания.

– Мы читающая семья.

Я слышала, как однажды папе сказала это кассирша в магазине. Она похвалила его за то, что я такая умная, протягивая руку, чтобы игриво тронуть его за плечо.

Рики почесал свой нос.

– У меня в доме нет книг.

Я никогда не была в доме, где было бы так много книг, так что совсем не удивилась, что у него их нет вообще.

– Ни одной, – продолжил он. – Даже тех, которые мне мама читала в детстве. Или мачеха.

– Твои родители в разводе?

– Ага. Мама ушла от папы.

Я наклонилась ближе.

– Как тебе удалось её уговорить?

– А?

Моё сердцебиение замедлилось.

– Как тебе удалось уговорить её бросить его?

Он взглянул на меня как на сумасшедшую.

– Она сбежала. Я был в третьем классе. И с тех пор её не видел.

– Ой. – Мне не приходило в голову, что мамы могут бросать своих детей, только отцы.

Он потирал один из своих пластырей, как будто оттуда мог вылететь волшебный джинн.

– Это произошло со мной, как и с Крабом и ещё парочкой парней из Впадины. Краб курил у реки, когда его поймали в первый раз. Тедди Милчмен тоже, кажется. А я не мог больше выносить криков в моём доме и убежал. Какой-то мужик схватил меня прямо у входа в парк, где мы вчера встретились с тобой и тем парнем с крутым великом.

Он опустил глаза.

– Прости за это. Мы просто веселились. Мы бы тебя не обидели. – Что-то заиграло у него в глазах, и он рассмеялся. – Но ты всё равно всыпала Крабу. И Уэйну ты тоже ничё так влепила.

Я подумывала спросить, как Краб, но не хотела делать вид, будто мне не плевать.

– Кто тебя схватил?

Лицо Рики стало цвета бумаги.

– На нём была маска. Он ощупал мои карманы. Я думал, что он хотел меня ограбить, но потом он схватил моего дружка. Я пихнул его как можно сильнее, но он только сильнее меня сжал, потирая спереди. Он типа порычал или вроде того, а потом отпустил. – Рики потёр свою шею сзади. – Меня не запихнули в машину, как Краба оба раза или Тедди. Их куда-то отвезли, а потом выбросили, когда сделали своё дело.

Я почувствовала тошноту и дрожь.

– Ты сказал полиции?

– Не-а.

– Почему?

– Сама мне скажи, – ответил он, впервые разозлившись.

Мои щеки вспыхнули. Я вспомнила слова Бауэра на вечеринке. «Да не, это просто мальчишеское дерьмо. От них же сплошные неприятности, от этих парней из Впадины». Копы не верили детям. Особенно детям не из того района.

– Так я и думал, – сказал он, поняв моё выражение лица.

Фильм снова начался. Мы смотрели его несколько минут, а потом Рики снова заговорил:

– Это ещё одна причина, по которой я пришёл сюда. Помимо того, что Уэйн – мой друг, в смысле.

Я вздрогнула. Только всё наладилось, а он хотел снова всё испоганить.

– Я слышал, что твой отец сварщик, – сказал он.

Это помогло мне выбраться.

– Раньше. Теперь он делает скульптуры.

Рики начал делать повторяющиеся жесты большими и указательными пальцами, потирая их друг о друга, как будто держал между ними крошечный хрустальный шарик.

– Я знаю. Но я хочу быть сварщиком. Как думаешь, он бы согласился меня научить?

– Ты пришёл сюда, чтобы узнать, научит ли тебя мой папа сваривать?

– Да! – Он сел прямо и выглядел более взволнованным, чем я когда-либо его видела. – Художественная сварка или обычная. Что угодно, лишь бы я поступил в колледж.

– Тогда попроси Сефи сказать ему. – Мне совсем не хотелось объяснять папе, кто такой Рики или то, что он был у нас дома.

– Ладно, если думаешь, что это поможет – Он снова уставился в телек, но я видела, что его лицо было серьёзным. – Эй, мы все знаем, какая Сефи, но тебе необязательно быть такой.

Мои слова были полны льда.

– Какая она?

– Ты знаешь.

Я знала. И от этого чувствовала одиночество.

– Как долго она такая?

Рики снова почесал нос.

– Не очень долго. С зимы? Но она быстро обрабатывает парней из летней школы. На неё поглядели уже почти все парни из Впадины.

Я снова почувствовала это одиночество, эту глубокую боль, как будто моё сердце сгнило у самых корней. Что-то глухо стукнуло по потолку над головой, а затем послышалось хихиканье.

– Все о ней знают?

– Не знаю. Она обошла весь верхний ярус, прежде чем спуститься к нам. Ты же знаешь, как ведут себя парни.

– Не все. Не Габриэль. – Или Фрэнк, но Рики не узнает это имя.

Рики заржал, согласившись.

– Да, Габриэль никогда не пойдёт к твоей сестре.

Я почувствовала коктейль из самодовольства и стыда. Я больше не хотела говорить о Сефи.

– Как выглядел тот мужик, который тебя схватил? В смысле, помимо маски?

Тон Рики был повседневным:

– Это точно Коннелли.

Воздух застыл в моих лёгких.

– Что?

– Да, мы все уверены, что это Коннелли. Растлитель Честер сто пудово гомик.

Я вскочила на ноги, готовая выкинуть его из дома.

– Даже если и так, это ещё не значит, что он нападает на парней!

Рики потряс головой.

– Дело не в этом. А в метрономе, который он приносит с собой, когда хватает нас. Тедди и Краб слышали это, как и я. Тиканье, как старые часы, когда он тебя трогает, и этот звук ещё хуже, чем то, что он делает руками. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Глава 41

1 июня, 1983

Дорогая Джин:

Пожалуйста, приезжай. Ты мне нужна.

С любовью,

Кэсси

Глава 42

Утром меня встретило небо цвета мандаринового крема и запах гречневых вафель, как это происходит с героями из ситкома. Уэйн и Рики ушли ещё до полуночи, и потом чуть позже вернулись мама с папой, но ещё до восхода солнца. Мама уже приготовила для нас с Сефи вафли, когда мы спустились вниз. Папа улыбался, пил кофе и строил планы. Сефи сразу же уловила это настроение и свободно влилась в него, ведя себя максимально мило.

Но не я. Я подозрительно склонилась над тарелкой с вафлями, облитыми кленовым сиропом.

– Почему у всех такое хорошее настроение?

Папа рассмеялся и, клянусь богом, взъерошил мне волосы.

– Видимо, нам с твоей мамой просто нужно было отдохнуть, Кэсс. У вас всё было хорошо, пока нас не было?

Я сунула вилку в рот и уставилась на широко раскрытые глаза Сефи. Её молчание умоляло меня не начинать ссору. Она заговорила прежде, чем я успела ответить:

– Мы закончили все домашние дела. Вчера я пришла на занятия вовремя и осталась там до самого конца.

Мама просияла.

– Это просто замечательно! Твой папа может отвезти тебя сегодня. – Она выглядела так, словно сбросила в этой поездке как минимум пять тяжких лет. Я немного расслабилась.

– Я тоже сделала свои дела.

– Как там твои котята? – спросил папа. Он никогда меня не спрашивал про кошачью клинику.

– Хорошо, – ответила я, потянувшись через стол, чтобы схватить стеклянный кувшин с молоком. – Змейка недавно родила, но я не могу найти котят. У Дурашки была глазная инфекция, но я промыла всё чаем из очанки.

– Вот это моя девочка, – ответил папа, и я села прямее. – Как твои оценки, Сефи?

– В летней школе? – Её вилка была на полпути ко рту. – Хм-м-м, не знаю. Наверное, я могу учиться усерднее.

– Я помогу! – предложила я. Это был рефлекс.

– Спасибо, – сказала Сефи, её благодарность была искренней.

Я улыбнулась в ответ. Со своими распушившимися от сна волосами и счастливыми глазами она снова стала похожа на мою сестру. Может, она не стала такой ужасной, как я думала. Я с новой энергией принялась за еду. Домашний сироп был далеко не так хорош, как покупной, который нам подавали в школе с оладьями, но все вместе это было в сто раз лучше, чем сухие яйца.

– Я ещё подумываю о том, чтобы устроиться на работу летом, – осторожно сказала Сефи. – Чтобы накопить денег на колледж.

Папа согласно кивнул.

– Это замечательная идея. Пег, а ты как думаешь?

Мама, кажется, решила рассмотреть эту идею:

– А кем ты хочешь работать?

Сефи вытерла капельку сиропа с подбородка.

– Я ещё не решила. Может, официанткой?

– Мы можем взять несколько бланков по дороге в школу, – предложил папа.

Казалось, что весь дом порхает вместе с нами. Всё было нормально. Даже лучше, чем нормально! Что-то хорошее случилось во время поездки мамы и папы, и это изменило их, изменило весь мир. Может, они сходили к экзорцисту. Мне было всё равно, лишь бы это не заканчивалось.

Это был не первый наш счастливый сбор с семьёй. Всякий раз, когда мы куда-то путешествовали и собирали пыхтящий старый фургон, папа становился счастливым, а когда он был в хорошем настроении, жизнь была самой лучшей. Может, на этот раз он навсегда сохранит свою радость, этакую банку со светлячками, которых навсегда сможет сберечь живыми.

Я даже не возражала против того, что он и Сефи собирались в город, а нам с мамой пришлось надеть нашу грязную рабочую одежду и отправиться в сад. Обычно я терпеть не могла работать на улице, пока не высохла роса. Мокрые ноги – это ужасно, а сорняки и грязь прилипали к моим пальцам и пробирались под ногти. Но в это туманное, душное утро мама напевала себе под нос, и я проведу с ней весь день.

– Вчера я делала приглашения на вечеринку.

Она склонила голову набок, как будто сначала не поняла, о чем я говорю.

– А, ну конечно! Завтра у тебя день рождения. А какой торт ты хочешь?

– «Дьявольский» с шоколадной глазурью. А сбоку с ванильным мороженым. – Я просила много, но в день рождения нам разрешили.

Мама рассмеялась. Это было похоже на песнь Каллиопы.

– Я это устрою. А сколько человек придёт?

– Я пригласила троих.

Она улыбнулась, и я могла бы свернуться калачиком под этой любовью, как под одеялом. Впервые за долгое время я почувствовала, что в моей жизни появилась надежда. У меня был лучший друг. Я за себя постояла у реки. Моя семья была относительно нормальной.

Резкий визг нашего телефона нарушил тишину. Мы с мамой помолчали, но потом продолжили:

– А ты сама сделала приглашения на вечеринку?

– Ага, – сказала я. – А сколько мы сегодня должны прополоть?

Мама снова засмеялась, но смех был грубее, чем в прошлый раз.

– Всё.

Я хотела поныть о том, что Сефи тоже должна помогать, но мне не хотелось разрушать волшебную шипучку, в которой мы все плавали. Вдалеке прогрохотала машина. Со стороны дома Гоблина донеслась трель краснокрылого чёрного дрозда. Краснокрылые чёрные дрозды любили болотистую местность.

Мама перешла через ряд и захлопала в ладоши.

– Только посмотри на этот чудесный шпинат! Мы можем съесть его на ужин. И жареную курицу. Вы не будете против снова поесть курицы? Я мечтаю о ней с самого дня разделки.

– Пег.

Я не слышала, как папа подошёл к нам сзади. Мама, видимо, тоже, потому что она резко развернулась, держа лопату наготове, как оружие.

– Донни. Что такое?

Сначала мне показалось, что он стоит в мерцающем тумане, который этим ранним утром кое-где виднелся, но потом я поняла, что он просто весь побелел.

– Донни? – повторила мама, роняя лопату и бросаясь к нему. Она положила руку ему на грудь, а когда он не ответил, обвила руками его талию. – Что случилось?

Он не обнял её в ответ.

– Напали на ещё одного мальчика, но на этот раз его не вернули.

У меня всё сжалось в животе, как будто у меня наконец-то начались месячные.

– Кто?

Папа не посмотрел на меня, а лишь уставился куда-то за тысячу километров над маминым плечом. Она чуть отошла назад.

– Кто это, Донни?

– Габриэль Уэллстон. Сын дантиста.

Моя кровь превратилась в грязь.

Если Габриэля похитили, то это моя вина.

Моя вина.

Сегодня утром я потеряла бдительность. Я была ужасно эгоистична, забыв обо всём, что Рики сказал мне прошлой ночью – что мальчики всё ещё подвергаются нападению. Моя семья вела себя нормально в течение нескольких часов, они отдали мне крошечный кусочек нормальности, и я не позволяла себе думать ни о чём другом.

Папа говорил так далеко, словно за тысячу миль:

– Это Бауэр звонил. Они арестовали учителя музыки. Коннелли.

Нетнетнетнет. Я побежала к своему велику. Я не могла дышать, не могла видеть, не могла чувствовать. Я была обнаженным нервом. Я схватила рюкзак, который свисал с моего руля, и закинула его за плечо.

– Кэсси! – закричала мама, но не попыталась меня остановить.

Я рванула к дому сержанта Бауэра, крутя педали так быстро, что дорога стонала под моими колёсами. Бауэр должен узнать то, что мог понять только ребёнок: не Впадина объединяла всех пострадавших мальчиков.

А то, что все они ездили на двадцать четвёртом автобусе.

Глава 43

Мой мозг мчался за телом, пытаясь догнать его. Но я не могла ради этого сбавить скорость. Я рванула за угол мимо дома Гоблина, потом мимо дома Фрэнка и помчалась по улице к сержанту Бауэру.

Мне нужно рассказать ему об автобусе.

Как только он узнает, то сможет найти Габриэля и вернуть его домой. Солнце уже грело верхушки деревьев, когда я въехала на подъездную дорожку к дому Бауэра.

– Сержант Бауэр! – крикнула я, подъезжая на велосипеде к его дому. – Вы дома?

Я спрыгнула с велика, пока колеса всё ещё вращались, и помчалась к его сетчатой двери, и забарабанила по ее деревянному краю обоими кулаками. Полицейская машина была припаркована на его подъездной дорожке. Наверное, у него был выходной или он работал в ночную смену. Я рывком распахнула сетчатую дверь и шагнула чуть дальше, чтобы ударить прямо по входной двери.

Когда ответа не последовало, я сложила руки рупором и заглянула в окно, громко выкрикивая его имя. Кухня находилась прямо за крыльцом. В задней части виднелась открытая дверь, по её чёрному цвету было понятно, что она ведёт в подвал. Каждая клеточка моего тела была уверена, что это грязный подвал, мокрый и вонючий, точно такой же, как тот, что под моим собственным домом, как и предполагал Фрэнк.

– Привет, девчонка с вечным ожерельем.

Я подпрыгнула так высоко, что чуть не выскочила из своих ботинок. Сержант Бауэр всё это время сидел на застеклённой веранде и никак не отреагировал, когда я постучала в одну дверь, потом в другую, и даже не двинулся с места из-за распакованных коробок, сложенных почти до потолка. Он неуклюже протиснулся ко мне, медленно передвигаясь по ящикам, и он выглядел так, будто на него давил груз, огромный, невидимый. Я попятилась через скрипучую сетчатую дверь и, спотыкаясь, спустилась по ступенькам крыльца к своему велику.

Он пошёл за мной на улицу, сойдя с крыльца, когда солнце коснулось его двора. Он выглядел лет на сто старше, чем тогда, когда мы с Фрэнком продавали здесь попкорн. Его щёки были покрыты щетиной, а кожа была такой серой, как тухлое мясо.

– Тебя прислал сюда отец? – спросил он. Его голос звучал так, будто его тоже давно упаковали в коробку. – Сказал, что я звонил?

– Я сама пришла. – Я отошла до самого велосипеда.

– Ты знаешь, то, что мы делаем у вас дома, абсолютно законно. Это взрослые дела, вот и всё, – он говорил невнятно. – Не стоит никому об этом рассказывать.

– Я знаю. – Я чувствовала каждый волосок на своём теле.

– Даже если ты кому и расскажешь, тебе все равно не поверят, особенно после того, как ты украла помаду у той девчонки Коул. Никто не верит ворам.

Я кивнула. Я всё ещё тяжело дышала.

– Твой отец рассказал тебе о Габриэле, да? – Он потёр свой выпирающий живот. Его потрепанная рубашка на пуговицах спереди была полностью расстегнута. – Теперь они перешли на крутых мальчиков. Хотят захватить мой город, разорвать его на куски, раз уж похитили ребёнка богачей. Приедут на своих огромных конях и укажут нам на каждую нашу ошибку.

Я прокашлялась.

– Мне нужно вам кое-что сказать, сержант Бауэр.

Я повысила голос до такой степени, чтобы его было слышно через подъездную дорожку, хотя моё сердце билось так быстро, что я думала, оно вот-вот превратится в колибри и вылетит у меня изо рта.

– Все три мальчика, на которых напали, ездят в моём автобусе. Краб, Тедди, а теперь ещё и Габриэль. Плюс ещё несколько парней из Впадины, к которым приставали, но они никому не говорили. Они все ездят на автобусе двадцать четыре.

Сержант Бауэр накрыл свои глаза, как будто он хотел поиграть в прятки, а потом провёл рукой по голове.

– Я знаю.

В моём желудке что-то свалилось.

– И что вы будете с этим делать?

– Я буду делать свою чёртову работу, вот что, только если вы не против, мисс Зазнайка. – Он резко поднял руку и топнул ногой, как будто прогонял паршивую дворняжку со своего двора. Это движение выдернуло его жетоны из открытой передней части рубашки, и они щелкнули друг о друга. – А теперь сваливай, воришка губных помад!

Звук его жетонов так меня испугал, что перед глазами замелькали пятна.

Потому что я вдруг поняла, кто нападал на мальчиков и почему ему так долго всё сходило с рук, так же чётко, как знала, что Бауэр никому не говорил, что все жертвы ездят на автобусе двадцать четыре.

Рики очень хорошо описал мне звук, который издавал Растлитель Честер, когда нападал: тиканье, как старые часы, когда он тебя трогает, и этот звук ещё хуже, чем то, что он делает руками.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Глава 44

Я рванула к рулю, выровняла велосипед и помчалась по подъездной дорожке, в моей голове роились пчёлы. Я даже не оглянулась, когда уезжала. Я бы не доставила Бауэру такого удовольствия. Я проехала мимо Гоблина и направилась на север, а не к своему дому. Пса Гоблина по-прежнему нигде не было видно. Я подумала, что, скорее всего, мой папа его убил.

Я не знала, куда еду.

Я убивала время, чтобы дать Бауэру возможность уйти.

Потому что теперь я знала, что это он растлил всех мальчиков, поняла это в ту же секунду, когда его жетоны выскользнули из расстегнутой рубашки и стали звенеть.

Прошлой ночью от слов Рики у меня что-то зачесалось в затылке, но теперь я точно знала, что именно, потому что я уже слышала этот звук от Бауэра. Это был тот же самый звук, который я услышала, когда он толкался над Кристи на папиной вечеринке.

Его жетоны.

Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, пока он делал своё грязное дело.

Я подождала десять минут, а потом развернулась и поехала обратно к Бауэру. Я бы спряталась в канаве, если бы увидела, как он выходит, но я зря беспокоилась. Полицейская машина исчезла со двора. Он не мог пойти на работу в таком состоянии. Или мог? Я хотела заглянуть в окно, но слишком боялась. Его дом, казалось, наблюдал за мной – весь, кроме подвальных окон, которые были закрыты чем-то похожим на фольгу.

Солнце начало припекать мне затылок, и я проехала к дренажной канаве. Я положила велик на гравий и скользнула вниз по насыпи, чтобы сесть на металлическое устье дренажной трубы, опустив ноги в тёплую воду. По поверхности прыгали водяные жучки с острыми лапками. Грязевая черепаха грелась на солнышке в заросшем мхом месте. Когда я прикинула, что уже около двенадцати, то встала, и испуганная черепаха плюхнулась в воду.

Габриэля похитили.

Самого милого мальчика в моей жизни.

Я старалась не подпитывать эту мысль, хотя та была мутной и беспощадной. Габриэль, должно быть, так напуган. Наверное, он плакал и звал маму, но его никто не слышал. Я знала, что я бы так и делала. Я выбралась обратно на дорогу и помчалась на велосипеде в сторону Лилидейла.

Я была уже в паре километров, когда заметила первый армейский грузовик, за которым следовали машины полиции штата. Когда я добралась до города, то увидела постер на электрическом столбе рядом с заправкой «Мобил». Лицо Габриэля улыбалось мне. ПРОПАЛ. Я отвернулась. Второй постер появился чуть дальше по улице, прямо перед магазином сладостей. ПРОПАЛ.

Вывеска Государственного фермерского банка мигала сообщением:

Верните Габриэля домой.

Марш со свечами сегодня в 19:00

Я затормозила перед этим знаком. Я пыталась двигаться дальше, но никуда не могла скрыться от отчаяния. Оно осело мне на плечи, как канюк со стальными когтями. Тогда я и заметила, что на улице нет детей, только взрослые шаркали ногами, как зомби. Мне нужно было найти мистера Коннелли и рассказать ему о Бауэре. Больше мне никто не поверит, а вот Коннелли может.

Я заметила пикетчиков ещё до того, как увидела его дом. Я не узнала никого из них. Их знаки были злыми, пугающими.

Освободи Габриэля.

Бог ненавидит грешников.

Они расхаживали перед домом мистера Коннелли, взад-вперед, взад-вперед, все шестеро, все взрослые. Глядя, как они ненавидят кого-то, кого даже не знают, я разозлилась. Я помчалась к парку Ван-дер-Куин, испугав птицу, и та полетела на пикетчиков.

Я заметила, как Иви качается там же, где я видела её в последний раз, когда проезжала мимо на велике. Я резко дёрнула руль, чтобы перепрыгнуть через бордюр, и поехала по траве к детской площадке.

– Привет, Иви! – крикнула я, чтобы не испугать её.

Она повернулась, её лицо было спокойным, как будто она меня ждала.

– Привет.

Я перекинула ногу через спинку сиденья и, балансируя на одной стороне, направилась к ней. Доехав, я бросила велосипед на валун и плюхнулась на качели рядом с ней.

– Ты слышал о Габриэле? – спросила я.

Иви развела руками, чтобы показать весь парк, её лисий нос и острые маленькие зубы блестели на солнце.

– Все слышали.

– Никто не знает, кто нападает на мальчиков? – В моём голосе слышалась дрожь.

Иви вытянула ноги перед собой, чтобы снова начать раскачиваться.

– Кто – нет, но знают, где. На всех мальчиков напали возле места для купания в реке. Полиция поспрашивала всех и выяснила, что там много раз стояла чёрная машина, но потом они выяснили, что есть ещё синяя машина, зелёная машина и серебристая машина. Мальчики ничего не знают, кроме того, что думают, что это мистер Коннелли.

Моё горло обожгла кислота.

– Он признался?

Она пожала плечами.

– Твои догадки ничем не вернее моих.

– Не думаю, что это он. – Я начала раскачивать ногами, чтобы заставить качели двигаться, мой голос был неуверенным. – У меня есть предположение, кто мог это сделать.

Иви не казалась впечатлённой. Она закачалась сильнее. Её слова догнали меня, когда наши качели встретились.

– Тогда обратись в полицию.

Я подумала о Бауэре, о его невнятных словах. Даже если ты кому и расскажешь, тебе все равно не поверят, особенно после того, как ты украла помаду у той девчонки Коул. Никто не верит ворам.

– Им будет всё равно.

Иви раскачивалась так высоко, что казалось, она может попробовать солнце на вкус. В своем пике она была почти на одном уровне с верхней горкой.

– Тогда тебе придется сделать всё самой, – ответила она. – Так всегда бывает со всем важным.

Она спрыгнула с качелей и взмыла вверх, выгнув спину дугой. Она приземлилась на землю, как кошка, и направилась к синей спортивной сумке, недалеко от того места, куда она прыгнула.

– Что там у тебя?

– Куклы, – сказала она. – Хочешь поиграть?

Я перестала раскачиваться, чтобы лучше видеть.

– Я слишком взрослая, чтобы играть в куклы, – ответила я.

– Как хочешь. – Иви вытащила куклу «Кэббидж», Тряпичных Энн и Энди и четыре подделки кукол Барби, все они были знатно потрёпанные. Потом она вытащила пластиковый контейнер и открыла его, и я увидела всевозможные крошечные наряды, включая крутые ботинки и каблуки на шпильках.

Я тоже слетела качелей и подошла ближе.

Я опустилась на землю рядом с ней.

– А можно мне одеть ту, с каштановыми волосами?

– Конечно, – она передала её мне.

Мы играли с этими куклами больше часа. Это было так по-детски, но я никак не могла остановиться.

– Мама разрешает тебе играть тут весь день? – спросила я.

Иви показала на дом коричневого цвета в середине улицы, по обе стороны которого стояли такие же дома.

– Она наблюдает через окно.

Поверить не могу, что считала Иви лисой. Ну да, у неё острый нос и острые, маленькие зубы, но есть вещи и похуже.

– Кстати, – сказала я, роясь в рюкзаке. Я нашла приглашение, которое сделала для Фрэнка, и вытащила его из конверта, чтобы на нём не было другого имени. Я передала его Иви. – У меня будет вечеринка в честь дня рождения. Хочешь прийти?

Иви взглянула на приглашение.

– Спасибо, но нет.

Она не стала никак оправдываться, а сказала это просто и прямо, опять заставляя меня чувствовать унижение – спасибо, но нет, спасибо. Мне потребовалась минута, чтобы понять, что с этим делать. Наконец я проглотила его.

– Ну, если передумаешь, то завтра в полдень мы будем в общественном парке у озера Корона. – Я не знала, правда ли это, будем ли мы устраивать вечеринки, раз теперь приехала армия, а Габриэль пропал. – Там будет еда и торт, и мы будем купаться.

– Спасибо, – снова сказала она. Она не собиралась приходить.

– Мне уже надо идти.

– Ладно, – ответила Иви. Она даже не подняла глаз от своей игры.

Я перекинула рюкзак через плечо и вскочила обратно на велик. Я не осознавала, что возвращаюсь к дому Коннелли, пока не оказалась перед ним. Пикетчики уже ушли. Я подъехала прямо к его двери и постучала. Я не придумала, что сказать, потому что решила, что его нет дома. И я чуть не свалилась с сиденья, когда он открыл дверь.

– Мистер Коннелли!

Он выглядел так, словно не ел, не спал и не брился со времени нашего с Фрэнком визита.

Он уставился на меня так, словно не узнал, а потом посмотрел через моё плечо направо и налево.

– Тебе не следует здесь быть.

Его пустой взгляд испугал меня. У меня не хватило духу рассказать ему о Бауэре, по крайней мере сразу. Мне нужно прийти к этому постепенно.

– Я хотела вам рассказать про продажи попкорна.

Вспышка, похожая на раздражение, промелькнула на его лице.

– Тебя не должны видеть со мной. Я опасный человек. Разве ты не слышала?

– Я видела здесь Краба пару дней назад, – сказала я, глядя себе под ноги. И вот тогда я поняла, почему на самом деле приехала сюда. Мне нужно было, чтобы Коннелли сказал, что мои глаза мне соврали, что он, конечно же, не приглашал Краба к себе на кухню, когда с мальчиками из Лилидейла творился весь этот кошмар.

– Я нанял его для работы во дворе, – сказал Коннелли ломким голосом. Затем он захлопнул дверь у меня перед носом.

Пока я ехала домой, камень в моей душе стал тяжелее.

Глава 45

Я ушла спать ребёнком, а проснулась подростком.

Мне честно-пречестно было тринадцать лет. Я чувствовала себя иначе, сто процентов. Солнце сияло, птички щебетали, и я почти могла притвориться, что мир вокруг меня не рушится, почти могла обогнать тот серый ужас, который кусал меня за пятки. Мне разрешили позавтракать кукурузными хлопьями, молоком и бананами. Именные кукурузные хлопья, которые мама купила специально для меня.

Я играла с кошками, пока не пришло время уходить.

– Готова к своему дню рождения? – спросила мама, когда я увидела, что она загружает фургон.

– Я родилась готовой к своему дню рождения.

Мама не рассмеялась моей шутке. Наверное, она её не поняла или, может, сегодня было не совсем то настроение для смеха. Хотя она испекла торт и купила мороженое, а ещё кукурузные хлопья, нарезанную ветчину и сыр, белый хлеб, горчицу и чипсы. Скоропортящиеся продукты лежали на льду в переносном холодильнике, который она засунула в заднюю часть фургона.

Сефи была в летней школе. Папы рядом не было, по крайней мере, я его не видела. Только мы с мамой ехали в фургоне к озеру Корона.

– Скажи ещё раз, сколько человек ты пригласила? – спросила мама.

– Троих.

Она опустила козырёк в фургоне, чтобы защититься от солнца.

– Сегодня хорошая погода.

– Спасибо, что всё устроила.

Она кивнула. Её волосы были собраны в хвостик, на ней были коралловые шорты и такая же рубашка, которую она сшила сама. Её единственная пара сандалий не очень сочеталась с этим летним нарядом, но зато они были в хорошей форме. Линн и её мама, наверное, даже ничего не заметят.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

– Ты чего так смотришь?

– Ничего. Ты хорошо выглядишь. – Я стряхнула воображаемую пыль с колен. Она так и не заметила, что я побрила ноги. А ещё не спросила о моей вчерашней поездке, а я и не настаивала. – Каким был Рамми Бауэр в молодости?

Она снова посмотрела на меня, в этот раз как-то холоднее.

– Ты про мистера Бауэра?

– Гоблин назвал его «Рамми».

Она нахмурилась. Я заметила новые морщины между её бровями и возле рта.

– Он был нормальным. Ну, вполне милым.

– А почему вы расстались?

Мама заправила прядь волос за ухо.

– Это был школьный роман. Он бы много не продлился. Твой отец всегда был для меня тем самым.

– А мистер Бауэр попадал в передряги в старшей школе?

На это она хмыкнула. Звук был какой-то бумажный.

– Ну да, пожалуй. Он дрался и всё такое. Но все заслуживают второго шанса, тебе не кажется?

– Все?

– Конечно. Взять даже наших новых соседей. – Она наклонила голову к дому Фрэнка, когда мы проезжали. – Мистер Гомес сидел в тюрьме.

– Быть того не может.

– Ага. Арамис нам сказал, но не ответил, за что.

– Мам, мне кажется, мистер Бауэр…

– Расстроен тем, что на мальчиков нападают? Уверена, так и есть. И он делает всё, что может, чтобы найти Габриэля.

Я смотрела, как мимо катятся холмы, и мой шрам натягивался, как верёвка на шее. Гравий сменился смолой. Мама не будет слушать о сержанте Бауэре. Я открыла рот, чтобы изложить свою точку зрения, но из него вывалился совершенно другой набор слов.

– Я боюсь папу.

Машина рванулась вперёд, когда её нога резко нажала на газ.

– Ты со своим воображением. Хватит так драматизировать.

Моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я крепко сжала губы. Я наконец-то собиралась всё высказать.

– Он всегда говорит такие гадости.

Её руки крепче сжали руль.

– Только не начинай опять.

Она не слышала меня, никогда не могла услышать, но я отчаянно надеялась, что если буду правильно подбирать слова, как в те ночи, когда мои заметки мешали папе подниматься по лестнице, то смогу заставить её понять.

– Зачем нам с ним жить?

– Я тебе говорила. Я его люблю. Он хороший муж.

– Нет, не хороший, – потрясла головой я.

– Ты многого не знаешь.

Я снова выглянула в окно. Мимо проносились маленькие домики. Парк был прямо перед ними. Пожалуй, я правда многого не знала. Во-первых, я не знала, что делать с горячим маленьким камнем, который оседал в моем животе каждый раз, когда мама вот так меня затыкала. Я не знала, что делать с отцом, который преследовал меня и Сефи. Я не знала, что делать со своим страхом, что теперь он помогает сержанту Бауэру выслеживать мальчиков или, по крайней мере, смотрит в другую сторону, пока это делает сержант Бауэр.

– Эй, это что, машина Линн? – мама указала на дальний конец парковки, где мы остановились. – Они рано приехали!

Она поставила фургон рядом с серебристым седаном, и мы обе вышли. Мы положили сухие продукты на холодильник и вместе потащили тяжелую бело-голубую коробку вниз по склону к общественным столикам для пикника. Линн и её мама уже заняли самый лучший – тот, что стоял под дубом. Я не могла отпустить переносной холодильник, чтобы помахать рукой, но крикнула, как только мы оказались рядом:

– Привет, Линн!

Она взглянула на свою маму, а потом на меня. Её мама что-то ей сказала, и потом Линн побежала к нам.

– Давайте я вам помогу.

– Спасибо, – сказала мама. Её лицо было напряжённым.

– Энжи, – сказала она, когда мы дошли до столика, – как твои дела?

– Всё хорошо, спасибо. А у тебя? – На миссис Строхен был белый сарафан с синей отделкой и тремя золотыми пуговицами на плечах. Её белые сандалии подходили к наряду просто идеально.

– Я хорошо, – сказала мама.

Они начали распаковывать еду и болтали о пустяках. Сначала всё казалось немного натянутым, но когда мы с Линн пошли к детской площадке, я увидела, что мама начала расслабляться. Может, именно так я и заставлю её уйти от папы. Она поймёт, как хорошо общаться с нормальными людьми.

– Хочешь искупаться? – спросила я Линн. – Или подождём Хайди и Барб?

Линн глянула на меня, как бы говоря: «Ты чё, прикалываешься?»

– Вряд ли Хайди с Барб придут.

Я нацепила на лицо фальшивую улыбку.

– Я правда поздно предупредила.

– Дело не в этом, – сказала Линн. – Ты не слышала, что Габриэль пропал?

– Да, – ответила я.

– Тебе надо было отменить вечеринку. Так сказала моя мама.

Внезапно я так разозлилась, что могла бы пнуть дерево.

– И зачем ты пришла?

Линн пожала плечами и запрыгнула на карусель.

– Потому что ты пришла на мою.

Мы поиграли ещё немного – тихо и занимаясь глупыми детскими вещами, типа качелей и горок, наше настроение было мрачным. Если устроить похороны на детской площадке, то они были бы такими.

– Если мы не пойдём купаться, то можно и поесть, – наконец сказала я.

– Ладно.

Мы поплелись обратно к столику для пикника. Там было так много еды. Было бы неловко обедать только вчетвером. Я пыталась придумать способ сбежать с собственной вечеринки, когда заметила машину как у Хайди. Мама Хайди вышла из машины и побежала вниз по склону к столику. Её лицо было вытянутым, как спортивные штаны, зацепившиеся веревкой за колесо в сушилке.

– Хайди всё-таки пришла! – ликовала я. Но возбуждение спало, потому что Хайди нигде не было видно, и с каких это пор мамы бегают? Мы с Линн подошли к столику одновременно с мамой Хайди.

– Они его поймали! – воскликнула та, запыхавшись, – Они поймали человека, который похитил Габриэля!

Я резко остановилась, моё сердце взлетело. Габриэль!

Мама и миссис Строхен вскочили на ноги.

– Тот растлитель? – просила миссис Строхен. – Они поймали его? Они нашли Габриэля? Он жив?

Мама Хайди наклонилась вперёд, держась правой рукой за колено, а левой размахивала в воздухе, говоря нам, что ей нужно отдышаться.

– Они поймали извращенца, пока он пялился в окно заднего двора Бекки Андерсон, и думают, что именно он похитил Габриэля.

– Кто это был? – спросила мама.

– Арнольд Фьерро.

Мама схватилась за края стола. Миссис Строхен пришлось помочь ей сесть.

– Продавец из «Шекли»? – спросила миссис Строхен, обмахивая маму.

– Он самый. Он утверждал, что зашёл по вызову продавца, но его поймали лицом к окну той бедной девочки с рукой в штанах.

Мы с Линн переглянулись. Вуайерист!

– А как же Габриэль? – повторила миссис Строхен, задавая вопрос, который был у всех на уме.

– О нём ничего не известно, но это только вопрос времени. Сейчас Арнольда допрашивают в полицейском участке.

Мне нужно было ликовать, и я была рада, поверьте.

Вот только моё чутьё мне подсказывало, что полиция взяла не того парня, по крайней мере, если речь шла о том, кто нападал на мальчиков. Я не знала Арнольда Фьерро, но он точно не был сержантом Бауэром.

Но я съела свой праздничный торт, открыла свой единственный подарок – мой же собственный магический шар, всё ещё упакованный и в коробке, помогла маме собрать вещи. Я удивлялась, почему чувствую себя так неловко, когда должна быть счастлива. Мама говорила со скоростью мили в минуту по дороге домой, и она никогда так не делала. Она чувствовала такое облегчение.

Интересно, беспокоилась ли она, как и я, что именно сержант Бауэр приставал к мальчикам, так ещё и с папиной помощью?

Я кивала на всё, что она говорила.

Я не сказала ей, что всё это неправильно, что Габриэль не был в безопасности, что хищник всё ещё на свободе, даже когда мы проехали мимо нашего почтового ящика, поднялись на вершину холма во дворе и заметили полицейскую машину, уютно расположившуюся на нашей подъездной дорожке.

Глава 46

Я не узнала офицера, который говорил с Сефи и папой. На его машине было написано «Полицейский штата». Папа обнимал Сефи за плечи – картина заботливого отца.

– А вот и они! – Сефи показала на нас с мамой, когда мы вышли из фургона, это было лишним, как мне показалось.

Я остановилась возле полицейской машины, настороженная. Офицер протянул мне руку.

– Здравствуйте. Я офицер Кент. А вы Пегги и Кассандра?

Я не взяла его руку, но зато взяла мама.

– Это насчёт Габриэля? – Слова стучали по моим зубам.

Офицер осторожно взглянул на папу.

– В каком-то роде.

– Они хотят спросить, что мы знаем о мистере Годлине, – сказал папа.

Офицер Кент старался не смотреть на мой шрам на шее, пока говорил.

– Как я уже сказал вашим отцу и сестре, мы проверяем все возможные версии исчезновения Габриэля Уэллстона. Гэри Годлин – вероятный подозреваемый. Кто-нибудь из вас видел что-нибудь необычное у него дома?

– Но вы поймали человека, который похитил Габриэля, – сказала я, чувствуя себя большим и тупым овощем, как будто если сказать это вслух, то всё будет правдой, хотя я знала, что это не так. – Мы слышали это в парке. Растлитель подглядывал в окно Бекки Андерсон.

– Арнольд Фьерро, – подтвердила мама, бросив на отца странный взгляд.

Офицер Кент выпрямился, небрежно положив руку на оружие.

– Мы произвели арест. Просто лучше всё тщательно сделать. Есть ли у вас какая-либо информация о мистере Годлине? Были ли у него там люди, о которых вы знаете? Какие-нибудь необычные звуки доносятся из его дома?

– Он никого не приглашает, – сказала я.

Офицер одобрительно закивал.

– Он всегда меня пугал, – вставила Сефи.

Офицер мрачно хмыкнул.

– Боюсь, это не достаточное обоснование, чтобы обыскать его дом во второй раз.

Слова и образы крутились у меня в голове. Вуайериста арестовали. Габриэля так и не нашли. Жетоны сержанта Бауэра издавали именно такой звук, но полиция решила, что Гоблин имеет к этому отношение. Мне вспомнились слова Бауэра на вечеринке: «Ты знал, что отчим насиловал его так, будто это хобби типа софтбола или ещё какого-то дерьма, которым занимаются каждый вторник и четверг?»

– А что именно значит «достаточное обоснование»? – спросила я.

– У полиции должна быть веская причина, чтобы заходить домой, – сказал папа, его голос был обжигающе-холодным. Он звучал как предупреждение, но я не знала, кому оно адресовано – мне или офицеру. – Она не может просто вломиться.

– Верно. Если вы видели что-нибудь подозрительное, то это может помочь.

Я хотела кричать. Если вы думаете, что это Гоблин, ищите ищитеищитеищите.

А потом идите домой к сержанту Бауэру.

Я прочистила горло, освобождая место для единственных слов, которые могла произнести:

– Если бы вы знали Габриэля, то не остановились бы, пока не нашли его. Если бы вы знали его, то заглянули бы в каждый дом в округе Стернс. Он очень особенный.

Офицер снял шляпу. Он выглядел очень серьёзным.

– Мой сын – ровесник Габриэля.

Этот проблеск доброты почти убедил меня заговорить, рассказать всё, что я знаю – что все мальчики были на моем автобусе, что автобус каждый день ездил прямо мимо того места, где остановился Бауэр, что нападения, должно быть, начались примерно в то же время, когда Бауэра выгнали из дома, что его, Бауэра, жетоны издавали тот щёлкающий звук, когда он был взволнован, тот самый звук, который, по словам Рики, издавал человек, напавший на них. Я даже собиралась рассказать ему о папе и о том, что наша ситуация не такая срочная, как у Габриэля, но если у них будет свободное время, не могли бы они выяснить, помогает ли мой папа Бауэру что-то делать с мальчиками и подвалами, а ещё, пожалуйста, спасите меня и Сефи, пока мой отец не поднялся по лестнице!

Я открыла рот.

Офицер Кент приподнял бровь. «Я выслушаю», – говорила она.

Папа с мамой напряглись.

Все слова были там, прямо на краю моих губ, как горькие таблетки, которые я отчаянно хотела выплюнуть, но не могла. Это было бы бесполезно. Бауэр сказал мне, что полиция уже знает, что все мальчики были на моем автобусе. Бауэр был полицией. А ещё папа сто раз говорил нам с Сефи, что самое худшее, что мы можем сделать – это сказать. Я проглотила всё это, как большой глоток яда, не отрывая глаз от своих ног.

Офицер Кент, наверное, наблюдал за мной, но я не знала. Я не могла оторвать взгляд от земли, пока он не заговорил.

– Позвоните, если что-нибудь увидите, – наконец сказал он. Я подняла глаза, и наши взгляды встретились. – Если у нас будет хоть что-то, то мы сможем войти и поискать твоего друга.

Папа встал передо мной, схватив карточку, которую протягивал офицер Кент. Я заметила, что он держал Сефи так крепко, что оставил следы пальцев на её обнаженном плече.

Взгляд офицера на мгновение задержался на мне, а затем он скользнул в свою машину и уехал.

Глава 47

Отец начал пить, как только офицер уехал, его настроение было чёрным, как смола. Мне хотелось закричать на него, сказать, что он не имеет права занимать всё внимание, каждую минуту каждого дня моей жизни, что вообще-то у других людей тоже есть чувства, заботы и потребности.

Но я не сказала ни слова.

Я нашла маму на кухне, она внимательно изучала свои кулинарные книги. Мои мышцы дрожали, кожа была слишком натянута. Мне так хотелось больше ни о чем не думать. Спать было ещё слишком рано.

– Я пойду в свою комнату и почитаю.

– Мне нужна помощь с ужином.

Было только четыре часа дня.

– Сейчас?

– Ага. Позови Сефи.

– А мы не можем съесть то, что осталось? Мы же почти не ели на моей вечеринке.

Её губы сжались.

– За пререкания будешь ещё больше делать. Иди собери яйца.

Я почти ей напомнила, что сегодня мой день рождения. Почти.

– Хорошо.

Я позвала Сефи на кухню, а потом потопала на улицу. Солнце было слишком ярким, цикады слишком громкими, воздух слишком влажным. В курятнике меня раздражали кудахтающие куры. Я собрала четыре тёплых коричневых яйца. Как только я взяла их в руки, то поняла, что больше всего на свете хочу бросить их в папину студию.

Я спустилась с холма, лишь раз оглянувшись на дом. Папа до конца дня будет сидеть с приклеенной к креслу задницей. Я, мама и Сеф будем прислуживать ему, приносить обед, убирать за ним, хотя он почти не приносит нам денег. Мы подавляли наши собственные чувства и переживания, чтобы создать максимальное пространство для его рассказов о том, как ужасна была его жизнь.

Мы будем делать это сегодня, мы будем делать это завтра, мы будем делать это всегда.

Я выругалась, когда бросала каждое из этих четырёх яиц в заднюю (я же не тупая) стену студии, по одному треснувшему яйцу на каждого треснувшего человека в этой семье. Их мерзкий рыжий желток скользнул вниз по стене. Я судорожно вздохнула и вытерла лицо.

С днём рождения, Кэсси.

Я уже направлялась обратно к дому, когда решила зайти в амбар. Я не была там с тех пор, как столкнулась на вечеринке с сержантом Бауэром. Похоже, он был очень хорошо знаком с планировкой. Я рывком распахнула входную дверь. Рисунок трёхголовой собаки всё ещё был на доске.

Я полезла вверх по крутой деревянной лестнице к кровати, которая выглядела так, будто там недавно спали.

Так и было. Рядом на столе лежали журналы «Пентхаус» и «Изирайдерс», а ещё пепельница, полная косяков, с листком бумаги. Информация, написанная на нём, была организована в три колонки: имена в крайнем левом углу, цифры и унции в середине и суммы в долларах в крайнем правом. В некоторых долларовых суммах была проставлена строка, в других – нет. Первые имена совпадали с некоторыми завсегдатаями вечеринок. Папа, должно быть, продавал им траву или грибы, только почерк на листке был не его.

Я сунула листок в задний карман и побрела к дому.

Глава 48

– Я еду на работу, – заявила мама после ужина.

Папа уже слишком напился, чтобы спорить.

– Я думала, ты уже всем проставила оценки, – удивилась я.

– Ну конечно, – рассеянно сказала мама. – Но я забыла забрать свои цветы домой на лето.

Мы с Сефи обе выглянули в окно. Для мамы было странно ехать на работу в такое время, но у неё были ключи.

– Когда ты вернёшься? – спросила Сефи.

– Поздно, – ответила мама, целуя папу в макушку. Он притянул её, чтобы поцеловать в губы. Её плечи напряглись, как крылья курицы, но она позволила ему закончить, прежде чем схватить сумочку и выйти.

Папе потребовался ещё час, чтобы отключиться пьяным, откинувшись на спинку кресла, с открытым ртом и блестящей слюной на нижней губе. Теперь я могла управлять телевизором. Там показывали «Империя наносит ответный удар». Это мой первый шанс посмотреть его. Все дети в мире, кроме нас Сефи, смотрели фильм в кинотеатре три года назад. Мне приходилось притворяться, что я знаю, о чём речь, когда они издавали звуки пиу-пиу и говорили о тёмной стороне.

– Я сделаю попкорн, – сказала я Сефи, когда она спустилась. Все время с тех пор, как ушла мама, она либо висела на телефоне, либо сидела в своей комнате.

– Я иду гулять.

– Что? – Я оторвала взгляд от телека. Она красиво завила волосы, как у Фэрры Фосетт. Я видела очертания её сосков сквозь облегающую футболку. – С кем?

– С Уэйном и Чако.

– А папа разрешил?

Она скорчила рожицу в его сторону.

– Я вернусь ещё до того, как он проснётся.

– А как же мама? – Я действовала отчаянно. Я не хотела оставаться в доме одна с папой.

– Я тихо влезу. Она даже не узнает, что я уходила.

– Сефи, пожалуйста! – умоляла я.

Она нахмурилась и посмотрела на меня, словно размышляя об этом, но тут на стене вспыхнул свет фар.

– Всё будет хорошо, Кэсси. Ложись спать пораньше. Он тебя не тронет.

Я смотрела ей вслед с открытым ртом. На экране появилась заставка «Пятничного киновечера» на НБС – сплошные фейерверки и резкая музыка. Павлин взмахнул своими красивыми перьями над золотыми «НБС». Я глянула на папу. Слюна уже начала высыхать.

– Сегодня, на «Пятничном киновечере» НБС…

Эти слова меня взбудоражили. Я снова сосредоточилась на телевизоре. Я посмотрю «Империя наносит ответный удар»! Либо мама, либо Сефи вернутся домой до того, как папа проснётся. А если нет, то я просто сделаю то, что сказала Сефи, и пораньше пойду спать.

Я с трудом подавила спазм в животе.

Всё будет нормально.

Глава 49

Я сидела на самом краешке дивана. Люк и Дарт Вейдер сражались в недрах Облачного города, их световые мечи грохотали и визжали друг о друга, синий цвет Люка тянулся вверх под красным Вейдера. Это было лучшее, что я когда-либо видела в своей жизни, весь этот фильм.

– Это ненастоящая битва.

Я с трудом сглотнула. Мои глаза были такими горячими, потому что я не моргала. Я не хотела отвлекаться от экрана, но отца нельзя игнорировать.

– Это «Империя наносит ответный удар», пап. Я думала, тебе понравится.

– Мне не нравится насилие, Кэсси. Мне приходилось убивать людей на войне. Это не шутки. Ты это знаешь?

Я рискнула взглянуть на него. Он не пошевелился, даже не слизал засохшую белую слюну со рта. Только его глаза были открыты и следили за мной, как за жертвой.

– Я знаю, пап. Настоящие драки – это не весело.

Его смех был отвратительным.

– Не во Вьетнаме уж точно.

У папиного опьянения были стадии. Хуже всего было, когда он рассказывал о своих родителях – та же история снова и снова. Он винил свою мать в том, что его призвали в армию. Иногда после этого он опускался ещё ниже, рассказывая о том, как его избивал отчим, о фиолетовых синяках и лопнувшей от ремня коже, но изредка он становился таким вот мрачным. И ещё реже он пускался в монолог о том, что он волшебник и может управлять ветром и дождём, а ещё делать так, чтобы животные его понимали.

Мы уже прошли мимо всех этих стадий.

Я снова взглянула на экран. Вейдер махал мечом перед Люком, заставляя его отступить назад по невероятно крошечному мостику, ведущему к аварийной платформе. Папа проснулся злым. Я знала, что мне надо идти спать.

– Хочешь посмотреть со мной фильм? – спросила я. – Его все видели.

Мой взгляд метнулся в его сторону. Он наконец облизал губы, но поймал только часть белой корочки.

– Ты думаешь, что ты уже женщина? – спросил он.

Я встала.

Он сел прямее, а его тон стал вкрадчивым.

– Нет, сядь. Я не имел в виду ничего такого. Я просто задумался, когда ты стала такой наглой, что указываешь мне, что делать.

– Я устала, пап. Я пойду спать. – Я кинула последний скорбный взгляд на экран. Люка загнали. Оттуда не было выхода.

Я ушла. Мои ноги были деревянными.

Я застыла на первой ступеньке, прислушиваясь.

Я услышала скрип – это папа собирал кресло. У меня перехватило горло.

Мне захотелось выбежать через парадную дверь, но лестница была ближе. Я бросилась вверх по лестнице, распахнула дверь своей спальни и захлопнула её, навалившись всем своим весом.

Когда я услышала, что первая ступенька жалуется под его весом, я застонала. Я должна была пойти с мамой, должна была заставить Сефи не оставлять меня одну, даже если это означало, что мне пришлось бы ехать на заднем сиденье машины с незнакомцем. Папа меня схватит, он наконец-то меня схватит, и я не смогу спрятаться ни под матрасом, ни в шкафу. Мой взгляд метался по комнате. У меня были кровать, комод и самодельные книжные полки.

Подвинуть я могла только комод.

Вторая ступенька робко скрипнула.

– Кэсси, я посмотрю с тобой фильм, – сказал он, его голос был тихим.

Габриэль бы накричал на моего отца. Он был единственным. Кроме Фрэнка. И, может быть, мистера Коннелли. А ещё тётя Джин наверняка спасла бы меня. Но последних троих здесь не было, а Габриэль пропал навсегда; я поняла это в ту минуту, когда мой отец сказал, что его похитили и не вернули. Никто меня не спасёт. Фильмы, книги и сериалы – всё это было притворством. Иногда, а может, много раз, дети действительно сильно страдали, и на этом всё. Ужас-шок от этой правды ударил меня, как пощечина, обжигая и замораживая одновременно.

Папа наступил на третью ступеньку, потом на четвертую, потом на пятую, так быстро, как паук. Вокруг моих лёгких натянулась верёвка. Я бросилась к дальней стороне комода, втискиваясь между ним и стеной. Я подтянула колени к груди и стала толкать тихо и постепенно. Если бы он услышал, как я двигаю комод, то побежал бы к моей двери.

Я вела себя тихо, но, видимо, шумела достаточно сильно, что не услышала его последних шагов и не знала, что он стоит на лестничной площадке, пока не услышала характерный стон. Моё сердцебиение разрывало грудную клетку. Комод подался вперёд, с визгом пролетев последние пятнадцать сантиметров по полу. Я прислонилась к нему, пытаясь выровнять дыхание.

Мне нужно было что-то сказать, чтобы объяснить шум.

– Я устала. Я хочу спать.

Папин голос был прямо за моей дверью.

– Ты не хочешь посмотреть фильм со своим папой?

Я подавила свой крик, мой желудок был бездонно пустым. Мама может подъехать в любой момент. Или Сефи. Или, может, комод перед дверью удержит его. Я задыхалась, как напуганная собака. Я попыталась глотнуть воздуха, но это только усилило панику. Я бросила взгляд на решётку в полу. Я никак не смогу в неё втиснуться. Я уже хотела подойти к окну, сорвать сетку и спрыгнуть с крыши, когда услышала звуки по другую сторону двери.

– Ну, тогда я пойду смотреть один, – почти шёпот, но достаточно громкий, чтобы я его услышала.

Я слышала, как он шаркает вниз по ступенькам.

Я сползла на пол.

В конце концов я уснула. Я могла бы остаться на этом месте до рассвета, если бы меня не разбудил плач.

Глава 50

Плач был тихим.

Таким тихим.

Плач потерянного ребёнка. Он вплелся в мои сны, убеждая, что моего ребёнка нужно спасти, пробуждая мозг раньше, чем тело. Я не пошевелила ни мускулом, пытаясь сосредоточиться на странном знакомом звуке. Меня зажало между комодом и полками. В доме стояла мёртвая тишина, если не считать плача. Мои электронные часы-радио сообщали, что я спала не более двадцати минут. Мама и Сефи дома?

Мои уши напрягались так сильно, как только могли, но я не могла разобрать ничего кроме. Это Габриэль плакал? Я встала и подождала, пока иглы и булавки перестанут терзать обе мои ноги. Я могу остаться в своей комнате, в безопасности, или я могу вылезти и посмотреть, кто плачет. Но что, если это трюк? Что, если папа ждёт по другую сторону двери?

Хотя звучало так, будто плач доносился из кухни. Я на цыпочках подошла к дыре в полу и села на колени.

Нет, не из кухни.

Звук исходил из кладовки.

Или из подвала.

Мои внутренности превратились в желе.

Я отсчитала назад от десяти. Я знала, что не могу оставаться в своей комнате. Я лишь надеялась, что мне что-то помешает выйти. Когда ничего так и не произошло, я снова поднялась на ноги, мои колени застонали, я отодвинула комод чуть тише, чем сделала это в первый раз. Моя дверная ручка запротестовала, когда я ее повернула, – визг разнесся по всему дому. Я остановилась и прислушалась. Плач всё ещё был слышен.

Я рывком распахнула дверь. В нос ударил уксусный запах собственного пота.

Ты должна это сделать, Кэсси. Должна.

Площадка между мной и лестницей была пуста, если только папа не прятался за углом. Я воспользовалась шансом и бросилась вперёд. Ни одна рука не схватила меня. Я сбежала вниз по лестнице, пока монстр не успел догнать меня, завернула за угол, потом ещё за один, потом ещё, пока не оказалась в кладовке.

С моим папой.

Он лежал на полу, прислонившись к стене, и прерывисто всхлипывал.

Я попыталась проглотить то, что было в моём сердце. Может, он меня и не заметил. Я начала пятиться назад.

Он не шевельнулся. На мой взгляд, он выглядел несчастным, луна из кухонного окна плескалась у его ног, его лицо распухло и расплывалось. Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. Я не могла его оставить.

– Пап? Ты в порядке?

Из него вырвался всхлип. Я осторожно шагнула вперёд. Он не вскочил с пола, чтобы броситься на меня.

– Пап?

Его голос звучал так, будто доносился откуда-то далеко.

– Что ты тут делаешь?

Я сказала первое, что пришло мне в голову:

– Я не смогла уснуть.

Он кивнул так, будто ожидал этого, проведя рукой по лицу.

– Мне нужно научить тебя одной хитрости.

Он сказал это не жутко. Я чуяла исходящий от него запах алкоголя, но он не охотился на меня, не в этот момент. Я вздохнула глубже.

– Какой хитрости?

Он выпрямился, путаясь в словах.

– Всякий раз, когда не можешь заснуть, делай пять глубоких вдохов, втягивая их полностью в пальцы ног и удерживая до тех пор, пока не сможешь больше держать. Так ты растягиваешь все, даже мизинцы. Даже волосы в ушах.

Я улыбнулась, хотя он и не смотрел на меня. Он говорил нам это, когда мы были маленькими. «Я люблю даже волосы в ваших ушах».

«Фууу! – говорили мы. – Там же сера!»

«Всё равно люблю, потому что я люблю вас».

– Потом держи глаза наполовину закрытыми и посчитай до двадцати пяти, а потом закрой до конца и посчитай до ста. Как думаешь, сможешь?

В моём правом глазу набухла огромная слеза. Я кивнула.

– Хорошо, – сказал папа. Он оттолкнулся от пола, но начал клониться в бок. Со второго раза у него получилось. – Тогда я тебе не нужен. Думаю, я пройдусь.

Потом он показал на дверь в подвал.

– Не ходи туда. В подвалах люди прячут свои секреты.

Глава 51

Я нервничала, спускаясь вниз в субботу утром, но напрасно. Папа был тихим, но не злым. Мама казалась более спокойной, чем когда-либо в последнее время. На лице Сефи играла тайная улыбка. Мы сделали все домашние дела. Папа даже задержался, чтобы сказать мне, что мне не стоит волноваться и Габриэль, наверное, уже дома. Мы расчистили тропу, разложили перегной в саду, подстригли траву.

Когда пришло время ужина, мы все устали, но, казалось, чувствовали одно и то же. Это было единственное исключительное умение моей семьи – относиться к каждому дню по-своему, не оглядываясь на предыдущий. Вчера был плохой день. Сегодня пока что хороший день.

Я даже начала сомневаться в плохом чувстве, которое всё ещё жило во мне. Габриэль, наверное, правда был дома. Утром я первым делом поеду к нему домой.

Жизнь слишком коротка, чтобы ждать и не говорить, что я люблю его.

Это решение ощущалось во мне, как солнце, вышедшее после месячного затмения. Я снова могла дышать. Мы съели остатки торта и мороженого на десерт, плюхнувшись перед телевизором, и смотрели «Лодку любви».

– Эй, детка, – сказал папа маме, которая сидела у него в ногах и ела ванильное мороженое. – Я забыл сказать тебе, что продал скульптуру.

Она резко обернулась.

– Дон! Это прекрасно. Которую?

– Пока это только концепт. Гигантская черепаха. Один парень в Нью-Йорке хочет, чтобы я такую ему сделал.

Мамина улыбка чуть погасла.

– Он нормально заплатит?

Папа усмехнулся и погладил её по спине.

– Не волнуйся. Он дает мне тысячу долларов на покрытие расходов.

– Наверное, там хватит денег ещё и Сефи на брекеты, – сказала я. Моё мороженое растаяло около шоколадного торта, отчего он стал влажным и сладким.

– Да! Конечно, – сказал он. – Сефи, как тебе такое? Искусство твоего отца купит тебе лучшую улыбку в округе?

Она просияла, её совершенно прекрасные (как я считала) зубы были выставлены на всеобщее обозрение.

– А что насчёт тебя, Кэсс? Каких излишеств тебе хочется на эти деньги?

Я подняла свою тарелку.

– Ещё торта!

Все засмеялись. Вся комната была расслаблена и счастлива настолько, что когда папа предложил устроить ещё одну вечеринку в честь того, что Растлителя Честера поймали, мой желудок едва ли сжался. Телевизор переключился на рекламу, и я повернулась к маме с папой, потому что придумала кое-что получше торта, на что можно было бы потратить деньги: мне нужна была подписка на журнал «Мэд». Они ещё не купили мне подарок на день рождения. Я ничего и не просила, потому что и так была вечеринка, но если они сами раздают подарки…

Мой рот открылся, чтобы выплеснуть свою идею, когда я увидела, как краска отхлынула от маминого лица, будто кто-то выдернул пробку. Она смотрела в телевизор. Когда я оглянулась, на экране была мама Габриэля. Она всхлипывала.

Сначала я подумала, что это были слёзы счастья. Так они НАШЛИ Габриэля!

Но она была не радостной. Она была сломленной.

– Это должно прекратиться, – сказала она, слёзы так и текли по её лицу, пока микрофон с надписью «ABC News» подталкивали к её рту. Слова снизу на экране сообщали, что это были экстренные новости. – Нам нужно спасти нашего мальчика.

– Что происходит? – спросила Сефи.

– Тш-ш-ш. – Папа сделал погромче. Теперь на экране был сержант Бауэр. Я узнала забегаловку на заднем плане. Люди из «ABC News» приехали в Лилидейл.

– Сегодня днём напали ещё на одного мальчика из Лилидейла, – мрачно и решительно заявил сержант Бауэр. – Это наводит нас на мысль, что человек, которого мы задержали за мелкое нарушение, не тот же самый человек, который похитил Габриэля Уэллстоуна вечером первого июня, как мы надеялись. Лилидейл и его окрестности полностью закрыты. Дети не допускаются на улицу без присмотра.

Сефи схватила меня за лодыжку и держала так крепко, что кожа вокруг её руки стала багровой. Торт превратился в опилки у меня во рту. Я выплюнула его себе на тарелку.

– В этом деле у нас есть два подозреваемых, – продолжал сержант Бауэр, поправляя свою полицейскую фуражку, будто она причиняла ему боль. – Мы расследуем оба варианта.

– Коннелли и Годлин, – сказал папа слишком быстро.

– Это не мистер Коннелли, – ответила я, поворачиваясь, чтобы зыркнуть на папу. Я выплеснула весь свой гнев в его сторону, но этот гнев был смешан со страхом, потому что я не думала, что виноват сержант Бауэр, больше нет, если похитили ещё одного мальчика. Сержант Бауэр должен был работать весь день вместе с другими полицейскими в городе. Разве нет?

Папа указал на телевизор.

– Ты можешь спросить своего друга. Похоже, он последняя жертва.

Я вздрогнула. Я не хотела видеть, что он имел в виду, но мое лицо было обращено к экрану. Появился диктор новостей. Надпись внизу экрана гласила: «Четвёртая подтвержденная атака в Лилидейле». Диктор стоял на дороге перед знакомым домом.

Уэйн Джонсон.

Сефи резко вдохнула.

Пение лягушек было единственным звуком, не считая отдаленного грохота автомобиля. Машина двигалась в нашу сторону, её тенор менялся по мере того, как шины касались гравия. Звук всё приближался. Я ожидала, что машина проедет мимо, думаю, мы все ожидали, но затем фары повернулись к нашему дому, пригвоздив нас к гостиной.

Глава 52

– Тётя Джин!

Я использовала весь свой запас восклицаний, чтобы поприветствовать её, и понеслась к машине. Она выскочила и обхватила меня своими тонкими руками, пахнущими пачулями. Я была так счастлива её видеть, что не могла нормально дышать. Я продолжала быстро втягивать воздух, и от этого у меня закружилась голова, типа бум, время отключаться. Она была такой красивой, с распущенными волнистыми волосами и в развевающейся одежде.

Мои молитвы были услышаны.

– Интересное у тебя лето, малышка, – прошептала она, крепко меня обнимая. Я отстранилась настолько, чтобы посмотреть на неё. Она была такой красивой, такой очаровательной и сильной. Она была на десять лет моложе мамы, но дело не только в этом. Она была такой живой. Заходящее солнце окрасило её кожу в коричневый цвет. Браслеты на её лодыжках звенели, как феи. В лесу вспыхивали и гасли светлячки, словно подавая ей сигналы.

– И у Сефи тоже, – сказала я, указывая пальцем. Мама, папа и Сефи последовали за мной из дома, но только я побежала к ней. Джин! Она здесь. – И её тоже нужно обнять.

– Конечно же нужно, – сказала Джин. – Иди сюда, принцесса.

Сефи подошла к нам, несгибающаяся, как стекло.

– Ты голодна? – спросила мама.

– Умираю с голоду, – сказала Джин, улыбаясь сестре. – И от жажды.

Она подмигнула папе, но меня это вполне устраивало. Она знала его с самого детства. Он всегда был ей как брат – я знала это по её письму, которое нашла в его ящике.

Джин отошла от нас с Сефи ровно настолько, чтобы полностью повернуться и осмотреть дом.

– Я всегда любила Миннесоту в это время года! Почему бы вам, девочки, не посвятить меня во всё происходящее, пока ваши мама и папа меня кормят? Звучит неплохо, бельчата?

Я кивнула и повела её в дом, а потом в гостиную, где усадила на диван. Она села посередине. Сефи стала маленькой и замкнутой, как и всегда при Джин, а это означало, что мне самой надо рассказать всё. И я так и сделала – о мальчиках, на которых нападали у реки, о мистере Коннелли и о том, что он не сделал ничего плохого, о Габриэле и о том, что полиция должна была найти его, но я уверена, что они не смогли, потому что теперь ещё напали на Уэйна.

Тогда-то я и расклеилась.

– Ну чего ты. – Джин обняла меня за плечи. – С таким-то хорошим другом, как ты, я знаю, что у Габриэля всё будет хорошо.

Но она этого не знала. Когда она перестала меня слушать? Она тянулась за выпивкой, которую ей протягивал папа.

– Спасибо, Донни. Как вижу, всё так же крепко. – Она снова подмигнула. Она всегда так много подмигивала? – Ты всё ещё продаёшь?

Морщинка между папиных глаз стала такой глубокой, что туда можно было просунуть листок бумаги.

– Скульптуры, дурашка, – сказала она.

Я глянула на маму. Она заняла свое обычное кресло рядом с папиным – уменьшенную и более жесткую версию его кресла. Её лицо было каменным. Я попыталась вспомнить, когда мы в последний раз видели Джин. Я писала ей так много, что казалось, будто она всегда была рядом, но… неужели прошёл целый год?

Папа рассмеялся шутке Джин, как будто никто не видел, как он замер, а затем спрятал своё сердитое лицо.

– Вчера у меня был большой заказ.

Я всё ещё смотрела на маму. Мне показалось, что её лицо стало ещё жестче.

– Наконец-то ты его раскрутила, Пег! – крикнула Джин. Она притворно зашептала папе, прикрыв рот тыльной стороной ладони. – Я всегда знала, что она сможет тебя вылечить.

Папа расхохотался тем самым горловым смехом, который он издавал только на своих вечеринках два раза в год. Моё сердце замерло, а затем начало колотиться. Папа и Джин флиртовали прямо у меня над головой. Они всегда были такими? Я взглянула на Сефи. Её плечи были опущены, глаза влажные, извиняющиеся.

Она всё это время знала про этот кошмар.

Ей было жаль, что мне пришлось узнать это сейчас.

Я почувствовала, что где-то внутри меня разверзлась пропасть и я упала в нее. Джин не сможет всё исправить.

Никто не исправит.

Мама встала.

– Я сделаю сэндвичи.

Мы неловко сидели, пока она шуршала на кухне.

– Так тебе понравилась «Хочешь – верь, хочешь – нет» Нелли Блай, которую я прислала? – спросила Джин.

Мне хотелось вырвать заголовок прямо у неё изо рта.

– Да.

– Что такое? Ты уже год пишешь мне по два письма в неделю и вдруг застеснялась?

Я попыталась улыбнуться, но почувствовала себя клоуном. Вот оно, так ясно, что с таким же успехом можно было написать это на экране телевизора. Как я могла этого не заметить? Джин потеряла частичку себя, ту самую частичку, которую Сефи потеряла в декабре. Я повернулась к папе, который сидел на краешке стула, ухмыляясь Джин, как обезьяна. Именно ею он и был. Большой, раскачивающейся обезьяной, которая брала и разбивала, а потом заставляла нас всё это убрать.

В моём горле нарастал вопль, он должен был осудить их всех.

В этот момент мама вернулась с сэндвичем с ветчиной и кусочком шоколадного торта на подносе. Она не поднимала головы и протянула еду Джин.

– Вот, держи.

– Спасибо. – Джин осушила стакан и протянула его папе. – Ещё, пожалуйста.

Папа встал, чтобы взять его, с жадностью во взгляде.

– Сейчас вернусь. А потом давайте выпьем в моей студии. У меня есть кое-что новенькое, я хочу тебе это показать.

Джин вгрызалась в свой сэндвич, но моргала так, словно ей что-то попало в глаз. Это напомнило мне трюк, которому она научила меня, чтобы убирать грязь: схвати верхние ресницы, чтобы оттянуть верхнее веко над нижним. Закрой вот так глаза и моргай, чтобы нижние ресницы прошлись по внутренней стороне века. Это вытащит то, что там застряло. Каждый раз срабатывало.

– Тётя Джин, я не хочу, чтобы ты ходила в папину студию, – сказала я.

Она щёлкнула меня по подбородку. Я почувствовала запах лука от её сэндвича.

– Как скажешь, зайка. Я могу спуститься туда после того, как вы обе уснёте.

Мама поморщилась.

Я всё поставила на то, что Джин меня спасёт. Я уже так не считала, но надо проверить.

– Джин, я хочу пожить с тобой этим летом.

При этих словах она захохотала, из её рта вылетел кусочек салата и упал на колени её длинной юбки.

– Я не знаю, где буду сегодня, не говоря уже обо всём лете.

– Можешь поспать сегодня здесь, – процедила мама сквозь зубы.

– Или остаться здесь, но не спать, – робко добавила Джин.

Мама кивнула. Её движение было неловким.

– Или не спать.

– Сефи, расскажи мне о своём лете, – сказала тётя, поворачиваясь к моей сестре. Джин уже наполовину покончила с бутербродом. Она была такой красивой, её каштановые волосы ниспадали на спину, яркие серьги с перьями павлина подчеркивали голубые глаза. Она была бабочкой, быстрой бабочкой-однодневкой, и она была очередным человеком, который играл в эту игру по папиным правилам.

Я смотрела, как она разговаривает с Сефи, но не слышала, о чём они говорят. Всё это время я считала тётю Джин героиней. Что ж, кое-что вы должны знать: герои готовы отложить свои жизни, чтобы помочь вам. Джин такой не была. Она была проходным человеком.

– Мам, прости меня, – внезапно сказала я, да так громко, что все замолчали.

Мама сидела на краю оттоманки, зажав руки между коленями, наклонившись к нам троим, но такая далёкая.

– Что?

Я вскочила и подбежала к ней, обнимая так крепко, как только могла.

– Мне так ужасно жаль.

Она похлопала меня по руке. Ее смех был удивленным.

– За что?

– Да, Кэсси-шмесси, за что? – спросила тётя Джин и хихикнула. – А где же моя любовь?

– Тебя я тоже люблю, тётя Джин. – И я любила. Но не так, как я любила маму.

– А что еще важнее, где моя любовь? – спросил папа, входя в комнату с полным стаканом в каждой руке. Один он предложил тёте Джин. Она взяла его, придвинувшись поближе к Сефи. Потом похлопала по тому месту, которое я освободила, и папа плюхнулся на него, держа руку позади Джин. Мама дёрнулась в моих объятиях.

– Как много здесь сегодня прекрасных дам! – сказал папа. Он любил поболтать, когда выпьет, но сейчас за этим что-то таилось. – С кем же мне спать?

– Донни! – воскликнула Джин с напускным шоком. Она шлепнула его по ноге. – Ты будешь спать со своей женой.

– Знаешь, – сказал папа слишком громко, – в некоторых культурах все женщины в семье становятся любовницами одного мужчины.

Он хотел пошутить, или, по крайней мере, мы все должны были сделать вид, что это шутка. Когда дело доходило до сверхжутких вещей, которые он говорил, таким было наше негласное правило с тех пор, как я себя помню.

Тётя Джин наклонилась к Сефи, её голос был хриплым и громким, их лица были слишком близко.

– Это напоминает мне твоего дедушку, – сказала она, поведя бровями. – Он тоже был знатным пьяницей, как и твой отец.

Мне это не показалось смешным. Видимо, маме тоже, потому что она ахнула и оттолкнула меня, чтобы вскочить на ноги.

– Джин, мне кажется, тебе пора идти.

Брови Джин так и взлетели.

– Да ты гонишь, что ль, Пегги?

– Сейчас же, – приказала мама.

– Ты всегда умела прощать всё, кроме правды, не так ли? – спросила Джин, вставая. Её лицо было так сжато, что казалось меньше. – Не говори, не чувствуй и приветствуй прошлое в настоящем.

– Оставь себе эту психотерапевтическую хрень, – сказала мама. Она вся дрожала. – Мои девочки не должны видеть, как ты флиртуешь с их отцом, вот и всё. Они обе узнали ужасные новости. Если ты не можешь уважать эту семью, тебе не стоит быть здесь.

– Тише вы, тише, – сказал папа ленивым голосом. Он схватил Джин за руку и попытался её усадить обратно на диван. – Ты же семья. Тебе здесь всегда рады.

Мама и Джин не сводили друг с друга взгляда. Воздух между ними потрескивал. Папа мог бы быть козявкой на потолке, настолько их сейчас волновало его присутствие.

– Кэсси, Сеф, я, пожалуй, пойду, – наконец сказала тетя Джин. Она все ещё сверлила маму глазами. Она не двигалась, возможно, надеясь, что мы попытаемся уговорить ее остаться.

Никто из нас не стал.

Как и никто не остановил её, когда она зашагала прочь. Мы все четверо застыли как статуи, когда хлопнула входная дверь. Только когда машина тронулась, мамины плечи поникли.

– Надеюсь, ты счастлива. – Яд в голосе папы испугал меня. Он смотрел на маму с самой чёрной ненавистью.

– Нет, и уже много лет, – ответила она. – Сефи, Кэсси, идите спать.

Никто из нас даже не стал спорить, что ещё не до конца стемнело.

На полпути вверх по лестнице Сефи схватила меня за руку.

– Поспи сегодня со мной. Пожалуйста.

Глава 53

Сефи обнимала меня в её кровати. Мы обе дрожали, я – так сильно, что стучали зубы.

Мама с папой кричали внизу в гостиной.

– Ты пытаешься трахнуть каждую прохожую!

Папин хриплый голос был тихим гулом, поэтому я слышала только обрывки.

– …повезло… уже не молодая…

Мама перекричала его срывающимся голосом.

– Я могу тебя бросить!

– Сефи, – прошептала я, – я думала, что это Бауэр нападал на мальчиков, но теперь уже не уверена.

– Что?

На этот раз папин голос прозвучал громко и отчетливо:

– Я плачу свою долю. Мы с Бауэром зарабатываем в два раза больше, чем ты.

Я повысила голос ровно настолько, чтобы заглушить голоса мамы и папы:

– Каждый мальчик, на которого напали, ездит на нашем автобусе. Рики, Габриэль, Уэйн, Краб, Тедди. Рики сказал, что слышал щелчки, когда его схватили, такие же, как щелчки, которые издают жетоны Бауэра.

– Тогда ночью Уэйн сказал мне, что это метроном мистера Коннелли, – сказала Сефи и села.

– Если бы Коннелли хотел нападать на парней, он бы не приносил метроном, – сказала я, желая поверить в свои слова. – Это же тупо. И, кроме того, он не такой. А вот Бауэр – да.

Луна светила в окно Сефи, подчеркивая ее глаза. Она собирала воедино обрывки истории.

– Краб пародировал мне этот звук в летней школе. Не было похоже на звон жетонов.

Мама и папа притихли под нами, будто ждали вместе со мной.

– И что это за звук? – спросила я.

Она зажмурилась. Я скорее почувствовала, чем услышала этот звук в её горле.

Цок-цок-цок.

Как будто что-то маленькое пытается вырваться из её гортани.

Услышав это, я почувствовала, как с меня сдирают кожу, как будто мне было больно просто быть живой.

Потому что я узнала этот звук.

Это был тот же самый горловой звук, который издал Гоблин, когда я столкнулась с ним в алкогольном магазине, а затем снова, когда он появился на нашей подъездной дорожке и спорил с папой о своей собаке.

Это не Бауэр приставал к мальчикам. Все это время, с самого начала это был Гоблин, и полиция знала это, но не могла остановить его. Папа ненавидел Гоблина вовсе не потому, что тот уклонялся от призыва, как говорила мама. Он ненавидел его, потому что монстры ненавидят монстров.

– Сефи, если это тот звук, значит, Гоблин нападает на мальчиков. – Слова хлынули из моего рта, горячие и болезненные. – Всё логично. Он часто ездит за нашим автобусом, и все мальчики, на которых напали, ездят на автобусе двадцать четыре. Кроме того, мы слышали, как он пару раз издавал тот же звук.

Я видела, как она связывает всё, что знает, с тем, что я только что сказала. Она вздрогнула.

– Мы должны сказать маме и папе.

Они всё ещё ругались, но теперь использовали цивилизованные, образованные голоса, чтобы унижать друг друга. Папа сказал маме, что она больше не красивая и что он мог бы найти получше. Мама сказала, что папа сошёл с ума и что у него на самом деле не было ПТСР, как он утверждал. Они оба просто разрешали своим страхам иногда выходить. Они говорили несерьёзно. Всегда несерьёзно.

– Они ничего не сделают.

– Тогда пойдём в полицию, – сказала Сефи.

Я закатила глаза, хотя я чувствовала тошноту.

– Бауэр сказал, что мне никто не поверит, потому что меня поймали за кражу того блеска.

– Так мы ничего не сделаем?

Я на время задумалась.

– Давай сбежим!

– И как это поможет Габриэлю?

– Мы убежим туда, где верят детям. Я могу рассказать им про Гоблина и про папу. – Я чувствовала себя старше её или более цельной, чем она, и это осознание заставило меня почувствовать себя ещё более опустошенной, чем когда-либо.

Я заключила её в объятия.

– Папа не поменяется. Ты ведь это знаешь, да? Он будет продолжать причинять тебе боль, и он придёт за мной. Может, если мы его сдадим, ты перестанешь заниматься сексом со всеми этими парнями.

Она отстранилась, её лицо было белым, как простыня.

– Я не занимаюсь сексом со всеми этими парнями.

– Ничего, Сефи, я всё равно тебя люблю.

Кожа на её лице шевелилась, словно под ней боролись насекомые.

– Ты не можешь понять, потому что ты ещё не женщина.

Это словно искромсало мое сердце.

– Сефи, пожалуйста. Пойдём со мной. Мы схватим Фрэнка и все трое убежим в безопасное место.

– Я не могу. – Она откинулась на спинку кровати и натянула одеяло до самой шеи. – И вообще, нет такого места.

Ругань мамы с папой возобновилась прямо под нами.

Мне ужасно хотелось забраться под одеяло к Сефи. Прошли годы с тех пор, как мы спали вместе, месяцы с тех пор, как я была достаточно смелой, чтобы расслабиться на кровати. Я могла бы поддаться, если бы она не прошептала последнюю фразу:

– Фрэнк живёт по соседству с Гоблином, разве нет?

Глава 54

Фрэнк.

Я, можно сказать, подала его на блюдечке с голубой каёмочкой, когда уговорила его приехать со мной и позволила Гоблину полапать моего единственного настоящего друга. Я вспомнила цепкие глаза Гоблина, его слова, которые выкачивали из Фрэнка информацию.

«А ты тот новенький, живёшь чуть дальше по дороге? Твой папаша – фермер?»

Если гоблин нападал на мальчиков, значит, Габриэль был у него дома, и это был только вопрос времени, пока он не схватит моего Фрэнка, потому что Гоблин не останавливался, даже ни на йоту, он будет продолжать причинять боль мальчикам, пока его не поймают.

Если я спасу Габриэля, он все расскажет полиции и Гоблина арестуют. Фрэнк будет в безопасности, и мальчикам из Впадины больше не придётся жить в этом зыбучем страхе.

– Мне нужно поспать в своей комнате, – сказала я Сефи.

Она надулась, но отпустила меня.

Оказавшись там, тихо, как мышь, я натянула толстовку и запихнула в рюкзак фонарик, швейцарский армейский нож, книгу Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет» для храбрости и мой новый Магический шар 8 для поддержки. Я не могла выйти через парадную дверь, пока мама и папа всё ещё ругались. Они увидят меня.

Я спустилась вниз и повернула налево, к ванной. Окно там обычно закрыто, потому что на нем нет сетки. Я распахнула его, вылезла наружу и аккуратно прикрыла за собой оконную створку.

– Пока, я люблю вас, – прошептала я маме и Сефи.

Меня испугало мягкое прикосновение к моей лодыжке. Я дала глазам привыкнуть и наклонилась, чтобы погладить кошку.

– Дурашка, котя, тебе нельзя идти туда, куда иду я.

Я на цыпочках подошла к своему велику, убрала подножку и помчалась в мягкую ночь. Гравий грыз мои шины. Деревья шептались где-то наверху, шушукаясь о важных секретах, но я не могла разобрать, о чём они говорили. Я позволила светлячкам вести меня вперёд, и они танцевали прямо передо мной, искрились, когда я проезжала мимо, а потом тускнели, превращаясь в ничто.

Я приблизилась к дому Гоблина, подбадривая себя тем, что за жизнь с отцом я научилась выживать. Собери свой страх, подави его. Я резко остановилась на том самом месте, где Сефи украла землянику сто лет назад, сквозь ночь доносился шорох колёс о гравий.

В доме Гоблина горел свет. Если его дом устроен как наш, как и любой другой фермерский дом в этом округе, то свет горит в гостиной. Я потёрла шрам на шее. По ночному воздуху разнёсся звук записанного смеха. Я не могла сказать, откуда он доносился, но шум чьего-то телевизора помог мне чувствовать себя чуть более защищённой.

Гигантский куст сирени возле дома Гоблина был бы идеальным местом, чтобы спрятаться. Он бы ушёл, или в гостиной погас бы свет, и тогда я бы поняла, что он идёт спать. Тогда я бы дала ему заснуть, а потом пробралась бы в дом. Если Габриэль внутри, то я его вытащу. Если я ошибаюсь насчёт Гоблина и он застукает меня у себя дома, то я извинюсь точно так же, как тогда, когда он ловил меня в те два раза.

Я направилась к сирени, когда луна осветила что-то среди земляники.

Я бросила велосипед и шагнула туда.

Сефи стояла прямо тут. Что бы ни сверкнуло, отражая луну, этого не было, когда она ела те ягоды.

Я потянулась, мои руки дрожали.

Потому что, видите ли, я знала, что это, ещё до того, как взяла в руки.

Ожерелье с бумажным самолётиком Габриэля.

Глава 55

Наблюдая за домом Гоблина и хоть как-то защищённая сиреневым кустом, я ощущала болезненное и удушающее оцепенение. Если я не доведу дело до конца, то буду вечно плавать в этой серой безнадежности, как преследуемый ребенок, независимо от того, сколько мне лет, насколько я в безопасности, насколько велика, насколько богата.

Я знала это в глубине души, где жила истина.

Липкий ночной воздух был нежеланным дыханием на моей шее. Жужжали комары, гипнотизируя, шепча резкие колыбельные. Моя голова отяжелела и клонилась, крутилась, дергалась. Вот почему я не заметила, как в гостиной погас свет, не услышала мягкого щелчка открывающейся и закрывающейся двери, не услышала резкого щелчка дверцы автомобиля. Только когда машина завелась, мое сердцебиение разбудило меня своим глухим криком

смотри смотри смотри

Я вздрогнула. Мои глаза чесались ото сна. Я их потёрла, сосредоточившись. Это был Гоблин. Он уехал по направлению к городу.

Я рванула из куста сирени, через газон, через веранду и наконец через дверь.

Она была не заперта.

Меня тряхнуло при мысли о том, что я туда войду. Это было ужасно неправильно, предупреждение «неправильное место неправильное время не надо быть здесь» ползло по моей коже, как армия муравьев.

Кэсс, дорогая моя, надеюсь, что твоё лето пройдёт не слишком быстро! Мы с тобой увидимся, обещаю.

Ожерелье с бумажным самолётиком Габриэля лежало в моем заднем кармане. Я почувствовала клочок бумаги, когда сунула его туда. Я выдернула бумагу и поднесла её к лунному свету. Это была записка, которую я нашла в папиной студии. Я догадывалась, что это было: подсчёт за продажу наркотиков папы и Бауэра. Это бы объяснило, почему они проводят вместе так много времени, почему папа сказал маме, что их «бизнес» с Бауэром приносит больше денег, чем она, почему Бауэр закрыл окна своего подвала, а папа никогда не пускал нас в наш грязный подвал.

У них там были незаконные мини-плантации.

Оцепенев, я шагнула за дверь Гоблина.

Я очутилась в его столовой. Пахло сыростью, но сладкой, как гниющие фрукты. Гостиная была справа от меня, кухня слева, а закрытая дверь в подвал – рядом с кухней. Если всё было как у меня дома, то главная спальня находилась прямо по коридору, а ванная – напротив. На втором этаже, несомненно, располагались три небольшие комнаты с наклонными потолками, совпадающими с линией крыши, и две кладовки.

Но мне не нужно было смотреть их все.

Гоблин мог спрятать Габриэля только в подвале с затемнёнными окнами.

Я знала, что не должна быть там. Луна скользила по окнам, предупреждая меня. Но я не могла уйти, не убедившись. А иначе Гоблин получит Фрэнка, а Габриэль никогда не вернётся домой, а папа сожрёт меня целиком и выплюнет мои кости, чтобы он мог продолжать их посасывать, как он делал это с Сефи.

Поэтому я направилась к двери в подвал.

Навстречу запаху переспелых персиков.

Я взялась за ручку и повернула её, остановившись на верхней ступеньке. Темнота внизу была настолько абсолютной, что поглощала звуки. Я услышала свистящее дыхание, прежде чем поняла, что это я – страх сжал мои легкие. Мне хотелось убежать, но хуже, чем спуститься вниз, было бы только повернуть назад и ждать, пока папа наконец поднимется по лестнице и войдёт в мою спальню.

Я включила фонарик, сглотнув сквозь острые края в горле.

Ярко-жёлтый каким-то образом усугублял темноту, подчеркивая непроглядную черноту по периметру.

Я закрыла за собой дверь подвала на тот случай, если Гоблин вернётся раньше, и стала считать каждый шаг в глубину, чувствуя, как скрипят в зубах предостережения старого дерева. Семь ступенек, и я уже прошла половину пути вниз, достаточно далеко, чтобы увидеть размеры подвала.

Моя кровь стучала, я водила яично-жёлтым кругом света по потным стенам, по утоптанному земляному полу. Эта комната была такого же размера, как и та, что находилась под моим домом, этакий погреб чуть больше подвала, его затхлый запах запёкся у меня на губах и ноздрях, покрывая волосы.

Свет пробежал по темным консервным банкам у дальней стены, нашел стол, заваленный коробками, высветил единственную голую лампочку, одиноко болтающуюся на шнурке в центре комнаты, но все время возвращался в тот угол, пульсирующий угол, в котором на фоне грязи виднелся яркий, размером с сигарету, разрез.

Я огляделась в поисках любого шума, который предупредил бы меня, что Гоблин дома, но ветер всё заглушал. Даже лягушки перестали петь. Я сделала последние шесть шагов, преодолевая страх, огромный и мерзкий, как волдырь. Когда я поставила ногу на землю, утрамбованную так сильно, что она блестела как масло, запах свежевырытой могилы захлестнух меня с головой, словно я плыла в подземной реке, где этот запах был вместо воды, вместо воздуха, повсюду.

Здесь детей никто не защищал.

Мой фонарик дергался, требуя, чтобы я присмотрелась поближе к белой полоске в этом неправильном углу. Единственным звуком был стук моего сердца, стук темного переулка, более ужасающий, чем тишина. Чем ближе я подходила к углу, тем сильнее становился этот кисло-сладкий запах. Спотыкаясь, я двинулась к нему, вне себя, таща своё тело вперед, как сопротивляющаяся марионетка.

Я знала, на что смотрю, ещё не дойдя до цели, но продолжала идти, потому что…

Онетнетнеееееетнееет

Мой живот скрутило.

Я схватилась за стену, чтобы не упасть. Моя рука коснулась грубой, влажной прохлады цемента. Я дернулась и отпрянула. Мой луч фонарика задержался на этой белой линии в грязи ещё на несколько ударов, пока мой мозг смог вспомнить слово

палец

Одинокий человеческий палец торчал из земли, согнутый, цвета призраков и криков.

Палец Габриэля.

Я застонала.

Дверь подвала резко открылась, заливая лестницу трусливым жёлтым светом.

– Кто там?

Я прикусила язык, чтобы не захныкать, кровь наполнила мой рот привкусом монеток. Гоблин стоял в тринадцати шагах надо мной, обрамленный ярким прямоугольником, сгорбив плечи. Должно быть, он припарковался на дороге, вот почему я не слышала, как он подъехал, не заметила, как он вошел в дом, и никак не была готова.

Он никогда не забудет мне, что я видела этот палец.

Я выключила фонарик и прижалась спиной к сырой стене. Я попыталась вжаться в неё, стать камнем и грязью, потому что им нельзя причинить боль, но это не сработало. Я осталась девочкой, созданием из плоти и крови.

– Я сказал, кто там?

На секунду, дрожащее безумное мгновение, я подумывала ему ответить.

Просто я, Кэсси. Я не хотела видеть ничегояникомунескажупожалуйстаотпустите.

– Я знаю, что ты там, я слышу твоё дыхание.

Я глотала свои слёзы, моя кровь превратилась в кислоту от ужаса.

Гоблин слышал мой страх.

Он бросился вниз по лестнице, прихватив с собой фонарик, чтобы светить в углы. Его свет пронзил меня насквозь.

– А?

Он не ожидал обнаружить меня в этом подвале. Он посветил фонариком на палец у моих ног, на палец Габриэля, потом снова на мое лицо.

Я попыталась сморгнуть желтизну, но она застыла в моих глазах.

Мои ноги прилипли к земле. Я могла только в ужасе шепнуть «помогите».

Звук, такой, как будто натягивают новую кожу, сообщил мне, что Гоблин улыбается.

Тогда я поняла, что он гниет изнутри, как тыква на Хэллоуин, которую оставили на улице после сильного мороза. Он был человеком, который кормил свою тьму, и она стала такой ненасытной, что только целые тела могли удовлетворить ее.

Он подошел ближе и почти ласково коснулся моего запястья, а потом заломил мою руку за спину. Боль была невыносимой. Он не знал, как держать детей, по крайней мере, как надо. Моя кожа скользила и горела под его хваткой, и я думала об «Ангелах Чарли», о Сабрине и о том, как они всегда вырывались, но всё это было по телевизору. А это было по-настоящему, и я сейчас умру, и всё, что я могла сделать, так это обмочиться, а потом заплакать, а потом умереть, как тот крольчонок, которого я слишком поздно вытащила из пасти Змейки.

Это воспоминание вызвало у меня взрыв сопротивления, но мои руки и ноги были алюминиевой фольгой по сравнению с его металлической хваткой.

Он прижал меня к своему телу.

Он накрыл мои глаза своей горячей лапой.

Другой он сжал моё горло с чем-то похожим на любопытство.

Тогда-то я это услышала.

цок-цок-цок

Мой вопль затопил подвал, каждое слово взрывалось, как фейерверк: «Ты должен был мне поверить».

Глава 56

Мое видение сузилось, когда Гоблин сжимал мне шею.

Кэсс, дорогая моя… Мы с тобой увидимся, обещаю.

Габриэль выполнил своё обещание. Самый добрый мальчик в мире сдержал свое слово, и ему пришлось умереть в этом подвале, в холоде, и видел это один только монстр.

И я присоединюсь к нему.

Я чувствовала себя нормально, даже сонной.

Вспышки фейерверка исчезли. Все стало серым, а потом стало темнеть. Я была не в состоянии говорить. Как раз в тот момент, когда я думала, что сейчас наступит вечная темнота, мой мозг подарил мне самую милую вещь и закатил прощальную вечеринку.

Он показал мне фильм с лучшими моментами моей жизни.

Мы с Сефи надели солнцезащитные очки на задницу кошки и смеялись, пока она не захрюкала, а я немножко описалась.

Мама читала книжки маленькой Сефи и мне, пародируя все голоса.

Тётя Джин показывала мне, как танцевать бёдрами.

Сефи заметила, что трое мальчишек пристают ко мне на детской площадке, и оттолкнула их, свирепая, как амазонка.

И… мой папа? Я была удивлена, увидев его в моем последнем кадре, но он был там, такой громкий и злой. Прежде чем я успела сообразить, что это значит, земля поднялась и ударила меня по лицу.

Это должно было быть больно, но я снова могла дышать, и внезапно мне стало безумно этого не хватать. Я втянула воздух, задыхаясь и кашляя так сильно, что меня вырвало. Чем больше я вдыхала воздуха, тем больше ко мне возвращалось зрение, расширяясь так, что я могла видеть дальше своего носа. Края стали нечеткими, затем шафранового цвета. Папа был там, его руки обвивали шею Гоблина так же, как руки Гоблина обвивали мою.

Гоблин бил его и пинался, но папа не отпускал.

Когда Гоблин больше не сопротивлялся, папа его отбросил. Грудь Гоблина всё ещё поднималась и опускалась, но он был в отключке. Папа повернулся ко мне.

Я видела всё в его глазах.

Мама пошла спать.

Папа, ещё злее, чем когда-либо, подстриг свои угловатые ногти.

А потом наконец он вошёл в мою спальню.

Но меня там не было.

И он пошёл меня искать.

Видимо, он заметил мой велосипед в канаве, ворвался в дом Гоблина, увидел, что тот душит меня, и отплатил тем же.

Все это казалось мне очень логичным, и я вернулась в комфортное забытье.

Глава 57

Я очнулась в больнице. Запах грязи был таким сильным, что я чуть не задохнулась. Мне потребовалось некоторое время, чтобы восстановить дыхание, даже когда я поняла, где нахожусь. Ко мне привели маму и Сефи, но не папу. У них были одинаковые мешки под глазами. Вообще-то, они были очень похожи друг на друга. Я раньше никогда этого не замечала.

Мама тут же бросилась ко мне.

– Кэсси! Как ты?

Я хотел сказать: «Это ты мне скажи», но вышло только карканье.

Мама схватила стакан с водой с моего больничного подноса и повернула соломинку в мою сторону. Поначалу прохладная жидкость казалась раскаленными углями, но как только она покрыла мое пересохшее горло, я никак не могла насытиться. Пока я пила, мама мне всё объяснила. Гоблин сломал мне запястье, когда выкручивал его, и задушил меня почти что до смерти. Врачи сказали, что меня спас мой шрам, и это ужасно круто, если так задуматься. Они сказали, что им нужно будет понаблюдать за мной двадцать четыре часа, но они считали, что кроме запястья, мое тело будет в полном порядке.

– Где папа? – Мой голос был ниже обычного, но он вернулся.

До того, как мама успела ответить, вошла миссис Уэллстон, прямо туда, в мою палату. Её волосы были распущены и выглядели так, будто их давно не мыли. Она подбежала и нежно меня обняла, и я по запаху поняла, что не ошиблась насчёт второго. Мне было её жалко, но это так приятно, когда тебя обнимают.

– Спасибо, – рыдала она.

Когда я моргала, то видела этот палец посреди темноты. Возможно, всегда буду.

– Это был Габриэль?

Она кивнула.

– Вы не должны быть здесь, – сказала я. В моих мыслях я хотела сказать, что она должна быть с ним или, по крайней мере, с его телом, но прозвучало как-то не так. А потом я вспомнила про ожерелье.

– Мои штаны здесь? – спросила я маму.

Она кивнула и выудила их из крохотного шкафчика. Она протянула их мне. Я порылась в заднем кармане и нащупала шероховатость бумаги и холодный металл ожерелья Габриэля с бумажным самолетиком. Я протянула ей последнее.

– Обожемой… – Она держала его так, словно он был сделан из папиросной бумаги.

– Я нашла его возле дома Гоблина. Думаю, что Габриэль мог выбросить его, чтобы помочь нам его найти. – Я не была уверена, что так думаю, но мне отчаянно хотелось сказать что-нибудь хорошее о Габриэле.

Она снова заплакала, но уже тише.

– Спасибо, что вернула мне моего мальчика.

Её боль была так велика, но она пыталась держать её при себе, чтобы не выливать ничего на меня.

– Мне жаль, что его нет, – сказала я.

Она кивнула, водя пальцами по ожерелью.

– Я хочу, чтобы оно было у тебя, – сказала она, возвращая его мне.

Я подняла мою здоровую руку.

– Я не могу!

Я не хотела ничего от неё брать. Она и так потеряла слишком много. К тому же, наверное, полиции оно будет нужно в качестве улики.

– Нет, пожалуйста, – сказала она. – Это будет очень много значить для нас. Ты знала, что Габриэль хотел стать пилотом?

Я знала.

В конце концов я взяла ожерелье, и если даже то, что в итоге оно оказалось у меня, не убеждает вас в том, что наша жизнь давно кем-то расписана, то вы безнадёжны.

Глава 58

Мы еще поговорили с миссис Уэллстон. Пообещали поддерживать связь. Она ушла, но мама и Сефи все еще бродили по углам комнаты, как будто мы трое не знали друг друга.

Стук в дверь избавил меня от необходимости придумывать, что с этим делать.

– Кассандра?

Я узнала офицера Кента, но не женщину, которая была с ним. Он закрыл за ними дверь.

– Это мисс Дидьер. Она социальный работник. Мы хотели бы поговорить с тобой.

Я держала ожерелье Габриэля. Джинсы накинуты сверху, и из заднего кармана торчал краешек листа с подсчетом наркотиков. Мама двинулась ко мне, но офицер Кент поднял руку.

– Мы бы хотели поговорить с ней наедине, если вы не возражаете. Вы даёте согласие?

Мама кивнула, но она выглядела несчастной. Когда она с Сефи вышли, я заметила что-то цветастое в коридоре. Там были Иви и Фрэнк. Фрэнк держал цветы, как будто собирался пригласить меня на выпускной, а не навещал в больнице. Вот ведь дурак.

Я улыбнулась, хотя не могла чувствовать ничего, кроме запаха подвала Гоблина.

Я расскажу свою историю.

Благодарности

Чтобы создать книгу, которая описывает произошедшее так близко к дому, нужна команда мечты, и, боже, у меня была именно такая.

Во-первых, я горячо и навечно благодарна моему агенту Джилл Марсал и моему редактору Джессике Триббл за то, что они поверили в эту историю. Это странная идея для напряжённого романа – триллер для взрослых, но с главным героем-подростком на перепутье – и он бы не нашёл свою аудиторию без этих двух. Спасибо также Джессике и Шарлотте Хершер за то, что они сосредоточились на самом сердце истории и убрали отвлекающие факторы. (Если вы хотите прочитать десять незабываемых страниц о разделке куриц, напишите мне по электронной почте.) Спасибо Джону за его язвительную и ободряющую редактуру, Келли за ее обнадёживающую корректуру, Кариссе за ее точку зрения.

Спасибо тем, кто был моей эмоциональной поддержкой: Шеннон Бейкер, Джонни Шоу и Терри Бишофф, которые читали первые черновики и предлагали свою критику и любовь; Катрионе Макферсон за то, что она приняла меня ещё в самом начале, открыла свои теплые домашние объятия и укрепила меня изнутри; Линде Джофф Халл за мудрые советы по карьере; Лори Рейдер-Дэй за название этой книги и многое другое, включая комнату ужасов; Сьюзи Калкинс и Надин Неттманн за смех, вино и мудрость.

Моей писательской группе, «Сначала книжки, потом интрижки», спасибо за то, что вы предоставили звуковое оборудование, а также охладитель воды. Особенно спасибо Кэролин, которая путешествует со мной во всех смыслах.

Спасибо моей тете Сюзанне, которая терпеливо ждала, пока я найду выход из этого безумия: спасибо тебе за то, что руководила мной с мужеством, добротой и юмором. Зои и Ксандр, я невыносимо горжусь вами обоими и вашими компасами, которые показывают истинный север. Аманда, я вижу твою силу, и она вдохновляет. Кристина, Келли и Синди, спасибо вам за то, что вы мои сестры. С нетерпением жду еще множества приключений. Тони, спасибо тебе за то, что ты растешь вместе со мной, стоишь рядом и делишься своим творчеством и прекрасным сердцем.

И, наконец, спасибо Патрику, который открыл мне дверь в новый мир.

Примечания

1

Американский киноактер, известный главным образом благодаря ролям в вестернах.

2

Американская киноактриса.

3

Американский детективный сериал 1980-х годов, главная героиня которого – Лора Холт – талантливый детектив, вынужденный скрываться под мужским именем, так как клиенты детективного агенства не привыкли доверять женщине.

4

Рассказ Дж. Сэлинджера.

5

Мараскиновая вишня.

6

Фантастический фильм 1982 года, главные герои которого выглядели как своеобразного вида куклы.

7

Великие джазовые кларнетисты.

8

Роман американского писателя Н. Готорна, главную героиню которого подвергают публичному позору, включающему необходимость носить на одежде алую нашивку с буквой «А» (отсылка к слову «адюльтер») за то, что она родила ребенка в отсутствие рядом с ней законного супруга.

9

Моряк Попай – герой комиксов и мультипликационных фильмов, призванный пропагандировать здоровый образ жизни: после того, как он съедал банку консервированного шпината, ему магическим образом начинали удаваться вещи, недоступные до этого.

10

Легендарные напарники-бандиты, история которых увековечена в одноименном вестерне Дж. Р. Хилла 1969 года.

11

Персонаж телешоу «Улица Сезам», постоянно уплетавший печенье.

12

Американское телешоу, ведущим которого был одно время Ричард Доусон.

13

Американский научно-фантастический сериал, герои которого каждую серию сталкиваются с пугающими и необъяснимыми событиями. Речь, вероятно, идет об оригинальном сериале 1959–1964 годов.

14

Речь о мультсериале «Хитрый койот и дорожный бегун».

15

«Танец-вспышка» – саундтрек к одноименной мелодраме Джерри Брукхаймера и Дона Симпсона, вышедшей на экраны в апреле 1983 года и завоевавшей огромную популярность у зрителей.

Content

Джесс Лури
Когда деревья молчат

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Благодарности

Примечания