Джим Кокорис

БОГАТАЯ ЖИЗНЬ

Первые романы у автора появляются благодаря многим людям. Поэтому выражаю особую благодарность следующим: Линн Фрэнклин, моему агенту, за ее руководство, настойчивость, преданность и решимость использовать этот шанс; Джо Велтру и Элис Брукс, моим редакторам, за энтузиазм и способность проникать в самую суть вещей; Гордону Менненге, моему наставнику, помогшему мне найти свой путь; Билу Контарди, моему киноагенту, за его влияние и поддержку; и моему деловому партнеру Джонни Хегендерферу, также за поддержку.

Посвящается

Джонни, Майклу и Эндрю,

но больше всего — Энн.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

В день, когда мы выиграли в лотерею, я ходил, надев губы из воска, которые папа купил мне и Ковырялке на стоянке для грузовиков. Мы тогда ехали в старом «Бьюике» от тети Бесс, нашей двоюродной бабушки, и остановились, чтобы заправиться, на бензозаправке под названием «Эммо», где-то на границе штата; там папа купил ярко-красные губы и лотерейный билет.

— Я уж лет тридцать не видел восковых губ, — сказал он усталым голосом, опуская руку в карман за деньгами. Год назад на границе этих штатов погибла в аварии моя мама. С тех пор отец был как побитый (как один из тех генералов-конфедератов, о которых он столько читал). При ходьбе плечи у него опускались, а голова задумчиво и печально кивала — он напоминал мне скорбящих монахинь. В тот день утром я слышал, как он сказал тете, что стал плохо спать.

— Боже мой, тогда тебе нельзя садиться за руль, — ответила тетя Бесс. Она настаивала, чтобы мы переночевали в ее доме в Милуоки, но папа отказался. Вместо этого он остановился в «Эммо», куда мы зашли выпить кофе.

«Эммо» был грязной и шумной забегаловкой, пропахшей бензином и машинным маслом. Войдя в туалет, мы с Ковырялкой стали дышать ртом, и решили не мыть рук в маленькой заляпанной раковине. Оказавшись вновь в «Бьюике», мы подняли окна, чтобы не пускать внутрь скрежет и визг тормозящих грузовиков и укрыться от запаха туалета, все еще преследовавшего нас.

— Вы хорошо застегнули ремни? — спросил папа, садясь в машину и пытаясь поставить чашку с кофе на приборный щиток позади руля так, чтобы она не наклонялась.

— Да, — ответил я, хотя мой ремень не был застегнут. Я знал, что папа не повернется и не станет проверять. У него в шее часто случался прострел, и он старался как можно меньше вертеть головой.

— А Томми?

Я посмотрел на Ковырялку и помог ему застегнуть пряжку:

— И он тоже.

— Тогда все в порядке. Думаю, через час мы будем дома.

Был ранний августовский вечер — время, когда меркнущий свет и сгущающаяся тьма зависают в хрупком равновесии. На обратном пути домой в Уилтон, пригородный поселок Чикаго, я рисовал облака, большие и мягкие. Они парили высоко над землей, и я представлял на них маму, как она тихо плывет и что-то негромко напевает, не размыкая губ — так она делала, рисуя вместе со мной. Ковырялка не выносил, когда я рисовал. Вот и сейчас он сердито заерзал на месте. Громко захлопал восковыми губами:

— Хочу цветные карандаши, хочу рисовать.

Я дал ему немного бумаги и зеленый карандаш с закругленным концом. Я никогда не давал брату карандаши с острыми концами, чтобы он, не дай Бог, не засунул их себе в нос.

— В его интересе к носу есть что-то неестественное, — сказала утром тетя Бесс. — Наверное, это реакция на смерть матери.

Папа, не отрывая глаз от книжки о Гражданской войне, ответил:

— Он ковырял в носу и до аварии. Ему же только пять лет. Уверен, с возрастом все пройдет.

— Не показать ли его психиатру?

На это папа ничего не ответил. Он, сгорбившись, сидел на стуле в гостиной тети Бесс и читал о жизни Джошуа Лоренса Чемберлена, генерала времен Гражданской войны.

Когда мы приехали домой и ложились спать, я спросил его об этой книжке, хотя вообще-то все разговоры о Гражданской войне казались мне скучными. Вместо них я предпочел бы заняться более подробным исследованием восковых губ. Но единственным, чем папа интересовался, была Гражданская война, и мне хотелось сделать ему приятное. В последние дни он был очень грустным.

Мой вопрос, казалось, удивил его.

— Ну, она о генерале Чемберлене, который удерживал войска Союза на фланге в Геттисберге. — С минуту папа помолчал. — Я лучше нарисую тебе его маневр. Он и в самом деле замечательный. — Папа взял стул от письменного стола, пододвинул ко мне и потянулся за бумагой и карандашом. — Предполагалось, что генерал Чемберлен будет удерживать позиции конфедератов в Геттисберге, в местечке под названием Круглая Вершина. Он не только удержал их, но и осуществил одну из самых выдающихся контратак в истории. Он поставил войска буквой Г, и резко бросил вперед половину своего полка. Как дверью хлопнул. И вытеснил восставших…

Я понял, что недооценил папин интерес к Джошуа Лоренсу. Я-то рассчитывал на короткую лекцию, нужную только для того, чтобы растормошить его, но по тону и по тому, как удобно расположился он на стуле, было видно, что впереди маячит длительное и углубленное изложение маневров и стратегии генерала.

Интерес отца к войне был причиной многих споров между ним и мамой. За несколько недель до аварии папа стал строить планы проведения отпуска всей семьей в Национальном парке Шилоу. Однажды он объяснял мне, почему так важна была битва, состоявшаяся там, когда в кабинет вошла мама и, увидев карты и брошюры, раскиданные по его письменному столу, взорвалась:

— Ты что, совсем спятил? Зачем, интересно, мне туда ехать? Кладбища есть и в двадцати минутах ходьбы отсюда. Если бы ты хоть участвовал в этой идиотской войне, тогда бы я могла понять твою всепоглощающую страсть.

— Да, — спокойно ответил папа, — в той войне я не участвовал. Иначе мне сейчас было бы больше ста пятидесяти лет.

— Ты ведешь себя так, будто тебе больше ста пятидесяти лет. — Мама взяла одну из брошюр, но потом в сердцах бросила ее обратно. — Нам надо съездить в какое-нибудь интересное место, вроде Лас-Вегаса, — продолжила она. — Там сейчас с удовольствием принимают семьи.

Похоже, она сделала отцу больно. Кожа на лбу у него натянулась, а глаза стали отсутствующими и смирившимися с судьбой. Этот взгляд я еще часто встречу.

— Семьи, — повторил он.

Сейчас, сидя на моем маленьком стуле от письменного стола со скрещенными в лодыжках ногами и ладонями на бедрах, папа приготовился пуститься в новые рассуждения, которые могли растянуться до бесконечности. Он был человеком среднего роста и средней комплекции, со слабым дряблым телом, с редеющими седыми волосами, топорщившимися по бокам головы легкими, как сахарная вата, пучочками. В противовес маленьким, близко посаженным глазам подбородок у него был сильным и жестким, который, выдаваясь вперед, создавал обманчивое впечатление гордого и уверенного в себе человека. Он сидел на стуле, наклонившись вперед и разглядывая далекий горизонт, совершая пробные нападения на ряды восставших в поисках слабых мест, выясняя, какое направление атаки избрать, и я видел в его глазах редкое выражение волнения и увлеченности. Геттисберг, Энтиетем, Ченселлорсвиль, Бул Ран, Атланта, Лукаут Маунтин — отец был ветераном сражений во всех этих местах. Он скакал в глубокой грязи с Грантом, отстаивал занятые позиции с Джексоном, совершал блестящие маневры с Шерманом и много раз умирал с Линкольном.

— Папа, у меня кровь из носа идет, — сказал Ковырялка, войдя в комнату.

Кровь, струившаяся по подбородку Томми и капавшая ему на желтую курточку пижамы, была поразительно яркой, красной. Ничего удивительного, кроме яркого цвета, в крови из носа Томми для меня не было. У него часто шла из носа кровь, что создавало неудобства, но не вызывало опасений; при этом не требовалось ничего, кроме тряпки, смоченной холодной водой, и успокоительного поглаживания по голове.

Однако это почему-то обеспокоило отца.

— Господи Боже, — воскликнул он. Вскочил, схватил Томми в охапку и исчез в коридоре. Спустя десять минут, когда он вернулся, я притворился спящим. Я слышал, как папа вздохнул, почувствовал, как он поправил простыни, потом ушел. Я достал из-под подушки восковые губы и стал их рассматривать.

Они интересовали меня, как интересуют одиннадцатилетних мальчишек все необычные предметы. Губы были гладкими и легкими, на обратной стороне у них была тонкая перемычка, которая удобно заходила мне точно между зубов. Надев их, я стал представлять, как буду танцевать с мисс Грейс, моей нежной и хрупкой учительницей, у ее письменного стола.

— Тедди, — прошепчет она мне, взяв мое лицо в ладони, — Тедди Папас. Боже, какие у тебя губы!

После того, как видение мисс Грейс померкло, я осторожно снял наволочку с подушки и обернул ее вокруг головы наподобие тюрбана, потом схватил одеяло и накинул на плечи, как плащ. Крепко держа восковые губы, пересек коридор и вошел в комнату брата, намереваясь разбудить его и привести в ужас (я так иногда делал, когда было настроение). За несколько недель до этого спрятался у него под кроватью и стал рычать, пока он не закричал от страха.

Комната Ковырялки была маленькой. В ней было столько разбросанных игрушек и одежды, что мне потребовалось некоторое время, чтобы проложить дорогу к его кровати. Добравшись до места, я наклонился к его лицу, чтобы проверить, не идет ли кровь (что, как я знал, папа всегда забывал сделать). Убедившись, что нос чистый и сухой, стал слегка постанывать сквозь восковые губы, надеясь этим разбудить его. Я постанывал и постанывал, ожидая, что он шевельнется. Когда он повернулся на другой бок, я увидел у него в руках голубой свитер — мамин свитер.

Я стоял и смотрел, как брат сжимает свитер. Я ненавидел и любил его так, как только братья могут любить и ненавидеть, и меня беспокоило его странное поведение. Я знал, что он отчаянно тоскует по маме, много раз слышал, как он плачет во сне. Но в первый раз увидел, что брат прижимает к себе ее свитер.

Я смотрел на него довольно долго. Его черные густые волосы были отброшены на лоб, а рот открыт. Он выглядел таким маленьким и трогательным. Вынув изо рта губы, я наклонился и, почти прижав рот к его уху, прошептал «Аве Мария». Мама с нами всегда читала эту молитву перед сном, и мое моление было не только за Томми, но и за нее. Закончив читать, я пошел к себе в комнату, мой плащ-одеяло волочился по полу. Я чувствовал себя обессиленным.

Немного погодя меня разбудили звуки всхлипываний. Сначала я решил, что это Ковырялка, но по мере того, как сон уходил и голова прояснялась, стал понимать — плачет папа. Это меня испугало. До этого он плакал только перед похоронами и еще немного на похоронах. Боясь, что он поранился или заболел, осторожно прошел в его спальню, где обнаружил его сидящим на краю кровати с лотерейным билетом в руках. Тем билетом, который мы купили в «Эммо».

— Почему ты плачешь? — наконец спросил я.

Он вскинул на меня глаза и, смущенный, быстро вытер слезы.

— Это телевизор, только что услышал. Смотрел внизу новости по телевизору, — объяснил он. Потом опустил глаза на лотерейный билет, затем опять посмотрел на меня. — Похоже, мы выиграли большие деньги, Тедди, — тихо сказал он. — Боже милосердный, мы, похоже, выиграли громадные деньги!

Глава 2

Мы стали богатыми, но все было как-то странно, я даже не понимал как. Папа как будто тоже этого не понимал, он продолжал свои ежедневные изыскания в области Гражданской войны, но с еще большей решимостью. По мере того как шло время, он все упорнее молчал. Проходили недели, а он все не предъявлял билет к оплате.

Время от времени новости о лотерее просачивались в наш дом, обрывки из теле- и радиопередач, в которых обсуждался размер выигрыша, и высказывались предположения о том, почему же победитель, купивший билет на границе Иллинойса и Висконсина, пока не объявился и не потребовал свой выигрыш. Папа несколько раз инструктировал меня, запрещая говорить о лотерее с кем бы то ни было. Его необычная настойчивость и прямолинейность гарантировали мое молчание и удержали меня от того, чтобы задавать слишком много вопросов.

Хотя однажды ночью я не выдержал.

— Мы будем получать деньги по лотерее? — спросил я, когда папа проходил мимо моей двери по пути в свой кабинет.

— Да, — ответил он. Потом добавил: — Но сначала мне надо все организовать. Утрясти некоторые вещи. — И прошел мимо.

День проходил за днем, я чувствовал все растущее волнение, медленно нарастающее тепло, разогревающее мою кожу, натягивая ее на щеках и заставляя их гореть. Лотерея и таинственный незнакомец, выигравший главный приз, были основными темами разговоров в моей школе Св. Пия в те дни. Сердце у меня подпрыгивало каждый раз, когда я слышал, как об этом говорили. Предположения о том, почему никто не получает выигрыш, колебались от совершенно абсурдных (билет приобрел враг Америки) до вполне возможных (купивший или купившая билет умерли, узнав о своем выигрыше). Мой отец, не враг и не мертвец, хранил по этому поводу гробовое молчание.

Как-то после школы я поднялся в комнату и стал составлять список покупок, которые, по моему мнению, надо было сделать нашей семье после того, как папа наконец решится обратиться за выигрышем. Я был уже достаточно большим, чтобы понимать — мы и так не бедствуем, так как папа профессор одного из ведущих университетов и написал пользовавшуюся успехом книгу о Гражданской войне; поэтому в список я вносил те вещи, купить которые можно только выиграв в лотерею.

Он начинался вполне предсказуемо — с обычных компьютерных игр и того, что нужно для занятий живописью, например красок, маркеров, цветных карандашей, а замыкал все мольберт. Однако по мере того как мои интересы распространялись и на другие области, список стал разрастаться. В него были добавлены три телевизора, потому что наш старый (купленный, по словам отца, еще при президенте Ричарде Никсоне) всем лицам придавал нездоровый зеленоватый оттенок. Я решил, один мы поставим в общей комнате, второй — в моей, а третий — в комнате папы. Ковырялка получит старый, потому что он еще слишком маленький и не понимает, что людские лица совсем не обязательно должны по цвету напоминать зеленый горошек. В список я включил и видеоплеер, поскольку был убежден: мы — последняя в Америке семья, у которой его нет, это я скрывал, как постыдную тайну. Потом добавил три новых велосипеда, один для Ковырялки и два горных для себя. Я посчитал, что мне нужны два велосипеда на случай, если один потеряется, будет украден или забыт в таком месте, откуда его трудно вернуть.

Затем добавил большую ферму в Висконсине. Когда мы ездили к тете Бесс в Милуоки, мы иногда заезжали пообедать в Грин Лейк, курортное местечко в часе езды на северо-запад. В этих поездках я наслаждался видом многочисленных ферм, с их ярко-красными амбарами и сверкающе-белыми силосными башнями, такими аккуратными и четко вычерченными на фоне чистого висконсинского неба. Особенно впечатлял меня размер ферм, их широко раскинувшиеся пространства, заворачивающиеся за край Земли. Я подумал, что и нам неплохо было бы иметь столько места. Я воображал себе, как буду скакать на лошадях и ловить рыбу в нашем озере, окруженном мирно пасущимися пятнистыми черно-белыми коровами и работниками, которым мы будем платить, не скупясь.

Затем я подумал о нашей машине, о старом «Бьюике», выкованном, как мне представлялось, еще рабами Древнего Египта. Он был таким старым, что даже отец, вместилище стольких дат и сведений о правлении разных президентов, не знал точной даты его рождения и говорил, что произошло это где-то между эпохами правления Форда и Картера. В моем списке его заменил сверкающий блеском спортивный красный «Джип», такой, как те, что стояли на подъездных дорожках стольких домов по соседству. Я представлял себе, как папа, я и Ковырялка, сидя в нем на кожаных сиденьях, носимся по улицам Уилтона, а он четко выполняет наши команды, и мы совершенно не заботимся о правилах дорожного движения.

Наконец, я внес в список новый дом. Наш старый двухэтажный, в колониальном стиле, явно нуждался в замене. Вода из душевых комнат наверху протекала сквозь кухонный потолок, а весной затапливало цокольный этаж, поэтому мы вынуждены были сворачивать и убирать ковры и другие ценные вещи, и размещать их на столах и диванах. Мебель у нас была респектабельной, но несколько поблекшей и пахла так, что напоминала мне о публичной библиотеке. На диване в гостиной были две дырки от проколов — Ковырялка посидел на нем с карандашом в кармане, а маленький круглый стол качался, и когда мы ели, наклонялся то туда, то сюда.

В нашем новом доме ничто не будет качаться. Он будет крепким и светлым, с большими окнами, через которые свет достигнет самого дальнего уголка. Моя спальня будет большой, со стеклянной крышей. Днем я буду чувствовать солнечное тепло, а по ночам — наблюдать за звездами через мощный телескоп, который с еле слышным гудением будет автоматически опускаться вниз из потайного отделения в потолке. Кровать у меня будет водяной. И хотя я никогда не лежал на такой кровати, а если честно, то никогда ее и не видел, все же в возможности спать на воде было столько экзотики, что эта идея меня захватила. Я также решил, что в комнате должен быть маленький холодильник, в котором будет храниться кока-кола и «севен-ап», и небольшой робот, чтобы подавать их мне, пока я буду, мягко покачиваясь на волнах своей кровати, исследовать неоткрытые и пока не имеющие названий галактики.

Я все добавлял и добавлял новые позиции, когда услышал приближавшиеся шаги.

— Тедди! — Это был папа, возникший в дверном проеме, как далекое созвездие. — Тедди, пожалуйста, найди брата. Мне не удалось нанять на сегодня приходящую няню, поэтому придется взять вас с собой. Нам надо кое-что сделать, — сказал он и исчез.

Несколько часов спустя на пресс-конференции, где нам вручили огромных размеров чек на сто девяносто миллионов долларов, женщина-репортер спросила папу, женат ли он.

— Да, некоторым образом. Я хочу сказать, что был женат, но жены уже нет с нами. Она умерла.

Репортеры в маленьком и жарком зальчике гостиницы в центре Чикаго отвели глаза и стали неловко переглядываться. Какой-то мужчина закатил глаза и покачал головой. Стоя на маленькой сцене за спиной отца, я видел, как он стал переминаться с ноги на ногу.

— Видите ли, я выбирал цифры. Я взял числа, связанные с ней, — продолжил он. — Я выбирал числа, которые всегда выбирала она. Вообще-то, это дата рождения моего старшего сына. Наверное, для нее это был очень счастливый день. — Казалось, отец говорит это скорее для себя, чем для репортеров. — В течение девяти лет она каждую неделю ставила на эти числа и… — Он остановился, как будто только теперь понял, что говорит вслух, и снова прокашлялся. Никто не произнес ни слова. Некоторые репортеры покашливали, но большинство что-то быстро писали в своих блокнотах. Внезапно вспыхнул свет от телевизионной камеры, и я крепко сжал руку Томми.

— Когда умерла ваша жена? — спросил репортер.

— Год назад. Сегодня исполняется год со дня ее смерти. Да, именно сегодня.

— Сейчас она на небе, — вставил Томми. — Она там, на небе, и теперь мы сможем заплатить, и она вернется к нам.

Все ошеломленно затихли и на мгновение перестали дышать. Мы стояли, и я почувствовал, как поднялась волна сочувствия к нам. Наша жизнь вдруг стала представлением для публики, этаким скорбным похоронным действом.

Папа среагировал не сразу. Он постоял, сгорбленный, с опущенными к пюпитру плечами, и на его лице не было никакого выражения, ни естественного, и наигранного. Затем он наконец отошел назад, взял Томми за другую руку и что-то пробормотал. Свет от камеры стал еще ярче. Какая-то женщина с карандашом и блокнотом промокнула глаза бумажным носовым платком.

Кто-то из репортеров спросил, как умерла моя мама. В этот момент микрофон взял представитель лотерейной комиссии, который что-то сказал о невмешательстве в частную жизнь и напомнил о том, что в зале присутствуют дети. Все посмотрели на меня и на Томми, потом на какое-то время замолчали.

— Что вы чувствуете теперь, когда отпала необходимость работать? — наконец спросила какая-то женщина.

Папа, потрясенный замечанием Томми, в смущении попросил ее повторить вопрос.

— Вы думаете о том, чтобы уйти с работы?

Папа покачал головой.

— Нет. Видите ли, я собираюсь продолжать работать.

— Вы же выиграли сто девяносто миллионов долларов, — закричал кто-то из толпы. — Тогда верните их обратно. — Все засмеялись.

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Преподаю, я профессор истории.

— Почему вы ждали три недели, прежде чем обратиться за выигрышем? — спросила другая репортерша. Это была низкая, коренастая женщина с черными волосами, свешивавшимися ей на глаза. Говоря, она тыкала в нас пальцем, как будто злилась.

— Честно говоря, не знаю, — ответил папа.

— Три недели — большой срок, когда речь идет о ста девяноста миллионах долларов. О чем вы думали? Что делали?

Папа вновь подошел к пюпитру и ухватился за его края. Прошло какое-то время, прежде чем я понял его ответ на вопрос:

— Это очень сложно объяснить, — произнес он медленно. — Я был занят. Утрясал кое-какие вопросы.

— Но не все же три недели, — снова начала репортерша-коротышка. Она уже собиралась задать еще один вопрос, но в этот момент кто-то крикнул: — По магазинам ходили, наверное? — и все засмеялись.

— Да, — сказал папа, — я был очень занят.

Мы ушли со сцены и начали нашу, как я решил, богатую жизнь.

По дороге домой папа встал на обочине скоростного шоссе, громко задышал и прижал руку к груди. Еще до моего рождения у него был сердечный приступ, и он тогда принимал лекарство, которое мама называла «противосердечными таблетками». По моему глубокому убеждению, из-за этой нестабильности его здоровья мы с Томми ежеминутно могли перейти ту тонкую грань, что отделяет обычных детей от детей-сирот. Эта пугающая возможность была так реальна, что незадолго до этого я поискал в местных «Желтых страницах» адреса сиротских приютов, чтобы подготовить себя к неизбежному. Не найдя ни одного, одновременно и разочаровался, и испытал облегчение.

После нескольких глубоких вдохов папа вновь завел машину, и в молчании мы поехали к кладбищу.

— Я забыл цветы, — сказал он, когда мы подъехали к площадке для парковки. — Оставил их на кухне.

Был теплый сентябрьский день, лето постепенно уступало место осени, на верхушках деревьев появились первые намеки на изменение цвета. По мере того, как мы приближались к могиле мамы, я все больше жалел, что не захватил с собой альбом для рисования и цветные карандаши. Мне бы потребовалось только два карандаша: оранжевый и красный.

Подойдя к памятнику, остановились. Как ни удивительно, мы редко приходили сюда всей семьей. Подозреваю, папа считал, что нам это слишком тяжело. Но он сам часто сюда приходил и часами просиживал здесь во второй половине дня, пока за нами присматривала наша соседка, миссис Роудбуш. Ковырялка, устав стоять, лег на землю лицом к небу, — устроился он очень удобно. Я хотел было лечь рядом, чтобы смотреть на деревья, но не сделал этого. Я стоял с отцом и неотрывно смотрел на то, что хранило в себе память о маме.

— Ваша мама была рождена для богатства. Так, во всяком случае, она мне говорила. «Я рождена, чтобы быть богатой». А теперь… — папа был не в состоянии закончить фразу. Я думал, он заплачет, но он вздохнул и наклонился, чтобы выдернуть сорняк, выросший рядом с надгробной плитой. Он так и стоял, согнувшись, рукой смахивая с нее грязь и нежно поглаживая, как будто это были мамины волосы.

— Ваша мама всегда покупала лотерейные билеты, а я никогда. Мне пятьдесят пять лет, за всю жизнь я купил всего один, а она сотни. Мы всегда ссорились из-за этого. Мы по-разному смотрели на некоторые вещи. — Он отошел на шаг и сказал: — Теперь нам нужно идти.

Когда мы вернулись в Уилтон, на переднем крыльце нас ждала тетя Бесс. Я любил свою двоюродную бабушку, хотя и подозревал, что ее присутствие раздражает отца. Это была искренняя, открытая женщина, любительница накидок и кошек. У нее были черные волосы, которые она носила в высокой прическе, возвышавшейся над ее головой несколько под углом, наподобие пизанской башни, и такие же темные глаза, которые могли смотреть одновременно и сердито, и нежно. Несмотря на возраст, в котором многие женщины усыхают и съеживаются, она оставалась все такой же крупной и даже продолжала постепенно увеличиваться в размерах. Несмотря на то, что родилась в Чикаго, она бойко говорила по-гречески, и жила в Милуоки, где раньше владела пекарней, пока та после взрыва не сгорела до основания. Когда я был меньше, то думал, что она ведьма. Она верила в экстрасенсорику и всегда общалась с умершими родственниками и разными знаменитостями, используя карты таро. Однажды она заявила, что разговаривала с президентом Джоном Фитцджеральдом Кеннеди, хотя так и не рассказала о том, что он ей говорил. «Все это вызывает тревогу, — сказала она тогда, — а я не хочу, чтобы у вас были неприятности».

Сейчас, приближаясь уже к восьмидесяти, она растеряла часть своей таинственности, но сохранила любовь к эффектам. Увидев нас, она медленно пала на колени и одновременно стала рыдать и что-то говорить по-гречески. Закончив, подняла затуманенный взор на папу, который, прочистив горло, произнес:

— Как я понимаю, ты уже все знаешь.

Без каких-либо объяснений она в тот же день переехала к нам, поселившись в комнате Ковырялки. Ничего не сказав, папа принял это, как принимал многое другое.

На следующий день была суббота, и тетя Бесс готовила на завтрак яичницу с беконом. Медленно, прилагая большие усилия, ходила она вокруг нашего стола, наливая сок и кофе, вновь и вновь намазывая масло на тосты. А в углу кухни жарилась яичница, и шипел бекон, посылая к потрескавшемуся потолку клубы солено-копченого пара.

Я ел яичницу молча, устрашенный присутствием в доме тети Бесс в такой ранний час. Наша кухня, маленькая и до предела забитая разными корзиночками и вазочками, которые собирала мама, казалось, вся была заполнена габаритной фигурой тети Бесс и ее громким голосом. Ставрос, самый старый и любимый из тетиных котов, недвижно лежал на полу у холодильника. Хотя у тети Бесс было четыре кошки, с собой она привезла только Ставроса, потому что он был уже почти слепым и почти глухим, и, по ее словам, она хотела быть с ним в момент конца.

— На этой фотографии ты вышел просто ужасно, — сказала тетя Бесс папе, передавая ему газету. Папа пил кофе, как всегда очень деликатно, смакуя вкус, что всегда так бесило маму. Держа чашку обеими руками, он закрыл глаза и сделал два маленьких глоточка, потом бережно поставил чашку точно в центр блюдца.

— Ты о чем? — спросил папа.

— Об этой фотографии, — ответила тетя Бесс, показывая на фотографию, где мы, папа, я и Ковырялка, стояли на сцене в отеле «Мариотт» с огромных размеров чеком в руках. — Ты здесь как Хрисос на кресте. Совсем не похож на человека, выигравшего миллиард долларов.

— Ну, все же не так много, тетя Бесс, — сказал папа, беря газету.

— Мог бы хоть притвориться счастливым.

— Просто плохая фотография, — ответил папа.

— По телевизору ты тоже выглядел просто отвратительно! Каким-то жалким. Немного не в себе, недовольным. Знаешь, что они сказали про тебя сегодня утром по радио?

Папа промолчал.

— Они сказали: почему это он не радуется, недоволен, что мало выиграл? И еще они сказали, что тебе надо купить накладку из волос. Честно говоря, Тео, по телевизору ты выглядел сильно лысым. Ну, может быть, не совсем лысым, но сильно полысевшим.

Папа медленно листал газету.

— Знаешь, волосы не входят в мой список предметов первой необходимости, — спокойно ответил он.

— А что туда входит?

Папа только покачал головой и ничего не ответил. После пресс-конференции он говорил мало, скрывшись от нас в каком-то своем далеком. Он напоминал мне воздушный змей, летящий все выше и выше и становящийся все меньше и меньше, с землей и с нами его связывала очень тонкая ниточка.

— Вчера вечером тебе звонил брат, — сказала тетя Бесс, идя к посудомоечной машине со стопкой жирных тарелок.

— Фрэнк? — спросил папа, отрываясь от газеты. В голосе прозвучали необычные для него нотки раздражения.

— У тебя есть другие братья? — ответила тетя вопросом на вопрос.

— Почему ты мне вчера об этом не сказала?

— Потому, что сегодня с утра звонила уйма людей, — ответила она. Она загрузила тарелки в машину. — Я чуть не свихнулась. Все это полное сумасшествие. Люди все утро ездят по улице взад-вперед, жмут на сирены и показывают на наш дом. Не понимаю, как тебе удалось не проснуться. Я уже с трудом соображаю, даже позвонила в полицию и пожаловалась им.

Папа был поражен:

— В полицию?

— Да, в полицию. Они сказали, что будут приглядывать за нашим домом. Что касается меня, то я рада, что Фрэнк возвращается. Может быть, ему удастся отделаться от этих машин.

— Боже милостивый! Так Фрэнк едет сюда? В этот дом?

— Он летит из Лос-Анджелеса.

Я заметил почти беззвучный вздох, который издал папа, возвращаясь к газете.

— Фрэнк тебе поможет, — сказала тетя Бесс. — Он же адвокат. Телефон звонит не переставая. Тебе сейчас нужен хороший советчик. К тому же, семья у нас такая маленькая. По-настоящему, Фрэнк — это все, что у нас есть. — Повернувшись ко мне, продолжила: — Твой папа и дядя Фрэнк были неразлучны, пока росли. Они были самыми развитыми мальчиками в округе. Все понимали, что они станут богатыми и знаменитыми. А теперь… — она возвела глаза к небесам, закрыла их и принялась что-то бормотать по-гречески.

Папа посмотрел на нее, потом нервно взглянул поверх моей головы и тихо сказал:

— Ты испугаешь мальчиков.

— Я лишь возношу благодарение за то, что Бог благословил меня двумя гениальными племянниками. О, твои родители очень бы вами гордились. Вы гении.

— Тетя Бесс, ради Бога! Уверяю тебя, я не гений. Я лишь правильно выбрал место, где остановиться, чтобы попить кофе. А Фрэнк… — тут папа остановился и аккуратно отхлебнул глоточек кофе.

— Его последний фильм не имел особого успеха, — заметила тетя Бесс.

— По-моему, ни один из его фильмов не имел особого успеха, — сказал папа. Но быстро добавил: — По крайней мере, если верить самому Фрэнку.

— Этот был о вампирах, — продолжала она. — О защитниках вампиров. — Она обернулась и посмотрела на меня. — Поразительно, правда? Какая творческая выдумка! И как это только пришло ему в голову?

Я кивнул и прикончил остатки яичницы.

— Почему он стал делать кино про вампиров? — спросил я.

Раздумывая над вопросом, тетя Бесс взяла мою тарелку и направилась к посудомоечной машине.

— Наверное, потому, что о них интересно смотреть. Они интересные люди, — добавила она. — Я имею в виду вампиров.

Тетя Бесс включила машину и стала медленно вращать ручку регулировки.

— Он снял и другие фильмы. Например, один фильм о тех красивых девушках, которых потом убили. Да, чуть не забыла, — спохватилась она, поворачиваясь к папе. — Звонил хозяин той стоянки для грузовиков, некий… — она надела очки, висевшие у нее на шее, и посмотрела на листок бумаги, на котором были записаны десятки имен и номеров телефонов, — некий Тони Эммости. Он хотел поблагодарить тебя, потому что получит свой процент от выигрыша. Тони не смог быть на пресс-конференции, так как перепутал дни, думал, что она будет сегодня. Он пожелал тебе долгой жизни и здоровья и сказал, что в любое время можешь останавливаться на его стоянке, чтобы выпить кофе. — Она сняла очки. — Вот. Очень мило с его стороны.

Папа молча кивнул, а тетя Бесс вновь надела очки и снова посмотрела на листок бумаги:

— Еще звонил кто-то из журнала «Пипл». Они хотят написать о тебе.

Папа посмотрел поверх нее:

— А что это за журнал, «Пипл»?

На следующее утро, в понедельник, зазвонил телефон. Я встал и пошел на кухню, чтобы взять трубку — сделать то, что папа говорил мне не делать. Он уже хлопотал, чтобы нам сменили номер, так как люди все звонили и звонили нам и просили деньги.

— Кто это? — закричал громкий голос на другом конце провода. Голос звучал на фоне музыки.

— А это кто? — спросил я в ответ. В кухню, осторожно переставляя лапы, забрел кот Ставрос и лег под столом.

— Есть тут один такой, вывихнутый, — заорал голос еще громче, — на радио «Перекати-поле». Ты в прямом эфире. Так кто это?

— Тедди.

— Тедди. Должно быть, один из двух богатеньких пацанят. Скажи-ка нам, Тедди, как это — выиграть сто девяносто миллионов долларов?

— Неплохо, — ответил я и повесил трубку, так как увидел, что в кухню сонной походкой заходит папа. Он посмотрел на меня полузакрытыми глазами и сощурился. Потом прочистил горло и на плохо слушающихся ногах подошел к столу, чтобы сделать себе кофе.

Я стал спокойно делать себе в школу бутерброды с сыром — обязанность, которую взял на себя после смерти мамы и которую вскоре оставил тети Бесс. Я также приготовил сэндвич с арахисовым маслом и желе, чтобы Ковырялка смог перекусить в подготовительном классе, и положил ему в рюкзачок. Краешком глаза я видел, что папа принимает противосердечные таблетки, слышал, как он кашляет, и стал раздумывать над тем, каковы на этот день его шансы выжить.

— Так, — сказал он, прокашлявшись, — полагаю, ты сегодня идешь в школу?

Я кивнул головой и аккуратно завернул в пергаментную бумагу бутерброд с сыром, подвернув концы бумаги вверх, как делала мама. Было слышно, как наверху, тяжело переставляя ноги, идет в туалет тетя Бесс.

— Пожалуйста, Тедди, помни, о чем мы говорили. Пожалуйста, будь благоразумным.

Сначала папа хотел, чтобы мы несколько дней не ходили в школу. Но, поговорив с нами, передумал и отпустил, предупредив, чтобы мы ни с кем не говорили о лотерее.

— Не разговаривайте об этом ни с кем, — опять повторил он, стоя у стола. — Это не касается никого, кроме нас.

— Хорошо, — ответил я и пошел к себе одеваться.

Как только я появился на игровой площадке школы Св. Пия, ко мне подбежал Джонни Сеззаро и принялся выпрашивать десять тысяч бумажками по десять и двадцать долларов.

— Давай, Папас, я же знаю, у тебя есть деньги. Каких-то вшивых десять кусков. Для тебя это же ничто. Твой старик задницу себе десятками подтирает.

— Нет, не подтирает, — сказал я. Образ папы, вытирающегося долларовыми банкнотами, промелькнул перед моими глазами, но тут же его вытеснило потное лицо Джонни Сеззаро, низенького коренастого мальчишки с жирными черными волосами, которого никто не любил. Особенно не любил его мистер Шон Хилл, наш сторож, который, живя в Ирландии, был чуть ли не священником. Однажды я слышал, как мистер Хилл говорил миссис Плэнк, директору школы, что «вместо Джонни Сеззаро Господу лучше было бы сделать еще одну крысу. Крысы живут не так долго и их можно прибить ручкой швабры».

— Давай, Папас, я продам тебе свою шоколадку за десять кусков. Дай мне деньги, и с концом.

— У меня нет денег, — ответил я, пытаясь пройти мимо него к детям, выстраивавшимся у входной двери. Я увидел своего лучшего друга Чарли Гавернса, который шел передо мной, и мне хотелось догнать его и спросить, не сможет ли он заглянуть ко мне, чтобы вместе порисовать после школы.

Джонни Сеззаро забежал вперед и упал на колени. Когда я попытался пройти мимо, он протянул руки и обхватил мои ноги.

— Джонни, прекрати, — сказал я. На нас начинали смотреть другие дети.

— Ладно, дай пять долларов, — сказал он. — Это-то вовсе чушь. Ты же выиграл миллионы. Я буду лопать этот гравий и задохнусь. Вот, смотри, — Джонни подхватил с земли несколько камешков и поднес к своему рту. Он был известен тем, что часто угрожал причинить вред и нанести физическое увечье — себе, не другим. Поэтому его угрозы редко приводили к желаемому результату.

— Клянусь, я сделаю это, Папас. Смотри! Смотри! Только десять долларов. Вот, смотри!

Я с трудом оторвал от себя руки Джонни и подбежал почти к самому началу цепочки, встав рядом с Чарли Гавернсом. Мой друг был вторым по рисунку в нашем классе, и мне очень нравилось рисовать с ним. Людей он рисовал лучше меня, схватывал выражение лиц и их характер. Я уважал в нем этот талант. Хотя все школьные конкурсы по рисованию выигрывал я, рисовал он хорошо, и я это понимал. Рисовало у нас не так уж много детей, особенно среди мальчиков. А вот мы с Чарли рисовали. Я был единственным, с кем Чарли разговаривал, поэтому я был его единственным другом. Но он никогда не разговаривал со мной на занятиях или на переменах. Вместо этого он пересылал мне записки в виде картинок или с иллюстрациями к тексту, приглашая меня к себе или спрашивая, можно ли прийти ему. Учителя школы Св. Пия пытались заставить его говорить перед всем классом, но он всегда отказывался, стоически не отрывая взора от доски за их спинами. Если бы он не получал самые высокие оценки по математике и по чтению вслух, и если бы его брат Джошуа не окончил колледж в восемнадцать лет и не получил бы работу в компьютерной компании, люди бы решили, что он дурачок.

Когда я приблизился, Чарли всунул мне в руку записку. Я открыл ее и увидел отличную имитацию карты удачи из игры «Монополия», которая называется «Ошибка банка», и на которой изображают маленького старичка, выигравшего у банка деньги. Я кивнул головой и улыбнулся. На людях, как правило, я с ним особенно не разговаривал. Я знал, что от этого ему становится не по себе.

— Хочешь прийти сегодня? — шепнул я ему.

Чарли вперил взор в спину Дж. Р. Лоулера, стоявшего в цепочке прямо перед нами, потом покачал головой, медленно и с особой тщательностью.

— А завтра?

На этот раз Чарли кивнул.

Когда мы вошли в класс, мисс Грейс улыбнулась мне и сказала:

— А вот и он! В последнее время мы часто видим вас по телевизору, мистер Папас!

Я взглянул на нее и тоже улыбнулся, потом щеки у меня запылали, и я уставился в пол. В то утро, лежа в постели, я представлял, как будут смотреться ее груди в чашечках с кисточками. Как-то летом Джонни Сеззаро показал мне фото голой женщины с такими кисточками на грудях. Он тогда сказал, что эта женщина раньше была исполнительницей экзотических танцев, а теперь работает приемщицей в конторе его дяди, занимающегося перепродажей автомобилей.

До того, как приступить к уроку истории, мисс Грейс попросила меня рассказать, как чувствует себя человек, выигравший в лотерею. Лицо у нее как-то особенно горело и было таким, как у мамы, когда она засиживалась допоздна или выпивала слишком много виски «Джим Бим».

— Папа попросил меня не говорить на эту тему, — сказал я, стоя рядом с партой. С целью (весьма туманной) улучшения осанки и дикции мисс Грейс заставляла нас вставать, когда мы говорили.

Она удивилась, но ответила:

— Конечно, конечно. Мы все будем уважать его желание не выносить на публику свои частные дела.

Однако, почувствовав ее разочарование и разочарование всего класса, я быстро заметил:

— Может быть, мы купим ферму. Но пока не решили.

— Вот как, — сказала она. Потом добавила: — Надо же.

— Вшивую ферму! — прошептал Джонни Сеззаро. Но прошептал так громко, что мисс Грейс его даже наказала, дав задание по чистописанию. После этого начали обсуждение Полумесяца Дарующего.

На уроке духовного обогащения, когда я писал письмо Эргу, своему другу по христианской переписке, жившему в бедности в глинобитной хижине где-то в глубинах африканского континента, в месте, которое на карте я никогда бы не нашел, мисс Грейс подошла к моей парте и своим нежным голосом спросила, не собирается ли папа сделать благотворительный взнос.

— Я в этом не уверен, — ответил я.

Мисс Грейс была миниатюрной женщиной с мягкими русыми волосами и большими зелеными глазами, глядя в которые я так часто забывал, кто я и где нахожусь. Наслаждаясь тем, что она рядом со мной и что я могу вдыхать ее аромат, напоминавший о запахе дождя на лепестках, и в надежде удержать ее около себя еще на несколько мгновений, я сказал: — Думаю, что мы могли бы послать немного денег Эргу и его родным, чтобы им не приходилось есть так много кореньев.

— Это очень хороший христианский поступок, — сказала она, и ее глаза увлажнились. Нам всегда казалось, что мисс Грейс может расплакаться в любую минуту. Ее стихи о бесплодных деревьях, серых небесах и белках, сбитых автофургонами, часто появлялись в уилтонской газете под псевдонимом Сильвия Хилл. Но мы знали, что это ее стихи. Даже миссис Плэнк, наш директор, знала это. В разговорах в коридоре она всегда называла мисс Грейс «тайным поэтом», хотя было видно, как это смущает мою учительницу, лицо которой становилось, красным, как светофор.

— Эргу все еще бедный? — спросил я, подняв на нее глаза. Когда она мне улыбалась, я думал, больно ли носить кисточки на грудях или это не доставляет неприятных ощущений, как, например, восковые губы.

— Да, — ответила она. — В сезон разлива реки им приходится особенно тяжело.

Поверх ее плеча я посмотрел туда, где, по моим представлениям, находится Африка, и затем спросил:

— Долго длится сезон разлива реки? — Сведения об Эргу я получал от мисс Грейс, потому что он не написал мне ни единого письма, хотя я был его христианским другом по переписке уже почти два года.

— Долго, — сказала она, погладив меня по голове и отходя от парты, — долго.

Поскольку прежде чем наши письма отправлялись в Африку, мисс Грейс просматривала их, я написал Эргу письмо более длинное, чем обычно. Сообщил о том, что мы выиграли деньги, и что я, возможно, вышлю ему немного. Я предложил на эти деньги купить надувной плот, с помощью которого в сезон разлива перебраться в другую, более сухую местность, где цены в ресторанах будут пониже. Потом спросил, как выглядит его школа, напомнил, что молюсь за него и за его родных, и передал письмо мисс Грейс. Позднее в тот же день, во время урока Размышлений, когда нам полагалось размышлять об Иисусе, а мы, как всегда, высунулись в окна и предались размышлениям об автостоянке школы Св. Пия, я наблюдал, как мисс Грейс читает наши письма, и какое у нее при этом глубоко сосредоточенное лицо. Дойдя до моего письма, она улыбнулась и подняла глаза. Тем не менее, спустя несколько мгновений подозвала к себе Джонни Сеззаро и медленно разорвала у него перед лицом его письмо и заставила выбросить все до последнего клочочка в мусорную корзину у своего письменного стола. Джонни всегда просил у друзей по переписке деньги, я сделал вывод — этот раз не был исключением.

Когда занятия окончились, наша престарелая директорша миссис Плэнк и ее заместительница мисс Полк (о которой говорили, что она лесбиянка, потому что носила короткую стрижку и исполняла роль диск-жокея) вывели меня из шеренги детей в коридоре и стали задавать вопросы.

— Ты почувствовал волнение, когда вы выиграли? — спросила мисс Полк. Она жевала резинку и щелкала ею во рту — так делают лесбиянки.

— Скажи папе, что школа Св. Пия не отказалась бы от нового нагревательного котла, — сказала миссис Плэнк, смеясь и поглаживая меня рукой по голове.

Я кивнул и улыбнулся. До этого миссис Плэнк никогда ко мне не прикасалась, и я стал беспокоиться, что мисс Полк тоже вот-вот решит, что и ей надо меня погладить.

— Ты становишься все популярнее и популярнее, Тедди. Ты и твой брат, — заметила мисс Полк. Я улыбнулся ей и в первый раз обратил внимание, что у нее на лице растительность. На верхней губе без всякого стеснения росли, ничем не тревожимые, тоненькие почти бесцветные волосики.

— Папа твой тоже становится все популярнее здесь, в Уилтоне, — добавила миссис Плэнк.

А мисс Полк сказала:

— Нет, Мэри, это просто идиотизм какой-то! — и рассмеялась. После этого они меня отпустили.

У парадного входа мистер Шон Хилл перестал шваркать шваброй по полу и улыбнулся мне, когда я попытался пройти мимо. У него были густые рыжие волосы, густые рыжие усы и угреватое серовато-белое лицо, наводившее на мысль о мартовском снеге. Каждый раз, оказавшись рядом с ним, я чувствовал незримый поток озлобления, исходивший от его улыбающегося лица. По слухам, он когда-то был членом Ирландской республиканской армии, потом священником, а затем переехал в Америку и стал уборщиком и дворником.

— Сам Иисус Христос поменялся бы сейчас с тобой местами, Тедди Папас, — сказал он со своим провинциальным ирландским акцентом, из-за которого его голос скакал из тональности в тональность. — Сам Иисус Христос, черт меня подери! — Затем диковато улыбнулся и принялся опять медленно возить шваброй по полу, вытирая невидимые следы.

По пути домой мне встретилась группа девчонок из шестого класса, которые с другой стороны улицы принялись кричать мне «денежный мешок!». Смущенный и польщенный, я сглотнул большой комок в горле и постарался не смотреть на них. Я был в том возрасте, когда девчонки начинают уже кое-что значить. Они медленно, но неуклонно перемещались на все более высокие строчки в списке моих приоритетов. До этих событий на социальной шкале школы Св. Пия я по рангу стоял не слишком высоко. Может быть, был на ступеньку выше Чарли, но на многие километры ниже Бенджамина Уилкотта и других членов школьной футбольной команды, этих нахалов с острыми локтями и твердыми коленками. Высокий и худой, рыжеволосый и веснушчатый, с абсолютным отсутствием данных для занятий спортом и недавно потерявший мать, я иногда вызывал у девочек из нашей школы, носивших юбочки в складку, жалость, но ничего более. Когда девчонки опять прокричали «денежный мешок», я ссутулился, спрятав лицо, и зашагал быстрее.

Дойдя до нашего квартала, я увидел миссис Роудбуш, соседку из стоящего рядом дома. Она сидела на лужайке и обмахивалась большим розовым веером, который мистер Роудбуш привез ей с Востока перед тем, как умереть от обширного инфаркта во время чистки водосточного желоба. Он свалился с крыши и упал на куст вечнозеленого растения, висящим на котором миссис Роудбуш и обнаружила мужа. Он уже был мертв.

— Итак, теперь ты богат, — сказала миссис Роудбуш. Я опустил глаза вниз. Мне всегда трудно было разговаривать с ней. Она была старой, у нее были прозрачные водянистые глаза и бегающий взгляд, а лицо в морщинах. Жила миссис Роудбуш одна и проводила большую часть дня, наблюдая за нами и, как мне казалось, осуждая нас. Папа говорил, что плохое настроение у нее из-за заболевания десен, благодаря которому ей дали инвалидность. Из своего положения она извлекала выгоду, паркуясь на стоянке у универсама на местах для инвалидов.

— Теперь вы можете претендовать на особое положение, — заключила миссис Роудбуш. Когда она улыбнулась, я заметил — вставной челюсти опять нет. За неделю до этого она ее уже теряла. В тот раз она позвонила папе с просьбой прислать меня помочь ее поискать. Когда я нашел челюсть за телевизором, в качестве награды мне дали баночку кукурузы в сливках. Я принес банку и отдал папе, он какое-то время внимательно разглядывал баночку, затем молча убрал в шкаф, сказав:

— Ну что же…

— Я никогда не брала лотерейные билеты, — сказала миссис Роудбуш. — И не думала, что твой папа их покупает. По нему не скажешь, что он игрок. Я никогда не играю, если только на фондовой бирже, да и то только с акциями коммунальных предприятий. — Потом добавила: — Такая жалость, что мамы нет с вами. Она бы так порадовалась.

— Да, — ответил я, удивляясь, что миссис Роудбуш вообще упомянула о маме. Они никогда особенно друг друга не любили и часто ссорились из-за того, что наш дом неухоженный, что Томми не умеет себя вести, что иногда мама подстригала траву в купальнике.

— У тебя мамин цвет волос, — сказала она. — У твоей мамы были красивые рыжие волосы. Она вообще была очень привлекательная женщина. Все это знали. И ты все больше становишься похож на нее.

— Знаю, — ответил я. Люди часто говорили, что я очень похож на мать, а Ковырялка с его темными волосами — на отца.

— Теперь вы очень богаты, молодой человек, очень богаты. Наверное, ты уже не захочешь приходить ко мне и искать мою челюсть. Богатые люди себя особенно не утруждают. Они плавают в круизах на больших теплоходах, сидят в больших креслах, и негры обмахивают их опахалами.

Ее описание нашего будущего настолько отличалось от тех картин, которые рисовались в моем воображении, что я с трудом смог это представить. Наконец, заметив, что она все еще пристально смотрит на меня, ответил:

— Я помогу вам искать челюсть, если понадобится. — Хотя на самом деле это занятие (равно как и сама челюсть, липкая и покрытая сором с ковра) вызывало у меня отвращение. Я решил, что если она опять позвонит, то помогать ей будет Ковырялка.

— Молодец, стал такой шишкой, а нос не задираешь, — сказала она и притянула меня поближе к себе. Пахло от нее, как от высохших цветов. — Скажи папе, чтобы был поаккуратнее. В саду полно змей и других гадов. Змей и гадов.

— Хорошо, скажу, — пообещал я. Запах засохших цветов был тошнотворно сладким, и я старался не делать глубоких вдохов.

— Быть богатым не так просто, как ты думаешь. Я-то знаю. Мистер Роудбуш деньги греб лопатой. Но с деньгами связано осознание своей ответственности и вины, — продолжала она. — И вины.

Я кивнул головой и подумал, какое же событие или природный катаклизм должны произойти, чтобы миссис Роудбуш перестала говорить и отпустила меня. Однако она была непривычно доброжелательной, что я отнес за счет действия болеутоляющего, которое она иногда принимала, потому что у нее болели удаленные зубы.

— В Уилтоне полно людей с деньгами. Только взгляни, — сказала она и обвела рукой соседние дома. Наш квартал, как и многие в Уилтоне, выглядел очень привлекательно. Старые дома в обрамлении больших деревьев стояли на широкой улице на некотором расстоянии друг от друга. В одном журнале Уилтон недавно оказался в списке самых красивых мест в окрестностях Чикаго. С тех пор, как я родился, здесь сняли три фильма. Мама говорила, что все они о богатых людях, которых ненавидят их собственные дети. Наш дом был маловат и немного обветшал, поэтому в этих фильмах его нет.

— Ни у кого в Уилтоне нет сейчас столько денег, сколько у твоего отца, — произнесла миссис Роудбуш. Она откинулась на спинку кресла и закивала головой: — Ни у кого.

Через дом от нас мистер Татхил готовился включить свою газонокосилку. Его все называли Старым Янки-Скупердяем, потому что он одно время жил в Вермонте. Я смотрел, как он сначала вытянул провод газонокосилки и как потом, пробуждаясь к жизни, зафыркал ее мотор.

— Что отец думает делать с этими деньгами? — спросила миссис Роудбуш. — Вы переедете отсюда?

— Да нет, не думаю, — ответил я. Потом прибавил: — Может быть, мы переедем в Париж.

— В Париж? — переспросила она. — Боже, это еще зачем?

Я пожал плечами и опять уставился в землю. Несмотря на свой страх перед миссис Роудбуш, я временами чувствовал неодолимую потребность смутить и ошарашить ее.

— Ну что же, Париж, это уже кое-что, — заметила она.

— Я знаю, что он во Франции.

— Прежде чем уехать, надо привести в порядок дом. Это же бельмо на глазу у всей округи. Папе надо поработать над ландшафтом, посеять новую траву и посадить кусты. Янки-Скупердяй вечно жалуется на вашу лужайку, и совершенно прав. Почему я должна весь день смотреть на эти джунгли? Если займетесь домом, то не забудьте перекрыть крышу. Она провисла. Машину новую надо купить. Та, в которой ездит ваш отец, не моложе меня.

Я поднял глаза на нашу крышу и заметил, что она едва заметно прогнулась в середине. Потом посмотрел на нашу заросшую лужайку, на высокую траву и колышущиеся на ветру сорняки. На старый «Бьюик» на подъездной аллее и смотреть было незачем, я и так знал о его доисторическом происхождении.

Миссис Роудбуш все обмахивалась веером и смотрела на меня. У нее над головой зависла пчела, но она как будто не замечала ее или не имела ничего против этого. Если не считать приглушенного тарахтения газонокосилки мистера Татхила, вокруг стояла полная тишина. Я почувствовал, как солнце припекает мне затылок, и передвинулся на несколько футов в ажурную тень дерева.

Соседка вздохнула и взглянула на улицу поверх моего плеча.

— Ты еще слишком молод, чтобы осознавать, что творится вокруг тебя. — Она перестала обмахиваться и сделала волнообразное движение рукой: — Могу себе представить!

Я снова кивнул головой и сказал:

— Спасибо. — Затем, призвав все свое мужество, добавил: — Мне надо идти делать домашнее задание, — и отошел от нее.

Когда я вошел в дом, зазвонил телефон. Думая, что папа в кабинете, я взял трубку в кухне.

— Позвольте сначала сказать, что я никогда бы не стал этого делать, если бы не находился в отчаянном положении, — произнес мужской голос. Говорил он очень быстро. — Я не стал бы звонить, если бы не исчерпал все другие возможности. Вы моя последняя надежда. Врачи боятся, что я могу умереть, если не получу трансплантат. Все, о чем прошу, — это возможность выжить. Понимаю — вы меня не знаете, я лишь голос в телефонной трубке. Но из всего, на что вы можете потратить деньги, что может быть более важным, чем новые органы для меня?

— Новая топка для школы Св. Пия, — ответил я и, повесив трубку, подошел к холодильнику, чтобы налить стакан молока. Прихлебывая его, думал о том, что принес в нашу жизнь выигрыш. Я полагал, что мы сможем позволить себе кое-какие вещи, но я не был готов к тому интересу, который он пробудит в окружающих. Людей, например миссис Роудбуш, миссис Плэнк и мисс Полк, девчонок, даже милую мисс Грейс, — всех, казалось, тянуло ко мне, как бабочек на свет. Мне вдруг показалось, что мы с папой и братом, очень маленькие, стоим в каком-то огромном зале. Потом подумал о большой, полной покоя ферме в Висконсине и о своем роботе-подавальщике и сразу успокоился.

— Закрой, пожалуйста, холодильник, — сказал папа, аккуратно ставя чашку из-под кофе в кухонную раковину.

— Папа, а мы теперь богатые?

Глаза у папы округлились, потом сузились. Он кашлянул и сказал:

— Да, думаю, богатые. По понятиям большинства людей.

— Что мы будем делать с деньгами?

— Трудно сказать. Наверное, они будут лежать у нас на случай, если понадобятся.

— А когда они понадобятся? — Обычно я не задавал папе столько прямых вопросов, потому что они сбивали его с толку, но сегодня мне хотелось поговорить о лотерее.

— Честно говоря, не знаю. Пока не знаю. Думаю, что часть вообще не потребуется. А остальным… остальным мы найдем какое-нибудь применение. — Потом спросил: — А о них, о деньгах, много говорят?

— Да.

Он потер подбородок.

— Ну что же, этого следовало ожидать. Перспектива получения денег волнует людей. Им становится интересно, они начинают думать, что бы сделали с деньгами, если бы выиграли. Люди ведь мечтают быть богатыми.

— А ты мечтал стать богатым?

Этот вопрос удивил его. Глаза еще больше сузились, стали совсем щелочками, и я понял, что он раздумывает. Папа был из тех людей, которые при разговоре тщательно подбирают слова, считая, что в зависимости от обстоятельств, одни и те же слова могут привести к разным последствиям.

— Да нет, пожалуй, нет. Нет. — Затем добавил: — Лотерейный билет я купил потому, что в тот момент думал о твоей маме. — Он взглянул на меня вновь приобретшими прежний размер глазами и попытался улыбнуться, но вышло это как-то неуклюже. — Как бы то ни было, — продолжил он, прочищая горло, — все скоро уляжется. Вот увидишь.

— А если не уляжется?

— То есть? Если все не утрясется? Ну, — он сделал шаг назад, едва не споткнувшись. Тут я понял, что задал слишком много вопросов, и разволновал его, — ну, — повторил он, — все уляжется, Тедди. Все… все когда-то заканчивается. Со временем все само собой успокоится.

Мне хотелось задать папе еще несколько вопросов, поговорить с ним, обнять, как обнимал маму, но прежде чем я смог что-то сказать, он отвернулся и медленно пошел вверх по лестнице.

Глава 3

На следующий день приехал дядя Фрэнк. Он вошел в нашу жизнь, чихнув и улыбнувшись.

Стоя в коридоре парадного входа и держа в руке черный портфель, он чихнул и сказал: — Это не самолеты, а тарелочки Петри. В них и хирургическая маска не поможет. Все дышат одним и тем же воздухом. Все это просто носится в воздухе. Еще чуть-чуть, и микробов можно будет увидеть невооруженным глазом. Увидев меня, стоящего на нижней ступеньке лестницы, он улыбнулся. — Так, вот и ты. Ты, должно быть, маленький Томми?

— Тедди, — поправил я.

— Тедди, — повторил он. Подошел и протянул мне руку: — Пожми ее, маленький миллионер. Вернее, маленький мультимиллионер. Я твой дядя Фрэнк. — Потом быстро и серьезно добавил: — Брат твоего отца. Единственный брат. — Отступил на шаг и стал меня рассматривать, затем покачал головой. — Спорим, ты даже не знал, что у тебя есть дядя? — Подмигнул и ткнул в меня пальцем: — Есть, можешь не сомневаться.

Поскольку было уже поздно, а мне никто не разрешал не ложиться спать, долго разговаривать с ним я не мог. Поэтому пока внизу папа с дядей Фрэнком общались за поздним обедом, я медленно чистил зубы и умывался. Потом лег в постель и пролежал почти час, ожидая, когда тетя Бесс поднимется к себе. Когда она наконец удалилась в свою комнату, я прокрался в коридор и уселся на шестой ступеньке — позиция, позволявшая мне наблюдать, не будучи замеченным. Папе бы не понравилось, если бы он увидел, что в этот поздний час я не сплю. Однако дядя Фрэнк легко мог меня увидеть, поверни он голову, но он, по-видимому, не догадывался о моем присутствии.

— Меня это просто убивает, — говорил дядя Фрэнк. Он держал газету, которую тетя Бесс принесла из супермаркета. На ее первой странице была фотография папы, меня и Ковырялки и заголовок: «Покойная жена говорит из могилы: поставь на мои числа». — Надо было, чтобы они, по крайней мере, заплатили тебе за эту фотографию.

Папа ничего не ответил. Дядя Фрэнк отложил газету.

— Вот так все и будет, Тео. Привыкай. За тобой будут охотиться все задницы, все эти Джимы Чмо, Томы, Дики, Мэри. Присосутся, как пиявки.

Я услышал, как папа вздохнул, а потом сказал:

— Мои слова на пресс-конференции… Теперь я о них жалею. Вот… как они их представили. Да. Это так угнетает.

— Надо думать о том, кому ты рассказываешь о своей жизни, — заметил дядя Фрэнк.

— О своей жизни? — переспросил папа. — Не так-то уж много я им рассказал. — Я услышал, как он прочищает горло, что делал, когда ему не хотелось о чем-то поговорить. — Ладно, как продвигаются твои дела с кино?

— Даже не спрашивай. С последним фильмом я вылетел в трубу. В полную трубу. У людей нет уважения к жанру. Да и кинотеатров сейчас не так уж много.

Меня очень взволновало вторжение дяди Фрэнка в нашу жизнь. Он был немного ниже и чуть моложе отца, у него были густые волнистые черные волосы, острый нос и крупная нижняя челюсть, которую он выдвигал в направлении человека, с которым хотел поговорить. Но наиболее отличительной его чертой был голос: громкий, грудной и сильный. Это было непривычно, но внушало уверенность. О его работе в Голливуде у нас почти не говорили, хотя однажды он прислал афишу фильма, который снял, «Волчицы с картинки». Папа огорчился, увидев ее, и приказал немедленно снять со стенки в моей спальне. О дяде Фрэнке он никогда со мной не говорил.

— Что ты собираешься делать с деньгами? — спросил дядя Фрэнк.

— Честно говоря, пока не знаю, — ответил папа. — Не было времени как следует над этим подумать. Это все кажется мне таким… не подходящим для меня.

— Где они теперь?

— Что?

— Где сейчас деньги?

— Ах, вот что. В банке. В Уилтонском банке. На сберегательном вкладе.

Дядя Фрэнк покачал головой.

— В Уилтонском банке? То есть, они просто лежат там? Господи, Тео! Надо же быть хоть немного умнее. Тебе надо «выбросить» их на рынок. Вложить во что-нибудь.

— Вложить? Зачем?

— Ради будущего.

— По-моему, у нас уже достаточно денег на будущее, Фрэнк.

Дядя Фрэнк вновь покачал головой.

— Ладно, поговорим об этом потом. Но надо рассмотреть некоторые особые варианты.

— Особые варианты? — переспросил папа. — Можно узнать, какие?

— Да мало ли какие. Земельная собственность. Дома внаем. Ну, и другие вещи, о которых мы потом поговорим. У меня есть кое-какие мысли. Скот, например.

— Прости, что ты сказал? Скот?

— Ну да. Коровы, быки. Несколько стад.

Тут зазвонил телефон. Хотя папа уже поменял номер, он все равно звонил не переставая, перегружая наш автоответчик печальными, отчаявшимися, а иногда и сердитыми голосами, что-то желающими, что-то выпрашивающими.

— Дай-ка я отвечу, — сказал дядя Фрэнк. Он исчез из моего поля зрения, потому что пошел на кухню. Потом я услышал, как он говорит: — Да, правильно. Это его дворецкий.

— Фрэнк, пожалуйста, повежливее, — шепнул папа. — Это может быть кто-то из соседей.

— Послушайте, — сказал дядя, обращаясь к звонившему и говоря своим низким, грудным голосом: — Мне не интересно, сколько ветеранов ослепло во Вьетнаме. Я сам прослужил там два срока и не ослеп. — И он бросил трубку.

— Фрэнк! — произнес папа в полном смятении. — Нельзя же так грубо! И во Вьетнаме ты не был.

— Как и тот парень, что сейчас звонил, — парировал дядя Фрэнк, возвращаясь на свое место. — Тео, не забывай, есть люди, для которых выманивание денег — работа. Все эти виртуозы-обманщики, воры и другие проходимцы. Каждый, кто будет звонить, окажется слепым, глухим, умирающим, парализованным или импотентом. — Тут он остановился. — Теперь ты никому не должен доверять. Никому.

— Все же, Фрэнк, хочу еще раз попросить тебя быть повежливее, — ответил папа.

Дядя Фрэнк покачал головой и тихо рассмеялся:

— Тео, ты слишком богат, чтобы быть вежливым.

— Фрэнк, я ценю то, что ты прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы помочь мне… — папа сделал паузу, — в трудную минуту. Но пока ты в моем доме, я прошу тебя выполнять мои пожелания.

Дядя Фрэнк закинул ногу на ногу и какое-то время смотрел на свой ботинок.

— Хорошо, хорошо, замечание принимается. — Он поднял бокал с вином и принялся медленно его потягивать. — Итак, когда вы переезжаете?

— Переезжаем? — в голосе отца послышалось удивление. — Мы никуда не переезжаем.

— Но не собираетесь же вы оставаться здесь? Я имею в виду, в этом доме.

— Это прекрасный дом.

Дядя Фрэнк взмахнул рукой:

— Вот, я как раз об этом. «Это прекрасный дом». Вы теперь можете позволить себе дом, прекрасней самого прекрасного. Огромный. С бассейном. С десятком бассейнов. С бассейном в каждой комнате. Все, что душа пожелает. Джакузи, парную, гостевые туалеты. В этом «прекрасном» доме всего три спальни. У вас нет даже комнаты для гостей.

— Я не предполагаю принимать много гостей.

— А я кто такой? Мне что, в подвале постелят?

Папа не ответил. Я слышал, как он встал и принялся убирать со стола десертные тарелки. Он не любил «прямые» разговоры. Вопросы вызывали у него чувство неловкости, выбивали из колеи. Когда ему задавали конкретный вопрос, он даже слегка спотыкался, как если бы поскользнулся на гладкой поверхности. Однако дядя Фрэнк, по-видимому, ничего этого не знал. Он все говорил и говорил, а папа все спотыкался и спотыкался.

— Сложность в том, Тео, — заметил он, — что ты слишком мягок. Слишком мягок для богатства. Если хочешь выжить, нужно развить в себе жесткость. Установить границы. Показать, какое ты занимаешь положение.

— Я тебя не понимаю. У меня нет причин для злости. Я выиграл огромные деньги. На кого конкретно мне злиться?

— На людей. Пришел твой час поквитаться.

— Да с кем?

— Со всеми и с каждым. За все.

— Прости, Фрэнк, я не понимаю.

Похоже, это рассердило дядю Фрэнка. Он сбросил ногу с ноги и ткнул пальцем в сторону отца:

— Люди смеялись над нами, когда мы были детьми. Смотрели на нас свысока. Я никогда этого не забуду. Никогда.

В папином голосе послышалось замешательство:

— На нас смотрели свысока? Как так? Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал. Носы задирали. Ты никогда ничего не замечал. Прятался за своими книжками. Ты забыл, что нам приходилось стирать чужое белье?

Папа помедлил, а потом сказал:

— У нас была сеть сухих химчисток, ты это имеешь в виду?

— У тебя нет никакого чувства собственного достоинства. Мы же начинали с нуля. У других детей папочки все были доктора и адвокаты. Зубные протезисты. Ты никогда не замечал в маминых глазах, что она оскорблена и унижена тем, что ее опять не пригласили на званые вечера. Ее не подпускали ближе, чем к нашим машинам, когда после этих вечеров ей приходилось чистить их чертову одежду.

— По-моему, ты слишком драматизируешь.

— Разве? — спросил дядя Фрэнк. Затем осушил бокал и сердито продолжил: — К нам относились, как к беднякам-издольщикам. Мы для них были греческими фермерами-издольщиками. Помнишь Дэбби Кэбот Свенсон? Ее саму и ее идиотскую программу по адаптации вновь прибывших в страну, эту «Пчелиную семью»? А ее сестру помнишь? Обе были похожи на Джули Эндрюс.

— Нет, хотя помню. Да, помню. Они жили через квартал от нас. У них был большой дом с… с…

— С бельведером. Дом был огромный, как плантация. Надеюсь, у них не было рабов. Помнишь, как она вела себя с нами? Помнишь, что эта сука сказала тебе, когда ты пригласил ее погулять?

Наступило долгое молчание.

— Нет. Нет, не помню, — наконец ответил он. — Это было так давно. Я вообще стараюсь не вспоминать такие вещи.

— А я помню. Она сказала: «Я не гуляю с такими, как вы».

— Я даже не помню, что приглашал ее на свидание. И что говорил с ней, тоже не помню. По-моему, ты что-то путаешь, Фрэнк. Ведь это, кажется, ты пригласил ее тогда. Да, по-моему, ты.

— «С такими, как вы».

Папа опять помолчал. Потом сказал:

— Фрэнк, боюсь, ты выпил слишком много вина.

— Слишком мало, — ответил дядя Фрэнк. Он потянулся за бутылкой и налил бокал до краев. — Знаешь, старший брат, мы по-разному смотрим на жизнь, иначе говоря, у нас разные, очень разные, точки зрения. Не надо забывать, что я не учился в Гарварде, как ты. Я посещал школу для трудновоспитуемых.

— Фрэнк, пожалуйста, не начинай опять. Ты же учился в Стэнфорде.

— Стэнфорд — не Гарвард, — быстро отреагировал дядя Фрэнк. На званых вечерах он не котируется. Давай посмотрим правде в глаза, старший брат. Для них мы были простолюдинами. Фермерами-издольщиками, собирающими виноград. Теперь наша очередь иметь дома с бельведерами. Наша очередь.

— Хорошо, хорошо. Я, пожалуй, пойду спать, — сказал папа, и я понесся вверх по лестнице.

В ту ночь я опять попытался нарисовать отца. Я уже много раз пытался, но никогда не мог схватить тот отстраненный взгляд, ту дистанцию, которая отделяла его от остального мира.

До аварии папа не играл в нашей жизни особой роли. Хотя он всегда был вежлив, ему, казалось, мешало наше постоянное присутствие, и он с трудом справлялся со своими обязанностями отца семейства, которых, надо сказать, было не так уж много. Часто он в одиночестве съедал обед уже после того, как мы отправлялись в постель. За несколько дней мы могли обменяться с ним всего лишь несколькими словами, да и то только в том случае, когда сталкивались нос к носу. Он не проявлял большого интереса к нашим делам и не выказывал к нам особого расположения. Это видимое равнодушие привело меня к печальному заключению: он не любил нас так, как любила мама.

Он был тайной, во всех отношениях. Безусловно умный, он считался одним из наиболее авторитетных в стране специалистов по Гражданской войне, написал книгу «Справочник по Гражданской войне». Но если исключить его ум, то жил он как в тумане, в дремотном оцепенении, от которого мне так хотелось его пробудить. Мне хотелось, чтобы он был таким же, как другие родители в Уилтоне, которые просто помешались на семейной жизни и, смеясь и болтая, мотались со своими семьями между футбольными матчами и зваными вечерами. Эти простые радости были не для него. Его как будто замуровали где-то далеко-далеко, и он, уже ни на что не надеясь, смирился со своей судьбой, это меня очень беспокоило, а иногда злило.

На него нельзя было особенно рассчитывать. Ведя машину, он часто сбивался с пути, почти каждый день терял бумажник и ключи, разговаривая, часто отключался, погружаясь в свои мысли. Его одежда и полное равнодушие к ней доходили до нелепости. Он редко надевал подходящие носки, а у костюмов и галстуков был потертый и пронафталиненный вид и запах, что шокировало маму, очень следившую за своим внешним видом. Однажды, когда я был в третьем классе, он забрал меня из школы (что случалось очень редко). На нем был очень короткий и узкий белый пиджак, рукава которого были ему чуть ниже локтей. Когда я подошел к нему, то к своему ужасу (и к насмешливому изумлению одноклассников) понял — на нем мамин жакет. Сказав ему об этом, я увидел, что он смутился. «Наверное, надел его по ошибке», — сказал он. Потом спокойно снял жакет и накинул на плечи, только ухудшив этим положение. В ответ на мой умоляющий взгляд ответил: «Сегодня прохладно».

Будучи таким безнадежно неорганизованным, он строго придерживался распорядка дня. Всегда в одно и то же время ел, работал в кабинете и читал «Нью-Йорк Таймс». Насколько я знаю, у него не было никакого хобби, не было близких друзей, он никогда не демонстрировал особых проявлений человеколюбия, ни разу не рассердился по-настоящему.

Тем не менее, он любил маму, это было совершенно очевидно. Я много раз видел, как отец, не отрываясь, смотрел на маму, когда она работала в саду или убиралась в кухне. Как-то он потряс нас всех, подарив ей за обедом дюжину роз, без какой-то особой причины, просто потому, что день был солнечным. Когда он смотрел на нее, взгляд у него становился нежным. Я знал, что этот взгляд означает. Мужчины не могли отвести от нее глаз. Она была очень красива.

Когда мама умерла, папа совсем перестал говорить, проводя дни в полном молчании в кабинете или в спальне. Общался он с нами записками («Дорогой Тед, ты не против, если на обед будут спагетти и салат?»), которые оставлял на кухонном столе. Я никогда не спрашивал, почему он молчит, решив, что это реакция на аварию, и, если я оставлю его в покое, он рано или поздно вновь заговорит или, по крайней мере, станет оставлять записки подлиннее. Именно в это время у него случился ужасный приступ кишечных спазмов («Дорогой Тед, у меня сильные боли в пояснице»), вызванный, по словам врачей, депрессией и стрессом. Когда мы навестили папу в больнице, он наконец заговорил: «Не волнуйся, Тед, я не умираю». «Когда приду домой, все изменится». Он сдержал слово. Придя домой, стал говорить, спрашивал нас о домашних заданиях и о том, что мы делали после школы, отвечал на вопросы о Гражданской войне и даже как-то сыграл с нами в настольную игру (это советовал ему делать консультант по семейным проблемам из больницы). Хотя я чувствовал, что с Томми и со мной ему не по себе и что общение еще требовало от него определенных усилий, все же обстановка в доме постепенно становилась все лучше и лучше, мы стали привыкать друг к другу.

Сейчас, лежа в постели, я пытался нарисовать взгляд, полный приглушенной боли, боли, которую, как я знал, он испытывал ежедневно, но не мог. Сдавшись, я засунул альбом для рисования под кровать. С закрытыми глазами я видел лицо отца во всех деталях.

На следующее утро дядя Фрэнк предложил отвезти меня и Ковырялку в школу. Папа заколебался.

— Обычно они ходят пешком, — сказал он. Любое отступление от сложившегося порядка приводило его в замешательство.

— Я на пару дней взял напрокат «Лексус», — объяснил ему дядя Фрэнк. — Неплохая машина. К тому же, я никогда не завтракаю дома. Никогда. Не могу завтракать дома. Что это за завтрак, если его готовят дома? — Папа неохотно уступил только после того, как подробно написал, как проехать к школе св. Пия. Дядя Фрэнк небрежно засунул бумажку в карман, едва на нее взглянув.

Сидя в сверкающей черной машине, дядя Фрэнк посмотрел на часы.

— Когда начинаются занятия?

— В восемь тридцать, — ответил я, чувствуя, насколько гладкой и прохладной была кожа сидений. И мысленно отметил, что в списке первоочередных покупок надо заменить красный «Джип» на «Лексус».

— Ровно в восемь тридцать или около восьми тридцати? — спросил дядя Фрэнк. — Есть у нас запас времени?

Я не совсем понял, о чем он, поэтому повторил:

— В восемь тридцать утра.

Он кивнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Что, если ваш любимый дядя возьмет вас с собой позавтракать?

— Здорово! — откликнулся Ковырялка.

— Но мы же опоздаем, — сказал я, хотя вовсе не был обуреваем страстным желанием ехать в школу.

— Что значат пять минут? Я всегда опаздываю. Мне нравится, когда все замечают мое появление. В Лос-Анджелесе, например, я всегда опаздываю на полчаса-час. Мне нравится, когда при моем появлении люди чувствуют облегчение и радостное волнение. Это своего рода искусство. Чем вы важнее, тем позднее приходите. Вам, ребята, надо учиться уже сейчас. С этого момента люди станут дожидаться вас, — сказал он, подъезжая к автостоянке у «Блинной Уилла». — Будут говорить: «Мы так вас ждали».

Войдя в ресторан, дядя Фрэнк вдруг стал озабоченным.

— Похоже, капучино у них не подают, — сказал он мрачно, оглядывая темноватый зал с облупившимися стенами. — У них, наверное, и свежевыжатого апельсинового сока нет. В Лос-Анджелесе я пью только свежевыжатый сок. Только. С мякотью. Ничего не имею против мякоти.

На несколько секунд дядя Фрэнк замолчал, и я решил, что он думает о свежем апельсиновом соке с мякотью, который в этот момент попивали в Лос-Анджелесе другие бесшабашные мужчины.

— Как бы то ни было, уверен, у них здесь неплохие блины, — сказал он, когда мы забрались в отсек у окна. Через него было видно, как снаружи медленно двигается уличный транспорт. Дядя Фрэнк взял вилку и нож и посмотрел на них, сощурясь и неодобрительно покачав головой. — Господи боже, да на них всякая зараза. С таким же успехом можно есть наконечниками от клизм. — Он принялся бешено тереть их носовым платком.

Эта блинная была богом забытой забегаловкой, пропахшей кофе и подгоревшими тостами. В нее заходили лишь местные пенсионеры и шоферы-иностранцы, приезжавшие на лимузинах в Уилтон, чтобы отвезти своих хозяев в аэропорт или забрать их оттуда. Похоже, больше, чем на четверть, посетители ее никогда не заполняли. Мама всегда удивлялась, как владельцам удавалось держаться на плаву в нашей округе, где рядом с этим унылым заведением на три квартала тянулись дорогие кафе для гурманов и кондитерские. Намек на шик отсекам придавал какой-то неизвестный эластичный материал обивки, а крышки столов были из «формики» плаксиво-серого цвета. Пол же, наоборот, был липким и скользким, и хождение по нему было делом небезопасным, к тому же шумным.

— В мое время здесь было гораздо приятнее. Черт, может, нам уйти отсюда? — произнес дядя Фрэнк, оглядывая ресторан. Но, прежде чем мы успели подняться и уйти, к нам подошла официантка и спросила, не хотим ли мы кофе.

— Черт с ним, останемся, — сказал он. — Капучино у вас, скорее всего, нет? — Услышав эти слова, официантка в испуге отступила на шаг.

— Что? — спросила она.

— Расслабьтесь. Ты хочешь кофе? — спросил он меня. Раньше мне этот вопрос никогда не задавали.

— Да.

Официантка посмотрела на меня с подозрением, но отошла. Через несколько секунд она подошла с двумя чашками кофе.

— Как ты его пьешь? — спросила она, подняв брови. Официантка была старой, зубы как карандаши, с которых облупился лак. Я решил, что она мне ужасно не нравится.

— Я тоже хочу кофе, — сказал Ковырялка.

— Ему не дают кофе, — сказал я и, повернувшись к официантке, ответил: — Так, как есть, хорошо. Спасибо. — Я взял чашку и отхлебнул глоток.

— Принесите малышу «Кул-Эйд» или чего-нибудь такого же, — сказал дядя Фрэнк. Взглянул на меня: — Дети ведь сейчас пьют «Кул-Эйд»?

Тут в дяде Фрэнке зазвонило. Он быстро вытащил из кармана маленький телефон и стал говорить.

— Фрэнк Папас. Силвэниес? Я тебя почти не слышу. Что? Да, знаю. Только что приехал. Что они говорят? Чушь какая. Пусть у них у всех будут сердечные приступы. Буду Бога молить об этом. Встану на колени и буду молиться, чтобы у них у всех были сердечные приступы.

Я снова отхлебнул черного кофе. Дядя мне нравился. Он был эмоционален и уверен в себе. Для меня это было необычно и вызывало к нему симпатию. Подсознательно мне хотелось, чтобы папа был хоть немного на него похож. Если бы захотел, я бы без труда нарисовал дядю Фрэнка. Он был ясен и четок, все углы и края острые и резкие.

— Джоан Коллинз отказывается играть вампиршу? — продолжал он говорить. — Слишком близко к реальности.

В школе мисс Грейс, наверное, удивляется, что меня все нет. Джонни Сеззаро, скорее всего, пишет еще одно письмо своему христианскому другу по переписке с просьбой о деньгах. Чарли ищет меня, не поворачивая головы и даже не смотря по сторонам. Я сделал еще один глоток кофе, и они все показались мне такими далекими.

Я был счастлив и поэтому стал делать то, что никогда не делал. Я стал говорить с Ковырялкой при людях.

— Что ты пьешь, Томми? — В его стакане было что-то, по виду напоминавшее «Гавайский пунш».

— Не знаю, — ответил он. — Но вкусно.

— И у меня тоже, — сказал я, хотя, говоря по правде, вкус был отвратительный.

Когда подошла официантка, чтобы принять заказ, дядя Фрэнк прикрыл телефон рукой и сказал нам:

— Закажите то, что обычно едите на завтрак. — Потом, вернувшись к разговору, произнес: — Вы ее давно видели? Просто громадина. Вампиры же тощие. Они кровью питаются, а не жирными тортами. — Он быстро взглянул на меня и Ковырялку и добавил: — Нет пока. Все требует времени, — и отключился.

— Ну, — сказал он, когда официантка принесла еду. — Значит, ребята, на завтрак у вас обычно банановый сплит[1]?

— Да, — ответил я. Мы с Томми принялись полными ложками уплетать крем из сплита.

— А я обречен на овес. Из-за холестерина. У нас это наследственное. Вам тоже стоит об этом помнить. — Он повернулся к Томми: — Вот у тебя, Томми, какой уровень холестерина?

Томми застыл, так и не донеся ложку до рта. Он бросил на меня косой взгляд, брови у него высоко поднялись, а рот был полон мороженого.

— У него нет никакого холестерина, — ответил я за него.

После чего все внимание направил на банановый сплит, зачерпывая его как можно больше, а он капал и тек по ложке. Вскоре рука стала липкая почти до запястья.

— Так что, ребята, нравится вам быть богатыми? — спросил дядя Фрэнк, поливая обезжиренным молоком овсянку.

— Да, — ответил я, — нравится. — Ковырялка полил сиропом палец и засунул его в нос.

— Томми, прекрати сейчас же, — сказал я, мягко опуская ему руку. — Не надо так делать.

Дядя Фрэнк взглянул на Томми, потом опять на меня.

— Вы уже попросили папу купить вам что-нибудь? Новые игрушки? Лошадку? Что-нибудь?

— Нет, — ответил я.

— Неужели вам ничего не хочется? Новый баскетбольный мяч? Новый велосипед?

Я подумал о своем списке и о ферме, об Эргу и плоте для него, но ничего не сказал.

Дядя Фрэнк отхлебнул кофе.

— Много людей просило у вас помощи?

— Да не так уж и много, — ответил я.

— Все равно, теперь им придется иметь дело со мной. Стану во главе Благотворительного фонда Папасов. Пока поживу с вами и помогу папе выбраться из всего этого.

— Как?

— Что как?

— Как вы будете ему помогать?

Дядя Фрэнк проглотил ложку овсянки.

— Я же юрист. Смогу помочь с налогами и вложениями капитала, смогу сберечь его деньги.

— Но вы же кино снимаете, — возразил я. Сделал еще один глоток кофе и, не в силах сразу его проглотить, подержал во рту.

— Я юрист, который снимает кино. — Он пожал плечами. — Такое случается.

— Хорошо, если бы папа снимал кино.

— Да ладно, ваш папа очень умный человек, хотя и не особенно разговорчивый. Умнее и быть нельзя. — Потом дядя Фрэнк добавил: — В отдельных областях.

Я сделал еще один глоток кофе и стал думать, что имеет в виду дядя. Вероятнее всего, «в отдельных областях» означает «в том, что касается Гражданской войны».

— Ребята, вы видели хоть один мой фильм?

— Папа не разрешает нам их смотреть. Мы видели по кабельному начало фильма, об акулах-людоедах, тех, которые нападают на людей на пляже.

— «Кровавый океан», — подхватил дядя Фрэнк. — Это были не акулы, а дельфины. В этом весь трюк. Дельфины-злодеи. Они меня вымотали. Они ведь не такие умные, как считают. Далеко не все из них как Флиппер.

— Папа заставил нас выключить телевизор.

— Значит, ни одного моего фильма вы не видели. Вообще ни одного? Их ведь все время крутят по кабельному. Даже «Убийства французской горничной» не видели? В нем не так уж много насилия. Секса, может быть, многовато, но не насилия. И «Микробов» не видели? На него было несколько положительных рецензий. По-моему, это мой лучший фильм.

— Папа не разрешает нам долго смотреть телевизор, — сказал я. — Если только Си-би-эс.

Вначале взгляд дяди Фрэнка выразил недоумение, потом недоверие и, наконец, озабоченность. Он с шумом опустил чашку на стол, пролив немного кофе.

— Что? Не разрешает смотреть телевизор? Детей нельзя лишать телевизора. — Он опять взял чашку. — По крайней мере, в Америке. — Потом спросил: — Что вы смотрите по Си-би-эс?

— Программы о природе, по истории. На прошлой неделе смотрели передачу о строительстве моста Макино.

Дядя Фрэнк молча переваривал мое сообщение.

— Мост Макино, — наконец произнес он. — На телевидении бывают такие передачи?

Я кивнул.

— Странно, что такие хиты они не приберегли для месяцев, когда определяются рейтинги передач. — Он покачал головой. — Мост Макино, надо же!

— Иногда папа смотрит новости, — добавил я.

— Мне нравятся вампиры, — вдруг сказал Томми. Губы у него были красные от «Кул-Эйд».

Это замечание сбило дядю Фрэнка.

— Что? О! Да, и мне тоже, особенно, когда они приносят деньги. Чего в последнее время они не делают. — Он проглотил еще немного кофе. — Знаете, вы первые дети, с которыми я говорю за последние, наверное, тридцать лет. До меня только что дошло, что в Лос-Анджелесе они не показывают своих детей. Наверное, потому что съедают их.

— Вы знали маму? — спросил Ковырялка.

Его вопрос удивил дядю Фрэнка. Когда он отвечал, голос звучал мягче, говорил он медленнее.

— Конечно, знал. Ваша мама была очень красивой женщиной. А знаешь, — он повернулся ко мне, — ты очень на нее похож. Печально, что она умерла, очень печально. — Пока Ковырялка приканчивал свой «Куд-Эйд», он отхлебнул кофе и вытер рот маленькой бумажной салфеткой. Потом дядя Фрэнк нагнулся над столом: — Я хочу спросить вас кое о чем. Только это должно остаться между нами. Ваш папа, как он?

— Он в порядке.

Дядя Фрэнк кивнул и поскреб подбородок.

— Это слишком общий ответ, Тедди. «В порядке» в смысле, ну, просто в порядке, или в смысле отлично, лучше не бывает? Надо сузить диапазон, конкретизировать.

Я перевел глаза на окно и стал смотреть на толпу, собравшуюся у светофора. Горел красный свет. В такси водитель зевнул и опустил окно.

— Просто в порядке.

— Вот этого я и боялся. Послушайте, — дядя Фрэнк еще больше наклонился вперед, его голова оказалась всего в нескольких дюймах от моей, — нам, ребята, надо сделать все возможное, чтобы ему стало лучше. Надо приглядывать за ним. Я вижу, как ему одиноко. А одинокие люди могут совершать странные поступки. Мне хотелось бы, чтобы вы мне сообщали, что он задумал, что делает, с кем разговаривает. Ваш папа очень доверчив, особенно, если это касается женщин. Поэтому нам надо приглядывать за ним. Обоими глазами. Можете вы это сделать для меня? Ради него?

Большая голова дяди Фрэнка была так близко от моего лица, что я видел два волоска, растущих у него из носа.

— Можем, — сказал я, потому что знал, что именно это он и хочет услышать.

Он откинулся на спинку диванчика и вздохнул:

— Браво, мальчики. Я знал, что могу на вас рассчитывать. Мы, Папасы, должны держаться вместе. — Он сжал пальцы в кулак и ткнул им в воздух. — Не доверяйте никому. Нельзя доверять словам.

— Никому! — сказал Томми. Он тоже сжал кулак и ткнул им в воздух.

Дядя Фрэнк вернулся к овсянке, а я вычерпывал остатки растаявшего бананового сплита. Несмотря на то, что мне нравилось быть с дядей Фрэнком, я чувствовал раскаяние за то, что пропустил занятия. Хотя обычно мне было неинтересно в школе, я все же чувствовал себя обязанным перед мисс Грейс и не хотел ее разочаровывать, ведь тогда уменьшались мои шансы на то, что она влюбится в меня и выйдет за меня замуж.

— Итак, — произнес дядя Фрэнк. Он благополучно покончил со своей овсянкой и, с шиком бросив ложку в тарелку, оттолкнул ее от себя на середину стола. — Сто девяносто миллионов долларов. Боже мой! С этими деньгами надо что-то делать. Хоть что-то. Нельзя же плевать на такие деньги. Они накладывают на нас определенные обязательства. Вы согласны со мной?

— Ага, — ответил Томми. Он опять ударил кулаком в воздух и стал укладывать в стопку пакетики из-под сахара.

— Что-то делать, черт подери, — повторил дядя Фрэнк. — Хоть что-то. — Поскольку дядя Фрэнк, казалось, был расстроен нашим выигрышем в лотерею, я решил рассказать ему про Эргу.

— Нам надо послать немного денег Эргу.

У дяди Фрэнка отвисла челюсть, и он с подозрением взглянул на меня.

— Это что еще такое? Какая-нибудь рок-группа?

— Это мальчик, он живет в Африке в глинобитной хижине — мой христианский друг по переписке.

Дядя Фрэнк, не отрывая от меня взгляда, переспросил:

— Кто он, хрен этот? Это ваши католические примочки, так что ли? Вас в школе заставляют это делать? Понятно. Что же, можно послать ему немного денег: долларов двадцать пять — пятьдесят.

Он опять отхлебнул кофе и улыбнулся:

— Знаете, по-моему, нам с этими деньгами надо сделать что-нибудь другое. Что-то стоящее, что-то, что может изменить жизнь. Жизнь людей, я хочу сказать.

— А что?

— Сделать телешоу. Такое глубокое, черт, какое же слово для этого есть? Такое хорошее телешоу. Такое ток-шоу с элементами игрового шоу. Я бы был ведущим. Знаете, как бы оно называлось? — Он откинулся на спинку диванчика, и когда снова улыбнулся, я увидел в его сияющих глазах то, что взволновало меня: новые возможности, нашу большую ферму, новые телевизоры, новый дом. — Ну, давай, догадайся сам!

— Не знаю, — ответил я.

— Давай, давай!

Мне стало не по себе. Дядя Фрэнк был так возбужден, он подпрыгивал на сиденье, тыкал в меня пальцем:

— Давай, Тедди, догадайся! И ты, Томми!

Я опустил глаза и уставился на стол. Томми все укладывал пакетики стопкой.

— «Откровенно[2] говоря»! — выпалил дядя Фрэнк. Сказав это, он хлопнул в ладоши, потом в последний раз ткнул в меня пальцем. — Это шоу будет называться «Откровенно говоря». В основном там буду я и кто-то из приглашенных, какая-нибудь знаменитость. Какое-то время я буду задавать вопросы, что-нибудь, скажем, о Поле Ньюмене, я знаком кое с кем, кто его знал, а потом в разговор вступит кто-нибудь из зрителей, и мы втроем будем обсуждать карьеру Поля Ньюмена. Потом я стану задавать вопросы об его фильмах или о Джоан Вудворд, а зрители, наверное, трое зрителей, будут на них отвечать. Победитель сможет сразу же отправиться пообедать с Полем Ньюменом. Они с Ньюменом уйдут прямо с шоу. Одни. И никого с ними не будет. Кроме меня. Я тоже с ними пойду. И съемочная команда. Мы снимем весь их обед.

Лицо у дяди Фрэнка раскраснелось, он опять откинулся на спинку.

— Ну, что вы об этом думаете? Только никому не рассказывайте. Так что вы об этом думаете?

Я опять опустил глаза на стол и собирался уже сказать «не знаю», когда к нам подошла официантка с журналом «Ю.С. Тудей».

— Я и не знала, что обслуживаю таких известных людей, — сказала она, разворачивая его, чтобы показать фотографию, на которой были папа и мы с Ковырялкой. Это была та фотография, которую сделали на пресс-конференции, только на этот раз заголовок гласил: «ЧТО ВЫ СДЕЛАЕТЕ СО 190 МИЛЛИОНАМИ ДОЛЛАРОВ?»

— Дайте-ка мне, — сказал дядя Фрэнк и протянул руку за журналом.

— Что до меня, то я знаю, чего бы я не стала делать на его месте, — сказала официантка, посмотрев на заголовок, прежде чем отдать журнал. — Я не стала бы здесь есть.

Три водителя лимузинов не отрываясь смотрели на нас, когда мы встали, чтобы уйти. Гас, владелец «Блинной Уила», вышел из-за прилавка и пожал мне руку. Он знал папу. Когда мы иногда сюда заходили, они с ним разговаривали о Греции и о политике местного масштаба.

— Где твой папа? Он теперь слишком богатый для мой ресторан?

— Он дома.

— Знаете, где Гас хотел бы жить, если бы у него были деньги? — спросил он дядю Фрэнка.

Дядя Фрэнк пристально посмотрел на Гаса.

— Теряюсь в догадках.

— Нет догадок. В Ки-Уэст. Вы слышать о Ки-Уэст?

— Да, я слышал о Ки-Уэст, — сказал дядя Фрэнк, через прилавок протягивая официантке деньги. — Я же родился и вырос на Земле.

— В Ки-Уэст красиво. Самое красивое место.

— Да уж. Неплохое местечко, — заметил дядя Фрэнк, считая сдачу. — Неплохое.

Гас посмотрел на меня. У него был большой нос и лысина; он напоминал старого попугая.

— Скажи папе, что мне надо заем, — сказал он мне. — Скажи ему дать мне заем, а я дать ему три бесплатных блина. Скажи, Гас из «Уилл», он иметь счета! — сказав это, Гас улыбнулся. Он был доволен собой.

— Мы сделаем это своей первоочередной задачей и немедленно приступим к ее выполнению, — сказал дядя Фрэнк, беря нас с Ковырялкой за руки. Прежде чем выйти на улицу, добавил: — Только один небольшой совет. Вилки у вас — грязнее не бывает. Если я заболею или у меня начнется расстройство, то сообщу о вас в чертово министерство здравоохранения. Вы здесь ставите под угрозу людские жизни. Жизни! — После этого мы ушли.

Когда мы сидели в «Лексусе», зазвонил телефон дяди Фрэнка. Пока он говорил, я читал статью о нас.

«Вопрос: Что бы вы сделали, если бы выиграли главный приз?

Если бы выиграли 190 миллионов долларов, вы бы оставили работу? В соответствии с результатами опроса журнала «Ю.С. Тудей» более 80 % американцев оставили бы работу и стали бы заниматься тем, что им нравится, а именно:

путешествовали — 34 %;

занимались лыжным спортом — 25 %;

занимались гольфом — 19 %;

занимались кулинарией — 14 %;

отправились в кругосветное путешествие под парусом — 5 %;

изучали иностранный язык — 3 %.

С кем бы вы поделились своим богатством? 50 % респондентов сказали, что они поделились бы им с членами семьи, 30 % — с друзьями, а 20 % дали бы деньги на цели благотворительности.

Тео Папас, житель чикагского пригорода и победитель одной из самых крупных лотерей за всю историю США, сказал, что он еще не знает, что будет делать с деньгами. Папас, автор книги «Военные действия во время Гражданской войны», планирует продолжить преподавание в Северо-Западном университете, где он работает в качестве штатного профессора. Папас овдовел в прошлом году, имеет двоих сыновей. Он сказал, что поставил на номера, на которые его скончавшаяся жена ставила каждую неделю на протяжении девяти лет…»

— Скажи ему, что суть сериалов в продолжении рассказа из серии в серию. Говори медленно, чтобы этот идиот понял, — орал дядя Фрэнк в трубку. — Он не может воспринимать информацию с нормальной скоростью. Он обрабатывает ее не быстрее собаки. Поэтому и относись к нему соответственно. Скажи ему, чтобы выбросил эту душещипательную сцену в конце. Это же 1944 год. Книга же вышла одновременно с «Уолтонами». Я просто мечтаю о том, чтобы этого дурака сожгли на костре с восходом солнца.

Мы повернули за угол, и стала видна школа Св. Пия. Старое здание темно-красного кирпича. Обнесенное проржавевшей изгородью, школьное здание выделялось на фоне других в нашем престижном районе, умудряясь нагонять тоску даже в самые солнечные дни. Мама настояла, чтобы мы ходили в эту школу, потому что сама была католичкой. После короткого спора папа, никогда не выказывавший особого интереса к религии, сдался.

— Скажи ему, если он не будет следовать сценарию, он опять будет снимать по порнофильму в неделю. Помни, как к собаке, не лучше. Он самая настоящая собака.

Дядя Фрэнк резко ткнул в телефон пальцем, выключив его, и мы подъехали к школьной стоянке.

— Это ваша школа? Боже, выглядит, как сиротский приют!

Я бросил на дядю Фрэнка косой взгляд и при упоминании о сиротском приюте проглотил комок в горле.

— Ну что же, — сказал дядя Фрэнк, прыснув чем-то себе в рот, — пошли, теперь придется глотать их дерьмо.

Когда занятия окончились, папа ждал меня, стоя у ограды школьного двора. Он обычно забирал в обед Ковырялку — Томми учился только полдня, — но за мной приходил редко. После смерти мамы ему разрешили работать дома, заниматься исследовательской работой и писать научные статьи о Гражданской войне. Большую часть работы он делал после обеда: звонил в разные библиотеки и разговаривал с другими профессорами из разных городов страны, чтобы найти подтверждение правильности температуры воздуха в судьбоносный день битвы при Аппоматоксе, величины коня Роберта Ли или марки любимого виски генерала Гранта. Похоже, за свою жизнь папа исчерпал все основные события Гражданской войны, и сейчас выискивал всякие объедки и огрызки. Раньше я слышал, как он обсуждал с другим профессором из Мемфиса точный размер полей шляпы Уильяма Текамси Шермана. Папа жадно впитывал полученную информацию, своим аккуратным почерком записывая всякие занимательные детали в записную книжку в кожаном переплете. Авторучку с золотым пером вручили ему в университете. Такое внимание к деталям требовало времени, поэтому я удивился, когда увидел, что он стоит там, на самом краю школьного двора. Когда, взяв за руку, он повел меня через улицу, я заметил, что он расстроен.

— Сегодня было три телефонных звонка, — тихо сказал он. — Один от твоей учительницы, один от школьной медсестры Формен и еще один от миссис Плэнк. Все они спрашивали, где ты и твой брат. Не надо было просить дядю брать вас завтракать с ним. Из-за вас волновалось столько людей. — Затем добавил, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне: — Этого следовало ожидать.

Когда мы садились в «Бьюик», к нам подбежала молодая женщина. На папином лице появилось испуганное выражение, и он быстро сказал мне:

— Садись быстро в машину и закрой дверь на замок.

Женщина улыбнулась нам. У нее были светлые волосы и крохотные очочки с круглыми стеклами.

— Мистер Папас? Я Лесли Боллер из журнала «Пипл». Я всю неделю пытаюсь вас поймать.

При упоминании о журнале из папы как будто выпустили воздух; плечи у него обвисли и округлились, придавленные горбом недоброго предчувствия.

— В последнее время было столько звонков, — ответил он. — Я не…

— Понимаю, — сказала она. Потом взглянула на меня, сидящего на заднем сиденье. — Это, должно быть, ваш сын Тедди?

— Хм, да, — папа, напрягая шею, скованным движением повернул ко мне голову.

— Можно задать вам несколько вопросов о том, как вы выиграли в лотерею. Нам бы хотелось написать о вас и вашей семье. Наши читатели очень интересуются.

— Ваши читатели? — переспросил папа. — Знаете, мне очень жаль, но сейчас не самое подходящее время.

— Поэтому-то мы и звонили вам. Мы надеялись, что вы сможете назначить удобное для вас время. Это не займет больше часа.

Папа прочистил горло и еще раз посмотрел на меня через плечо. Мимо проехала машина, потом другая.

— Ну… Не думаю, что смогу сообщить по этому поводу что-нибудь интересное.

— О, мистер Папас! Вы же живете в осуществившейся мечте каждого американца! — сказала она. — Мы хотим узнать побольше о вашей семье, жене, о том, что вы чувствуете, выиграв такие деньги, почему так долго не приходили за выигрышем. Из этого получится замечательная статья.

— Мама всегда читала ваш журнал, — вдруг сказал я.

Репортерша взглянула на меня и улыбнулась.

— Правда? Нет, правда?

— И ей всегда хотелось попасть в него, — добавил я. Папа с недоверием посмотрел на меня. — Ей хотелось быть знаменитой.

Репортерша вынула блокнот и принялась быстро писать.

— Ладно, — прервал меня папа. — Не хотите поехать за нами к нам домой? Там мы сможем поговорить. Пожалуй, так будет лучше всего, вы согласны?

— Прекрасно, — согласилась репортерша и пошла к машине. Папа быстро вскочил в «Бьюик» и резко отъехал от обочины. — Посмотри, плотно ли затянут ремень безопасности, — спросил он. За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы папа делал что-то быстро. Этот внезапный выброс энергии и скорость испугали и взбудоражили меня. Я застегнул пряжку ремня.

Пока мы ехали, папа молчал. Он обеими руками вцепился в рулевое колесо и почти касался лицом лобового стекла, сузив глаза до такой степени, что я боялся, как бы они не лопнули от такого сильного давления на них. Дома мы были через несколько секунд.

— Будь добр, иди в дом и займись уроками, — сказал он мне.

— Нам сегодня ничего не задали. И скоро придет Чарли.

— Тедди, прошу тебя. Тетя Бесс уже наверняка приготовила что-нибудь перекусить. Мне надо поставить машину в гараж.

Тут к нашему дому с ревом подкатила машина репортерши.

— Побежали! — сказал мне папа.

— Мистер Папас! Подождите, пожалуйста, — закричала репортерша.

— Давай я с ней разберусь, — предложил дядя Фрэнк, как только мы оказались внутри дома. — Я знаю, как обращаться с людьми подобного сорта. Чертовы паразиты. Пошлю ее куда подальше.

Я стоял рядом с папой и сквозь щель между занавесками в гостиной подглядывал за тем, как дядя Фрэнк размахивал перед репортершей руками и выставлял вперед свой подбородок. Репортерша вовсе не собиралась уходить (на что я надеялся), а, казалось, с удовольствием слушала, как ее посылают куда подальше. Она то и дело откидывала волосы, падавшие ей на глаза, широко улыбалась и что-то записывала в блокнот. Дядя Фрэнк тоже, казалось, наслаждался всем происходящим. Стоило репортерше рассмеяться, как он сразу же тыкал пальцем в ее сторону и, как дрозд, склонял голову набок. Раз он дошел даже до того, что пошаркал ногами, как будто затанцевал.

— Что такое «паразиты»? — спросил я папу. Было ясно, что я неправильно понял намерения дяди Фрэнка. Ведь если судить по лицам дяди и репортерши, то еще чуть-чуть, и они станут целоваться.

— Просто такое слово, — ответил он. — Обозначает тех, кто живет за счет других… — Его тихий голос замер. Он тяжело дышал и схватился за складки портьеры.

После того, как дядя Фрэнк смахнул листик, упавший на плечо репортерши, я спросил папу:

— Дядя Фрэнк знаком с этой леди?

— Нет, — пробормотал папа. — По крайней мере, я так считал.

Когда мама Чарли Гавернса высадила его на подъездной дорожке нашего дома, репортерша попыталась поговорить и с ним. Несколько секунд он стоял, застыв на месте, а потом бросил портфель с бумагой и красками и побежал прочь. После того, как он скрылся, дядя Фрэнк взмахнул рукой, и я, кажется, даже услышал, как он сказал: «Да что он вообще знает?»

— Боже милостивый, похоже, он старается ее подбодрить, — прошептал папа. — Он ждал ее. Ну конечно!

Через несколько мгновений репортерша направилась к машине и, вернувшись с фотоаппаратом, принялась фотографировать дядю Фрэнка и наш дом. Дядя Фрэнк, позируя, опять наклонил голову набок, упер руки в бедра и гордо задрал вверх подбородок.

— Боже милостивый, — повторил папа. — Когда он позирует, то так похож на Бенито Муссолини.

Сделав еще несколько снимков, репортерша убрала фотоаппарат, они с дядей Фрэнком сели в машину и куда-то поехали.

В тот вечер за обедом папа не разговаривал. Говорил дядя Фрэнк, говорил о многом: о политике, истории, о том, почему вампиры погибают, когда им протыкают сердце колом.

— Когда думаешь об этом, — сказал он, задумчиво крутя в руке бокал с вином и выдвигая подбородок в направлении тети Бесс, — то непонятно, откуда у них вообще взялись сердца. Они же не люди. Ясно, что здесь есть символическая связь с распятием. Но я всегда считал, что тут какая-то мифологическая натяжка. Причем очень существенная.

— С распятием, как интересно! — заметила тетя Бесс, глядя на папу. Она нервничала, стараясь вовлечь его в разговор. — Вампиры — это что-то, правда, Тео? Не хотелось бы мне с ними встречаться.

Папа молча поковырялся в своей тарелке.

— Вампиры на самом деле существуют? — спросил Ковырялка.

Дядя Фрэнк отпил большой глоток вина, потом медленно и аккуратно промокнул уголки рта салфеткой.

— Трудно сказать. Если ты в них веришь, то для тебя они существуют. — Когда он говорил, нижняя челюсть у него как будто увеличивалась, выдвигаясь вперед. — Если люди верят в Бога, то почему бы им не поверить в вампиров? Ведь если люди верят в Бога, то они должны верить и в дьявола. А если ты веришь в дьявола, то вполне естественно распространить эту веру и на его слуг, к которым можно отнести и вампиров. — Дядя Фрэнк обвел глазами комнату и взглянул на нас так, как будто ему только сейчас открылось нечто сокровенное.

— Очень интересно, — сказала тетя Бесс, хотя, я знал, она его не слушала, потому что подбирала с пола салат-латук, упавший с Ковырялкиной тарелки. — У вашего дяди всегда было удивительное воображение, даже когда он был еще совсем молодым, — добавила она, выпрямляясь на стуле. — Мы всегда знали, что когда Фрэнк вырастет, то станет выдающимся человеком. Он всегда был заводилой в детских играх. Ты помнишь, Тео? Те игры, помнишь?

Папа гонял по тарелке оранжевого цвета помидор, а на его лице сменяли друг друга различные оттенки красного.

— Тео всегда был слишком занят своими книгами, чтобы замечать младшего брата, — заметил дядя Фрэнк. — Он все время писал и упорно трудился. Теперь-то ему, конечно, уже не надо трудиться вообще. Теперь все устроилось. Наш мистер Сто-Девяносто-Миллионов-Долларов!

Я только однажды видел, как папа сорвался. Это произошло, когда мама случайно выбросила несколько книг по Гражданской войне, чтобы освободить место в цокольном этаже для своей коллекции миниатюрных фигурок из серии «Милые мгновения». Те книги были надписаны Брюсом Кэттоном, их автором и папиным кумиром. Закончилось все тем, что он принес их обратно, за исключением труда «Передвижения Гранта на юг», который не смог найти. В тот вечер он упрекал маму за то, что она нарочно их выбросила, а мама громко отрицала свою вину.

Я испугался, что это опять может случиться. Он продолжал гонять помидор вилкой по тарелке, но щеки у него задвигались, то опадая, то надуваясь, и задрожали.

Дядя Фрэнк тоже наблюдал за папой.

— Хватит вымучивать этот помидор, съешь его, наконец, — небрежно сказал он, потянувшись за своим бокалом.

Тут папа встал и швырнул свою салфетку на стол. Он взглянул на дядю, потом на Ковырялку и на тетю Бесс, потом и на меня.

— Я ухожу, — сказал ровным голосом. — Я ухожу… на прогулку.

Как только папа ушел, тетя Бесс сказала что-то по-гречески и стала вытирать стол. Ковырялка соскользнул со стула и, лая, стал ползать на четвереньках (игра, к которой он пристрастился в последнее время).

Дядя Фрэнк посмотрел на меня и сказал:

— Что такого я сказал?

Он поднялся из-за стола и, подойдя к окну, встал там, засунув руки в карманы.

— Где же, черт возьми, вы тут прогуливаетесь? Это же не Манхеттен.

В тот вечер я, лежа в постели, ждал, когда папа поднимется наверх. Каждый вечер ровно в десять, идя в свой маленький кабинет, чтобы почитать «Нью-Йорк Таймс», он проходил мимо нашей комнаты. Когда он наконец прошел, я тихонько позвал его, чтобы спросить, какой генерал, Роберт Ли или Грант, лучше. Я думал, что ему очень понравится этот вопрос, потому что он с большим уважением относился к обоим.

Он поколебался, прежде чем войти, потом медленно и осторожно приблизился к моей кровати.

— Как тебе сказать, — начал он, прочищая горло. На соседней кровати Ковырялка во сне глубоко вздохнул и перевернулся на другой бок. — Как тебе сказать, — повторил он и засунул руки в карманы. Его сахарно-ватные волосы свисали вялыми прядками по обе стороны головы, и в тусклом свете он выглядел старым и таким прозрачно-тощим, что казалось, если хорошенько напрячься, можно будет смотреть сквозь него. — По этому вопросу споры идут на протяжении уже более ста лет. Мне кажется, сегодня у нас с тобой не хватит времени на его обсуждение. Уже слишком поздно. Мы сможем поговорить об этом завтра после школы. Есть несколько очень хороших книг, которые я могу тебе дать.

— Да, но что ты сам об этом думаешь? — спросил я. Меня не особенно интересовало, что он ответит, просто я знал, что папу нужно взбодрить, а ничто не могло взбодрить его больше, чем хорошая порция Гражданской войны.

— Ли, конечно же, был подходящим человеком и очень умным, возможно, это был лучший генерал, которого когда-либо рождала Америка, блестящий военный ум. Если бы он принял командование Армией Потомака, то есть объединенной армией, как хотел Линкольн, то Гражданская война продолжалась бы всего месяца четыре. Он бы уж, конечно, пошел в атаку. Но меня мучает вопрос, был ли генерал Ли полностью нравственным человеком. Несмотря на его утверждение, что сражается за Виргинию, он ведь все же боролся за рабство. Иногда я думаю, что если бы он и в самом деле, как утверждают, был великим человеком, то должен был выбрать более благородную цель — сражаться за свободу человека. Но он, конечно, был блестящим военачальником, равных которому не было. Что же касается Гранта…

Я постарался подавить зевок, но не сумел. Папа заметил это и оборвал себя:

— Давай-ка поговорим об этом в другой раз. Завтра.

— Ты мне напоминаешь Авраама Линкольна, — сказал я.

Впервые за долгое время папа улыбнулся настоящей улыбкой.

— Я совсем не похож на Авраама Линкольна, — заметил он.

— А куда ты ходил гулять? — спросил я.

Мой вопрос, похоже, привел его в замешательство, и он неловко заелозил ногами по полу. Вопрос был слишком прямым, и я тут же пожалел, что задал его.

— Да, в общем-то, никуда, — ответил он. Потом прочистил горло: — Побоялся, что соседи неправильно меня поймут, если увидят, что я прогуливаюсь.

Я взглянул на него.

— Вот так, — продолжал он. — На самом деле я был в гараже. Постоял там какое-то время. Мне нужно было успокоиться.

Я представил себе отца, одиноко стоящего в нашем захламленном, темном гараже, и мне стало грустно. Мне хотелось спросить его, почему он рассердился и почему не захотел говорить с репортершей из журнала, но вместо этого спросил:

— Сейчас тебе лучше?

Он прикрыл глаза.

— Лучше? Да. Я чувствовал себя так, как будто происходящее зажимает меня в кольцо, которое все сужается и сужается. Столько всего произошло, что стало сложно со всем этим справляться. Люди не понимают, какую ответственность это на нас накладывает. Они видят только то, что на поверхности. Им не хочется разочаровываться. Я чувствую, как они ждут от меня чего-то, а я не могу им этого дать. И, конечно, не понимают, какие это может иметь последствия. — Он замолчал и опустил глаза на пол.

Этот поток слов и энергия, с которой он их произносил, удивили и смутили меня. Я чувствовал себя так, как будто меня поймали, когда я подглядывал за тем, на что мне смотреть не полагалось.

Он встал посреди комнаты и, как и следовало ожидать, прочистил горло. Потом мягко произнес:

— Но сейчас мне лучше. Спасибо. — И быстро вышел. В другом конце комнаты Томми позвал: «Папа!», но я сказал ему, что надо спать.

Глава 4

Миссис Уилкотт стояла на нашем парадном крыльце, и по ее виду, как и всегда, можно было сразу сказать: разведенная жена. Мама говорила, что с таким же успехом она могла носить на шее табличку с надписью «Он ушел от меня». Я помнил доктора Уилкотта, ее бывшего мужа. Это был высокий, темноволосый мужчина с очень белыми зубами. У них было трое детей, две старшие девочки учились в колледже, а Бенджамин ходил в нашу школу и был на класс старше меня, из-за чего при любом удобном случае выказывал мне свое нарочитое пренебрежение.

Мама не особенно любила миссис Уилкотт. «Наверное, Уилкотт думает, что она — Джейн Поли или еще кто-нибудь в этом роде», — однажды сказала мама, наблюдая, как миссис Уилкотт в голубом спортивном костюме трусцой пробегает мимо нашего дома. У нее на телевидении, на 87-м канале, была своя программа, «Доступ в Уилтон», в которой она показывала, как печь торты и пироги к разным праздникам. Но иногда она все же приглашала кого-нибудь, чтобы обсудить местные новости. Как-то и папа появился у нее, неохотно и на короткое время, чтобы помочь собрать деньги в месячник, посвященный Гражданской войне, который проходил в Уилтонской публичной библиотеке. Даже несмотря на то, что по телевизору показывали папу, мама уже через несколько минут переключилась на другой канал. «Хватит с меня этой старухи в мини-юбке», — сказала она тогда.

— Здравствуй, малыш, а папа дома? — спросила миссис Уилкотт, когда я открыл дверь.

— Он работает в кабинете.

— Пойди скажи ему, что пришла Глория.

В это время из туалета вышел папа. Туалет был единственной запиравшейся комнатой в доме, и он там читал. Привычка появилась у него после приезда дяди Фрэнка. Он часами пропадал там, вызывая беспокойство тети Бесс, боявшейся, что у него может случиться еще один приступ кишечного спазма, который, по ее мнению, был неизбежен, если он будет заседать там так долго.

— Ах, Тео, привет!

— А, — сказал папа. Потом добавил: — Здравствуйте, миссис Уилкоттт.

— Глория, — поправила его миссис Уилкотт и улыбнулась.

— Что? — спросил папа. — Ах да.

— Я подумала, не сможете ли вы принять наше приглашение и выступить в программе «Доступ в Уилтон». Мы были бы очень этому рады.

Папа смутился и почему-то посмотрел на часы.

— Начался новый месячник Гражданской войны?

— Нет, — осторожно рассмеялась она. — Мы бы хотели взять у вас интервью об одном важном событии в вашей жизни. — После этих слов у миссис Уилкотт брови поползли вверх, и я подумал, что она хорошенькая. Она уже практически вошла в категорию женщин среднего возраста, но все еще носила банты в волосах и покачивала бедрами при ходьбе, размахивая при этом руками, как тамбурмажор жезлом. У нее были очень ясные голубые глаза и лунообразное лицо, слегка, но вполне определенно лоснившееся. Светлые волосы с челкой на лбу были завязаны сзади — на этот раз красным бантом, что делало ее похожей на неожиданный рождественский подарок. — Нам бы так хотелось, чтобы вы пришли к нам на передачу, — повторила миссис Уилкотт.

— О! — сказал папа. Потом взглянул на меня, и я заметил, что молния на брюках у него не застегнута. — Понятно. Видите ли, как раз сейчас я очень занят, работаю в нескольких направлениях.

— Нам было бы очень интересно о них узнать, — сказала миссис Уилкотт. — Нам бы очень хотелось узнать, чем вы теперь занимаетесь целыми днями.

— Чем я занимаюсь целыми днями, — повторил папа. — Вот как. Да. Хм. Тедди, сходи, посмотри, что делает Томми.

— Он в постели и старается покакать так, как это делают собаки, — правдиво ответил я.

Открыв рот, папа посмотрел на меня, потом вновь на все еще улыбающуюся миссис Уилкотт.

— Я, право, не знаю… Вы не могли бы позвонить мне? Мы бы обсудили это вечером. Позвоните мне сегодня вечером. Большое спасибо, миссис Уилкотт. То есть Глория.

Когда папа уже закрывал за ней дверь, миссис Уилкот сделала шаг назад и сказала:

— О, Тео, совсем забыла. Я хотела пригласить вас с мальчиками к себе на обед.

Папа страшно смутился:

— Что? На обед? Сейчас?

— Да нет, конечно. Я думала о пятнице.

В тот самый момент, когда миссис Уилкотт произнесла слово «пятница», папа вдруг увидел, что у него расстегнута молния.

— Боже ты мой! — сказал он. И стал неловко ее нащупывать. Потом быстро проговорил: — Да, конечно. Пятница это хороший день. Для обеда. Спасибо. — Он захлопнул за ней дверь и быстро направился в комнату Томми.

В тот день вечером, когда я проходил мимо папиного кабинета, он махнул мне рукой, чтобы я зашел. Он сидел за письменным столом, печатая на старой машинке «Роял». Его кабинет был очень маленький. Спустя годы я понял, что раньше это был очень большой стенной шкаф. Его украшали исключительно предметы, связанные с Гражданской войной, в основном черно-белые портреты генералов, хотя на стенах висело и несколько пожелтевших карт, на которых было показано передвижение войск и места битв. После маминой смерти папа проводил в этой комнате большую часть времени, подолгу глядя в маленькое квадратное окошко, выходившее на наш гараж.

— Тедди, мне нужно тебя кое о чем спросить, — сказал он. В ожидании я стоял перед его столом. Я редко входил в его кабинет, это было частное владение, находившееся очень далеко от меня, и я, насколько мог, уважал его неприкосновенность. — Тебе не кажется, что брат ведет себя в последнее время странно? Я хочу сказать, более странно, чем обычно, даже если не принимать во внимание его привычку ковырять в носу?

— Пожалуй, — ответил я.

— Да-да, и я так думаю. Это его «собачье поведение», он долго так себя ведет?

Поверх папиного плеча на меня смотрели жгучие глаза Уильяма Текумсе Шермана, которого, как однажды сказал мне папа, поместили в больницу из-за того, что решили, будто он сумасшедший.

— Всего несколько дней.

— Но в школе ведь он так не делает?

— Сделал один раз. — Я решил не рассказывать, что накануне видел, как он ползает на четвереньках по школьному двору, лая на своего друга Стивена Райана.

— Да, нам надо будет присматривать за ним. Я уверен, что со временем это пройдет.

Папа уже хотел вернуться к своей машинке, но тут я задал ему вопрос, над которым размышлял в последнее время:

— Как ты думаешь, мы можем купить новый нагревательный котел для моей школы?

Он медленно поднял на меня глаза.

— Прошу прощения?

Я рассказал ему о том, что сказала миссис Плэнк, и о том, что была объявлена новая кампания по сбору денег, которая начнется с продажи выпечки, назначенной уже на вечер.

— Твоя директриса прямо сказала, что мне следует купить котел для школы?

— Она попросила.

— Сейчас в школе холодно?

— Нет, жарко.

— Вот как? Ах да, сейчас же только сентябрь. — Папа опять опустил глаза. — Ну что же, понятно, новый котел. Мне надо подумать. Я ничего не понимаю в котлах.

В этот момент в кабинет забрел Ставрос. Шел он неуверенно, запинаясь, а его стеклянные глаза не моргали. Дойдя до стены, он уперся в нее носом, да так и остался стоять.

Папу нервировало его присутствие.

— Боже, никак не думал, что он сможет подняться по ступеням.

Несколько минут мы оба смотрели, как он стоял, и бока у него неровно поднимались и опускались. Я принялся дышать ртом, зная, что очень скоро его специфический запах заполнит всю комнату. Он отодвинулся от стены и подошел ближе к папиной ноге. Дойдя до ботинка, посмотрел вверх на папу, потом медленно вышел из комнаты. Его неподвижный хвост чуть подрагивал.

— Так, — произнес папа. Потом добавил: — Так вот.

— Сколько лет Ставросу?

— Ну, точно не знаю, — ответил папа. Он попытался вернуться к работе, но было ясно, что появление Ставроса выбило его из колеи. — Он очень старый, но, по-видимому, в нем еще достаточно жизни.

Папа натянуто улыбнулся мне и предпринял более серьезную попытку вернуться к пишущей машинке. Я понимал, что задаю слишком много вопросов, но, оказавшись в этом особом месте, не мог просто так уйти. К тому же у меня был еще один вопрос.

— Ты сможешь на следующей неделе прийти в школу на родительский вечер? — задавая вопрос, я смотрел в пол, потому что не хотел видеть его встревоженный взгляд.

— Что-что?

— На родительский вечер. Мама всегда с нами ходила. Ты поговоришь с учителями. — Потом добавил: — У них будет печенье, тебе можно будет его попробовать.

Пока папа прочищал горло, я не отрывал глаз от пола. Я не сразу решился начать с ним разговор о родительском вечере, так как знал, что он не захочет пойти. Он ни разу даже не зашел внутрь школы.

— Они присылали какое-нибудь уведомление об этом вечере?

— Да. Я отдал его тете Бесс.

— Ах да. Теперь вспоминаю, что она дала мне что-то такое.

Мы оба замолчали. Я постарался скрыть свои чувства по этому поводу, так как не хотел, чтобы он знал, как сильно мне хочется, чтобы он туда пришел. Я боялся, что слишком явная мольба может его отпугнуть. Я знал, что ему будет трудно прийти и отвечать на вопросы о лотерее, о маме и обо всем другом, но все же хотел, чтобы он пошел. Он же был моим папой.

— Ну хорошо, — согласился он.

У меня екнуло сердце.

— Хорошо. И в какой же день он будет?

— Через четверг, на следующей неделе. — Я поднял глаза и увидел, что папа сверяется с настольным календарем.

— Нет, Тедди, не получается. Прости. Я не могу там присутствовать. Видишь ли, в это время я должен быть в Атланте на конференции. Мне надо будет поехать туда с докладом. Прости. Сначала я не собирался там быть, но теперь здесь тетя Бесс и дядя Фрэнк, они присмотрят за вами. Поэтому я согласился.

Мы опять замолчали. Я старался не показать своего разочарования.

— Тетя Бесс, наверное, сможет пойти с тобой.

— Это только для родителей.

— Они, вероятно, смогут сделать исключение.

— Спрошу у миссис Плэнк, — сказал я, хотя знал, что не буду этого делать. Мне не хотелось, чтобы тетя Бесс приходила туда. Ее присутствие только еще раз всем напомнит, что у меня теперь нет мамы.

Я взглянул на отца. Лицо у него было напряжено, а на лбу начинал проступать пот. Он так громко прочищал горло, что я решил сменить тему, прежде чем он сможет причинить себе этим существенный вред.

— Что ты печатаешь?

— Что? Прошу прощения? Ах да. Одну работу, а вернее, доклад для конференции. Я немного отстаю с ним, но думаю, что успею.

— О чем он? Твой доклад.

Отец прочистил горло.

— Дело в том, что меня пригласили выступить по особому вопросу. По вопросу снабжения во время войны.

— По вопросу чего?

Он прочистил горло.

— По вопросу снабжения обувью. Ботинки для солдат.

Папа ждал, какая последует с моей стороны реакция. Никакой реакции не последовало.

— Это один из мелких, но весьма существенных вопросов, связанных с войной, которые обычно пропускают.

— Так ты пишешь о солдатских ботинках?

— Да, о видах обуви, которая была на солдатах во время битв и на маршах. Этот вопрос гораздо интереснее, чем может показаться. Тот факт, что у южан не было единообразия в обуви, сыграл в войне определенную роль. — Он откинулся на спинку стула и взял в руку авторучку с золотым пером. — Что касается обуви, у солдат Союза было существенное преимущество, и они в полной мере его реализовали. Они были способны, ну, больше идти пешком.

— Дядя Фрэнк говорит, что тебе больше нет необходимости работать. Почему ты все еще работаешь? — выпалил я и немедленно об этом пожалел.

Но, вместо того, чтобы в очередной раз прочистить горло, он натянуто улыбнулся мне и принялся печатать.

— Ну что же, Тедди, — произнес он, не поворачивая головы, — полагаю, что не могу ничего сделать.

В тот вечер я лежал в постели и слушал, как воет «собачка» Томми. У него опять был один из этих ночных кошмаров, и он бил ногами и ворочался с боку на бок. Я подошел к нему, разбудил и стал ждать, когда у него откроются глаза и он поймет, где находится. Наконец глаза открылись, но смотрел он на меня отсутствующим взглядом и вскоре опять погрузился в сон. Убедившись, что все в порядке, забрался в постель.

Я снова попытался нарисовать папу. Довольно долго работал над рисунком, в основном над глазами. С ними всегда трудно. Я чувствовал, что папа только подсматривает за жизнью, выглядывая из какого-то укрытия, и никак не мог схватить выражение настороженной изолированности от мира, застилавшей его взгляд. Я знал, что нарисовать что-то можно лишь тогда, когда сначала поймешь то, что рисуешь. Своего отца я не понимал.

Когда умерла мама, я чувствовал себя как выброшенный на берег кит. Это жуткое чувство покинутости со всей силой накатывало на меня по ночам, когда я ложился спать. Именно в те первые недели я ждал, что папа успокоит меня, но он был неспособен чем-то помочь. Все же однажды вечером, когда я лежал и плакал, уткнувшись лицом в подушку, он зашел ко мне в комнату, сел на кровать и обнял. Он долго не отнимал руки и сидел в темноте, не говоря ни слова. Потом, когда я перестал плакать, он, все так же без единого слова, встал и ушел. Насколько я помню, тогда он в первый раз меня обнял. Именно этого папу хотел я нарисовать сейчас, папу, который был со мной, там, в ночи. В тот вечер я долго не спал и все рисовал. Рисовал, пока весь наш дом не затих, пока не устало запястье. Рисовал, пока весь мир не погрузился в сон, и потом еще рисовал и рисовал.

В первый раз красный грузовичок-пикап я заметил спустя несколько дней, когда шел домой из школы. Это был первый ненастный сентябрьский день, и красный цвет машины резко контрастировал с серым небом, которое передало свое настроение и мисс Грейс. Почти все время после обеда она в скорбной задумчивости, не отрываясь, смотрела в окно. За неделю до этого в газете «Уилтонские события» было напечатано ее первое хайку «Слепые бабочки», и я не сомневался, что теперь, когда сама погода стала похожа на ее хайку, вот-вот появятся и другие стихи.

Я не сразу увидел красный пикап, потому что шел домой с Джонни Сеззаро и Чарли Гавернсом. Мы с Джонни спорили по поводу ранчо, которое, как я сказал Джонни, мы собираемся купить. Я подверг ревизии свой список покупок и решил поменять большую ферму в Висконсине на еще большее ранчо в Монтане. Ферма стала связываться в моем воображении с конским навозом и деревенской кадрилью, а ранчо открывало новые горизонты, там можно было охотиться и сгонять лошадей в табуны, и все это под сенью волшебных гор со снеговыми шапками.

— Да не купите вы никакого ранчо, Папас. И отец твой в лотерею ничего не выигрывал, — громко сказал Джонни. В тот день волосы у него были особенно жирными, и я просто увидел, как на их жире жарилась и шипела картошка. На его смуглом лице уже появлялись первые признаки будущей угревой сыпи, выглядевшие как маленькие красноватые припухлости. — Вы же до сих пор еще ничего не купили. Отец у тебя так и ездит на старой машине, и живете вы все в том же вшивом доме, и нет у вас ни дворецкого, ни экономки, спутниковой антенны и той нет. И бассейна нет, ничего. Отец говорит, что отдавать выигрыш таким тупым, как вы, пустая трата денег.

Обвинения Джонни попали в цель. Я уже отмечал про себя тихое, но все растущее разочарование своих одноклассников тем, что мы ничего не покупаем, и чувствовал, что это надо как-то объяснить. Однако в качестве объяснения не мог предложить ничего другого, кроме того, что, выиграв сто девяносто миллионов долларов, папа несколько свихнулся.

— Это ранчо в Монтане, — сказал я. Потом, вспомнив об объеме географических знаний Джонни, пояснил: — Это такой штат. К западу отсюда.

— Да знаю я, где это, — ответил он. — Эй, ты знаешь того мужика? — И он показал на красный пикап, откуда-то возникший за нашими спинами и медленно двигавшийся по улице. — Он ведь едет за нами.

Оглянувшись назад, я понял, что уже видел этот грузовичок. Вспомнил, что обратил внимание на то, что на нем номера штата Тенесси и вмятина на бампере. За рулем пикапа сидел молодой мужчина со светлыми волосами. Когда я остановился, чтобы внимательнее его разглядеть, он сразу же резко набрал скорость. Мотор пикапа взревел, а из выхлопной трубы вырвались клубы дыма.

Мы продолжили путь.

— На карманные расходы он теперь тебе дает? — спросил Джонни.

Настойчивые расспросы Джонни по поводу лотерейных денег начинали меня раздражать.

— Господи, так он даже карманные деньги тебе не дает? Мой папаня сказал, что если бы он выиграл в лотерею, то дал бы мне тысячу баксов только за то, чтобы я вынес мусор из гаража.

— Когда мне исполнится шестнадцать лет, я получу десять миллионов долларов, — сказал я. И сам этому удивился, хотя, будучи произнесенным, это уже не казалось совершенно нереальным.

— Черта с два, — не поверил Джонни. Потом все же спросил: — Что, правда?

— Да. А Томми получит пять миллионов.

Новость о том, что на меня свалится такое богатство, заставила Джонни замолчать на какое-то время. Подозреваю, что он просто подсчитывал, сколько же лет должно пройти, пока мне исполнится шестнадцать.

— Вот, посмотрите, — сказал Джонни, когда мы подошли к перекрестку. Для дня, когда в школе были занятия, движение было непривычно оживленное, и нам пришлось подождать у светофора. — Сказал вам, смотрите сюда.

Из обычного коричневого конверта Джонни достал фотографию практически обнаженной женщины. Она стояла на столе к нам спиной и, обернувшись назад, кровожадно улыбалась, в руках у нее было что-то, похожее на хлыст. И хотя кто-то пририсовал ей усы, все же она была красивой, как-то тревожно, угрожающе красивой.

— Это Карла, Женщина-Кошка. Дядя только что нанял ее второй приемщицей.

Я взял фотографию и стал рассматривать подробности. На плече у Карлы была вытатуирована кошка, на спине висела длинная веревка, опушенная мехом (я сразу же догадался, что это хвост). Каблуки были блестящие и острые, а швы на черных чулках бежали вверх безукоризненно прямыми линиями, почему-то вызывая ощущение опасности.

— Что делают у твоего дяди эти приемщицы? — спросил я.

Джонни пожал плечами:

— Просто слоняются по залу и завлекают мужиков. А те заходят и покупают машины. Могу продать за восемь тысяч долларов.

— За сколько?

— За восемь кусков. Наличными. Для тебя это вообще ничто, так, мелочь.

Я смотрел на фотографию еще несколько секунд, чувствуя, как щеки у меня начинают гореть. Мне показалось, что Карла, если убрать усы и хвост, отдаленно напоминает мисс Грейс, что она была как ее старшая сестра — плохая сестра. Я почувствовал, как за моим плечом Чарли быстро выдохнул горячий воздух.

— Могу дать за нее четыре доллара, — сказал я. До этого у меня никогда не было фотографии почти голой женщины, и я подумал, что Карла могла бы положить впечатляющее начало обширной, но со вкусом подобранной коллекции.

— Не пойдет, — ответил Джонни. Он забрал у меня фотографию. — Десять долларов. Она с автографом.

— У меня нет столько, — сказал я.

— Я дам остальные, — сказал Чарли. Удивленные, мы с Джонни оглянулись на него.

— Заметано, — согласился Джонни и отдал мне фотографию.

После того, как мы расплатились с Джонни, я пошел к Чарли. Его отец был хирургом, и Гавернсы жили в самом хорошем квартале Уилтона на широкой улице с раскидистыми деревьями, образовывавшими навес над тротуаром. Даже по уилтонским меркам, дом у них был большой, с впечатляющими белыми колоннами по фасаду и с широким газоном, который непонятным образом оставался зеленым даже зимой. Их задний двор сняли в одном фильме, и, по словам мамы, пруд стал местом действия одной душераздирающей сцены, в которой мальчик пытался утопиться после того, как увидел, что папа занимается сексом с няней.

Войдя, мы сразу же поднялись в комнату Чарли и заперли дверь.

— Если услышишь, что идет мама, дай мне знать, — сказал Чарли.

В последующие полчаса или около того я наблюдал, как Чарли сканирует фото Карлы в свой компьютер. Потом он сделал такое, что меня просто изумило.

— Вот, посмотри, — сказал он. Я стал смотреть, как он медленно и аккуратно вырезал фото головы миссис Плэнк из рекламной брошюры школы св. Пия, которую присылали из школы в начале каждого года, и, отсканировав, прикрепил к телу Клары. Потом отпечатал на принтере и дал мне. То, что получилось, показалось отвратительным. Миссис Плэнк была старой и уродливой, к тому же Чарли недостаточно уменьшил ее голову, поэтому и выглядела она, как муравей.

— Ты можешь сделать это с другой фотографией? — спросил я.

— Да, — ответил Чарли и поправил очки.

— Ты можешь сделать это с фотографией мисс Грейс? — небрежно спросил я.

Не говоря ни слова, Чарли принялся за работу. Через несколько минут милое, серьезное лицо мисс Грейс было криво и косо водружено на голое, татуированное тело Карлы, Женщины-Кошки. Мое лицо опять стала заливать краска.

— Лицо криво приделано, — сказал я.

— А вот и нет. На фотографии она же повернулась, — возразил Чарли. Потом спросил: — Ты любишь ее?

— Ничего подобного, — ответил я, аккуратно убирая картинку в рюкзак.

— Нет, любишь. — Чарли передвинул очки с носа на макушку. Очки у него были с круглыми стеклами в тонкой, как бы проволочной оправе. Они увеличивали его глазные яблоки, и казалось, что взгляд у него не направлен ни на что конкретно, а перебегает с одного предмета на другой. — Она однажды пыталась покончить с собой, когда мужчина, за которого должна была выйти замуж, не пришел на венчание. Они должны были венчаться в церкви Св. Пий, но он так и не пришел. Потом написал письмо, в котором сообщал, что он гомосексуалист. Это мама мне рассказала.

— Правда? Он был гомосексуалистом? — Какое-то время я раздумывал над этим, но вместо того, чтобы выразить сочувствие мисс Грейс, спросил: — Как можно узнать, что ты гомосексуалист? — Мне казалось, что должна быть какая-то определенная процедура определения этого, может быть, письменный тест.

Чарли пожал плечами и опять сбросил очки на нос, от чего глазные яблоки у него опять стали нырять и выскакивать на поверхность.

— Не знаю. — Он опять пожал плечами. — Как-то так получается.

По дороге домой я думал о попытке мисс Грейс покончить с собой и о том, как это могло произойти: мисс Грейс пыталась повеситься, но веревка порвалась в тот момент, когда лицо у нее стало синеть; мисс Грейс попыталась застрелиться, но пистолет дал осечку; мисс Грейс спрыгнула с моста в реку, но была выловлена проворными рыболовами; мисс Грейс попыталась прыгнуть под поезд, но не рассчитала прыжок и скатилась по откосу, по холму и дальше в лагерь бродяг, отнесшихся к ней сочувственно и дружелюбно. Все это так меня расстроило, что я почувствовал себя страшно виноватым из-за фотографии. Мисс Грейс, ни при каких обстоятельствах, не позволила бы фотографировать себя почти обнаженной, да еще с хвостом. Я пришел к заключению, что хранить такую фотографию будет неправильно, и поклялся, что, когда приду домой, взгляну на нее еще только разок, а потом разорву.

Я был погружен в размышления о мисс Грейс, когда снова появился красный пикап. На этот раз он ехал мне навстречу. Когда приблизился, я увидел, что водитель смотрит на меня. Он притормозил и опустил окно.

— Эй, паренек. Мне надо с тобой поговорить. — Водитель улыбнулся мне широкой улыбкой, которую помню до сих пор. Я отвернулся и пошел быстрее.

— Эй, могу тебя подбросить, — продолжил он. — Садись. Сейчас дождь польет.

— Нет, спасибо.

— Мама учила тебя не разговаривать с незнакомыми людьми? Правильно. Но я-то тебе совсем даже не незнакомый.

— А кто вы?

— Не узнаешь? Давай, — сказал он, нагибаясь, чтобы открыть дверь машины, — залезай.

— Мне надо домой, — сказал я. Отвернулся и быстро зашагал подальше от него.

На следующий день вечером был обед у Уилкоттов. У папы лицо было искажено от боли, когда он перед зеркалом в коридоре старался пригладить свои пушистые сахарно-ватные волосы. Расчесывал он их гребнем, выигранным мной на летнем фестивале в школе Св. Пия, когда надо было опустить магнит в живот рыбы, полный разных дешевеньких призов. Несколько раз он прихлопывал волосы по бокам головы, но видел, как они сразу же начинали медленно подниматься, напоминая раскрывающиеся зерна кукурузы, которую жарят в духовке. Я знал, что ему не хочется идти к Уилкоттам, и даже случайно услышал, как он обсуждал с тетей Бесс возможность своего отказа. Всегда бывало заметно, что ему становится не по себе, когда с ним разговаривают, и все знали за ним привычку скрываться на вечеринках в туалете, где он просиживал по часу, а то и больше. В конце концов, он решил, что проще будет пойти, а не звонить миссис Уилкотт и сообщать ей, что он не придет.

— Я хочу, чтобы ты глаз не спускал с брата, — сказал он мне, в очередной раз стараясь пригладить волосы. — Думаю, что лучше будет держать все ножи и вилки вне пределов его досягаемости.

— А ложки? — спросил я.

— Ложки — это не страшно, — ответил он, помедлив немного.

В холл, держа бокал с вином, вошел дядя Фрэнк.

— Во сколько начало обеда? — Увидев папу, он отступил на шаг и произнес: — Вау! Что это ты, черт возьми, на себя напялил?

Папа перестал расчесывать волосы и осмотрел одежду. На нем были белые брюки, белая рубашка с коротким рукавом и белые носки. Ансамбль дополняли массивные осенние туфли, черные, на толстой подошве, которые он всегда носил и которые напоминали мне надувные спасательные плоты.

— Боже мой, ты же на молочника похож, — сказал дядя Фрэнк. — Только не белое, прошу тебя.

— Да? — сказал папа, прочищая горло. — Я как раз думал, не надеть ли мне спортивный пиджак.

— Какого цвета? — спросил дядя Фрэнк. И добавил: — Не белый, надеюсь?

— Вообще-то белый, — ответил папа замирающим голосом.

— Синий у тебя есть?

— Да, — ответил я за него. — Мама купила ему в прошлом году. Для обеда на факультете.

— Ах да, — вспомнил папа. — Ведь правда.

— Ну, уже лучше, — заметил дядя Фрэнк.

Пока папа одевался наверху, дядя Фрэнк взял меня за плечо и потянул на кухню, где зашептал:

— Присмотри-ка ты за этой Уилкотт сегодня вечером. Выясни, что у нее на уме, чего ради она его позвала.

Я кивнул головой. Мне страшно нравилось, что дядя Фрэнк так доверял мне, и, несмотря на то, что, как правило, не понимал, о чем он говорит, твердо решил помочь ему всем, что в моих силах.

— Надо придумать, что нам с ней делать. Надо решить, отпустить ли все, и пусть плывет по течению, или, — тут он сделал паузу, и лицо у него приняло мрачное выражение, — или брать дело в свои руки.

Я хмуро кивнул:

— Все сделаю.

Когда папа опять спустился вниз, дядя Фрэнк сказал:

— Теперь лучше. Немного. В любом случае тебе надо принести что-нибудь этой женщине. Может быть, вино? Торт? Арбуз? Ну, что?

— Я об этом не подумал, — сказал папа. — Да, по-моему, надо это сделать. Но в магазин обычно ходит тетя Бесс. Интересно, не купила ли ли она что-нибудь подходящее?

— Раньше надо было думать, — сказал дядя Фрэнк. Тетя Бесс на несколько дней вернулась к себе в Милуоки, чтобы взять побольше одежды и проведать Бейбера, Алики и Азу, трех своих кошек, за которыми присматривала ее подруга.

— Ладно, тоже мне проблема, я сейчас сбегаю в магазин и возьму что-нибудь, — сказал дядя Фрэнк.

Мы стояли на переднем крыльце и ждали дядю Фрэнка. «Собачка» Томми бегала кругами по лужайке, гоняясь за мотыльками, которых, кроме нее, никто не видел. Папа, державшийся в синем пиджаке очень скованно, с напряжением всматривался вдаль, прищурив от света глаза. Когда дядя Фрэнк появился с тремя бутылками вина, папа взял у него бутылки и поблагодарил.

— Ну, пошли, — сказал дядя Фрэнк.

Папа удивился:

— Но ты же с нами не идешь.

Дядя Фрэнк удивился не меньше:

— Что ты хочешь этим сказать? Конечно, иду.

— Но тебя же не приглашали.

— Ты о чем? Неужели, чтобы пойти пообедать к соседям, нужно особое приглашение?

— В общем, — ответил папа, подумав над его вопросом, — да.

— Что с того, что она меня не приглашала? Она же даже не знает меня. Как она могла меня пригласить?

Папа смешался и стал прочищать горло. Несмотря на свою боязнь социальных контактов, он высоко ценил хорошие манеры и этикет, что я относил за счет его восхищения генералами конфедератов, например Робертом Ли, который, по словам папы, в свободное от защиты рабов время был вполне светским человеком.

— Миссис Уилкотт сказала однозначно: «Я приглашаю вас с мальчиками на обед». Она ничего не говорила о том, что я могу привести с собой кого-нибудь из взрослых, например брата. Ты можешь поставить меня в неловкое положение, Фрэнк.

Дядя Фрэнк молчал, обрабатывая информацию. Он оглянулся на меня, я уставился на свои туфли. Перед отъездом в Милуоки тетя Бесс начистила их, и, несмотря на наступающую темноту, было видно, что они блестели.

— Надеюсь, ты понимаешь, Фрэнк.

Дядя Фрэнк все молчал. На нем была черная рубашка, черный пиджак и черные брюки. Он был черным, как ночь, и на фоне этой черноты выделялось белое лицо, мертвенно бледное. На какое-то мгновение я испугался, не вампир ли он или, не дай Бог, приспешник дьявола. Глаза у него сузились, и он выдвинул подбородок в нашу сторону.

— Ладно, — сказал он наконец, — понятно. — Затем потянулся за одной из бутылок вина: — Тогда я отнесу одну обратно.

Прежде чем выйти, папа поколебался. Что-то его беспокоило.

— Как у тебя с обедом?

Дядя Фрэнк пожал плечами:

— Съем Ставроса, — ответил он. Повернулся и медленно пошел прочь.

— Ну, — сказал папа, когда дядя Фрэнк ушел, — наверное, нам пора идти. Чтобы… вовремя вернуться.

Дом Уилкоттов был самым большим в нашем квартале. За ним начинался Уилтонский лесной заповедник, и высокие сосны, обрамлявшие его по бокам, придавали ему уединенный вид, напоминая мне волшебный замок. Но по мере приближения к нему дом терял свое очарование. Белая краска отслаивалась мелкими чешуйками, а на красной двери, выглядевшей так импозантно с подъездной дорожки, была извилистая трещина, шедшая с самого низа до ручки. Листья с нечищеного газона кружились и танцевали на ветру, собираясь на земле в маленькие кучки.

Миссис Уилкотт ждала нас на пороге.

— Привет, Тео. Здравствуйте, мальчики, — сказала она высоким, оживленным голосом, голосом радующейся гостям белки.

Выглядела она совсем не так, как раньше. На этот раз на ней было очень короткое платье с глубоким вырезом, в котором были видны груди. Первой моей мыслью было, что мы пришли слишком рано и что она еще не успела одеться. Второй была мысль о том, что будет, если она нагнется, ведь груди у нее такие большие. Я не мог отвести от них глаз. Они были тесно сжаты, сжаты почти садистски, и, когда миссис Уилкотт открывала нам дверь, выемка между ними вибрировала и тряслась.

Папа тоже был поражен ее видом. Он прочищал горло так долго, что я испугался, как бы он не задохнулся.

— Глория, — наконец сказал он натужно, протягивая ей бутылки с вином, — это мы принесли вам. Я хочу сказать, вашей семье. Не детям, конечно. — Вручая бутылки, он низко наклонил голову в поклоне.

— О, Тео, не стоило беспокоиться, — ответила миссис Уилкотт, беря у него бутылки. Затем она сделала нечто, что повергло меня в изумление: она поцеловала папу в щеку.

Папина реакция удивила меня не меньше. Он принял ее поцелуй так, как будто такой подарок с ее стороны был само собой разумеющимся, а потом кашлянул в кулак и сказал:

— Ну хорошо, надеюсь, вино вам понравится.

Мы проследовали за миссис Уилкотт через просторную гостиную в приглушенно освещенную столовую. Ее высокие каблуки звонко цокали по сияющему деревянному паркету. Бенджамин, ее сын, игравший в футбольной команде школы Св. Пия, у которого на локтях и коленях всегда были подсыхающие болячки, уже сидел за столом, положив голову на руки и уставившись себе в тарелку.

— Сейчас можно есть? — спросил он, даже не повернувшись, чтобы взглянуть на нас.

— Бенджамин, солнышко, почему бы тебе не пригласить мальчиков к себе наверх и не поиграть с ними немного? Обед будет готов через несколько минут.

— И что мне с ними делать? — спросил он, глядя на Томми, сосущего свой большой палец. — Мультики смотреть?

Миссис Уилкотт ничего не ответила. Просто посмотрела на Бенджамина и одарила его обворожительной беличьей улыбкой. Груди у нее были по-прежнему жестоко стиснуты.

— Пошли, — наконец сказал нам Бенджамин.

По пути наверх я заметил на стене несколько фотографий миссис Уилкотт. На одной из них она в длинном платье стояла на сцене, от удивления прижимая руки ко рту, а другая женщина надевала ей на макушку корону. На другой она играла на белом фортепиано в комнате, в которой я узнал их гостиную.

— Пошли быстрее, — сказал Бенджамин. Когда мы проходили мимо снимков, он не остановился и даже не замедлил шаги.

Комната Бенджамина была похожа на гимнастический зал. Она была большой, с высоким потолком и не покрытым ковром полом. Я сразу представил, какой он холодный зимой. В углу висела маленькая баскетбольная корзина, а под ней лежало несколько небольших мячей. На книжных полках и по стенам разместились многочисленные грамоты и призы.

Бенджамин поднял один из мячей, закричал «Сделай бросок!» и закинул мяч в корзину. Потом он вскочил к себе на кровать и стал читать «Спортс илластрейтид». Я смотрел на него. Он был высоким и гибким, все его тело как бы состояло из суставов и мышц.

— Я хочу поступить в Нотр-дам, — сказал он спустя несколько минут. — А ты, в какой колледж пойдешь?

— В Гарвард.

— В Гарвард? Почему?

— Там учился папа.

Бенджамин фыркнул.

— У них там нет хороших команд. Что это он делает? — спросил Бенджамин, оглядываясь на Томми, лежащего на полу и сосущего большой палец.

— Отдыхает, — ответил я.

— Сколько ему?

— Три года, — сказал я, хотя Томми было пять лет.

Бенджамин слегка приподнял брови, потом вновь принялся за свой журнал. Я медленно обошел комнату. Сразу можно было сказать, что у нас с Бенджамином нет ничего общего, кроме, пожалуй, общей улицы. Стены были покрыты десятками фотографий и постеров разных спортсменов Нотр-дама, большинство из которых были просто копиями Бенджамина, только старше.

— Мама сказала, что, может быть, отправит меня в лагерь Нотр-дама, если я не буду надоедать ей за обедом, — сказал Бенджамин. — Путевка стоит почти тысячу долларов. А мы не такие богатые, как вы. У нас нет дворецкого, не то что у вас.

— У нас тоже нет дворецкого.

— Тогда кто это у вас, такой низенький, который ходит по дому и вас всюду возит? Я только что видел, кок он пришел из магазина с вином. Мне из окна все видно.

— Ах, это! Это наш дядя. Он снимает кино. Он снял фильм «Микробы: невидимая смерть». Хотя этот фильм не о вампирах.

Род занятий дяди Фрэнка не произвел на Бенджамина никакого впечатления. Он продолжал пролистывать свой журнал.

— Вам надо завести дворецкого и горничную. Если бы я был таким богатым, как вы, то у меня была бы горничная, и я трахал бы ее каждую ночь. Это было бы частью ее обязанностей.

Я кивнул головой.

— Мы уже думали о том, чтобы нанять горничную. Не для того, чтобы трахаться. По крайней мере, не сразу. Сначала бы она просто работала.

Бенджамин отложил журнал.

— Почему вы, ребята, никуда не переезжаете? Вы же можете купить особняк или что-то типа этого. Что вам делать в этом Уилтоне? Здесь, конечно, неплохо, но вы же по-настоящему богатые. Вы же можете жить где угодно.

Я все ходил по комнате, разглядывая фотографии спортсменов с гримасами и улыбками на лицах, спортсменов, упивающихся своей победой.

— Может быть, мы переедем в будущем году.

— Куда?

— Мы собираемся купить ранчо в Монтане и разводить лошадей.

— Лошадей?

Я кивнул головой, потом, как ковбой, засунул руки в карманы.

— Лошадей, — подтвердил я.

— Ты когда-нибудь ездил верхом? — спросил Бенджамин.

Я пожал плечами. Однажды я катался на слепом пони на Уилтонском карнавале, но подозревал, что Бенджамина этим не убедишь.

— На ковбоя ты не очень похож, — сказал он.

Обедали мы в столовой, окруженные цветами и зажженными свечами. Стол был похож на картинку из старого маминого журнала, посвященного красивым домам и диетам. В блестящих тарелках отражались блики от хрустального канделябра, а тонкостенные высокие бокалы ничего не весили и казались очень хрупкими. Серебряные вилки и ножи были гораздо массивнее наших, а салфетки были толстыми и украшены вышивкой. Когда я положил свою на колени, то почувствовал, что ни под каким видом не должен ронять на нее еду.

Пока мы ели, я изо всех сил пытался не смотреть на груди миссис Уилкотт, но они обладали высокой гравитационной мощью, каждые несколько секунд притягивая к себе мои глаза. Их величина не давала мне покоя. Их безжалостно загнали в клетку-платье, и я боялся, что в любую секунду они могут разорвать его и вырваться наружу. Сначала папа тоже, казалось, боялся их. В самом начале обеда он не отрывал глаз от своей тарелки, а передавая блюда, не поворачивал голову более чем на дюйм в каждую сторону. Однако, в течение обеда, после того, как он выпил несколько бокалов вина, груди миссис Уилкотт уже не так пугали его, он стал разговорчивее, и даже иногда бросал на них взгляды. Где-то в середине обеда стало ясно, что он полностью преодолел свой страх перед ее грудями, и стал говорить, обращаясь непосредственно и исключительно к ним, как будто они были его старыми друзьями.

— Превосходно, Глория, — говорил он, — какой изысканный вкус!

Я взглянул на левую грудь миссис Уилкотт, которой папа адресовал этот комплимент, и ждал, что она ответит. Но ответил рот миссис Уилкотт:

— Спасибо, Тео, ешьте на здоровье.

Пока мы ели довольно странную еду, приготовленную миссис Уилкотт, курицу с персиками и грецкими орехами, она упомянула о том, что наш сосед, мистер Татхил, продает дом.

— Красивый дом, — сказала она. — Его фотография была в журнале «Чикаго».

— Да? — сказал папа. Похоже, вино вызвало у его волос сильный эмоциональный подъем, и теперь они белыми крылышками топорщились по бокам головы.

— В нем пять спален и кабинет с камином.

— С камином? — повторил папа.

— Вам нравятся камины, Тео?

— Да, — ответил папа, проглатывая кусок. — С ними хорошо, тепло.

— Мне так нравится огонь, горящий зимним вечером, — заметила миссис Уилкотт.

— Да, — согласился папа. — Зима самое подходящее время для камина. Зимой, хм, холодно.

— Мы часто топили камин. Но теперь здесь только я и Бенджамин, и у нас не так много случаев затопить его. И все же иногда мы это делаем, — тут миссис Уилкотт остановилась и сделала маленький глоток вина, затем, сжав губы, промокнула их. — А у вас, Тео, камин в рабочем состоянии?

Этот вопрос смутил папу.

— В рабочем состоянии? — повторил он. — Да, наверное. Хотя не помню, чтобы мы его зажигали.

— Один раз зажигали, — вставил я.

Папа удивленно посмотрел на меня.

— Мама зажигала, — тихо сказал я. — Чтобы выкурить енота. Того, что устроил себе гнездо наверху.

— Ах да, — вспомнил папа. Он опустил головы к тарелке и отрезал кусок персика. — Это было… целое событие.

Во время десерта, когда мы ели клюквенный пирог, от которого у меня стянуло губы и свело скулы, миссис Уилкотт стала задавать папе вопросы о Гражданской войне, на которые он отвечал довольно пространно. Когда же наконец замолчал, она наклонилась над столом, положила подбородок на ладони и сказала: «Просто потрясающе! И трагично». Потом неожиданно встала и пошла, покачивая бердами, на кухню. Через несколько секунд она вернулась с папиной книжкой «Справочник по Гражданской войне».

— Не будете ли так любезны надписать его мне? — спросила она и протянула ему книгу и ручку. — Я только что купила ее.

Беря у нее книгу и ручку, папа с неожиданной для меня благожелательностью склонил голову, и в поисках вдохновения вперил взор ей в груди.

— Подпишите ее Бенджамину, — попросила она. — Он интересуется историей. Правда, Бенджи?

Бенджамин издал неопределенный звук, то ли отрыгнул, то ли кашлянул, и отпил молока.

Упоминание имени Бенджамина пробудило папу от грудесозерцательного транса, и он принялся что-то строчить в книжке, аккуратно двигая ручкой по странице и сдвинув брови. Я представил себе, что так, наверное, выглядел Авраам Линкольн, подписывая Манифест об отмене рабства.

— Ну вот, — сказал он, отдавая книгу миссис Уилкотт, ставшей читать надпись. Пока она читала, папа следил за ее лицом.

Она улыбнулась.

— Вы знаете, Тео, по этой книге можно сделать отличный фильм. Это необыкновенно интересная тема, об этом все должны узнать как можно больше. Сейчас почти нет информации по этому вопросу, которая была бы доступна всем.

На это мой папа, не раз говоривший мне, что о Гражданской войне написаны десятки тысяч книг, просто сказал «да».

— Тео, расскажите нам о конференции в Атланте. О чем ваш доклад?

Папа проглотил кусок пирога.

— Об обуви. О солдатской обуви.

Миссис Уилкотт опять положила подбородок на ладони и сказала:

— Как интересно! — И добавила: — Вы имеете в виду то, что они носили на ногах?

Папа с энтузиазмом кивнул; видимо, его впечатлило то, как быстро она схватила самую суть.

— Да. То, что у них было на ногах.

Миссис Уилкотт с минуту помедлила, тщательно обдумывая папино замечание, потом решилась произнести:

— Как же это интересно! По-моему, замечательно, что вы так увлечены своей работой. В свое время я так же увлекалась музыкой.

Она подождала, видимо, ожидая, что папа что-то скажет, но он хранил полное молчание, сидя с отсутствующей улыбкой, которая начинала меня беспокоить.

— Я же пела, — продолжала она. — И даже думала серьезно этим заняться, — она остановилась и снова улыбнулась. — Но потом выбрала себе другую карьеру.

— Вот как, — наконец вымолвил папа, — какую же?

— О, — улыбнулась миссис Уилкотт. — Карьеру жены и матери. — Она принялась вертеть в пальцах небольшое золотое ожерелье, изящным овалом свисавшее с шеи.

— Ах да, конечно. — Папа быстро схватил свой бокал и глотнул вина.

Я уже думал, сколько же нам еще придется сидеть здесь, но тут миссис Уилкотт спросила, не желаем ли мы послушать ее пение.

Папа не ожидал такого вопроса и, сидя на своем стуле, даже нагнулся вперед. Он, казалось, серьезно обдумывал ответ, как будто она задала ему сложный трехчастный вопрос о Гражданской войне или спросила о чем-то из области физики. Он приложил руку ко рту и нахмурил лоб.

— Знаете, Глория, я ведь не пел много лет, — наконец произнес он.

Она рассмеялась — как будто потрясли стаканом со льдом.

— Да нет же, Тео, я спросила, не хотите ли вы послушать, как я пою.

— О! — сказал папа. Покачал головой. — Конечно, конечно, очень хочу. Мне показалось, вы сказали, что хотите послушать мое пение. Простите, пожалуйста.

— Пошли, мальчики, — обратилась миссис Уилкотт к нам. Она встала. — Бенджамин! Собери, пожалуйста, фортепиано.

Бенджамин бросил салфетку на стол и застонал. Несколько минут он заносил в комнату нечто, напоминавшее портативную клавиатуру компьютера. Пока он устанавливал ее на шаткую опору, я думал, куда же девался тот белый рояль с фотографии.

Миссис Уилкотт как будто прочитала мои мысли.

— К сожалению, нам придется ограничиться этим электронным инструментом.

Пока миссис Уилкотт изучала какие-то ноты, сжав губы и устремив в них напряженный взгляд прищуренных глаз, мы все впритирку уселись на маленький диванчик, стоявший в гостиной. Затем она сделала глубокий вдох, как будто собиралась броситься с вершины горы или нырнуть вниз головой в холодную воду замерзающей реки, и запела.

Сначала я не мог разобрать слов. Но проходили секунды, и я понял, что она поет на другом языке. Звучность и лиризм незнакомых слов наполняли комнату, успокаивая и умиротворяя нас. Ее глубокий низкий голос тоже был непривычным. Он каким-то таинственным образом из дружеского беличьего стрекотания превратился в голос крупного взрослого мужчины. Я откинулся на спинку дивана, изо всех сил стараясь не прикасаться к Бенджамину, сидевшему рядом со мной, и закрыл глаза, ожидая, когда это все закончится. Я не мог заставить себя взглянуть на папу. И решил, что он затих от неловкого смущения.

Миссис Уилкотт спела, как мне показалось, три разные песни, изящно переходя от одной к другой, с легкой улыбкой бросая быстрый взгляд в нашу сторону. В этой медленной агонии минута проходила за минутой, и я вдруг понял, что папина голова опустилась и находится лишь в паре дюймов от моего плеча. Я поднял глаза как раз в ту минуту, когда рот у него стал открываться, чтобы выпустить наружу первый (но, как я знал, далеко не последний) храп. Чтобы разбудить, я слегка толкнул его локтем. Он рывком поднял голову и, как раз, когда миссис Уилкотт закончила последнюю песню, принял прежнюю позу.

— Замечательно, Глория, просто замечательно, — сказал он. — «Богема». — Он было стал аплодировать, но быстро перестал, потому что никто к нему не присоединился.

— Кайф еще тот, — сказал Бенджамин себе под нос, но довольно громко, потому что при этих словах миссис Уилкотт дернула головой и сразу же попросила его помочь ей принести из кухни напитки.

— Боюсь, я уже выпил слишком много, — сказал папа, когда они вышли. Прочистил горло. — От вина я всегда соловею.

— Может быть, пойдем домой? — спросил я.

Томми направился к электронному пианино. Папа встал и последовал за ним.

— Еще немного, и пойдем. Пойди, посмотри, не нужна ли им на кухне твоя помощь, — ответил он. — Помоги этому мальчику, Бенджамину. А я присмотрю за твоим братом.

Я медленно прошел через гостиную и открыл крутящуюся дверь как раз в тот момент, когда миссис Уилкотт награждала Бенджамина увесистыми пощечинами. Она залепила ему две пощечины. Лицо у нее было красным, и были видны сжатые зубы. После второй пощечины Бенджамин ухмыльнулся, сжал кулак и ткнул им в воздух, целясь ей в лицо. Кулак прошел рядом, промахнувшись всего на дюйм. Я осторожно отпустил дверь, дав ей тихо закрыться, и встал рядом, не зная, что делать. Я боялся, что если они меня заметили, то направят свой гнев в новое русло и станут молотить меня по очереди.

Я все еще стоял у двери на кухню, когда она открылась, и из нее появилась миссис Уилкотт с подносом, заполненным бокалами и чашками. Лицо у нее все еще было красным, но зубы были прикрыты губами. Увидев меня, она от неожиданности отступила на несколько шагов обратно в кухню.

— Тедди, а я тебя и не видела. Хочешь чего-нибудь? — Она улыбалась, но глаза пытливо всматривались в меня. Я посмотрел вниз. Когда я поднял взгляд, рядом с ней стоял Бенджамин с кофейником в руках. Глядя на них, казалось, что ничего и не было.

— Со мной все хорошо, — сказал я и пошел в гостиную.

— Бенджамин, почему бы вам с Тедди не подняться к тебе и не посмотреть немного телевизор? — спросила она.

Идя за Бенджамином к нему наверх и проходя мимо фотографий улыбающейся миссис Уилкотт, я услышал, как он сказал: «Вот дерьмо».

— Лучше бы твоему отцу не трахать мою мать, — сказал он, включив маленький цветной телевизор и улегшись на кровать. — Если он это сделает, я тебе задницу надеру.

— Не сделает, — уверил его я.

Бенджамин встал с кровати и подошел ко мне. Лицо его все еще было красным от пощечин. Он сильно ткнул пальцем мне в грудь, надавив так, как будто это был ствол пистолета.

— Лучше ему этого не делать.

— Хорошо, — сказал я, — хорошо! — И сделал вид, что смотрю футбольный матч, который показывали по телевизору, пока не настало время идти домой.

Неделей позже папа появился в программе миссис Уилкотт. Я смотрел ее вместе с «собачкой» Томми и дядей Фрэнком в гостиной. Тетя Бесс, только что вернувшаяся из Милуоки, смотрела ее на кухне по крохотному черно-белому телевизору с изогнутой антенной, который она привезла с собой.

— Ему надо в программу к Опре, — крикнула она нам, перекрывая шум текущей воды и звяканье кастрюль и сковород. — Зачем ему это задрипанное шоу? Я никогда о нем не слышала. Боже мой, только посмотрите, какая на ней короткая юбка! Из-за нее Тео нервничает. Все лицо покраснело. У него на этом шоу может случиться сердечный приступ или кишечный спазм.

Папа вел себя исключительно неловко, постоянно кланяясь и прочищая горло перед тем, как ответить на вопрос. К моему глубокому разочарованию, он не говорил о лотерее. Вместо этого он рассуждал об обуви на Гражданской войне и даже показал пару настоящих ботинок конфедерата, которые прислал ему какой-то профессор из Северной Каролины. Когда миссис Уилкотт неожиданно стала примерять один из них, камера долгое время была нацелена на ее ноги.

— Господи, — сказал дядя Фрэнк. — Не сомневаюсь, что ей бы больше хотелось примерить какой-нибудь лифчик времен Гражданской войны.

К моему удивлению, дядя Фрэнк просмотрел все шоу, задавая вопросы о том, как часто оно выходит и по какому каналу идет.

— Знаешь, — заметил он задумчиво, — в нем можно было бы попробовать провести пробный выпуск нашего «Откровенно говоря». С целью изучения рынка. Ты говорил о нем с папой? О том, что надо купить эфирное время?

— Нет. — Я понятия не имел, что такое эфирное время.

— Да, значит, мне сейчас надо поднять этот вопрос. Хуже, чем это, быть просто не может. — Еще через несколько минут папиного разглагольствования о крое стасорокалетней давности, дядя Фрэнк не выдержал размеренной скуки этой передачи и заснул с открытым ртом.

Я опасался, что и мои одноклассники, которым я рассказал о том, что папу будут показывать по телевизору, закончат тем же. Я намекнул, что он будет говорить о наших планах строительства нового кафетерия и бассейна для школы Св. Пия, но они не особенно этому поверили.

Чтобы не отвечать на их вопросы, на следующий день я не пошел в школу, притворившись, что у меня болит горло. В течение дня тетя Бесс несколько раз подходила ко мне, лежащему в постели, и прикладывала руку ко лбу, чтобы проверить температуру. «Холодный», — каждый раз говорила она. Тетя Бесс была явно разочарована. Болезни и возможность поухаживать за больными за многие годы стало ее коньком, и было ясно, что она наслаждалась самим ритуалом ухода. Ей доставляло удовольствие класть на лоб больному холодную мокрую ткань, растирать ему грудь, жирно измазав его мазью, и растворять в ложке детский аспирин для меня или для Томми. Когда она переехала к нам, первым она распаковала пластмассовый распылитель для лекарств, который с видимым удовольствием долго скребла под горячей водой с содой, подготавливая для пользования. За ним последовала обширная коллекция лекарств от кашля, которые она называла кашлеподавителями, в которую входило и бесчисленное множество старых, липких, наполовину пустых пузырьков.

После обеда (куриный бульон и поджаренный хлеб) тетя Бесс измерила мне температуру.

— Нормальная! — констатировала она с отвращением. — Горло все еще болит?

— Да, — ответил я. И чтобы доказать это, разок кашлянул.

— Надо что-то делать с твоим кашлем, — сказала она и пошла в ванную комнату.

Минуту спустя, когда тетя Бесс давала мне кашлеподавитель с вишневым вкусом, в комнату вошел папа.

— Как ты себя чувствуешь, Тедди?

Я чувствовал голод. А скудная еда тети Бесс делала этот голод еще чувствительнее.

— Хорошо, — кашлянул я и откинулся на подушку, натянув одеяло.

— Что ж, хорошо, раз хорошо. — Он повернулся к тете Бесс. — Сегодня я не буду обедать дома. Глория пригласила меня в оперу.

— Кто? — встревожилась тетя Бесс.

Папа прочистил горло.

— Глория Уилкотт. Миссис Уилкотт.

— А! — сказала тетя. — Эта Глория.

— Куда ты идешь? — спросил дядя Фрэнк, неожиданно появляясь в комнате. На нем был черный свитер с высоким завернутым воротником и черные брюки, но почему-то он был босым.

Рука папы задержалась на моем лбу несколько дольше, чем, по моему мнению, было нужно.

— В оперу. Это бенефисный спектакль. В пользу библиотеки.

— Ты идешь с той соседкой? С той женщиной? — с подозрением спросил дядя Фрэнк. — С той, с большими…

— Фрэнк, пожалуйста! — прервал его папа. Потом сказал: — Да. С Глорией Уилкотт.

— Сегодня?

Папа опустил глаза.

— Да.

Они молча стояли у моей кровати, а папина рука все еще лежала у меня на лбу. И тогда я почувствовал особый запах, шедший от него, в общем-то, приятный запах, напомнивший мне о табаке, лилиях и черноземе.

— Что это за запах? — спросил я. Папа быстро убрал руку.

— Какой запах, какой? — спросил дядя Фрэнк. И принялся энергично обнюхивать папу, причем нос у него задрался вверх и округлился мячиком. — Ты же полил себя одеколоном, Тео. От тебя пахнет одеколоном. С каких это пор ты стал обращать внимание на то, как от тебя пахнет? Ты ведь даже дезодорантом никогда не пользовался.

Папа осторожно понюхал тыльную сторону ладони.

— Только плеснул немного, — сказал он, хотя вид у него был озабоченный.

— Опера, это не плохо, — заметила тетя Бесс. И добавила: — Ты же не собираешься жениться на этой женщине, Тео?

Папа не обратил внимания на ее замечание и вместо того, чтобы ответить ей, снова положил руку мне на лоб.

— На ощупь лоб не горячий, Тедди, совсем не горячий, — сказал он, улыбнувшись своей быстрой, напряженной улыбкой. Потом повернулся и вышел из комнаты с дядей Фрэнком и тетей Бесс, следовавшими за ним.

Позднее в тот вечер, когда папа ушел в оперу, я лежал в постели и молился, чтобы у папы не было секса с миссис Уилкотт. По причине деликатности вопроса, я тщательно подбирал слова молитвы, прося Бога, чтобы папа вернулся, «не согрешив». Мысль о том, что папа вообще может совершить такое требующее энергии физическое действие, как половой акт, сама по себе вселяла беспокойство, тем более что я не был уверен, что, когда он примет вызов миссис Уилкотт, под рукой у него окажутся противосердечные таблетки. А то, что из-за этого мне еще и голову разобьют о мостовую, только усиливало беспокойство.

Снизу доносились приглушенные голоса тети и дяди, сливавшиеся друг с другом и накладывавшиеся на мои страхи. Я слышал, как дядя Фрэнк сказал: «Это ему льстит. Он ведь не Роберт Редфорд. Давай смотреть правде в глаза: стоит только какой-нибудь бабе проявить к нему интерес, он уже готов».

— Но он меняется, — ответила тетя Бесс. — Ему было неловко. Из-за одеколона. И волосы он причесал. — Потом она стала говорить тише, и я уже смог разобрать только отдельные слова, например, «трагично», «грустный» и «кишечный спазм».

Пока я лежал в постели, мне пришло на ум, что даже если у них будет секс, Бенджамину еще придется это доказать, а это не так-то просто. Конечно, миссис Уилкотт любит поговорить, но вряд ли она станет обсуждать этот вопрос дома, а тем более с Бенджамином. И все же я беспокоился. У Бенджамина может быть другая точка зрения на этот вопрос.

Ожидая папу, я стал думать о маме. Раз папа занимался сексом с миссис Уилкотт, может быть, даже в этот самый момент, я подумал, что бы она сказала, если бы узнала об этом. Стала бы она ревновать или ей было бы противно, а может быть, она бы разозлилась? Она не любила миссис Уилкотт, это-то я знал наверняка.

Миссис Уилкотт и мама не ладили друг с другом. Началось все с того, что миссис Уилкотт в своей колонке «Уилтонские сплетни» критиковала спасателей на уилтонском пруду, заявляя, что они «слишком старые и не в той форме, чтобы выполнять свои обязанности». Это рассердило маму, которая и сама как-то летом была спасателем, решив взяться за эту необычную работу просто от скуки.

— Мне всего тридцать два года, — слышал я, как возмущенно кричала мама в телефонную трубку, когда миссис Роудбуш показала ей эту колонку. Когда мама говорила на повышенных тонах, начинал проявляться ее южный акцент, разрезавший воздух вокруг, как перочинный нож. — Я совсем не инвалид-колясочник, беспомощно наблюдающий за плавающими детьми.

После этой публикации мама принялась писать письма в газету, защищая свою позицию с точки зрения спасателя и описывая свое физическое состояние. «Тело у меня твердое и сильное», — писала она в одном из писем, которое, после напечатания, разошлось по рукам во всей округе. Воодушевленная его публикацией, она вскоре написала и другие письма, в которых в основном критиковала газету. Особенно резко она отзывалась о ведущих разных колонок, разнося в пух и прах их точку зрения (в основном точку зрения миссис Уилкотт) на все, от ежегодного прочесывания деревень в поисках яиц для Пасхи (миссис Уилкотт считала, что этим должны заниматься только прихожане церкви Св. Пия) до открытия приюта для бездомных кошек (миссис Уилкотт считала, что кошек надо переправлять в другой пригород). Эти письма, полные орфографических и грамматических ошибок, просто убивали папу, умолявшего ее больше их не писать.

— Ты должна прекратить этот крестовый поход, или, по крайней мере, начать пользоваться словарем, — сказал он однажды после публикации еще одного письма, начинавшегося таким предложением: «Первородное, что должно быть у газеты, это честность».

— Что такого в этом письме? — взвилась мама.

— Слово, которое нужно было употребить, это «первое». «Первое», боже ты мой, а не «первородное»!

После этого мама стала просить папу помочь ей с письмами, но он всегда отказывался.

— Не хочу, чтобы меня втягивали в местные дрязги, — сказал он как-то за обедом.

Однажды в самый разгар этой эпистолярной кампании у местного супермаркета «ДеВрие» мама врезалась в автомобиль доктора Уилкотта. «Вот дерьмо!» — закричала она, когда наш автомобиль стукнул по заду машину Уилкоттов. А когда поняла, чья это машина, то забарабанила кулаками по рулевому колесу и завопила: «Черт, это же мистер Искусственный Загар!»

К моему удивлению, доктор Уилкотт в том, что касается этой аварии и моей мамы, повел себя очень мило и провел с ней много времени, оценивая ущерб, а потом долго разговаривал о ценах на недвижимость в нашем пригороде. Мама тогда как раз подумывала, не стать ли ей агентом по продаже недвижимости, и доктор Уилкотт сказал, что она, без сомнения, преуспеет в этом деле.

— Надо же, а он не такой уж и плохой, — сказала она, вернувшись в машину. Вскоре после этого, когда я пришел домой днем после школы, я увидел, как мистер Уилкотт сидит с мамой на диване в нашей гостиной и пытается поцеловать ее. Помню, как я подглядывал через вращающуюся кухонную дверь и видел, что он наклонился к ней, стараясь притянуть к себе, а мама ткнула в него кулаком, ударив прямо в лицо. Минуту спустя, когда я стоял перед холодильником, доставая себе попить, хлопнула входная дверь.

При мысли о маме я затосковал. Она была красивой, веселой и легкой в общении, что притягивало к ней людей. Мне нравилось просто быть рядом с ней. По вечерам, когда я лежал в постели, она рассказывала мне разные истории о людях, которых знала в Теннеси, истории, которые смешили меня до такой степени, что от смеха начинал болеть живот, а губы сильно растягивались и уставали. «Там у всех по три-четыре имени, — сказала она, — мне еще повезло, что я отделалась только двумя».

Еще мама любила рисовать. «Ты унаследовал свой талант от меня», — говорила она. Рисовала она замечательно. Я много раз рассматривал ее рисунки после того, как она погибла, и пытался имитировать ее руку, изо всех сил подражая ее линиям. Раньше она поддразнивала меня тем, что я трачу на рисунок много времени, что очень серьезно подхожу даже к самому простому изображению. «Это должно быть в удовольствие, малыш, не надо столько сил на это тратить, — говорила она, — дай карандашу полетать». Но когда я занял первое место в конкурсе рисунка «Чикаголенд» и получил пятьсот долларов, она перестала дразнить меня. Вместо этого стала покупать фломастеры и цветные карандаши.

Несмотря на легкий характер, мама с трудом уживалась с папой. Когда он был рядом, она переставала говорить, плотно сжимала губы, которые становились узкими, а концы у них загибались кверху, как у бродячей кошки. Она часами сидела на телефоне, жалуясь на него своей подруге Лилиэн из Мемфиса. Во время этих разговоров мама опиралась локтями на кухонный разделочный стол и, рассказывая Лилиэн о том, что папа не способен на проявление человеческих чувств, размахивала рукой с сигаретой «Кэмел». Каждый раз, замечая, что я нахожусь в пределах слышимости, она, прогоняя, кидала в меня сигаретой, и дымок от нее следовал за мной, как след от трассирующей пули. И тут же вновь начинала жаловаться на папу: «Он вытащил меня из Мемфиса, но больше-то ничего», — услышал я однажды. Потом она прибавила: «Я думала, что этого уже будет достаточно, но ничего подобного».

Мама была значительно моложе папы. В ресторанах официанты часто принимали ее за его дочь, из-за чего папина лысина заливалась краской. Я точно не знал, как они познакомились, но смутно понимал, что их брак имеет довольно длинную предысторию. Когда я спросил об этом маму, она небрежно отмахнулась, сказав, что это длинная история. Теперь, лежа в постели и думая о маме, я пожалел, что не был тогда достаточно настойчивым.

На следующий день была суббота, и я решил, что пора выздороветь. Поскольку накануне я ничего не ел, то встал рано и съел целую стопку блинов, испеченных тетей Бесс, от души поливая каждый сиропом до тех пор, пока они не тяжелели, пропитавшись им, и не становились приторно-сладкими.

— Похоже, к тебе вернулся аппетит, — заметил папа. Он взглянул на меня поверх газеты. По правде говоря, он не выглядел как человек, недавно занимавшийся сексом. Я надеялся, что и Бенджамин придет к тому же заключению относительно своей матери.

Я с подозрением рассматривал его. Заметив, что и он съел довольно много блинов, подумал, не связан ли его аппетит каким-то образом с растратой физических сил.

— Тедди, что-то не в порядке? — спросил он меня.

— Что? Нет, — ответил я. И вернулся к своим блинам. Я пристально смотрел на папу, пытаясь представить его во время полового акта. И никак не мог согласиться с тем, что это седое, аморфное создание, сидящее за столом напротив меня, способно совершить такое сложное действие.

— Да что случилось? — спросила тетя Бесс. — Что-то не то с блинами?

— Нет, все прекрасно, — ответил папа. — Блины замечательные. Где Томми?

— Еще спит. — Она налила себе большую чашку кофе. — Он совсем как его дядя, оба спят допоздна. Надо пойти разбудить Фрэнки. У него несколько важных телефонных разговоров. — Тетя добавила в кофе каплю обезжиренного молока и помешала ложечкой. — По-моему, у него плохо со сном. Он спит слишком много.

— Кто? — Папа завернул вниз угол газетной страницы и посмотрел на тетю Бесс поверх нее. — Томми?

— Нет, Фрэнки.

— О! — Папа вернулся к своей газете. — По-моему, с ним все в порядке. Спать много, это не плохо.

— Нет, с ним что-то не то. Ты слышишь, как он храпит? Господи, весь дом трясется! — С этими словами она открыла дверь в дальнем конце кухни, ведущую в цокольный этаж.

Когда я заканчивал завтракать, то вдруг почувствовал, что папины глаза следят за мной поверх газеты. Я разрезал последний блин и при этом так сильно нажал на тарелку, что стол наклонился ко мне. На меня накатила нервозность и дурные предчувствия, ведь папа никогда не смотрел на меня дольше пары секунд.

— Прости, — сказал я, поднимая упавший на пол нож.

Папа продолжал смотреть на меня. Потом он прочистил горло:

— Тедди, — произнес он каким-то официальным тоном, — я собираюсь поговорить с тобой. Хочу спросить тебя, не хочешь ли ты заняться каким-либо видом спорта? Например, футболом. Глория сказала, что он очень популярен у мальчиков твоего возраста. Я подумал, что, возможно, тебе это понравится.

— Нет, не думаю, — ответил я. Если уж говорить о футболе, то у меня не было к нему ни интереса, ни способностей. Я был последним, кого принимали в какие-нибудь команды, и то только когда не хватало игроков. Обычно я избегал любых физических упражнений, чтобы не попадать в неловкое положение из-за нескоординированных движений своего нетренированного тела.

— Ладно, подумай об этом. Физические упражнения полезны для растущего организма.

— А ты занимался спортом? Ну, когда был в моем возрасте?

Папины брови задумчиво поднялись.

— Нет, особенно не занимался. В общем, нет. Спорт был ближе твоему дяде Фрэнку. Я никогда не занимался ничем, помимо того, что входило в учебную программу. Не занимался никаким спортом. Зато много занимался школьной газетой. Был ее редактором. Но сейчас я жалею, что не занимался спортом. Это бы много дало мне. В разных областях. Здоровье у меня было бы лучше.

Я с большим трудом проглотил последний кусок блина.

— И еще Глория считает, что, может быть, тебе было бы приятно проводить время с Бенджамином. Он только на год старше тебя. Она думает, что вы могли бы вместе делать домашние задания и вместе заниматься спортом. Она думает, что его общество тебе было бы полезно. Тебе надо завести побольше друзей, кого-то кроме Чарли. Хотя он и хороший мальчик.

— Бенджамина Уилкотта один раз исключили из школы, — сообщил я. Говоря это, я старался не смотреть на папу.

— Исключили из школы? За что?

— Он избил одного мальчика из государственной школы.

Я услышал, как папа закашлял.

— Давно это было?

— В прошлом году. — Я поднял на него глаза, и мне показалось, что в них мелькнуло беспокойство. Я надеялся, что он как-нибудь догадается, что Бенджамин угрожал мне, и ради моей безопасности больше не будет заниматься сексом с миссис Уилкотт.

— У этого, наверное, есть объяснение, — заметил папа.

— Он всегда дерется. Его никто не любит, — сказал я, хотя Бенджамин на самом деле был одной из самых популярных личностей в школе.

— Но в тот вечер он вел себя очень хорошо.

— Это потому, что миссис Уилкотт сказала, что если он будет вести себя хорошо, то она пошлет его в баскетбольный лагерь. Мне надо в ванную комнату.

Я пошел наверх, и некоторое время оставался там. Мне было стыдно за свои слова, но не так уж. Я вдруг понял, о чем говорил дядя Фрэнк. Что касается миссис Уилкотт, то я решил взять дело в свои руки.

Вскоре я начал кампанию по нейтрализации влияния миссис Уилкотт на папу. Угрызениями совести не мучился, решив для себя, что забочусь о папе и о своей безопасности. Если, когда она звонила, трубку брал я, то сразу же вешал ее или забывал передать папе ее слова. Дважды за одну неделю ее маневры были пресечены путем перехвата сообщений, один раз — недоставкой тарелки с печеньем и один раз — недопущением в дом противника с корзинкой свежеиспеченных пирожков с начинкой (странноватых на вид и подгоревших). Оба раза я перехватывал ее, говоря, что папа в кабинете и его нельзя беспокоить. Во второй раз, когда она попросила меня сказать папе, что пришла, я зашел так далеко, что притворился, что иду к нему, а потом вернулся к входной двери и сообщил, что папа разговаривает по телефону с миссис Элкин, еще одной разведенной дамой, жившей рядом на Честнат-стрит. Миссис Уилкотт только улыбнулась и, направив на меня самонаводящиеся ракеты своих грудей, вручила пирожки мне.

Мои действия только подстрекали Бенджамина, становившегося все более и более враждебным. На школьном дворе он стал пристально и угрожающе следить за мной глазами, оскорбительно тыча в воздух средним пальцем при каждом удобном случае, а это случалось очень часто. Я знал, рано или поздно моя голова треснет, расколовшись о тротуар, и время не ждет, поэтому кампания против миссис Уилкотт стала первоочередной задачей.

— Эй, что это Уилкотт на тебя пялится? — однажды спросил меня Джонни Сеззаро, когда мы стояли в цепочке перед школьными дверьми и ждали, когда она откроется. Был довольно прохладный и сырой день октября, и низко над нами нависли плотные тучи.

— Он не пялится, — ответил я, не глядя на Бенджамина.

— Слушай, да он тебе только что палец показал!

— Ничего он мне не показывал. Это он тебе его показал.

Джонни был сбит с толку.

— Что, правда?

— Да, он тебя ненавидит. Все это знают. На твоем месте я бы сказал брату. — Я не уточнял, какому. У Джонни было шесть старших братьев, не способных учиться нигде, кроме профтехучилища, и каждый из них мог причинить Бенджамину серьезный урон.

— Я скажу Большому Тони, — решил Джонни.

— Да, он у тебя большой. Скажи Большому Тони, — поддержал его я. Я не отрывал глаз от входных дверей и думал, что если буду смотреть на них достаточно долго и достаточно упорно, они вдруг возьмут и откроются.

— Уж Большой Тони надерет ему задницу!

— Да уж, — согласился я, в этот момент двери открылись. — Это будет здорово.

Когда я уже стоял у своего шкафчика в раздевалке, меня взяли в оборот миссис Плэнк и мисс Полк. Миссис Плэнк погладила меня по голове.

— Итак, мы увидим твоего папу на родительском вечере? — спросила она.

Я снял куртку и повесил на крючок.

— Нет, ему надо будет уехать. Поехать в Атланту, в университет, — ответил я. Мне не хотелось говорить о родительском вечере.

— Какая жалость, — сказала она. — Нам будет его не хватать.

— Мы хотели взять у него автограф, — объяснила мисс Полк. Она жевала резинку, и от этого болтались и звенели ее длинные серьги. Я решил было, что она посмотрела его ужасающее выступление в программе «Доступ к Уилтону», которую все время повторяли по 87-му каналу, но она показала мне журнал «Пипл». В нем была фотография папы, Томми и меня, а над ней шел заголовок: «Миллионы не облегчили боли утраты». Ниже, буквами помельче: «Он поставил на номера своей умершей жены». Там еще была фотография мамы в купальном костюме у уилтонского пруда в парке и еще одна — дяди Фрэнка, улыбающегося на фоне нашего дома, с нижней челюстью, указывающей куда-то вниз.

— Я не знала, что твой дядя известный голливудский продюсер, — сказала мисс Полк.

На это я ничего не ответил. Только посмотрел на маму в купальном костюме. Она, улыбаясь, стояла у горки для спуска в воду, с которой я всегда так боялся съезжать. Снимок сделали всего за несколько недель до аварии.

— Да, семейство Папасов, безусловно, занимает определенное место среди знаменитостей, — заметила миссис Плэнк, закрывая журнал. Потом опять погладила меня по макушке, и они обе отошли.

После школы, идя с Чарли и Джонни домой, я все время краешком глаза смотрел по сторонам, боясь появления Бенджамина. Пока мы шли, Джонни говорил о том, как они надерут Бенджамину задницу. Почему-то он решил, что я тоже должен в этом участвовать.

— Мы ждем его после футбола. Ждем, пока он отвяжет свой велик. Потом ты хватаешь его у коленей, я пихаю вниз, а потом бьем по яйцам. Батя говорит, яйца — первейшее, куда надо бить. Это ломает механизм защиты.

— Я думал, что бить его будет Большой Тони.

— Не нужен нам Тони. Если ты не поможешь, я и в одиночку с ним справлюсь.

Джонни был дохловатым последышем в помете семейства Сеззаро, и я не особенно доверял его бойцовским качествам.

— Ну, не знаю. Большой Тони нам бы не помешал.

Мы остановились перед магазинчиком «У дяди Пита», где был немного затхлый, сладковатый запах и пол, выложенный кафельной плиткой в шахматном порядке. Если долго на него смотреть, начинала кружиться голова. Я заплатил за печенье и кока-колу для себя и Джонни, чего он, безусловно, ждал от меня, потому что уже перед входом сказал, что у него нет денег. Чарли ничего не захотел.

— Эй, тут этот богатый мальчик, — сказала старушка за прилавком. Она наклонилась и взяла журнал «Пипл». — Скажи папе, чтобы постарался выглядеть повеселее.

Сейчас он сильно повеселел, подумал я, вспомнив о миссис Уилкотт. Но ничего не ответил, просто кивнул головой. Когда мы вышли, я увидел, что на противоположной стороне улицы припарковался красный пикап. Я жевал печенье и рассматривал мужчину с длинными волосами. Он махнул мне рукой, но я ему не ответил.

— Эй, а тот мужик опять здесь, — сказал Джонни, но я уже шел прочь.

После того, как в журнале опубликовали статью, нам опять стали звонить, в основном те, кто просил денег. Когда я снимал трубку, одни уже плакали и говорили прерывисто, задыхающимися голосами, другие говорили тихо и, извиняясь за беспокойство, сообщали, что слишком больны, чтобы говорить громче. Один мужчина сказал, что у него приступ нарколепсии, сонной болезни. Говоря со мной, он все время засыпал и ронял трубку. Другой сказал, что если папа сможет дать ему денег, то он продолжит исследования, доказывающие, что собаки — это иностранные шпионы, посланные, чтобы следить за нами. «У вас ведь нет собаки? Нет? Хороший мальчик, умный!»

Опять стали звонить с телестудий и из газет, обрушивая на папу настойчивые просьбы дать интервью. У наших дверей без всякого предупреждения появлялись разные репортеры с наигранно-взволнованными лицами, быстрые и хваткие. Одна репортерша с телевидения с короткими темными волосами и большим ртом, чье лицо мне было знакомо по газете с телепрограммой и анонсами передач, приходила три раза и просила дать ей эксклюзивное интервью. Папа вежливо отклонил все три просьбы.

Помимо репортеров, папе стали надоедать женщины, присылавшие ему письма с фотографиями и предлагавшими жениться на них. Я узнавал эти письма в розовых и голубых конвертах, хранившие на своей поверхности аромат их духов, вытаскивал из мусорной корзины, куда их выбрасывал папа, и прочитывал. В большинстве давались обещания быть хорошей женой и матерью. В одном была фотография женщины примерно маминого возраста с тремя дочерьми. «Не упустите свой шанс», — писала она. Я сберег это письмо, потому что все они были голыми, если не считать татуировок.

Как и следовало ожидать, папу очень расстроил этот вновь вспыхнувший интерес к его персоне. Я слышал, как он сказал тете Бесс за завтраком после разговора с человеком, просившим профинансировать создание спроектированной им сети подземных дорог, которая бы опоясала весь земной шар:

— Я думал, что все это уже позади.

Но приближалась конференция, и папа был слишком занят подготовкой доклада об обуви, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг. Я слышал, как он допоздна стучал на машинке или говорил по телефону с другими историками, подтверждая и еще раз подтверждая полученные сведения. У него были напряжены и лицо, и тело, которое, казалось, согнулось под тяжестью груза.

— Не понимаю, почему ты все еще работаешь, — сказала тетя Бесс как-то вечером за ужином. — Ты же выиграл деньги, а работаешь еще больше, чем раньше.

Папа аккуратно поставил на стол чашку с кофе, точно в центр блюдечка.

— В университете так хорошо отнеслись ко мне, не бросили меня в беде, — мягко сказал он. — Я считаю, что должен проявить уважение к ним и не бросать их. Они не просят меня делать слишком много, поэтому мне следует делать как можно лучше то немногое, что я делаю, когда меня приглашают представлять их в других университетах.

— Нельзя нанять кого-нибудь, кто бы делал твою работу вместо тебя? — спросил дядя Фрэнк. — Я знаю много писателей. Ты можешь заплатить им, а когда они закончат писать, ты просто поставишь свое имя. Многие так делают.

Папа проигнорировал замечание дяди Фрэнка и попросил меня передать соль. На протяжении последних дней я чувствовал, что от папы исходит явный и необычный для него заряд гневной энергии, направленный, по моим ощущениям, на дядю Фрэнка. Я подозревал, что это каким-то образом связано с выходом журнала «Пипл». Когда тетя Бесс показала папе статью, он на какой-то момент задохнулся, а потом сказал:

— У него стыда нет, — и пошел к себе в кабинет, где в тот вечер оставался допоздна.

Со своей стороны дядя Фрэнк тоже, казалось, был расстроен историей со статьей. Говорил он теперь не так резко, по утрам уходил из дома рано, чтобы встречаться с людьми в деловой части Чикаго. Два раза он летал в Лос-Анджелес, возвращаясь в тот же день. Он стал, как и папа, усталым и сонным, у него появились темные круги под глазами, из-за которых он походил на загнанного охотниками енота.

— Они уже сматывают пленку, — сказал он, протянув руку, чтобы взять бокалом с вином. — Фильм почти готов.

— О чем он? — спросила тетя Бесс.

Дядя Фрэнк с серьезным видом рассматривал бокал, затем поднял его и осторожно покрутил.

— О хорошем вампире. О вампире, который не хочет никому причинять вреда. Но он вампир, и ничего с этим не поделаешь. Он не собирался быть таким, но стал. Время от времени он совершает нелепые поступки, а потом раскаивается. — Он посмотрел в папину сторону, но папа отвел глаза.

Позднее в тот вечер без приглашения явилась миссис Уилкотт, которая как щит несла перед собой большой пирог. Я не ожидал этого. Обычно она являлась перед обедом, как я подозреваю, с надеждой, что ее пригласят к столу. Я расценил этот поздний визит как неожиданную атаку противника, как нарушение установленных правил ведения военной кампании, и сделал вид, что ее нет, даже тогда, когда папа сказал мне, чтобы я поздоровался.

Для меня ее появление в тот вечер было особенно неприятно потому, что мы собирались поиграть в «Статего» — настольную игру с элементами военной стратегии. За обедом, несмотря на плотное рабочее расписание, папа согласился поиграть, чем очень меня удивил. Целью игры было захватить флаг противника. Я разработал основополагающую и очень эффективную стратегию сохранения флага. Однажды я подслушал, как семейный консультант в больнице порекомендовал эту игру папе, который приходил в себя после кишечного спазма, сказав, что она облегчит общение отца с сыном. Раньше мы в нее играли только один раз, и было это очень скучное и отнюдь не бодрящее занятие, во время которого папа в основном читал и перечитывал правила игры. Я надеялся, что уж теперь-то правила ему ясны, и во второй раз игра будет более занимательной.

— Я знаю, что ты любишь яблоки с корицей, — сказала миссис Уилкотт, передавая мне пирог. Томми побежал наверх. — Я испекла его для тебя, Тедди, во время нашего шоу на этой неделе. — Когда она улыбнулась, было похоже, что она припрятала пару яблок и засунула их себе за щеки.

Папа выжидающе взглянул на меня, и у него поднялись брови. Мне было тяжело смотреть на него. Меня с души воротило от того, как он оживлялся в присутствии миссис Уилкотт, как носился с ней.

— Спасибо, — выдавил я, вышел из гостиной и понес пирог на кухню. Здесь за столом сидела тетя Бесс, уперев подбородок в ладони, и читала толстый глянцевый журнал «Роскошная жизнь», который стал приносить домой дядя Фрэнк, и, казалось, тщательно запоминала прочитанное. У ее ног молча лежал свернувшийся в клубок Ставрос, испускавший сложный аромат, каждый компонент которого напоминал о гниении.

— Фрэнк хочет, чтобы мы купили унитаз с подогревом, — сказала она, указывая на журнал. — Зимой у него нагревается сиденье. Он стоит две тысячи долларов. — Потом посмотрела на меня и спросила: — Что это за пирог?

— Миссис Уилкотт испекла его для меня. Для нас.

Глаза тети Бесс сузились и стали щелочками.

— Нам его по почте прислали?

— Нет, сама принесла. Она здесь, в гостиной.

— Здесь? В гостиной? — Тетя Бесс взглянула на меня с такой тревогой и подозрением, что мне вдруг стало страшно из-за этого пирога. — Что это за пирог?

— Не знаю. — Я хотел положить пирог, так как устал его держать.

— Не хочу есть этот пирог. Твой дядя знает про него?

— Он вышел.

— Где твой брат?

— Пошел наверх. Он тоже не знает про пирог.

Тетя Бесс с еще большей неприязнью посмотрела на пирог. Я знал, что для нее это было оскорблением. Она гордилась своим умением печь и не признавала достижений других в этой области, а уж миссис Уилкотт в особенности. Каждый раз, когда показывали «Доступ в Уилтон», она качала головой и бормотала что-то по-гречески, критикуя все, что делала миссис Уилкотт у плиты.

— Положи его вон туда, на рабочий стол. — Потом медленно покачала головой и снова принялась за чтение «Роскошной жизни».

Поскольку уходить миссис Уилкотт не собиралась, я пошел наверх. Мне хотелось побыть одному. Я чувствовал себя взвинченным и разбитым и знал, что мне будет лучше, если порисую.

Однако, войдя в комнату, остановился, как вкопанный. У окна стоял Томми, надев на себя мамины туфли на высоких каблуках и приделав себе груди. Очень большие груди.

— Томми! Что ты делаешь?

— Ничего, — ответил он. Затем выпятил грудь, захлопал ресницами и сказал фальцетом: — Я миссис Уилкотт. У меня большие сиськи.

— Сними сейчас же. — Я подошел к нему, поднял ему рубашку и обнаружил под ней два рулона туалетной бумаги.

— Не трогай мои сиськи! — закричал он и опустил рубашку.

Я быстро захлопнул дверь:

— Дай сюда туалетную бумагу.

— Ни за что, миленький! — Он затряс бедрами и прикрыл веки. — Мне нравятся мои сиськи.

Я сел на пол и смотрел, как он гордо шествует по комнате на высоких каблуках на то и дело подворачивающихся ногах. Нервозность у меня прошла, и теперь я чувствовал себя разбитым и опустошенным. Мне хотелось лечь в постель и забыться в мечтах о нашем ранчо в Монтане, о нашем новом сверкающем джипе и персональном шеф-поваре, недавно также помещенном мной в список приобретений. И тут услышал смех миссис Уилкотт — громкий хохот на высоких нотах, пронзивший меня, как электрический заряд. Я сидел и слушал ее смех, смех женщины, решившей заставить меня заниматься спортом, возможно, занимавшейся сексом с моим отцом, той, кого так не любила моя мать. Я открыл глаза и встал.

— Томми, иди-ка сюда на минутку. Пошли.

Когда спустя несколько минут я спустился вниз, миссис Уилкотт сидела, почти прижавшись к папе, и ее безупречно чистые кроссовки касались папиных поношенных полуботинок. Когда я прошел мимо них, папа на дюйм отодвинулся от нее и прочистил горло.

Я стал складывать настольную игру, расстеленную на кофейном столике, стараясь производить как можно больше шума, чтобы привлечь внимание к тому факту, что этой игрой намеренно пренебрегли. Однако, похоже, ни папа, ни миссис Уилкотт не заметили моей вызывающей капитуляции. Они продолжали говорить о пьесе, которую миссис Уилкотт только что посмотрела.

— Я плакала, Тео, я плакала.

— Боже, вероятно, все это было, ну, было очень печально.

— Но и красиво одновременно. Они так красиво пели.

— Вот как.

— Нам надо сходить туда, — сказала миссис Уилкотт, быстро касаясь папиного колена. Я поднял глаза и увидел, как зарделась лысая макушка, напомнившая мне Марс.

— Да, — ответил он. — Надо утрясти этот вопрос. Думаю, что да. — Папа взглянул на меня и улыбнулся.

— Я собираюсь играть по нотам на гала-концерте в загородном клубе в ноябре. Наверное, лучше всего это сделать во время обеда. Ты обязательно должен прийти.

Папа кивнул все еще красной головой.

Миссис Уилкотт выпрямилась и принялась разглаживать штанины своего розового спортивного костюма.

— Я видела эту статью в журнале, — серьезно сказала она приглушенным голосом.

— Ах, эту, — выражение папиного лица переменилось. Сейчас оно было взволнованно-сконфуженным. — Эта статья вторгается в частную жизнь людей. Не понимаю, почему наша жизнь должна интересовать кого бы то ни было.

— Это мерзкий журнал. Я его никогда не читаю. Но поскольку журналистика — это моя работа, мне приходится хотя бы пролистывать его.

Папа смущенно посмотрел на миссис Уилкотт.

— Журналистика?

— Я имею в виду свою колонку «Уилтонские сплетни» в газете.

— Ах да! Ну конечно, — быстро ответил папа. Он чуть не щелкнул пальцами. — Я же читаю ее, когда есть возможность. Она всегда занимательна и информативна. — Он произнес это громко и с особым нажимом, как будто только что вспомнил то, что нельзя было забывать.

— Я не знала, что вы с братом собираетесь открыть программу на телевидении.

— Мы? Собираемся? — переспросил папа. — Об этом написано в статье? Я ее так и не прочитал, то есть не дочитал.

— В статье говорится, что вы собираетесь продюсировать телевизионное ток-шоу. Твой брат будет в нем ведущим.

Папа кивнул головой и ничего не ответил, хотя я заметил, как напряглись мышцы его нижней челюсти.

Немного спустя миссис Уилкотт поднялась, чтобы уйти.

— Мне надо забрать Бенджамина с тренировки по карате. Тедди, слышала, что этой осенью ты начнешь играть в футбол.

Я сделал вид, что ничего не слышал, и продолжил собирать игру.

— Он думает над этим, — сказал папа, нервно хихикнув, — не так ли, Тедди?

— Что? — переспросил я, поднимая на него глаза.

Миссис Уилкотт понимающе улыбнулась папе и пошла к двери. В этот момент в комнату вошел Томми. На нем были высокие каблуки, губы ему я аккуратно накрасил помадой. Под свитером на нем был бюстгальтер тети Бесс, в который мы запихнули по несколько папиных трусов.

— Привет, Тео-о-о-о, — сказал он тоненьким голоском. Потряс грудями и похлопал ресницами. — Давай попробуем мой пирог! От пирогов сиськи у меня растут еще быстрее.

Реакция у папы была замедленной. Сначала он просто смотрел на Томми с улыбкой на лице, с этой же улыбкой повернулся к миссис Уилкотт. Затем улыбка исчезла, он чуть отпрянул к стене. По его лицу было видно, что он не верит своим глазам. Я думал, что он сейчас сползет по стене вниз, когда миссис Уилкотт схватила его за руку и сделала то, что на тот момент стало моим самым большим разочарованием в жизни. Она рассмеялась.

— О, Тео, — сказала она. — Да встань же. Выпрямись, вот так.

Томми скинул туфли и побежал наверх.

— С тобой все в порядке? — спросила миссис Уилкотт папу. Она не отпускала его руку, держа ее в своей.

— Да, все в порядке. Просто это меня поразило. Прости. Томми вел себя очень некрасиво. Очень грубо. Я прошу прощения, я не…

Миссис Уилкотт стояла совсем близко к нему и гладила его по волосам, нежно прижимая их к голове по бокам.

— О, Тео, это ерунда! Я же вырастила троих детей. От пятилетнего мальчугана можно ожидать и не такого. — Затем, повернув ко мне лицо, она продолжила: — Я знаю, что Тедди не сделает ничего подобного, в его возрасте так себя не ведут, так ведь, солнышко? — Она улыбнулась мне. Но ее улыбка была не такой, как обычно. Я почувствовал, как лицо у меня заливается краской.

— Как бы то ни было; мне, в самом деле, очень жаль, — сказал папа. — Я обязательно поговорю с Томми об этом. — И он пошел провожать миссис Уилкотт. Когда открылась дверь, я услышал, как заработал автомобильный двигатель, и через окно гостиной заметил, как мимо нашего дома проехал красный пикап.

— Наверное, миссис Роудбуш наняла кого-то для работы в саду, — сказала миссис Уилкотт, когда они с папой вышли на парадное крыльцо. — Всю неделю вижу, как этот старый грузовичок то подъезжает к ее дому, то отъезжает от него.

Я тоже вышел на крыльцо.

— Наверное, наняла, — рассеянно ответил папа. Он, не отрываясь, смотрел на миссис Уилкотт, а на лице его блуждала улыбка. Я был в ярости, не мог понять, как он так быстро пришел в себя. В другое время от такого переживания у него случился бы затяжной приступ прочистки горла, который бы длился несколько часов, если не дней.

— Нет, не наняла, — сказал я, желая выбить папу из его транса. — Этот грузовик преследует меня.

— Что? — переспросил папа.

— Этот грузовик все время едет за мной, когда я иду из школы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил папа. — Как так едет за тобой?

— Все время его вижу. — Я наслаждался выражением озабоченности на его лице.

— Ты уверен? — спросила миссис Уилкотт.

— Да. Чарли тоже его видел. И Джонни Сеззаро.

— Сколько раз ты его видел? — спросил папа.

— Несколько раз. У него номера Теннеси.

— Теннеси, — повторил папа. Когда я это произнес, плечи у него напряглись. — Ты знаешь, кто он? Может быть, это чей-то папа или брат? Брат кого-нибудь из школы?

— Нет.

— О, Тео, возможно, это просто еще один из репортеров, — заметила миссис Уилкотт.

— Сначала тоже так подумал, но сейчас думаю по-другому. Репортеры не ездят на грузовиках, — сказал я. — Он махал мне рукой и пытался со мной заговорить.

— Кто пытался?

— Тот, кто за рулем. У него длинные светлые волосы.

Папа повторил мои слова, потом стал неотрывно смотреть на улицу за моей спиной. Стоял, ничего не говоря. Мы все просто стояли и молчали.

— Тео, — спросила миссис Уилкотт. — Что-нибудь не то?

Папа не отрывал глаз от улицы. Он смотрел на что-то, что приближалось к нам издалека, на что-то, что мог видеть только он.

— Нет-нет, все в порядке, — произнес он почти шепотом. — До свидания.

Когда мы вернулись в дом, папа сказал мне, чтобы я шел к себе в комнату. Потом услышал, как он запирает входную дверь.

Глава 5

Морис Джексон серьезно подумывал о том, чтобы принять ислам, но в конце концов решил этого не делать. Я точно не знал, что это значит, но слышал, как он сказал, что ему потребовались годы, чтобы понять, что у него нет ни нужного благочестия, ни дисциплинированности, чтобы стать последователем такой строгой религии. Я слышал, как он говорил:

— У меня не такая сильная воля, чтобы исповедовать эту религию, знаю свой предел.

— Ну, что же, — ответил ему папа.

Я сидел на своем насесте на лестнице и слушал, как разговаривают папа, дядя Фрэнк и Морис, который собирался работать у нас. Его работой, по словам тети Бесс, будет беречь Томми и меня от похитителей, чтобы нас не похоронили заживо в каком-нибудь лесном заповеднике, пока будут собирать выкуп.

— Такое случается, милый, — прошептала тетя Бесс, сидя рядом со мной на лестнице, — такое случается.

Мориса решили нанять частично из-за красного пикапа, частично из-за Эдвины Харт, старухи с оранжевыми волосами, которая приковала себя наручниками к нашему крыльцу и потребовала, чтобы папа отдал все деньги на то, чтобы защитить полярную ледовую шапку от таяния. Все утро она не уходила с крыльца и кричала: «Спасите шапку!» Как только тетя Бесс увидела ее, она вызвала полицию.

— У нас на крыльце какая-то полоумная, — сказала она в телефонную трубку. Меня удивило, насколько спокойно вела себя тетя в этой ситуации, особенно если учесть, что дома не было ни папы, ни дяди Фрэнка, которые могли бы защитить нас от Эдвины, с ее шокирующего цвета волосами и противогазом на лице, застывшей в весьма вызывающей позе.

— Все с ума посходили, — сказала тетя Бесс, наблюдая за Эдвиной через окно. — Все чокнутые.

Полиция долго не приезжала, и в конце концов тетя Бесс предложила Эдвине кофе, который та с благодарностью приняла.

— Должны были прийти и другие, но, наверное, заблудились, — сказала она. Слегка подула на кофе. — Хороший кофе. Он без кофеина, дорогая?

— Да, мы пьем только такой.

Какое-то время спустя Эдвина перестала кричать «Спасите шапку!» и в ожидании приезда полиции и того, что полицейские снимут с нее наручники, села на ступеньки крыльца. Она заявила, что проглотила ключ.

— Боже мой, вы же могли подавиться и задохнуться, — сказала тетя Бесс. — Большой он был?

— Ключ? Нет, не очень, — ответила Эдвина. — Я проглатывала и более крупные предметы. — Она порылась в коричневой брезентовой сумке, вытащила оттуда большую футболку с надписью «Спасите шапку!» и отдала тете Бесс. Тетя Бесс приложила футболку к своей груди. Под словами был рисунок, на котором таяло нечто, напоминавшее куб изо льда.

— У вас есть больший размер? — спросила тетя Бесс.

Когда наконец приехала полиция, Эдвина с радостью поехала с ними. Она была разочарована тем, что никто с телевидения так и не появился и не снял ее арест. Ей хотелось поскорее очутиться дома и продолжить свой крестовый поход.

— Акция была плохо спланирована, — сказала она тете Бесс, когда ее уводили. — Наверное, дала группе неправильный адрес. Они могут прийти попозже.

— Тогда я оставлю кофейник на плите, — пообещала тетя Бесс.

Узнав об этом происшествии, папа решил нанять Мориса.

— Как вы думаете, что случилось с той, что протестовала вчера? Вы сталкивались с подобными ситуациями? — спросил Мориса папа.

— Да. Мне приходилось сталкиваться с разными ситуациями. Так или иначе, я смогу справиться с любой ситуацией.

Морис был лет на десять моложе папы и раньше играл в Национальной футбольной лиге в то время, когда футбол, по словам дяди Фрэнка, еще «был игрой, а не бизнесом». Играл он за «Чикагских медведей».

— Я был атакующим форвардом, наверное, поэтому вы и не слышали обо мне. Тогда я был гораздо мощнее.

У него был низкий, спокойный голос, который, казалось, сначала парил где-то у самой земли, и лишь потом постепенно поднимался в воздухе. Мне нравилось, как он звучит, и я подумал, что и Морис, у которого такой голос, мне тоже понравится.

Когда он ушел, мы с тетей Бесс спустились в столовую, где за столом сидел папа, читая про себя документы, оставленные ему Морисом.

— Он то, что нам нужно, — с горячностью заявил дядя Фрэнк. — У него есть уровень. Он работал со многими шишками, с всякими знаменитостями, которые приезжали в Чикаго.

Папа продолжал молча изучать бумаги.

— У меня есть некоторые сомнения.

— Он черный, — сказала тетя Бесс. — Он же всех соседей перепугает. Неужели нельзя нанять белого телохранителя?

Дядя Фрэнк махнул рукой и налил кофе.

— Думаю, что именно поэтому нам и следует его нанять. Все сдвинутые будут знать, что к нам нос совать не стоит. Белого они не побоятся. И к тому же этот парень играл за «Медведей».

Папа положил бумаги и прочистил горло:

— Его отношение к религии. Мне это показалось, хм, немного странным.

Дядя Фрэнк пожал плечами.

— Он серьезный человек. Как это говорят? Вдумчивый.

— Он же бывший футболист.

Дядя Фрэнк порывисто поставил чашку.

— Ну вот, срабатывает стереотип. Сейчас есть много вдумчивых спортсменов, Тео. Отбрось свои предубеждения. То, что он не учился в Гарварде, не мешает ему быть вдумчивым человеком. Вот я, вдумчивый человек. Вдумчивости во мне выше крыши. А я не учился в этом твоем Гарварде.

Папа откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. Потом, глядя поверх моей головы, сказал:

— Тедди, мы нанимаем этого человека, чтобы вам с Томми никто не мешал. Мы не хотим, чтобы вам постоянно докучали.

Я сразу же подумал о Бенджамине. И мысль о том, чтобы нанять Мориса, показалась мне особенно привлекательной.

— Хорошо!

— Ладно, попробуем, с месяц или около того. Если окажется, что положение не улучшилось, изменю свое расписание и сам буду отводить их в школу и забирать обратно.

— Тео, тебе почти шестьдесят, у тебя больное сердце, — увещевал его дядя Фрэнк. — Что ты будешь делать, если что-то случится, если кто-то попытается что-то с ними сделать? Бросишься на нападающего и свалишься замертво от остановки сердца?

— Не надо нам его нанимать, — вставила тетя Бесс, забирая кофейник и идя на кухню. — Эмили Роудбуш и Янки-Скупердяю не понравится, если он будет слоняться поблизости.

Папа еще раз глубоко вздохнул и посмотрел в окно.

— Наверное, если мы наймем телохранителя, который будет оберегать детей, это не выйдет за рамки допустимого.

— По-моему, это неплохая мысль. Очень неплохая, черт возьми! — сказал дядя Фрэнк, но папа ничего на это не ответил.

На следующий день Морис провожал нас в школу.

— Ходьба неплохое физическое упражнение, — объяснял он. — К тому же, это дает возможность узнать окрестности.

Пока мы шли, я оглядывал Уилтон критическим оком. Теперь знакомые дома и улицы казались мне подозрительными. Я всматривался в них в поисках притаившейся опасности, например красного пикапа или Эдвины Харт, но нигде не было заметно даже их следа.

Морис был высоким и худым, волосы коротко подстрижены и слегка припорошены сединой, походка легкая и размеренная. Мне было трудно шагать с ним в ногу. Томми шел в нескольких шагах впереди нас, и глаза его были прикованы к тротуару. Он старался наступать на каждую трещинку, потому что Джереми Боденс сказал, что это сломает шею мисс Мак-Хью, воспитательницы его группы.

— Я иду слишком быстро? — спросил меня Морис.

— Нет. Все в порядке.

— Лучше скажи сейчас. Я не хочу, чтобы по моей вине ты устал еще до прихода в школу.

За несколько кварталов до школы мимо нас медленно проехала и остановилась полицейская машина. Из нее вышел офицер, толстенький, с бледной кожей и в ботинках на толстой подошве, и спросил Мориса, не наш ли он телохранитель.

— Да, — ответил Морис, продолжая идти с нами, — именно так.

— Это просто проверка, — сказал полицейский. — Нас известили, что с сегодняшнего вы начинаете работать. Если понадобится, мы поможем, — добавил он, сел в машину и уехал.

Морис лишь кивнул головой и взял Томми за руку, потому что мы стали переходить дорогу.

Когда наша троица вступила на школьный двор, все дети на минуту перестали заниматься своими делами и посмотрели на нас. В основном на Мориса.

Но ему как будто было все равно. Он медленно пошел к забору, вытащил из кармана большую коричневую трубку и осмотрел, вертя в своих крупных пальцах, прежде чем закурить. Томми побежал к качелям.

Я так и остался стоять там, где меня оставил Морис. Поскольку раньше телохранителей у меня не было, я не знал, что мне полагалось делать. У меня была смутная мысль, что я нахожусь в зоне защиты, и я не хотел выходить из нее, чтобы не сердить Мориса.

— Иди поиграй, — крикнул он мне и махнул рукой. — Представь, что меня здесь нет. Ты все делаешь правильно.

— Хорошо!

Я встал за спину Чарли, который позволил себе мельком взглянуть на Мориса, прежде чем занять свое обычное место перед школьной дверью, устремив на нее глаза.

Когда мы уже были в классе, в него вошла директриса миссис Плэнк и, постучав костяшками пальцев по столу мисс Грейс, сказала, что у нее есть объявление.

— Несколько недель Тедди и Томми Папасов будет сопровождать в школу и забирать из нее частный детектив. Поэтому не следует пугаться, увидев высокого чернокожего мужчину.

Все в классе уже знали об этом, да и во всем Уилтоне тоже.

— У кого-нибудь есть вопросы?

— Этот телохранитель будет защищать меня, если меня попытаются похитить?

— Никто не собирается похищать тебя, Джонни, — успокоила его миссис Плэнк. И мне показалось, что потом она добавила: — Уж поверь мне, — но я не уверен.

— У него есть пистолет? — спросил Джонни.

Этот вопрос озадачил миссис Плэнк.

— Это не важно, — ответила она, но я почувствовал, что вопрос вдруг приобрел для нее значение.

Что касается меня, то я наслаждался тем вниманием, которое Морис привлекал к моей особе. На самом деле я не верил, что мне угрожает опасность, и его присутствие было скорее вопросом престижа, а не безопасности. Морис был живым доказательством того, что мы и вправду выиграли в лотерею, и хотя он не мог заменить собой ни нового кафетерия, ни плавательного бассейна, которые я обещал одноклассникам, все же это было уже кое-что. Даже робот, подающий мне прохладительные напитки, уже не казался таким нереальным.

К концу дня мисс Грейс подошла к моей парте, наклонилась и прошептала:

— Тебе что-то не дает покоя, так ведь?

Как раз в этот момент я решил попросить Чарли сделать новое фото мисс Грейс, потому что нашел ее фотографию, где она улыбалась.

— Да, — согласился я. — Да.

— Не бойся, мы не дадим никому причинить вред тебе или твоему брату, никому.

Я кивнул головой. В тот день от нее шел особенно свежий аромат: аромат лимона, и цветов, и меда. Я глубоко его вдохнул и унесся на его волнах вдаль.

— Мне кажется, что твой папа неплохо придумал — нанять этого человека. — Она выпрямилась и медленно кивнула головой, глядя на меня с особым пронзительным выражением, которого я раньше у нее не замечал. Я сглотнул. На какой-то момент подумал, не хочет ли она похитить меня. — Тебе пришлось пройти через многое, — наконец сказала она. Глаза у нее начали краснеть, и я заметил в них первые проблески нового хайку.

— Но Эргу прошел через гораздо большее, — ответил я.

Пальцем она смахнула влагу из уголков глаз.

— У меня кое-что для тебя есть. Я знаю, что ты долго этого ждал. — Она вручила мне конверт с несколькими почтовыми марками. Я сразу понял, что он от Эргу, моего христианского друга по переписке.

— Я подумала, что лучше дать тебе самому вскрыть его, — сказала она. Потом она мягко приложила руку к моему затылку и пошла к себе за стол.

Я распечатал конверт и удивился, увидев, что оно напечатано на машинке. По тому, о чем мне рассказывали, у меня сложилось впечатление, что большая часть того, что имеется в хижине Эргу, сделано из глины, прутьев и камней.

«Дорогой мистер Тед!

Мы были сердечно рады получить Ваши письма с хорошими новостями о выигранном вами богатстве. Здесь, в Габоне, мы очень бедны. И едим мало мяса и молока. Здесь также много болезней. Из-за них люди умирают и остаются калеками. Все это очень печально. Мы надеемся, что Вы будете так добры, что пришлете нам деньги на лекарства, еду и сельскохозяйственные инструменты. Сейчас время сева, и нам надо вспахать землю.

У меня девять братьев и шесть сестер. Дом у нас маленький, и у нас нет телевизоров, только два.

Не могли бы вы послать нам телеграфным переводом немного денег, примерно 50 000 долларов? Перешлите их по номеру, указанному ниже, в Швейцарию. Мы купим лекарства и семена, а также быка.

Я никогда не был в США, но знаю, что это замечательная, сильная страна, где все люди здоровые и наслаждаются жизнью. Если Вы пошлете мне деньги, я пришлю вам фотографию своей любимой семьи.

С любовью и благословениями,

Э. Мусурлктд.

Может быть, вы сможете послать больше, чем 50 000 долларов? Очень вас прошу. Спасибо».

Это письмо озадачило меня. Оно шло вразрез с моим представлением об Эргу и о его жизни. Просьба о 50 000 долларов показалась мне несколько преждевременной, а сумма — отнюдь не маленькой. Прежде чем я смог задать вопрос мисс Грейс, прозвенел звонок, поэтому я просто свернул письмо пополам и положил в карман.

По дороге из школы Морис спросил меня о маме.

— Она умерла?

— Да. Когда мне было десять лет.

Какое-то время мы шли молча. Старый желтый автобус государственной школы, дребезжащий и скрежещущий, проехал мимо нас и остановился на углу, потом поехал дальше. Я засунул руки в карманы своей ветровки. Мне сейчас совсем не хотелось говорить о маме. Мне хотелось подумать о странном письме от Эргу. Я понимал, что здесь что-то не так, хотел разобраться в этом и сделать правильный вывод.

— У меня в прошлом году умерла мама, — сказал Морис. — Мне тогда было сорок восемь. Но неважно, сколько тебе лет, все равно тебе ее все время не хватает.

Я ничего не ответил, и мы стали переходить улицу. Листья на деревьях пожелтели и покраснели, скоро они станут опадать целыми охапками. Мама обычно сгребала их граблями, и я подумал: кто же будет делать это теперь?

— Прогулки позволяют мне держать себя в форме, — сообщил Морис, когда мы завернули за угол и пошли по нашему кварталу. — Я уже в третий раз иду здесь. В полдень забирал твоего брата и отводил его домой.

— Он в школе только полдня.

— Он такой забавный маленький человечек. Он меня смешит.

— Томми вас смешит? Что на нем было одето? — Первой моей мыслью было, что Томми разгуливал по округе на высоких каблуках в лифчике тети Бесс.

— Ты о чем?

— Да так, ни о чем.

— Он сказал мне, что очень скучает по маме.

— Томми сказал вам? — Это меня удивило. Я уже начинал забывать, что Томми умеет говорить.

— Он милый маленький мальчик. Очень милый.

На парадном крыльце нас ждал папа. Поскольку было прохладно, на нем был коричневый свитер с остроконечным капюшоном, в котором он выглядел как пожилой карлик. Свитер имел отношение еще к его пребыванию в Гарварде, поэтому давно потерял форму. Мама много раз пыталась выбросить его, но папа каждый раз умудрялся вызволить его из мусорного бака или из пакета с вещами для благотворительной организации.

— Ну, — сказал он, кивнув нам своей остроконечной макушкой, когда мы приблизились. — Как все прошло?

— Прекрасно, мистер Папас. Только холодновато немного.

— Холодновато? Ах да. А во всем остальном?

— Все прекрасно, — ответил Морис. — Прекрасно.

Видно было, что папа испытал облегчение, потом сощурил глаза, осматривая улицу.

— Ничего необычного?

Морис покачал головой.

— Тогда хорошо. — Папа потер руки. — Тетя Бесс приготовила нам ранний обед, и мы надеемся, мистер Джексон, что вы к нам присоединитесь. — Приглашение папы меня удивило, но Морис лишь ответил «Спасибо, почему бы и нет», и мы поднялись по ступенькам крыльца.

Пока Морис сидел с папой в гостиной, я пошел на кухню. Тетя Бесс сновала по ней, режа овощи и помешивая в дымящихся паром кастрюлях. В кухне было жарко, и вся она пахла, как густой суп.

— У меня маловато продуктов, — прошептала она дяде Фрэнку, наливавшему себе стакан вина у рабочего стола. — Я не знаю, что он любит.

— Ладно, не надо его обижать, приготовь ребрышки или еще что-нибудь такое, — сказал дядя Фрэнк.

— Ребрышки? — сконфузилась тетя Бесс. — Я готовлю курицу. А он ждет ребрышки?

Обед вышел довольно натянутым. Морис говорил очень мало, а дядю Фрэнка, который в основном и говорил, когда мы ели, позвали к телефону. Он исчез в папином кабинете, лишив нас своего громоподобного гласа, обычно наполнявшего всю комнату. Папа ел нервно, все время прочищал горло и разрезал курицу на мелкие кусочки, потом на еще более мелкие, и наконец на совсем уж крохотные, которые трудно было подцепить вилкой.

— Мистер Джексон, — произнес он спустя некоторое время. — Я помню, вы говорили, что вы из Теннеси. Из какого именно места, разрешите спросить?

— Из Чатануги.

— Ах да. Смотровая Гора.

Морис поднял глаза от тарелки.

— Что, простите?

— Смотровая Гора. Там состоялось крупное сражение. Вблизи Чатануги. Во время Гражданской войны.

Морис пережевывал эту информацию вместе с печеным помидором. Наконец сказал:

— Я участвовал во Вьетнамской войне.

Папа кивнул головой.

— Ах да, конечно. Очень интересный конфликт.

— Конфликт? — тихо переспросил Морис.

— Да. Технически это не было войной. Но… — папа остановился. Морис смотрел на него печально, но жестко. — Конечно, только технически, — продолжил папа. — Понятно, что для тех, кто в ней участвовал, это казалось войной. Да, ладно.

Мы опять погрузились в неловкое молчание, и слышалось тихое, но громкое в этой тиши позвякивание вилок и ложек.

— Итак, — сказал папа, — мистер Джексон, можно вас спросить, ваша семья живет в Чикаго или еще в Чатануге?

Морис снова поднял глаза от тарелки:

— У меня сестра в Сент-Луисе. Вот и все.

Папа посмотрел на меня и Томми.

— Так у вас нет детей?

— Нет, я никогда не был женат.

— Интересно.

Морис проглотил кусок.

— Что в этом интересного?

Папа, потягивавший воду, закашлялся. Вопрос смутил его.

— Ну, просто… — Тут он остановился. — Даже не знаю, почему я сказал «интересно». На самом деле это… не то чтобы интересно, это просто… — он опять сделал паузу и глубоко вздохнул. — Я выбрал неверное слово, — наконец сказал он. — Да, именно так.

Мы все смотрели, как папа, закрыв глаза, выпил стакан воды.

— Я прибыл сюда один, — сказал Морис спустя некоторое время.

— Простите? — спросил папа.

— По жизни я путешествую в одиночестве. Некоторым людям предначертано жениться, а некоторым нет. Некоторым предначертано разбогатеть, а некоторым — остаться бедными. Это уравновешивает жизнь.

Я ожидал, что папа в ответ на это странное рассуждение начнет прочищать горло или пить воду, но он прекратил резать курицу и взглянул на Мориса. Потом кивнул головой, один раз, как будто понял что-то, чего не понял я.

После того как Морис ушел, тетя Бесс стала быстро разговаривать с папой по-гречески, поэтому я ничего не понял.

— Я тебя не понимаю, — сказал папа, помогая ей убирать со стола. — Считай, что греческого я больше не знаю. Говори по-английски.

— Считаю, что он здесь не нужен. Я ему не доверяю. Он и сам может оказаться похитителем.

— Уверяю тебя, он не похититель, — сказал папа, укладывая тарелки одна на другую.

Тетя Бесс бросила горсть вилок и ножей на поднос.

— Вокруг него висит атмосфера зла. — Затем она повернулась и схватила папу за руку. — Ночью я видела сон.

— Сон, — медленно повторил за ней папа.

— Я видела черные тучи. Они быстро двигались по небу. К нам.

Папа опустил глаза на ее руку, державшую его. Потом перевел их на меня. Он был явно в замешательстве.

— Ну, это, говорят, к дождю.

— Сон был не об этом.

— Но, — сказал папа, мягко освобождая руку от захвата и возвращаясь к сбору тарелок, — по-моему, обед прошел хорошо.

— Он несет зло, — опять сказала тетя Бесс, идя в кухню. — Ничего хорошего из этого не выйдет.

Вечером, лежа в постели, я опять подверг ревизии список покупок. В школе я изучил карту и пришел к заключению, что Монтана находится довольно далеко от Уилтона, что создаст проблемы технического характера. Водителем папа был ужасным, и у меня возникали серьезные сомнения в его способности безаварийно доставить нас на ранчо, на летние каникулы. Пустыня Дакота на карте казалась особенно зловещей. Я стал представлять разные катастрофы, к которым может привести подобное путешествие, причем все они заканчивались тем, что папа, Томми и я тащились по растрескавшейся от жары и безводия земле и, умирая от голода, безуспешно пытались на манер Эргу найти хоть какие-то съедобные коренья.

Нам нужен самолет. Папа боялся летать, но я надеялся, что с помощью прочного и надежного самолета «Сессна» он сможет преодолеть страх. Я недавно видел такой в журнале «Роскошная жизнь», который дядя Фрэнк оставил в ванной комнате. В самолете будут кожаные кресла, такие, как в арендованном дядей Фрэнком «Лексусе», у каждого кресла будет маленький телевизор, кран для подачи напитков и компьютерный терминал. Каждое сиденье сможет вибрировать, делая расслабляющий массаж, восстанавливающий силы. Если верить «Роскошной жизни», то каждое такое кресло стоило 3600 долларов плюс установка.

Со списком в руке я заснул. Но уже через несколько часов проснулся от голоса дяди Фрэнка. Он звучал так ясно и так близко, что сначала я решил, что он в нашей комнате, поэтому сел на постели и инстинктивно спросил: «Что?» Однако через несколько секунд понял, что он внизу, в гостиной, что-то говорит папе. Вернее, кричит.

— Прекрасно знаю, что ты считаешь, что я — расхожее клише. Прекрасно знаю, что ты думаешь, что если бы по моей жизни сняли фильм, то мой персонаж выглядел бы стереотипно! За свою жизнь я снял четырнадцать фильмов, и у двенадцати из них в названии были слова «кровь», «кровавый». Три раза был женат. И как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Полным клише. Я прекрасно это знаю. Но я создан из плоти и крови. Из плоти и крови. Я совершаю ошибки, потому что живу, Тео, живу. Не сдался, как ты.

Хотя я слышал папин голос, но слов разобрать не мог. Я выскользнул из постели и спустился до половины лестницы.

— Боже, Фрэнк, сколько же ты им должен?

Ответа дяди Фрэнка я не расслышал.

— Они угрожают тебе? — услышал я вопрос папы.

— Мне нужны были деньги. Я всем задолжал. Другие же брали у них в долг. Я не знал, что это так опасно. Если бы знал, то никогда бы этого не сделал. Мне надо было заплатить стольким людям. У меня просто не было выбора.

— Ты думаешь, они охотятся за тобой? Или за мальчиками?

— Не знаю.

— Может быть, в этом все дело.

— Поэтому я тебе и рассказал. Я собирался расплатиться с ними из денег, которые получу за последний фильм, но копии никто не заказывает. Я весь день сидел на телефоне.

Последовало молчание, а потом я услышал, как папа сказал:

— Господи, Фрэнки, Господи Боже!

Несколько дней спустя за завтраком папа объявил, что Клуб матерей школы Св. Пия попросил его сделать благотворительный взнос в фонд покупки нового отопительного котла.

— По сути, теперешний котел работает уже шестьдесят лет, — сказал он, рассматривая тост, прежде чем откусить от него.

— Они попросили у тебя денег? — спросила тетя Бесс, наливая в кувшин апельсиновый сок. Тетя Бесс никогда ничего не наливала в стаканы непосредственно из бутылок. Она всегда сначала переливала воду, молоко или сок в другие емкости, а уж потом разливала по стаканам. Из-за этой привычки просьба дать попить оборачивалась длительным процессом переливания и наливания. — Как неприятно. Ты же не будешь покупать им этот котел?

— Ну, я попросил их дать мне более подробную информацию, — ответил папа и, протянув руку за соком, натянуто улыбнулся. — Надо быть вежливым.

— Почему бы тебе просто не отдать им наш котел, а нам не купить новый? — спросила тетя Бесс.

Папа состроил гримасу.

— Не думаю, что это будет подходящим решением проблемы.

— Покупать им новый котел — это безумие, — заметила тетя Бесс, медленно направляясь к холодильнику. — Почему бы тебе не купить себе новый автомобиль?

Папа опустил глаза на стакан.

— А как насчет дома того старика? — спросила его тетя Бесс. — Ты будешь его покупать? Он самый красивый в квартале, а тебе нужно больше места. Он уже звонил. Хочет поговорить с тобой.

— Нет, — ответил папа. — Покупка дома мистера Татхилла не входит в мои планы.

— Ты вообще будешь хоть что-то покупать? — спросила тетя Бесс внезапно высоким голосом. — Ты же выиграл деньги. Надо же что-то с ними делать. Так нехорошо, Тео. Это… ненормально, — вздохнула она. Потом она что-то сказала по-гречески и повернулась к папе лицом. — Пользуйся этими деньгами, Тео. Может быть, хоть деньги сделают тебя счастливым. Может быть, хоть деньги помогут тебе обрести мир.

Папа сидел, как громом пораженный, со стаканом апельсинового сока в руке. По выражению его лица я понял, что он сейчас не здесь и что разговор между ним и тетей Бесс окончен. Я надел ветровку и вышел на крыльцо подождать Мориса.

Как только пришел в школу, меня сразу же позвали к миссис Плэнк. До этого я никогда не бывал в ее кабинете и, естественно, шел с опаской. Мне ее кабинет представлялся большим, темным и пыльным помещением с какими-то устаревшими механизмами, вроде телеграфа или солнечных часов, по углам. Я боялся, что там будет пахнуть формальдегидом или заплесневелым хлебом.

Мое представление оправдалось. Кабинет был даже больше, чем я думал, размером почти с нашу классную комнату, в нем был низкий потолок, на котором висел старый вентилятор только с одной лопастью. У стены аккуратно стояло несколько деревянных стульев, в углу — коричневый диван, а рядом с ним — книжный шкаф (как я решил) с фолиантами вековой давности, вручную переписанными монахами. Но внимание мое было привлечено не ими, а стеной за письменным столом, на которой висела картина, изображавшая Иисуса Христа с очень короткими волосами.

Я не отрывал глаз от картины. В ней было что-то болезненное, но она заворожила меня. На лице Иисуса застыло выражение оставленности, брошенности, он как будто кого-то искал глазами. Брови у него были подняты задумчиво-печально, а маленькие глаза выглядели отсутствующими. Если бы внизу не было написано «Иисус Христос, Господь наш», я бы принял его за кого угодно, только не за него самого.

— Довольно уродливая картина, верно? — спросила миссис Плэнк своим обычным деловым тоном, повесив телефонную трубку. — Ее нарисовала одна монахиня из Мексики, сестра Мария, и прислала мне. — Она обернулась и, посмотрев на картину, покачала головой. — Какое-то время она висела у меня дома. Потом, не могла же я просто взять и выбросить ее. Но надо с ней что-то делать. У людей от нее портится настроение.

Я все продолжал смотреть на картину. Миссис Плэнк была права. В ней было что-то тревожащее, что-то, что я сразу определить не мог.

— У него же нет ушей, — сказала миссис Плэнк. — Мария ведь глухая. Этим она хотела заявить о себе. Как бы то ни было, — махнула она мне рукой, — мне надо еще позвонить. Посиди, не уходи.

Я сел и стал смотреть в окно, потом отвел глаза в противоположную от безухого Иисуса сторону, и увидел Мориса, сидевшего в своей черной машине на автостоянке. Я видел, как он опустил стекло и принялся методично раскуривать трубку. Морис раскуривал ее всегда одинаково, и мне нравилась эта основательность, она вызывала уважение. Перевернув трубку вниз чашечкой, он три раза ударял по ней, потом осторожно продувал. Убедившись, что она пуста, вытаскивал небольшой кисет, брал оттуда две щепотки табака, и мягкими, но уверенными движениями набивал им коричневую деревянную трубку, которую затем зажигал большой серебряной зажигалкой. Первые несколько коротких выдохов, казалось, доставляли ему наибольшее удовольствие. Лицо его, серьезное и сосредоточенное при зажигании, заметно расслаблялось и становилось шире, а затем принимало обычное выражение довольства. Я был рад, что Морис курит. Никто не проявлял ни малейшего желания похищать меня или Томми, и я боялся, что эта работа скоро ему наскучит. Куря трубку, он хоть чем-то занимал свое время.

— Тедди Папас, — сказала миссис Плэнк, повесив трубку. Она улыбнулась мне, но было видно, что ей неловко. В том, что касается жизнерадостного общения, миссис Плэнк явно не хватало практики, и, как прежде безухий Иисус, ее улыбка вызвала у меня чувство беспокойства.

— Тедди Папас, — повторила она, — как ты знаешь, в Уилтоне католиков немного. В основном здесь живут протестанты. В этом нет ничего плохого. Но средства наши невелики, и школа всегда старается найти новые источники финансирования. Многие годы нашу школу поддерживала епархия архиепископа. И нас очень взволновало то, что твой папа решил рассмотреть просьбу о покупке котла. Сейчас мисс Полк собирает более конкретную информацию, которую пошлет вам в ближайшие дни. Но пока, если бы ты смог передать ему это частное послание от меня, я была бы тебе очень признательна. — Когда она вручала мне письмо, я вдруг вспомнил обо всех других письмах от женщин и инстинктивно содрогнулся. Миссис Плэнк была слишком стара для этого.

— Итак, — сказала она, когда я положил ее конверт в карман, — как вы справляетесь со своим неожиданным богатством?

— Хорошо, — ответил я.

— Вы многое поменяли?

— Нет, — ответил я. С моей точки зрения, выигрыш еще не оказал сильного воздействия на нашу жизнь. То, что теперь с нами жили дядя Фрэнк и тетя Бесс, что миссис Уилкотт занималась сексом с папой (или, по крайней мере, старалась заняться), что теперь нас охранял Морис, не было такими уж серьезными изменениями, чтобы о них стоило говорить. Джонни Сеззаро постоянно напоминал мне, что мы пока так ничего и не купили.

— Как тебе новый телохранитель? — Она бросила быстрый взгляд в окно на Мориса, поглощенного курением трубки.

— Ему нравится курить трубку, — ответил я.

На какой-то момент губы у миссис Плэнк дернулись и поползли в сторону.

— Ладно, — сказала она. — Мы знаем, что вам было очень тяжело после смерти мамы. Конечно, мы молимся за вас. Мы все. О, — продолжала она, — я знаю, что ты получил письмо от своего друга по переписке. Что он пишет?

Я уже забыл о письме Эргу.

— Просит денег.

Лицо миссис Плэнк потемнело.

— Что он делает?

— Просит денег.

Рот миссис Плэнк застыл на полпути в сторону.

— Сколько же он просит, Тедди?

— Пять, нет, пятьдесят тысяч долларов, — сказал я. И немедленно об этом пожалел. Мне стало ясно, что она по какой-то причине недовольна мной, я испугался, что мне придется отвечать за то, чего толком не знал.

— Оно у тебя с собой? — спросила миссис Плэнк. Теперь голос у нее был низким и сдержанным. — Письмо. Могу я его видеть?

Я покопался в рюкзаке и передал ей письмо. Хотя оно и показалось мне странным, все же у меня еще не сложилось определенного мнения, и мне было интересно, что же решит миссис Плэнк. Она читала письмо, но лицо ничего не выражало. Прочитав, она положила его к себе в ящик.

— Мне бы хотелось самой заняться этим, — сказала она. — И, Тедди, если ты решишь еще раз написать этому человеку, пожалуйста, дай мне знать.

— Хорошо, — пообещал я.

На следующее утро мне послышалось, что кричит Ставрос. Его крик извлек меня из глубин сна. Сначала я в полудреме лежал в постели, прислушиваясь к его плачу. Ставрос иногда выл, когда тетя Бесс забывала накануне вечером положить ему еду в миску, поэтому я сначала не придал значения его жалобам и постарался вновь заснуть. Но вой усиливался, скоро я заметил в нем незнакомые нотки, да и ритм был необычным. Я почувствовал беспокойство и подумал, что у него, наверное, что-то болит. Вылез из постели и пошел вниз. Дом был погружен в тишину, и его вопли раздирали ее, как звонки телефона в полночь. Я пошел на вой в гостиную, потом вернулся в передний зал, и там постоял и прислушался. Звук шел снаружи. Отперев входную дверь, я медленно приоткрыл ее, ожидая, что Ставрос лежит там, на верхней ступеньке, свернувшись клубком. Но нашел младенца.

Он лежал в корзинке для пикников, туго закутанный в несколько слоев белых пеленок, как маленькая мумия. Когда я увидел крохотную ручку, выпроставшуюся из-под этой белой массы и тычущую в воздух, дыхание у меня остановилось. Раньше я никогда не видел такой маленькой ручки, ее размер и в то же время полнота деталей изумили меня.

К ручке корзины была приколота записка: «Девочка, четыре недели. Пожалуйста, любите ее».

Держа записку в руке, я посмотрел вниз на младенца. На мгновение она перестала плакать и взглянула на меня своими темными, требовательными глазенками. Затем плотно сжала веки и снова залилась плачем, ее личико стало красным и сердитым, черные волосы повлажнели и слиплись прядками. Я оглянулся в поисках того, кто оставил ее, но улица была пуста.

Я стоял на крыльце, не зная, что делать. Я был уверен — мое первое действие, каким бы оно ни было, все равно будет неверным, поэтому я смотрел на лицо девочки, сморщившееся в красный кулачок. Я перепугался, решив, что она умирает.

Наконец я осторожно взял корзину за ручку и пошел в дом. Девочка все плакала. Идя по лестнице вверх, я начал кричать тете Бесс, чтобы она скорее шла.

— Что? Что случилось? Ты заболел? — крикнула тетя Бесс из своей спальни. — Что-то не то?

— Иди сюда. Ну, пожалуйста. Скорее.

— Что за шум? — спросила она. Я слышал, как она встает с постели, увидел, как открывается дверь и как резко меняется выражение ее лица.

— Здесь младенец, — сказал я, протягивая ей корзину, как будто в ней лежал подарок. — Маленькая девочка.

Когда прибыли Морис и два полицейских, тетя Бесс наконец заплакала. Тело ее сотрясали всхлипы, а когда она всплескивала руками, как рассерженная ветряная мельница, отвисшая кожа под мышками шлепала по телу.

— Ребенок здесь уже около часа, а мне нечем ее покормить. У меня нет никакого детского питания, — говорила она, а слезы катились по ее щекам полноводными ручьями.

— Мы приехали сразу, как только смогли, — сказала одна женщина-полицейский. Она была высокой и худой, на кончике носа у нее были такие же маленькие очочки, как у Чарли. Каждый раз, когда тетя Бесс что-нибудь говорила, она записывала ее слова в черную записную книжечку, которую то захлопывала, то снова открывала на том же месте, когда тетя Бесс вспоминала что-нибудь еще. Другая женщина, офицер полиции, была невысокой, с мягким лицом. Она нежно взяла малышку и положила на заднее сиденье полицейской машины, припаркованной на дорожке к нашему дому.

— Итак, скажите еще раз, где вы нашли ребенка, — спросила высокая тетю Бесс.

— Да вот здесь, где вы стоите, — ответила тетя Бесс, показывая на ступеньки крыльца. — Прямо здесь, рядом с дверью. Сколько раз повторять?

— С вами все в порядке, мисс Папас? — спросил ее Морис уже в который раз. Он пришел в свое обычное время, чтобы отвести нас в школу, и был очень взволнован тем, что здесь произошло.

— Да, все хорошо.

— Мистер Папас дома? — спросил Морис.

— Нет, я одна. Тео вчера уехал в Атланту на конференцию. Где Фрэнк, я не знаю. Вчера он домой не пришел.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил Морис.

— Вам следовало быть здесь! Вы же должны нас защищать. Кому-то нужно было здесь быть. Я была совсем одна, и кто-то оставил этого ребенка на нашем крыльце. Она же могла умереть. — Тетя Бесс глубоко вздохнула и вытерла глаза. — Но сейчас все хорошо, — сказала она спокойнее. — Позаботьтесь об этом ребенке, вот все, что я могу сказать. — С этими словами ушла в дом.

Морис остался на крыльце с женщинами-полицейскими, а я пошел в дом за тетей Бесс. Я обнаружил ее на кухне, сидящей за столом и смотрящей в окно; на лице у нее было смешанное выражение печали и облегчения, а высокая прическа сбилась на сторону.

Я сел рядом с ней и прислушался к тому, как она дышит. До приезда полиции она была вся не своя, ходила взад-вперед, укачивая ребенка, громко говоря сама с собой по-гречески. Она дважды просила меня вызывать полицию, и в голосе у нее слышалась паника.

— С тобой все хорошо? — спросил я наконец.

— Да, милый. Сейчас все хорошо. Но я расстроилась из-за ребенка. Очень расстроилась. Такого не ожидала. Я испугалась. Я не так уж хорошо разбираюсь в детях и решила, что она больна и умрет у меня на руках, да, прямо на руках.

— Почему ее бросили?

Тетя Бесс покачала головой и махнула рукой.

— Я вчера испекла кофейный кекс, давай его попробуем, — вот и все, что она сказала.

Пока она ставила тарелки, раскладывала ножи и вилки, наливала молоко из своего любимого стеклянного кувшина, я все задавал ей вопросы. Это произошло слишком быстро, и у меня было такое чувство, словно меня обманули, как будто я только что пришел в гости, а все уже расходятся. Снаружи доносились приглушенные голоса Мориса и полицейских.

— Почему они решили отдать ее нам? — опять спросил я. Мысль о том, что малышку бросили, не давала мне покоя.

— Не знаю. Люди иногда оказываются в очень сложных ситуациях. Возможно, ее оставила молоденькая девушка, без мужа, возможно, очень бедная. Люди бросают своих детей каждый день. — Тетя Бесс опустила глаза и покачала головой. — Не могу это есть, и как только такое испекла?

— Почему они подкинули ее нам?

— Из-за денег, вот почему. Потому, что мы выиграли деньги.

— Что с ней будет?

Тетя Бесс покачала головой.

— Кто-нибудь ее удочерит. Она же как куколка, просто прелесть. Кто-нибудь о ней позаботится. Для этого есть специальные люди. Они возьмут на себя заботу о ней.

Я поковырял липкую глазурь на кексе и отхлебнул молока.

— Почему мы ее не оставили себе? — Неожиданная мысль о том, чтобы у нас был маленький ребенок, пришлась мне по душе. Я смутно помнил, что очень любил грудного Томми.

— Кто будет за ней ухаживать? Мне уже почти восемьдесят. Ваш папа и о вас толком позаботиться не может. — Она положила на стол свои толстые руки, и он накренился. — Этот стол слишком маленький, — сказала она. — И кухня слишком маленькая. Надо заставить твоего отца наконец потратиться. Пока он ничего не потратил из этих денег, а время идет.

— Ты хочешь сказать, что если мы не истратим деньги, то нам придется отдать их обратно? — Я встревожился из-за такой возможности, хотя в каком-то отношении для меня в этом был определенный смысл.

— Нет, просто я все больше и больше старею, вот и все, — ответила она. — Да и твой отец тоже. Нам надо что-то делать с этими деньгами, пока ничего не случилось.

— А что может случиться?

— Да не знаю, что-нибудь, — сказала она. — Деньги для того и предназначены, чтобы делать покупки, они дают нам такие возможности!

Мы посидели, помолчали. Печаль и тревога тети Бесс заполнили всю кухню.

— Нам, наверное, больше никто не будет подкидывать младенцев, — сказал я, стараясь, чтобы ей стало полегче.

Она вздохнула, ее грудь раздулась до размеров цирка шапито.

— Не знаю. Все время случается что-то из ряда вон выходящее. Может быть, вашему телохранителю стоит встать у двери и не впускать сюда посторонних.

— Морису?

— Да. Как ты думаешь, сделает он это, если мы попросим? Не хочу, чтобы опять что-то случилось.

Я представил, как Морис несет одинокую вахту на нашем крыльце, стоя там круглые сутки, как солдат на часах, и охраняя нас от появления нежелательных младенцев.

— Даже не знаю. Спорим, больше такого не будет!

Тетя Бесс махнула рукой.

— Полно других младенцев, просто тысячи!

Я протянул руку за куском кофейного кекса и постарался переменить тему.

— Не случилось ли что-нибудь с дядей Фрэнком? — спросил я. По ее лицу сразу понял, что эта тема не лучше предыдущей.

— Почему ты так спросил?

— Я знаю, что у дяди Фрэнка проблемы.

— Кто тебе сказал?

— Я слышал, как папа говорил об этом с дядей Фрэнком.

Она встала и пошла к рабочему столу взять кувшин с молоком.

— Ему просто нужно немного денег, вот и все. Ему нужно занять деньги. И все. Он должен деньги каким-то людям, чтобы закончить фильм.

— Папа даст ему эти деньги?

— Думаю, даст. Надеюсь, что даст. Больше я ничего не знаю, просто не знаю. Хочешь еще кекса?

Я посмотрел на свою тарелку, еще полную.

— Нет.

— Да, Фрэнк, я о нем беспокоюсь. Он слишком много пьет. Похоже, ему плохо.

Она пошла к рабочему столу и принялась вытирать его посудным полотенцем. Ее рука двигалась размеренными кругами. Я ждал, что она еще что-нибудь скажет о дяде Фрэнке, но она сказала:

— У меня никогда не было детей. Я прожила жизнь, а детей у меня так и не было. Надо было завести детей, у женщины должны быть дети. — Она охватила ладонями щеки и вытерла слезинку. — Ах, Тедди, помолись, чтобы кто-нибудь взял на себя заботу об этой девочке. Чтобы это был кто-то хороший, такой, как твой отец.

Следующие два дня прошли без каких-либо событий. Папа был в Атланте, участвуя в дискуссиях по обуви, дядя Фрэнк превратился в фантом, уходя рано утром и возвращаясь поздно вечером, когда мы уже были в постели. Большую часть времени тетя Бесс в задумчивости слонялась по дому, а последний номер «Роскошной жизни» так и валялся нераскрытым и непрочитанным. Я понимал, что она очень расстроилась из-за малышки, поэтому и не спрашивал о ней. Но происшествие крепко засело у меня в голове.

Перед выходными по дороге в школу Морис спросил меня, как я себя чувствую.

— Хорошо.

— Тетя все еще переживает из-за ребенка?

— Да, немного.

— Да, такое кого угодно расстроит.

Утро было холодным, опавшие листья на земле были влажными от изморози. Но солнце светило, и я знал, что к полудню станет теплее. Томми шел в нескольких футах впереди, волоча палку по тротуару.

— Как вы думаете, что с ней будет?

— С малышкой? Не знаю. Уверен, что все будет хорошо. О ней позаботятся.

— Как вы думаете, почему они ее подкинули?

Морис прищурился, раздумывая.

— Вероятно, они думали, что в вашей семье ей будет лучше. Когда моя мама потеряла работу в телефонной компании, у нас были трудные времена, и она отправила меня пожить к тете в Сент-Луис. Мне тогда было восемь лет, и я страшно тосковал по ней. Но она вынуждена была так поступить. Так было лучше для меня. Теперь я это понимаю. Иногда приходится делать то, что необходимо, что нужно для того, чтобы как-то перебиться.

Морис раскуривал трубку, следуя обычному распорядку. Мне это казалось почти священнодействием, и я хранил молчание, пока он это делал.

— Я поговорил с твоим отцом о том, что произошло, — сказал Морис, делая первый короткий вдох. — Он хотел приехать, но я сказал, чтобы он этого не делал, что все под контролем. Он связался с полицией, и ему сказали, что с ребенком все в порядке.

— Когда папа приедет? — спросил я. Я вдруг почувствовал, что тоскую.

— Послезавтра. Он сказал, что конференция проходит хорошо. — Морис взял Томми за руку, потому что мы переходили улицу. Когда мы оказались на другой стороне, он отпустил его руку, и Томми опять убежал вперед, продолжая волочить палку, уже согнувшуюся посередине.

— Похоже, твоему папе очень нравится работа.

— Ему очень нравится Гражданская война.

— Очень важно, чтобы человек любил свою работу. Деньги совсем на него не повлияли. Они его не изменили.

— Папа никогда не меняется.

— То есть?

— Папа никогда не меняется, — повторил я, констатируя то, что и так было ясно. — Он всегда одинаковый.

— По-моему, постоянство и последовательность — это важная часть поведения родителей. Может быть, то, что он не меняется, на самом деле хорошо.

— Мне бы хотелось, чтобы он был разным.

Мы перешли еще через одну улицу. Мимо медленно проехала полицейская машина, и полисмен махнул Морису, а Морис махнул ему в ответ. Машина проехала, оставив за собой шлейф из листьев, как свидетельство того, что полиция всегда начеку.

— Ну, я уверен, что хоть немного он все же меняется. Думаю, деньги все же принесут какие-то изменения.

— Что бы вы сделали, если бы выиграли в лотерею?

— Что бы сделал я? Не знаю… — Он замолчал. — Не думаю, чтобы мне хотелось выиграть. — Потом добавил: — Твой отец, по-моему, он делает правильно.

Я не понял. Папа ведь вообще ничего с деньгами не делал.

— Что он делает? — спросил я.

— Не дает деньгам воли, — сказал Морис. — Не дает им завладеть собой. — С этими словами Морис несколько раз пыхнул трубкой, и оставшуюся часть пути мы шли в молчании.

В школьном коридоре ко мне подошел Бенджамин Уилкотт и прижал меня к шкафчику.

— Ты, задница, скажи своему отцу, чтобы оставил мою мать в покое.

— Хорошо, — пообещал я. Бенджамин крепко стиснул меня, и я почувствовал его дыхание, пахнущее разогретой зубной пастой.

— Плевать я хотел на то, сколько бабок у твоего старика. Мою маму ему не купить. И этот твой здоровенный телохранитель не поможет. — Он еще раз пихнул меня и отошел.

В первой половине урока Размышлений, вместо того чтобы молиться за кардинала, который опять заболел, я стал молиться о том, чтобы миссис Уилкотт переехала куда-нибудь за пределы нашего штата. Я решил, что для нашей семьи, а особенно для меня, будет лучше, если они уедут отсюда. Но, несмотря на все мои усилия, молитва вскоре растворилась в фантазиях о мщении Бенджамину. В голове у меня одна картина сменяла другую, вот я щиплю Бенджамина за щеки, вот стягиваю с него штаны на школьном дворе или перед девчонками из группы поддержки нашей футбольной команды.

Полет фантазии был прерван звуком пожарной тревоги, таким пронзительным, что я вскочил. Мисс Грейс оторвалась от своих бумаг и подняла глаза.

— Это не было предусмотрено расписанием, — сказала она и быстро вывела нас, сбившихся в кучку. А через несколько минут к фасаду школы подкатили две пожарные машины.

Больше часа мы ждали снаружи и наблюдали, как в школу входили пожарные, как они из нее выходили, сначала быстро и в организованном порядке, а потом уже заметно медленнее. Мисс Грейс усадила нас на землю в дальнем конце двора. Джонни сидел рядом со мной и вслух молился о том, чтобы школа сгорела дотла.

— А есть специальный святой по пожарам? — спросил он. Потом сказал: — Смотри, вон твой брат.

Я взглянул в сторону школьных дверей и увидел, как из них выходят миссис Плэнк, тетя Бесс и Томми. Через секунду тетя и Томми исчезли в машине Мориса, которая сразу же отъехала.

Нас распустили по домам, но меня сразу вызвали в темный, пропыленный кабинет миссис Плэнк, которая с карандашом в руке расхаживала взад-вперед перед своим столом. Я бросил быстрый взгляд на безухого Иисуса и уставился в пол. По тому, как вела себя миссис Плэнк, я заключил, что Томми совершил нечто ужасное.

— Тедди, твой брат включил пожарную сигнализацию в туалете, — она покачала головой, скривила губы, потом сняла очки и потерла глаза. — Это очень, просто очень настораживает. Сигнализация — чрезвычайно полезное устройство, которое мистер Шон Хилл установил в туалете для мальчиков, да и всюду, где может возникнуть опасная ситуация. Он даже прожег себе руку. Вернее, палец.

— Как он ее включил? — спросил я. Меня крайне удивило то, что Томми сумел произвести такое замысловатое действие, как зажигание спички.

— Он бросил зажженный спичечный коробок в корзину с использованной туалетной бумагой.

— О! — Подумав хорошенько, пришел к выводу, что такой поступок Томми, пожалуй, и вправду мог совершить.

Миссис Плэнк серьезно взглянула на меня, и я решил продолжить изучение своих ботинок.

— Тедди, мы очень беспокоимся за Томми. Очень беспокоимся. Ты не замечал в последнее время чего-то необычного в его поведении дома?

Я решил не вспоминать о засунутых под рубашку рулонах туалетной бумаги или о собачьем лае. Побоялся, что миссис Плэнк с ее почти столетним житейским опытом овладела и искусством чтения мыслей.

— Нет.

Миссис Плэнк нахмурилась.

— Что ж, поговорим об этом, когда вернется ваш папа. А пока Томми в школу ходить не будет. Твоя тетя об этом знает.

Я кивнул головой.

— Пожалуйста, Тедди, смотри за ним. Я знаю, вы столько всего перенесли. Я слышала о ребенке. Могу себе представить, как вы испугались.

Я смотрел в пол. Миссис Плэнк вздохнула:

— Ладно, иди и приглядывай за братом.

— Хорошо.

Когда мы шли домой, Морис даже не упомянул о пожарной тревоге или о Томми. Говорили мы о погоде:

— Жарко днем — прохладно ночью, — сказал он. — Да, сэр, вот оно, настоящее бабье лето. Мне будет не хватать теплого солнца. Через несколько недель его уже не будет, и придется долго ждать, пока оно опять станет теплым.

Мы остановились у перекрестка и подождали зеленого света. На Морисе была зеленая бейсболка, которую я на нем не видел.

— Почему вы надели эту шапочку?

Мы перешли улицу.

— Эта кепка приносит мне удачу, я ее надеваю время от времени.

— Почему вы всегда ее не носите?

— Тогда она не будет приносить удачу. Станет обычной бейсболкой.

— Почему вы надели ее? Утром ее на вас не было.

Морис покосился на меня.

— Мне просто нравится иногда ее надевать.

— Когда вы ее надеваете, с вами происходит что-то хорошее?

Морис покачал головой, обдумывая мои слова.

— Вообще-то нет. Но, похоже, не случается и ничего плохого. По-моему, если с тобой ничего плохого не случается, то тебе уже везет. Я девять месяцев был во Вьетнаме, лучшее, что там могло быть, это если с тобой ничего не случится. Эту кепку я носил и там, в Сайгоне, как раз перед тем, как жениться.

Это открытие потрясло меня.

— Перед тем, как жениться? Так вы женаты? Вы же сказали папе, что…

Морис опять бросил на меня косой взгляд и стал смотреть прямо перед собой.

— Ну, почти женился.

— А почему не женились?

Он покачал головой.

— Ну, она была вьетнамкой, я восемнадцатилетним пареньком из Чатануги, Теннеси, — сказал он, посмотрел на меня и улыбнулся. — Ладно, это история для более длинной прогулки.

Весь оставшийся до дома путь мы шли молча, слушая, как у нас под ногами шуршат листья. Когда повернули на нашу подъездную дорожку, Морис тихо сказал:

— Томми — маленький, одинокий мальчик. Нам надо заботиться о нем. Мы будем делать все, что можем. Он еще слишком маленький, чтобы просить о помощи. Он ушел в себя и оказался в ловушке. Нам надо помочь ему выбраться из нее.

Я поднял на Мориса глаза и увидел на его лице непривычное выражение озабоченности. Потом он провел рукой по моей голове, повернулся и пошел.

Когда я вошел в дом, то обнаружил, что в гостиной, на кожаном диване, сидит дядя Фрэнк с бокалом вина в руке. В последние дни он редко бывал дома, поэтому его появление произвело на меня сильное впечатление. Выглядел он подавленным и полностью вымотанным. На нем был облегающий серый костюм и красный галстук, что для него было необычно. До этого момента его гардероб ограничивался черными рубашками с черными брюками, и эта перемена цвета встревожила меня.

— Что у вас в школе случилось? — спросил дядя Фрэнк. Голос у него был сипловатый, пьяный и неустойчивый, как будто поскальзывался на только что вымытом полу.

— Томми устроил пожар, — ответил я и оглядел комнату. — Где он?

— Тетя решила показать его врачу. — Он сделал большой глоток из бокала. Круги под глазами сегодня у него были темнее обычного. — Она считает, что он пироман, — добавил дядя Фрэнк.

— Что это такое?

— Так называют того, кто все время что-то поджигает. — Он слегка рыгнул. — Да черт с ними. — Он сделал еще глоток, еще глубже уселся на диване и откинулся на спинку. Казалось, он изучает потолок. — Тедди, я пришел к выводу, что я — сплошная фальшивка.

Я ничего не ответил. Мне не понравилось, как звучит его голос.

— Во мне нет ничего настоящего, — продолжал он, — во мне нет сердцевины. Нет основания. Я — обман. Подделка. У тебя поддельный дядя. Все во мне лживо, все грим, косметика. Вот, смотри. — Он коснулся головы и стянул с себя черные волосы.

Челюсть у меня отвисла: дядя Фрэнк был лысым.

— Не смотри на меня так, как будто ты в шоке. Я же не ногу отстегнул. Это накладка. Парик. Такое бывает. Стоило мне это тридцать пять сотен долларов. — Он посмотрел на волосы у себя в руках, потом небрежно бросил их на кофейный столик. — Тридцать пять сотен баксов за чертов парик. — Он вздохнул. — Но в моем деле лысым быть не полагается. Не я эти правила установил.

Я стоял в гостиной и во все глаза смотрел на то, что было дядей Фрэнком. Морщинистый лоб и брови нависли над глазами, в этот момент он был похож на маленькую, хорошо одетую человекообразную обезьяну.

— Я подумал, что тебе следовало узнать об этом, — сказал он, помолчав. Отхлебнул еще вина. — Позволь мне, Тедди, прямо сейчас задать тебе один вопрос. Такой маленький вопросик, просто крохотный. Ты в Бога веришь?

Его вопрос меня не удивил. В этот момент я ждал от дяди Фрэнка всего, чего угодно.

— Да, — ответил я, продолжая смотреть на его кастрированную макушку, на память мне пришла картина леса после пожара.

— Значит, веришь. Интересно, очень интересно. Правда, что до меня, то я верю в случай. Я мог бы выиграть в лотерею, я мог бы быть выше ростом, иметь волосы, хорошие волосы, постоянные. Твоя мать могла бы нажать на тормоз, а не на акселератор. — Тут он прервал себя, и провел рукой по лицу. — Черт, об этом не надо было говорить. Чертов безмозглый идиот. — Он закрыл глаза. — Мне сорок девять лет, а все, что я могу предъявить в качестве жизненных достижений, — вот эта чертова накладка.

Мне стало жаль дядю Фрэнка, почему, я и сам не понимал. В нем не было обычного напора и энергии, осталась только печаль, которой я раньше не замечал. Впервые я увидел в нем папины черты.

— Вы скажете тете Бесс, что я в своей комнате? — Я решил уйти, пока дядя Фрэнк не удалил у себя еще чего-нибудь.

— Тедди, — позвал дядя Фрэнк, — я не должен был говорить с тобой о маме. Прости, пожалуйста.

Я обернулся и посмотрел на него.

— Ничего страшного.

— Ты хороший мальчик, ты это знаешь? Хороший ребенок. Бог тебя отметил. Ты все вынесешь. Если бы у меня достало яиц, то есть мужества, чтобы завести детей, то я бы хотел иметь такого сына, как ты. А теперь я задам тебе еще один вопрос, Тедди, и хочу, чтобы ты сказал правду. Я тебе нравлюсь?

— Да.

— Ты, наверное, говоришь это всем своим дядьям с «ковриками» на башке. — Он осушил свой бокал. — Помню, как в первый раз тебя увидел. Я тогда прилетел из Лос-Анджелеса. Когда вы переехали сюда, тебе было два года. Ты так испугался. Помню, как просил твоего отца не делать этого. Ты слишком старый, сказал я ему, а она слишком молодая. Но он правильно поступил, потому что в результате этой сделки появились вы с братом.

Я опять кивнул головой и продолжил подниматься к себе. Мне не хотелось больше смотреть на его лысую голову.

— Томми, то есть Тедди, еще одно. Это важно. — Я остановился и повернулся к нему. У него в руках была накладка, он смотрел на нее, мрачно и потерянно. Подбородок чуть подрагивал. Я подумал, не плачет ли он. — Накладка, пусть это будет нашим с тобой маленьким секретом, ладно?

— Хорошо, — согласился я и поспешил наверх.

Когда Томми вернулся от врача, тетя Бесс положила его в кровать, хотя было еще довольно рано.

— Ему что, там до восемнадцати лет оставаться? — услышал я голос дяди Фрэнка. Я пошел вниз узнать, не даст ли мне тетя Бесс кусок кекса. Но когда вошел в кухню, то увидел, как дядя Фрэнк роется в поисках вина. Я с облегчением заметил, что волосы опять были на месте, плотно и надежно уложенные, удерживаемые некой неведомой силой притяжения, которой подчиняются все парики и накладки.

— У него жар, — сказала тетя Бесс, — лоб весь горит.

— Он и себя, наверное, поджег, — невнятно пробормотал дядя Фрэнк. — Где бутылка, которую я принес на прошлой неделе? С мерло?

— Я ее выбросила.

— Ты — что сделала?

— Выбросила. Она в мусорном баке в гараже.

Дядя Фрэнк уставился на нее.

— Я так и подумал, что ты сказала именно это. — Он покачнулся. — Мне лучше пойти прилечь, — сказал он и пошел к себе. Через несколько секунд я услышал его храп, громкий, с влажными перекатами.

Тетя Бесс постояла у двери вниз и послушала, и голова у нее склонилась набок, как у малиновки.

— Отключился, — сказала она и исчезла в цокольном этаже. Через минуту вернулась, лицо выражало отвращение. — Отключился сразу же.

— Он в порядке?

— Он будет в порядке. — Она принялась вытаскивать из холодильника морковь, помидоры и сельдерей, каждые несколько секунд глубоко вздыхая. — Наш дом становится домом сумасшедших, — сказала она. — Скорее бы приезжал твой папа. Не понимаю, почему он считает, что должен работать. Это же глупо. Все это просто глупо.

Обед прошел тихо. Поскольку и Томми, и дядя Фрэнк предположительно были в бессознательном состоянии, обедали только я и тетя Бесс, а она говорила мало. Когда я спросил ее, не видела ли она в последнее время других снов, она ответила:

— Сегодня я видела во сне, что была в передаче «Цена вопроса».

— И что это значит?

— Да ничего. Эта передача мне никогда не нравилась. — И она снова принялась громко прихлебывать суп (маленькая вольность, которую позволяла себе, когда рядом не было папы; он однажды заметил ей, что окружающие — кроме него, — возможно, найдут эту привычку простонародной).

— Просто не знаю, что делать, — сказала она, прихлебнув суп особенно громко.

— Ты о дяде Фрэнке?

— Нет, о твоем брате. Его надо показать психиатру. С ним не все в порядке. Надо уничтожить это в зародыше, иначе он станет душевнобольным.

— Что значит «душевнобольным»?

Она начала объяснять, но потом передумала и махнула мне рукой:

— Давай, доедай суп.

После обеда позвонила миссис Уилкотт.

— Я только что узнала новость о твоем брате, — сказала она, когда я снял трубку. — Как он?

— Возможно, он душевнобольной, — небрежно произнес я. — И это плохо.

Тетя Бесс вырвала у меня трубку:

— Кто это? Ах, Глория! С ним все в порядке. Он приболел, но с ним все хорошо. Все в порядке. — Потом сказала мне: — Ну почему они не могут оставить нас в покое? — Она быстро закончила разговор и включила телевизор. Там ведущий напористо вещал о пожаре в школе. Вдруг экран заполнило улыбающееся лицо мистера Шона Хилла. Глаза у него были широко открыты, и внизу экрана загорелась надпись «Герой».

— Он странноватый мальчуган, — сказал мистер Шон Хилл. — Ну, знаете, как это бывает.

Телеведущий интервьюировал детского психолога из Уилтонской мемориальной больницы по поводу «синдрома внезапного богатства» и его воздействия на маленьких детей, когда зазвонил телефон. Это была миссис Роудбуш, пожелавшая узнать, когда Томми отправят в тюрьму для малолетних нимфоманов.

— Вы хотите сказать, «пироманов», — поправила ее тетя Бесс. — Он к ним не относится. — Она помолчала. — Я знаю, что ваш дом деревянный. Да, я вполне уверена, вы в безопасности. Нет, сегодня нам никто детей не подкидывал. Да, проверяла. — Она бросила трубку и затопала по кухне, как старый, грузный бык. Я побоялся, что у нее повалит дым из ушей, такой она была разъяренной. — Никаких нервов не хватит! Они считают, что можно говорить все, что угодно! Как было бы хорошо, если бы Тео переехал подальше от этих людей. Просто противно! Люди здесь такие грубые! — В полном негодовании она шумно вдохнула и выдохнула. — Я поднимусь и приму ванну. А ты присмотри за братом. И за дядей. Позови меня, если кто-то из них начнет передвигаться по дому.

Спустя несколько секунд, когда я стоял на верхней ступени, ведущей в цокольный этаж, прислушиваясь к дядиному храпу и раздумывая, можно ли мне сесть за компьютер, оставленный дядей включенным и стоявший рядом с диваном, зазвонил телефон. Я снял трубку в коридоре. Это был папа, звонивший из Атланты.

— Мне только что позвонила Глория. Тетя далеко? — Он говорил быстро и тяжело дышал.

— Она в ванне.

— Тедди, что на самом деле случилось с твоим братом?

— Он поджег школу. — Я решил, что слово «поджег» прозвучит не так угрожающе, как «пожар».

— Кто-нибудь пострадал? Как он сам?

— Он спит. — Потом, беспокоясь, что у папы под рукой не окажется его противосердечных таблеток, добавил: — Он только поджег. Немного обгорел мистер Шон Хилл, но никто не погиб.

— Не погиб? Господи Боже, хотелось бы надеяться. Скажи тете, чтобы позвонила мне в гостиницу.

— Хорошо, — я уже собирался повесить трубку, когда услышал тетин крик.

— Господи, что там такое? — закричал и папа. Он как-то услышал, что она кричит.

Я побежал наверх, перескакивая через ступеньку, прижав к боку телефонную трубку. Когда я вбежал в ванную комнату, то обнаружил рядом с раковиной Томми, безмятежно пьющего воду из стакана. Тетя Бесс сидела в еще наполовину наполненной ванне и пыталась прикрыться руками. Но я все же увидел ее морщинистые груди, обвисшие и болтающиеся, как сдувшиеся воздушные шарики. Она все кричала:

— Выйдите отсюда! Господи, я же сижу голая в ванне!

— Что там происходит? — опять спросил папа звенящим громким голосом.

— Тетя Бесс кричит, потому что Томми пьет воду.

— Зачем так кричать?

— Я же голая! — крикнула тетя Бесс. Одной рукой она попыталась задернуть занавеску. Томми с полузакрытыми глазами побрел из ванной.

— Потому, что она голая. — Мне пришлось тоже прокричать эти слова, чтобы перекрыть вопли тети Бесс.

— Боже мой, Тедди, объясни нормально! Дядя дома?

— Он в подвале. Напился и отключился.

— Что?

— Отключился сразу же, — проорал я.

Папа повесил трубку, и, как мне показалось, через секунду у наших дверей уже стояли миссис Уилкотт и Бенджамин. Бенджамин нес пирог.

— Твой папа позвонил мне и попросил прийти и привести все в порядок. — На лице у нее было выражение беспокойства и тревожного ожидания. Входя в дом, ступала осторожно, как будто боялась, что любое неверное движение может привести в действие взрывной механизм. — Как будто все спокойно, — сказала она все еще встревоженно.

— Мне можно идти? — спросил Бенджамин.

— Что, разве тебе не хочется остаться и побыть с мальчиками? — спросила его миссис Уилкотт. Она все смотрела в глубь коридора, наверняка опасаясь, что Томми вдруг появится из-за портьеры с огнеметом в руках.

Спустя несколько минут в старом белом халате с замотанными полотенцем волосами вниз спустилась тетя Бесс. Под халатом у нее была футболка с надписью «Спасите шапку».

— Здравствуйте, — сказала она, затем глубоко вздохнула и взглянула на пирог, который миссис Уилкотт молча ей протянула. Посмотрела в глаза миссис Уилкотт, потом снова на пирог, потом вновь на миссис Уилкотт. — Что ж, спасибо, — наконец произнесла она, смирившись. Взяла пирог и направилась на кухню. — Пойдемте со мной.

Мы сидели на кухне за нашим шатким столом и ели пирог. Живот болел от каждого проглоченного куска. Я нервничал из-за того, что Бенджамин был так близко от меня, и старался не смотреть в его сторону. Поэтому не отводил глаз от лица миссис Уилкотт. Я знал, что она старая, но, тем не менее, с неудовольствием был вынужден признать, что красивая: ее голубые глаза блестели, кожа была гладкой и туго натянутой и, казалось, сияла. Вокруг нее как бы распространялся свет, и я подумал, не этот ли свет привлек моего папу.

— Я приготовила этот пирог на последней передаче, — сказала миссис Уилкотт. Она тщательно жевала, но не столько ела, сколько отщипывала крошки. — Интересно, вы ее смотрите?

— Какую передачу? — спросила тетя Бесс, проглотив кусок. — Ах да, ту, в которой участвовал Тео. Сколько же они вам за нее платят? Фрэнки интересовался.

Брови миссис Уилкотт немного поднялись, и она вытерла салфеткой уголок рта.

— Если говорить честно, мне ничего не платят. Это же кабельное телевидение.

Теперь настала очередь подняться бровям тети Бесс.

— Ничего? — переспросила она. — Тогда зачем вы ее ведете?

— Я рассматриваю это как свой долг перед обществом.

— Как свой долг перед обществом? — еще раз переспросила тетя Бесс. — Как сбор мусора на улицах?

Миссис Уилкотт перевела глаза на меня и улыбнулась.

— По-моему, это совершенно разные виды служения обществу. Я надеюсь, что мою передачу приобретет одна местная телестанция. Сейчас как раз пытаюсь вступить с ними в контакт.

Тетя Бесс ничего не ответила, и мы продолжали молча есть, пока Бенджамин не раскашлялся и у него из носа не вылетел кусочек пирога.

— Ешь медленнее, Бенджамин, — сказала миссис Уилкотт. — Сколько раз тебе говорить. — Она бросила взгляд в сторону тети Бесс. — Как только позвонил Тео, я сразу же пришла сюда. Все бросила.

— Все, кроме пирога, — заметила тетя Бесс. — Сейчас уже все в порядке. Пирог неплохой. Правда, немного приторный. Но неплохой.

— Вот как, спасибо. От вас это комплимент. Бенджамин любит яблоки, и я знаю, что Тедди тоже.

— Я не люблю яблоки, — выпалил я. Бенджамин метнул на меня быстрый взгляд. — Хотя эти яблоки мне нравятся.

— А как Томми? — спросила миссис Уилкотт.

— Кто? Ах, он. Приболел. Немного, — ответила тетя Бесс.

— Приболел? Вы имеете в виду, физически?

— Ну да. У него температура. Но с ним все в порядке. Врач прописал ему таблетки для сна. Сейчас спит. С ним все хорошо.

— Уж кто-кто, а я кое-что понимаю в трудностях воспитания мальчиков и в школьных проблемах, — сказала миссис Уилкотт, глядя на Бенджамина, продолжавшего есть пирог. — Брат Тео все еще живет у вас?

— Да. Сейчас он в цокольном этаже. — Больше тетя Бесс ничего не сказала, и миссис Уилкотт, казалось, удивилась.

— Может быть, ему тоже предложить пирог?

— Нет, — отрезала тетя Бесс. И добавила: — Его, скорее всего, вырвет.

— О! — Казалось, миссис Уилкотт удивилась еще больше. Она вернулась к своему пирогу, но есть его не стала. Просто передвинула куски на тарелке, как будто это были части пазла. — Я не могу съесть так много, — улыбаясь, сказала она. — Сегодня у меня не было времени на утреннюю пробежку.

— На пробежку? — переспросила тетя Бесс.

— Да. Каждое утро я пробегаю милю. — Она снова передвинула куски и отпила молока.

— Зачем вам так много бегать?

— Ну, я борюсь с лишним весом.

Тетя Бесс запихнула в рот огромный кусище пирога и проглотила его, что напомнило мне передачу о питонах, которую мы смотрели по каналу Си-би-эс.

— Вы? — сказала она. — Да бросьте, вы и так тощая, как рельса. Бегать надо было бы мне, но я и хожу-то с трудом.

— Мне нравится бегать, — сказала миссис Уилкотт. — Бывает трудно выкроить время. Но я убеждена в пользе бега.

— Сколько вам лет? Я говорю, что вам за тридцать, а Фрэнки считает, что около пятидесяти.

При этом вопросе голова у миссис Уилкотт немного дернулась назад, и на секунду она перевела глаза на меня, а на губах у нее появилась натянутая улыбка.

— Ну, я где-то посередине.

Несколько секунд тетя Бесс сверлила ее глазами.

— А Тео почти шестьдесят.

— Правда? — миссис Уилкотт заелозила на стуле, пододвигая его поближе к столу. — Выглядит он моложе. Наверное, благодаря тому, что вы так прекрасно готовите.

Тетя Бесс пробормотала что-то себе под нос по-гречески, продолжая есть.

— Наверное, трудно жить, когда на тебя направлено внимание стольких людей, — заметила миссис Уилкотт после некоторого молчания. — Когда каждый пытается заглянуть тебе через плечо.

Тетя Бесс промолчала.

— Но, как бы вы к этому ни относились, теперь вы все — знаменитости. О вас пишут в журналах, в газетах, показывают по телевизору. Я-то знаю, каково это.

Тетя Бесс перестала жевать:

— Вы?

— Да. Когда какое-то время назад я стала победительницей конкурса «Мисс Иллинойс», то привлекала всеобщее внимание. Свет прожекторов может быть невыносимо ярким. Я это знаю.

Тетя Бесс откинулась на стуле.

— Вас выбрали «Мисс Иллинойс»? За что?

— Простите?

— Ах да, за красоту. Да-да, вся эта шумиха с красотками.

— С тех пор прошло некоторое время. Но и у меня было пятнадцать минут славы.

Тетя Бесс запуталась.

— Пятнадцать минут? Вы были «Мисс Иллинойс» только пятнадцать минут?

Миссис Уилкотт смешалась и медленно произнесла:

— Нет. Это просто такое выражение.

— Ах, выражение, — протянула за ней тетя Бесс.

— Да, выражение. Еще пирога? — Она отрезала кусок пирога тете Бесс и Бенджамину, хотя он не просил об этом. Краем глаза я наблюдал, как он уперся локтем в стол и положил голову на ладонь, а пирог ел другой рукой. Кажется, он старался поймать мой взгляд, но я не уверен.

— Бенджамин, золотце, сядь прямо. — Бенджамин даже не шевельнулся. Миссис Уилкотт, улыбаясь, смотрела на него, потом, все так же улыбаясь, повернулась ко мне: — Тебе, Тедди, наверное, тоже непросто. Ты тоже популярен. За тобой все следят.

Я ничего не ответил.

— Не сомневаюсь, что для тебя это стрессовая ситуация, — она похлопала меня по плечу. — Я хочу, чтобы ты знал: как только тебе надо будет с кем-то поговорить, ты можешь звонить мне или Бенджамину. Я знаю, что он старается приглядывать за тобой в школе.

Горло у меня сдавило спазмом, и я инстинктивно прикрыл свой пока не разбитый нос.

— Папа сказал, что записал тебя в футбольную секцию? — спросила миссис Уилкотт.

При этой новости я уже даже не пытался продолжать есть.

— Нет.

— Да, записал. Он думает, что это принесет тебе пользу. Ты будешь в команде Бенджамина. — Когда она вновь улыбнулась мне, она была как та Карла, Женщина-Кошка.

Я промолчал. В эту минуту никого на свете не любил меньше, чем миссис Уилкотт, может быть, за исключением только папы.

Я уже даже не притворялся, что ем, просто сидел за столом, глядя в тарелку, утратив всякую надежду и такой же одинокий, как единственная прядка на голой макушке дяди Фрэнка.

— Что-то не так, Тедди? — спросила миссис Уилкотт.

— Что? Нет, — ответил я, берясь за вилку.

— Могу представить, Бесс, какое бремя эти деньги, — продолжила миссис Уилкотт.

— К нам это отношения не имеет, — произнесла тетя Бесс. — Тео ни в какую не желает потратить ни цента. Можно подумать, что он потерял сто девяносто миллионов долларов, а не выиграл.

Миссис Уилкотт улыбнулась:

— Тео очень умный человек. Думаю, что он с наибольшей отдачей использует эти деньги, когда придет время.

— Будем надеяться, что нам не долго осталось ждать, — заметила тетя Бесс. — Вы видели это старье, на котором он ездит?

Все так же улыбаясь, миссис Уилкотт поднялась со стула и поставила свою тарелку в раковину.

— Мне кажется, ему надо привыкнуть к новой жизни. Для этого нужно время. Это дело привычки. Скоро он осознает, какое место занимает теперь, какова его роль в жизни нашего городка и общества в целом. Так много всего произошло за последнее время, его жизнь изменилась слишком быстро для него.

— Вам следует знать, что для Тео все всегда происходит слишком быстро, — вставила тетя Бесс. — Даже трава растет слишком быстро.

— Я ему посоветовала не терять времени, — прибавила миссис Уилкотт.

Тетя Бесс снова откинулась на спинку стула и кивнула головой.

— Вы сами ему это посоветовали?

— Я даю ему советы только тогда, когда он меня просит.

— И много он их у вас просил? Дома он ничего такого не рассказывал.

Миссис Уилкотт открыла кран и принялась мыть свою тарелку.

— Время от времени ему нужны мои советы. Это я предложила купить дом мистера Татхилла.

— Да, Скупердяй все звонит, — подтвердила тетя Бесс.

— Это красивый дом. Очень просторный. Вообще-то, это я предложила мистеру Татхиллу сделать Тео данное предложение.

Тетя Бесс сложила на груди свои толстые руки. Я видел, как она водила языком по зубам изнутри. Потом причмокнула.

— Так вы считаете, что нам надо купить этот дом?

— Ну, я думаю, что Тео надо подумать над этим. Тогда он мог бы остаться в Уилтоне, а мальчики продолжали бы учиться в школе Св. Пия. Это было бы простым решением проблемы.

— Простым решением проблемы, — повторила тетя Бесс, вновь кивнув головой. — Для всех.

Миссис Уилкотт закрыла кран и вытерла руки о голубое кухонное полотенце. Потом повернулась к тете Бесс:

— Да, — согласилась она, улыбаясь, как мистер Шон Хилл. — Для всех.

Через несколько минут тетя Бесс встала из-за стола, чтобы проводить миссис Уилкотт и Бенджамина. По тому, как тяжело она передвигала ноги, я понял, что она очень устала, поэтому мне придется рано лечь спать.

— Спасибо за пирог, — сказала она миссис Уилкотт.

Когда тетя Бесс открыла дверь, я увидел, что на нашем крыльце стоит худой старик с тростью.

— Добрый вечер, — сказал он с улыбкой, слегка наклонив голову. — Я Силвэниес.

Тут тетя Бесс закричала по-настоящему.

Глава 6

— Прошу прощения за свое, такое неожиданное, появление, — сказал Силвэниес. Он сидел на диване в гостиной, скрестив ноги и потягивая красное вино. — Ваш телефонный номер не внесен в справочник, поэтому мне не оставалось ничего другого, как прибыть без предупреждения. — Он пил вино и улыбался. Зубы у него были белые и острые. — Несмотря на мою бесцеремонность, вы были так добры, что не отказали мне в гостеприимстве. — Тут он склонил голову в сторону тети Бесс и поднял бокал: — Благодарю вас, — сказал он, деликатно проглатывая отрыжку.

Тетя Бесс улыбнулась.

— Знаете, я была просто потрясена. После «Темной башни» я стала вашей горячей поклонницей. И сразу вас узнала.

— Ах, — вздохнул Силвэниес, — эти годы на телевидении. Поддержка и, если вы разрешите мне говорить начистоту, любовь таких преданных зрителей, как вы, помогли мне продержаться в те бурные годы.

— Я думала, что вас уже нет, — сказала тетя Бесс.

— Сообщения о моей смерти несколько преувеличены, — ответил он и подмигнул мне. — Так было и с Хемингуэем. К тому же, вампиры не умирают.

Силвэниес играл вампиров в большинстве фильмов дяди Фрэнка. Сейчас ему нужно было поговорить с дядей, как он выразился, «по делу чрезвычайной важности». Когда тетя Бесс сообщила, что дядя сейчас «под мухой», Силвэниес улыбнулся и сказал:

— Ах, Фрэнк, он много мух переловил.

Миссис Уилкотт с Бенджамином ушли вскоре после прихода Силвэниеса. Было уже поздно, а у Бенджамина с утра должны были быть занятия по карате. Было ясно, что миссис Уилкотт хочется остаться, но Бенджамин своими стонами и вздохами ясно дал понять, что он оставаться не хочет.

— Хочу узнать все о его визите, Бесс, — уходя, сказала миссис Уилкотт. Потом, повернувшись к Силвэниесу, сказала ему: — Я веду колонку в газете, и моим читателям будет очень интересно узнать о том, что привело вас в Уилтон. — На это Силвэниес только улыбнулся и еще раз наклонил голову.

Он был похож на красивого змея: маленькая голова с большими, ленивыми глазами, одновременно безжизненными и мудрыми. Гладкие черные волосы были подернуты сединой, а удлиненные, костистые кисти рук пестрили коричневатыми пятнышками. Хотя я ни разу не видел его, и даже не слышал о нем, его присутствие волновало меня — как и тетю Бесс. Она, не переставая, улыбалась мне, а брови у нее были подняты. Она как бы не верила своим глазам.

— Еще вина?

— Если вас не затруднит. Могу спросить, что это за вино?

— Красное вино. Мерло. Я было выбросила его, но потом отыскала в мусорном баке.

— О, понимаю. — Он стал осматривать свой бокал, потом понюхал вино.

— Его купил Фрэнк. Давайте я вам еще налью.

— Благодарю. Во время этого моего путешествия на восток я потерял много жидкости.

— Какой авиалинией вы летели? — спросила тетя Бесс, медленно поднимаясь с дивана.

— Авиалинией? Видите ли, я путешествовал наземным транспортом. — Тетя Бесс не поняла его, и он добавил: — По шоссе. — Приведя этим тетю Бесс в еще большее недоумение, пояснил: — Автобусом. Я приехал на автобусе.

— На автобусе? Вы всю дорогу из Лос-Анджелеса ехали на автобусе?

— Да. И в полной мере оценил этот вид транспорта. Он дал мне возможность увидеть Америку такой, какой ее видели первые колонисты. И Колумб, и Вашингтон, и все искатели приключений. — Он слабо улыбнулся. Тетя Бесс пошла на кухню, принести еще вина, оставив меня наедине с этим искателем приключений.

Силвэниес пристально разглядывал меня.

— Такой молодой человек, — произнес он. Я ничего не ответил. — Нет, в самом деле, такой приятный молодой человек, — повторил он. Я молча сидел, рассматривая его лицо. Хотел запомнить его черты, этот тонкий нос, сонные глаза. Мне хотелось нарисовать его. — А твой дядя? Могу узнать, где он сейчас отдыхает?

— В цокольном этаже.

— А, — сказал Силвэниес. — Должно быть, там очень тихо.

— Да. Если он не храпит.

— Ах да. Тогда это, вероятно, нарушает тишину.

— Вы играете в новом фильме дяди?

— Да.

— Вы играете вампира?

— Да. Меня еще раз позвали на роль великого бессмертного. Но на этот раз я представляю силы добра. — Он взял бокал, но, обнаружив, что тот пуст, поставил обратно и бросил беспомощный взгляд в сторону кухни, где исчезла тетя Бесс.

— Вам нравится быть вампиром в кино?

Силвэниес поднес свои указательные пальцы ко рту и задумчиво кивнул головой.

— Нравится, — произнес он через несколько секунд. — Я предназначен именно для такой роли.

— «Силвэниес» — это ваше имя или фамилия?

Он ответил после паузы:

— Меня просто так зовут.

Из кухни появилась тетя Бесс и налила ему еще один бокал вина, который он принял с очередным легким поклоном. Я смотрел, как он пьет, и заметил, что у него на рубашке не хватает пуговицы, как раз посередине.

Силвэниес опять скрестил ноги, и я увидел его туфли. Они меня потрясли. Огромные, черные, неуклюжие, как калоши, с невероятной толщины подошвами. Они не сходились мысом на носке, а были как бы резко обрублены под острым углом, напомнившим мне о ноже гильотины. В них было нечто зловещее, такие туфли носят монстры, которые давят младенцев и отшвыривают ногами щенков. Это были туфли вампира.

— Где вы остановились на ночь? — спросила тетя Бесс. Похоже, она не заметила, какие у него туфли.

— Честно говоря, уезжал я в спешке и не успел сделать необходимые приготовления. К вам я приехал прямо с автобусной станции.

Это удивило тетю Бесс.

— Где ваш багаж? Ваш чемодан?

— Чемодан? О! Видите ли, в этот раз я путешествую совсем налегке. Весь мой багаж ограничивается вот этим, — и он показал на красный носовой платок в нагрудном кармане пиджака и на трость.

— Сколько же вы собираетесь пробыть в Уилтоне?

— Этот вопрос пока еще остается открытым. — Он отпил вина. — Пока открытым.

Тетя Бесс тоже сделала глоток вина.

— Вы приехали сюда ведь не для того, чтобы повредить Фрэнки? — вдруг спросила она.

Эти слова пробудили Силвэниеса к жизни, в его сонных глазах блеснул огонек. Он сел, теперь держа ноги прямо, и поставил свой бокал на кофейный столик.

— Милая дама, кто вам подал такую мысль? Мы с вашим племянником друзья и деловые партнеры. Мы оба сопродюсеры нового фильма. По крайней мере, попытались ими стать.

Тетя Бесс облегченно вздохнула.

— Что же, простите меня, но мне надо было спросить вас об этом. Знаете… — Голос ее замер, и она бросила на меня быстрый взгляд. Я уже знал, что она сейчас скажет. — Тедди, тебе пора спать.

— Сейчас только девять часов.

— Ты устал, у тебя был сумасшедший день. У нас у всех. Иди спать. Я потом зайду, проверю. Иди, иди. Иди.

Я медленно побрел наверх и стал готовиться ко сну. Томми-Поджигатель спал под кипой одеял, хотя ночь была теплой. Почистив зубы, я лег в кровать и полежал там, по моим представлениям, достаточно долго, потом проскользнул на верхние ступени лестницы и засел там.

— Я не был на Среднем Западе уже много лет, — услышал голос Силвэниеса. — Как-то давно, когда был моложе, немного поработал в одном театрике в Билокси. Но, кажется, это не совсем Средний Запад? Географически.

— Билокси? Где это?

— Не скажу точно. Помню только, что там был ураган.

— Наверное, у вас была необыкновенно волнующая жизнь.

— Вероятно. Определенные периоды доставили наибольшее волнение, например, последние несколько дней, да и остальная ее часть была полна приключений. Сейчас я как раз подвергаю анализу и осмыслению все прошедшее.

— Скажите, вы встречались с Элизабет Тейлор?

— С кем? Ах, с ней. Нет. Нам с Элизабет не представилась возможность поработать вместе. Хотя в течение долгого времени это соответствовало моим же-линиям, наши графики работы не позволяли им осуществиться. Конечно, я снимаюсь в гораздо более мрачных фильмах, чем она. К тому же, у меня классическая актерская школа. Я не уверен, что у Элизабет она есть.

— Это ведь вы снимались в «Острове Джиллиана»? — спросила тетя Бесс. — Я помню, как вы играли вампира. И укусили шкипера.

Последовала пауза, а затем Силвэниес медленно произнес:

— Да, кажется. Господи, да вы действительно все знаете.

— Этот фильм все время показывают по телевизору.

— В самом деле? Хм-м-м. — Последовало короткое молчание, потом Силвэниес попросил еще вина.

— Еще один бокал и довольно, — сказал он. — Потом, вероятно, мне надо будет идти. Надо будет вызвать такси.

— Где вы собираетесь ночевать?

— Пока не знаю. Но уверен, что найти приличное жилье где-нибудь поблизости будет нетрудно. Может быть, где-нибудь в городе. Что-нибудь скромное. Все, что мне нужно, это обычная кровать и голый матрац.

— В городе? Вы же не собираетесь ехать в город сейчас, в ночь? Послушайте, почему бы вам не остаться здесь? Тео не будет дома до завтра. Вы можете переночевать в его комнате. Он не будет возражать. Да он даже не узнает.

Ответа не услышал, но представил, как Силвэниес опять наклонил голову в легком поклоне. Он не мог не сделать этого в ответ на тетино предложение.

— При обычных обстоятельствах я бы ни за что не стал вас обременять, — наконец произнес Силвэниес. Но, принимая во внимание поздний час и мое полное незнание города, не вижу другого выхода, кроме как принять ваше предложение.

— Вот и хорошо, — сказала тетя Бесс. Я слышал, как она поднялась. — Пойду поменяю постельное белье. А то Тео сильно потеет.

— Вот как, — отозвался Силвэниес. Я вернулся в комнату.

На следующее утро, когда Силвэниес спустился завтракать в кухню, на нем была белая папина рубашка, а свой красный носовой платок он повязал на шею. Он попытался пододвинуть тете Бесс стул, когда она садилась, но только сбил ее этим с толку.

— Что-то не так? — с тревогой спросила она. — Почему вы взяли мой стул?

Пока мы ели, Силвэниес все расспрашивал о дяде Фрэнке, но тетя лишь сказала:

— Скоро он сам встанет.

Она передала Силвэниесу блюдо, полное бекона, а он несколько раз наклонил голову и взял пять кусков. Когда к двери подошел Морис, Силвэниес вскочил со стула.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Они прислали чернокожего киллера.

— Это телохранитель мальчиков, — успокоила его тетя Бесс, вставая, чтобы открыть дверь. — Платный.

— Ах вот как! — отозвался Силвэниес. Он встал и представился Морису, наклонив голову чуть ниже обычного. — Я не сомневаюсь, что дети под надежной охраной. Уверен, что они в безопасности. Да, в наши дни осторожность не повредит.

— Мне-то можете не говорить, — сказала тетя Бесс, наливая апельсиновый сок в стеклянный кувшин. — Кругом одни сумасшедшие. Вы не представляете, через что нам пришлось пройти.

— О, представляю, — ответил Силвэниес, вновь садясь за стол и беря последний кусок бекона. — До чего мы так дойдем!

Когда я пришел в школу, ко мне приблизился Бенджамин и сообщил, что футбольная тренировка будет завтра после обеда. Он стоял совсем близко от меня и под конец дал мне пинка, хоть и не сильно. Поверх его плеча я увидел, как Морис в самом дальнем конце двора вышагивает вдоль забора, погруженный в изучение своей трубки. Мне показалось, что от меня до него целая миля.

— Ты придешь?

— Не знаю. — Я все смотрел поверх его плеча в надежде, что Морис обнаружит, в каком бедственном положении я нахожусь, подойдет и отбросит Бенджамина.

— Что не знаешь? — Он пододвинулся ближе, и его нос почти касался моего. Я увидел на его щеке веснушки, которых раньше не замечал. — Что ты не знаешь?

— Приду. Я приду.

Бенджамин кивнул. Вокруг нас образовался кружок из мальчишек — все из футбольной команды школы Св. Пия.

— Ладно, кисуля. А чтобы ты не забыл, вот тебе, — сказал он и ударил меня коленом в пах.

Я упал на землю. Живот у меня наполнился раскаленными углями, в нем бушевал пожар. Боль была такой острой, что я почти не мог дышать. Я крепко зажмурился и ловил ртом воздух.

— Вот так, кисуля. Просто не могу дождаться нашей встречи на футбольном поле. Лучше приходи, а то хуже будет.

Глаза я открыл как раз в тот момент, когда Большой Тони Сеззаро, старший брат Джонни, огрел Бенджамина учебником по затылку. Бенджамин без единого звука повалился на меня.

Мальчишки расступились, и Джонни Сеззаро с зубочисткой во рту небрежно прошел сквозь толпу.

— Спасибо, Тон, — сказал он, похлопав брата по спине. Большой Тони, никогда много не говоривший, только пожал плечами и отошел от нас.

— Ты в норме, Папас? — спросил он. Бенджамин скатился с меня и лежал теперь рядом, изо всех сил стараясь не разреветься, хотя губы у него дрожали, а глаза были плотно закрыты. Кружок мальчишек поредел. Они с открытыми ртами и ошарашенными лицами наблюдали за Бенджамином с безопасного расстояния.

— Все хорошо, — ответил я, вставая. — Все в порядке.

Джонни помог мне подняться на ноги и отряхнул пыль со спины. Затем упер палец мне в грудь и заявил:

— Теперь ты мне должен пятнадцать тысяч долларов. Половина мне, половина Большому Тони. — Он закончил отряхивать меня и удалился.

Остаток дня я жалел себя. Этот случай стал грозным напоминанием о том, что я остаюсь в школе Св. — Пия, что я трус, у меня мало друзей, меня не уважают, и у меня синяк в паху.

Эти горестные размышления привели меня к мыслям о папе. Я злился на него. Во многом именно он был виноват в том, что я оказался в таком жутком положении. Это он связался с миссис Уилкотт, он заставляет меня играть в футбол. Он не обращает внимания на то, что мы выиграли в лотерею, отказывается тратить деньги, чтобы помочь нам, помочь мне.

Я не мог понять его отношения к выигрышу. Он закрывал на него глаза, стараясь самоустраниться — в этом у него был большой опыт. Сидя в классе, я поклялся себе надавить на него, обсудить с ним мой список покупок, настоять на том, чтобы он обдумал покупку ранчо в Монтане, а также нового дома в другом пригороде с другой школой, где смог бы начать новую жизнь с новыми друзьями. Я пришел к выводу, что деньги смогут купить мне новую жизнь.

Когда я пришел домой, то обнаружил, что папа стоит посреди гостиной и, укрывшись в тени, смотрит в окно на Силвэниеса, сидящего на крыльце-террасе миссис Роудбуш, мимо которого мы только что прошли. За спиной папы тетя Бесс с тяжелыми многозначительными вздохами накрывала на стол, раскладывая вилки и ножи.

— Он любит поговорить, — заметила тетя Бесс, полируя нож своим фартуком.

— Да, — ответил папа, — очень похоже. Как это он оказался у миссис Роудбуш?

Вопрос вызвал у тети Бесс раздражение.

— Понятия не имею. Я-то тут при чем? Сказал, что пойдет прогуляться. Если уж говорить… — но, не договорив, она пожала плечами и с шумом швырнула нож на стол.

Когда папа повернулся ко мне, моя злость на него сразу прошла. Вид у него был, как у увядшего салата-латука, пожухлый и вялый. В глазах застыло выражение усталой горечи, а пышные волосы спутались и висели безжизненными прядями.

— Ну что, Тедди. Как ты все это перенес?

— Хорошо, — ответил я. Он улыбнулся одной из своих мимолетных улыбок, которые исчезали, еще не появившись.

— Ну и хорошо, а как в школе?

— Отлично.

— Что же, в последние дни было много волнений?

— Да.

— Он стойко все вынес, — вставила тетя Бесс. — Прямо маленький солдат.

— Да, ну что же, хорошо, — произнес он. — Солдат. Это хорошо. — Потом, заметив, что тетя Бесс накрывает на стол, добавил: — Тетя Бесс, не ставьте тарелки для Фрэнка, его гостя и меня. Мы пойдем обедать куда-нибудь. Нам надо кое-что обсудить.

Это замечание привело тетю Бесс в замешательство. Она стояла, в одной руке держа тарелку, в другой — вилку.

— Что? Вы собираетесь обедать в другом месте? Почему? Куда вы пойдете? А я-то готовила. Накрыла на стол. Куда вы пойдете? Я же уже накрыла.

— Мы пойдем перекусим где-нибудь, нам надо поговорить. Наверное, пойдем к Уиллу.

— Что? Вот как, — сказала тетя Бесс. — Вот как, — повторила она. — Ладно, хорошо, хорошо. Вам надо поговорить. Хорошо. — Она быстро собрала вилки, ножи и тарелки и ушла на кухню.

Когда мы остались одни, папа быстро взглянул на меня, потом быстро опустил глаза на пол.

— Хм-м-м, Тедди, — сказал он, прочищая горло. — Я хотел сказать, что записал тебя на футбол. Думаю, для тебя будет неплохо заняться чем-то помимо рисования. Тебе нужно движение.

Меня потрясло, что вместо того, чтобы поговорить со мной о подкидыше, о Томми, на худой конец о Силвэниесе, папа заговорил о футболе. Но, взглянув на его лицо, я промолчал. Горечь у него в глазах стала не такой жгучей, и он выжидательно смотрел на меня, надеясь, что я соглашусь. Мне не хотелось огорчать его, по крайней мере, сейчас. Я понимал, что в каком-то отношении он делает это для моей же пользы. Это принесло некоторое утешение. Я пожал плечами и сказал:

— Хорошо.

Папа с облегчением выдохнул воздух.

— Отлично. Ладно, теперь мне надо кое-чем заняться. — Он вышел наружу, чтобы поговорить с Силвэниесом.

Во время обеда Томми-Поджигатель спросил:

— Где этот монстр?

— Он с твоим папой и дядей. Они обсуждают свои дела.

Томми засмеялся.

— Дядя Фрэнк сказал, что в кино он пьет чужую кровь. Сейчас он, наверное, пьет кровь. Мне бы хотелось выпить крови. Мне нравится кровь. Она сладкая.

Тетя Бесс перестала жевать и уставилась на Томми. Вид у нее был встревоженный, хотя, по моему мнению, ей следовало радоваться, потому что Томми наконец стал говорить. После пожара он почти ничего не говорил.

— Кровь сладкая, сладкая, — продолжал Томми. — Сладкая, вкусная кровь.

Я бросил взгляд на тетю Бесс и увидел, что она застыла, не дожевав куска.

Тут зазвонил телефон и вывел ее из транса. Она встала, чтобы снять трубку. Нам опять поменяли номер. После каждой смены телефон замолкал на несколько дней, но потом каким-то таинственным образом звонки возобновлялись, но почему-то становились громче и настойчивее, как будто звонивших злил перерыв в связи. На звонки отвечала только тетя Бесс. Ей всегда было интересно, кто звонил, и она задавала вопросы и с интересом выслушивала их истории, сравнивая их несчастия с несчастиями звонивших до них.

— Алле! — сказала она. Немного послушала. — О Господи, какой ужас! Но, знаете, дорогая, у вас больше шансов самой выиграть в лотерею, чем получить хоть цент от Тео Папаса. Нет, я его тетя, но все продолжаю отрезать купоны на скидки. Что? Не слышу! Кошмар! Ну что же, удачи, надеюсь, вам удастся вызволить своих детей из Саудовской Аравии. Я буду за вас молиться. Нет. К сожалению. У меня была пекарня в Милуоки. Самое большое, что мне удавалось заработать в год, это тридцать две тысячи долларов. У меня нет денег, но я буду молиться за вас. А теперь мне надо идти. Тут еще один звонок. — Я смотрел, как она отвела трубку от уха и, прищурившись, рассматривала ее. — Тут новые гудки пошли. Как включить еще второй звонок?

— Нажми кнопку, где написано «трубка», — сказал я.

— Какую кнопку?

— Ту, что сверху.

Она нажала на нужную кнопку и проговорила:

— Алле! Что? Не слышу вас. Что? Кто? Что? Нет. Откуда? Из Габона? Я вас совсем не слышу. Перезвоните, пожалуйста. — Она повесила трубку, вернулась к столу и грузно уселась на заскрипевший стул.

— Кто это? — спросил я. Мне показалось, она сказала «Габон», но я не был уверен. Эргу был из Габона.

Она махнула рукой.

— Так, никто. Люди, — сказал она. — Все несчастные, все больные. — Она перевела глаза на Томми и вдруг спросила: — Ты зачем устроил пожар, Томми Папас? Ты хочешь свести свою тетю в могилу?

При этом вопросе я вздрогнул. Мы все как-то привыкли, что прямых вопросов Томми задавать нельзя.

Томми с закрытыми глазами сидел на стуле задом наперед.

— Там, в уборной, воняло. Какашками и пуками. (Томми выразился гораздо грубее.)

Тетя Бесс бросила салфетку на стол.

— Иди к себе в комнату, мальчик, и не выходи, пока не разрешу.

Томми вышел из-за стола и поплелся наверх.

— Ты сказала «Габон»? — тихо спросил я, когда Томми ушел. Было видно, что она в мерзком настроении, и мне не хотелось сердить ее еще больше. Но все же мне было любопытно.

— Что?

Я небрежно подцепил вилкой капусту брокколи.

— Да по телефону. Ты сказала «Габон».

Она опять махнула рукой и ответила:

— Не помню. Ешь давай. — Через несколько минут сказала: — Просто сумасшедший дом какой-то, — и исчезла на кухне.

После обеда, идя к себе в комнату делать уроки, я остановился у двери папиного кабинета и заглянул внутрь. Я любил эту комнату. Она была маленькой и аккуратной, стены были обиты кедровыми досками, издававшими запах свежести, которого так не хватало остальному дому. Массивная бронзовая настольная лампа испускала мягкое свечение и оставляла в тени вторую половину стены. Папа всегда забывал выключить свет. Я зашел, чтобы погасить лампу, но, зайдя, решил просмотреть письма от женщин, предлагавших папе жениться на них.

Он все получал потоки таких писем, и в то утро у него на столе я видел эти конверты знакомых пастельных оттенков. Обычно он оставлял эти письма лежать нераспечатанными, пока их не набиралась целая стопка, а потом выбрасывал. Вместо того чтобы потом шарить наугад в корзине для бумаг, я решил просмотреть эти письма в тиши кабинета в надежде найти фотографии голых женщин, которые, случалось, бывали в некоторых из них.

Я сразу же нашел три стопки писем в ящике стола, каждая была перетянута резинкой. На верхнем письме одной из стопок папа написал: «Обдумать». Все конверты в этой пачке были вскрыты. Я вынул одно письмо и стал читать:

«Дорогой мистер Папас!

Я работаю в Приюте для детей с проблемами общения. Я помощник психотерапевта, и работа, которую мы здесь выполняем, чтобы помочь детям, по различным причинам не способным нормально общаться, это ежедневное приближение к чуду.

На нашем попечении в округе Данбери более 500 детей, и, к сожалению, мы очень задолжали с оплатой налогов. Нас финансируют частные лица…»

Я перестал читать и засунул письмо обратно в пачку, решив, что в ней голых женщин не будет.

На второй пачке была пометка «Разное». Эти письма все были от банков и бирж, и для меня там не было ничего интересного. На третьей пачке было написано «Выбросить», и именно в ней, вероятно, было то, что я искал.

В поисках фотографий я тщательно просмотрел эти письма. После неспешного осмотра я выбрал конверт со штемпелем «Беттенфорд, Айова», перевернул его оторванной стороной вниз и потряс им. Как и следовало ожидать, мне на колени выпали две фотографии. На обеих был малый пудель в ковбойской шляпе, а на шее у него был шарф в красную и черную клетку. В краткой подписи говорилось: «Нам тоже одиноко! Позвоните нам. Лора и Брендан». Разочарованный, я засунул фотографии обратно в конверт.

Я быстро вскрыл второй конверт, и так же быстро разочаровался во второй раз. Письмо было от Общества Живой истории, ассоциации исследователей Гражданской войны, которую папа несколько раз упоминал. В письме говорилось:

«Дорогой мистер Папас!

Доктор Стивен З. Ларсон из Дартмута сообщил мне о вашем большом состоянии. Я надеюсь, что вы сочтете возможным просмотреть приложенный список литературы о нашем Обществе и о последних проведенных нами мероприятиях. Вы убедитесь, что мы отчаянно нуждаемся в материальной поддержке. Мы будем благодарны за любое проявление вашей щедрости.

Простите, пожалуйста, формальность письменного обращения, но я был не в состоянии до вас дозвониться.

Мы надеемся, что вы не забудете о наших…»

То, что я принял за фотографию, оказалось брошюрой «Вторая жизнь Мананаса». На обложке на фоне профиля Авраама Линкольна были изображены два солдата в форме времен Гражданской войны. Разочарованный, я вложил брошюру обратно в конверт. Наконец, огорченный неудачами, я наугад выбрал еще одно письмо и вскрыл его, хотя, ощупывая его, фотографии я там не чувствовал.

«Теодор Папас,

нам с вами надо встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию. Мне не хочется, чтобы меня тут считали бандитом, но права свои я знаю. Возможно, мы с вами придем к соглашению, и тогда оба останемся довольны. Я скоро буду в Чикаго, и тогда мы все сможем обговорить.

Бобби Ли Андерсон»

Я посмотрел на это письмо, затем свернул его и положил в карман. Внизу послышался папин голос. Он вернулся раньше, чем я ожидал.

Глава 7

Весь следующий день у меня ужасно крутило в животе, и я был не в состоянии сосредоточиться на том, что говорила мисс Грейс, такая милая и нежная с голубой лентой в волосах. Я представлял себе, как могут складываться наши отношения с Бенджамином на футбольном поле. Несмотря на все мои старания быть оптимистичным (может быть, Бенджамин будет в хорошем настроении, может быть, Бенджамину не представится возможность ударить меня, Бенджамин, возможно, побоится Мориса, в Бенджамина может ударить молния), так или иначе все сценарии оканчивались одним: Бенджамин сидит у меня на груди и удар за ударом крушит мне нос.

Футбольная лига находилась в ведении Уилтонского округа. В школе собственной футбольной команды не было. В ней была только команда по американскому футболу. Почти всю тренировку я с несколькими другими мальчиками простоял на боковой линии, стараясь держаться как можно дальше от Бенджамина, который по какой-то странной причине не проявлял ко мне никакого интереса, а, наоборот, полностью сосредоточился на выполнении упражнений. Наш тренер, мистер Петерсон, невысокий мужчина с избыточным весом и густыми усами, нависавшими надо ртом, как занавес над сценой, показался мне приятным человеком, по крайней мере, он не орал и не ругался, что, как я думал, полагается делать всем тренерам. Говоря очень ровным, почти приветливым тоном, попытался объяснить мне несколько приемов, но ни один из них я был не в состоянии освоить. Через каждые несколько минут я смотрел на часы, ожидая, когда тренировка окончится и я смогу пойти домой и поиграть с Чарли Гавернсом в «Мистер Верб», новую компьютерную игру для освоения правил грамматики.

— Хорошо, Папас, теперь встань-ка в ворота, — сказал мистер Петерсон, дунув в свисток.

Я медленно побрел к сетке и немного пригнулся, так, как делали другие мальчики. И хотя до этого я никогда не стоял в воротах, я постарался принять небрежный вид опытного игрока. Я даже плюнул на землю.

— Тедди, приятель, — сказал мистер Петерсон, идя ко мне. Серебряный свисток подпрыгивал у него на сером свитере. Солнце садилось, и поле погружалось в сумерки. Там, в наступающих сумерках, выстроились в линию мои товарищи по команде и стояли, как пожарники на линейке. — Ты должен стоять не внутри ворот, а на линии.

Я вновь сплюнул на землю и, сделав вид, что не слышу насмешек мальчишек, кивнул головой. Потом чуть подвинулся.

— Еще немного, — сказал мистер Петерсон. Он смотрел на меня, как хороший старый знакомый, и мне стало неловко. Плевать я больше не стал. — Хорошо, а теперь каждый пробьет по одному разу, — сказал он, бросая мяч на землю.

Затем в течение нескольких минут каждый игрок забил мне по голу. Постоянно прихрамывающий Боб Полиски забил три мяча и в последний раз под одобрительные возгласы команды изо всех сил ткнул кулаком в воздух. Сначала мистер Петерсон старался сохранять спокойствие и показывал мне, как должен действовать вратарь.

— Старайся оказаться перед мячом. Сделай так, чтобы перед ним было твое тело, — объяснял он, полуприсев к земле и широко раскинув руки, — разве вы не делали такое упражнение на уроках физкультуры?

— Нет, — ответил я, и это было правдой. Нашему учителю физкультуры в школе Св. Пия мистеру Хелпнеру было семьдесят два года, и на уроках он в основном учил нас движениям кукол-марионеток, что ему самому очень нравилось. Обычно на его уроке я просто сидел на земле и смотрел, как мистер Хелпнер хлопает в ладоши и говорит: «Вот так двигаются куколки, детки!» Все время шли разговоры о том, что мистеру Хелпнеру пора на пенсию, но каждую осень он возвращался в школу, готовый вновь делать из нас марионеток.

После того, как Боб Полиски забил последний гол, мистер Петерсон отказался от намерения научить меня чему-нибудь. Вместо этого он разрешил бить по воротам всем, кому сколько захочется. А сам стоял и смотрел на меня, я почувствовал себя подопытным кроликом. Минут через двадцать он дунул в свисток, объявляя этим об окончании тренировки. Идя с поля, я прошел мимо Бенджамина, смотревшего мимо меня.

— Это было интересно, — сказал Морис, когда мы шли домой. Когда мы встали на перекрестке у светофора, мимо нас все неслись и неслись шлейфы света от фар. Морис держал за руку Томми. Мой брат два раза пытался выбежать на футбольное поле и принять участие в тренировке, но Морис удерживал его. Когда я собирался на тренировку, он попросился пойти с нами, и папа, после краткого совещания с Морисом, дал свое согласие.

— Тебе самому понравилось? — спросил меня Морис, следя глазами за пролетающими мимо огнями. — Понравилось играть в футбол?

— Нет, — ответил я, хотя мне было не так плохо, как ожидал. Несмотря на испытанное унижение, я чувствовал определенное облегчение от того, что все позади и что Бенджамин даже не попытался расквасить мне нос.

— Что же, может быть, завтра мы с тобой и с Томми попробуем потренироваться. Я мог бы показать некоторые упражнения.

Я ничего не ответил. Мне надоело, что все вокруг пытаются научить меня играть в футбол.

— Да, мы будем играть в футбол, — сказал Томми и ударил ногой в воздух.

— Вам нравилось тренироваться, когда вы сами играли в футбол? — спросил я Мориса. — Тогда, когда вы играли за «Медведей»?

— Нравилось ли мне тренироваться? — медленно повторил за мной Морис. Он думал. — Если честно, то нет, по-моему, нет. Мне нравилось чувствовать, что, как футболист, я становлюсь все лучше и лучше, но сами тренировки мне удовольствия не доставляли. Все время приходилось делать одно и то же. Было скучно. — Потом добавил: — Но у меня была цель. Важная цель.

Мы перешли улицу и с квартал шли молча. Казалось, мой вопрос не давал Морису покоя.

— Благодаря тренировкам я стал хорошим спортсменом. Теперь я в этом не сомневаюсь. Поэтому они были необходимы.

— Когда вы играли в футбол, вы нервничали?

— Только перед игрой и во время игры. Сейчас я нервничаю, когда смотрю футбол. Это жесткая игра.

— Тогда почему вы в нее играли?

— Потому, что я всегда был жестким человеком.

Повернув за угол и идя уже по нашему кварталу, мы увидели Силвэниеса, снова сидевшего у миссис Роудбуш на переднем крыльце и потягивавшего вино из бокала. Когда мы проходили мимо, он поднялся, отвесил поклон и прокричал: «Приветствуем наших героических спортсменов!» Садясь, он закачался и чуть не упал. Но миссис Роудбуш в это время на Силвэниеса не смотрела. Она неотрывно смотрела на Мориса через солнечные очки, хотя на улице было уже почти совсем темно.

Когда мы пришли домой, тетя Бесс сказала, что звонила мама Чарли и сообщила, что он не сможет прийти поиграть в «Мистер Верб». Его за что-то наказали.

— За что? Что он сделал?

— Я не спросила. У каждого свои проблемы.

Я спустился в цокольный этаж, чтобы отправить Чарли сообщение по электронной почте, но, к своему разочарованию, обнаружил, что дядя Фрэнк работает на компьютере. До этого за компьютером я его никогда не видел. Когда я попытался посмотреть, что он делает, дядя Фрэнк намеренно заслонил от меня экран своей спиной.

— Прости, Тедди, но мне надо немного поработать. Почему бы тебе не посмотреть телевизор?

— Я не могу. Папа не разрешает нам с Томми смотреть телевизор в дни, когда у нас были занятия в школе, если только не случается ничего особенного.

Дядя Фрэнк пристально посмотрел на меня и озабоченно покачал головой.

— Ах да. Я и забыл. Невероятно. Ладно, я скоро закончу.

— Над чем вы работаете? — На лице дяди было серьезное, но удовлетворенное выражение, и я понял, что он хочет, чтобы я задал ему этот вопрос. — Вы сейчас работаете над телевизионным шоу?

— О нет, нет. Это кое-что другое. Это роман.

— Книга?

Он пожал плечами.

— Роман, книга. Не большая. Так, пустячок.

— О вампирах?

Дядя Фрэнк коротко рассмеялся и задумчиво приподнял бровь.

— Нет, нет, нет. Ничего похожего. — Он выдвинул подбородок в мою сторону и улыбнулся. — Скажем так: это новое направление в жизни Ф. Эйриса Папаса.

— Кого?

— Меня, — пояснил он. — Это станет моим псевдонимом. Эйрис, мое второе имя. Я редко им подписываюсь.

— Это о микробах? — Дядя Фрэнк был помешан на микробах, он скреб свои руки и лицо со специальным мылом по пять-шесть раз в день.

— Нет. Это нечто совсем другое. Это заставит людей задуматься.

— О чем задуматься?

Он опустил голову и заглянул мне в глаза.

— О житейских обстоятельствах, Тедди. Об этих чертовых обстоятельствах.

Разочарованный, я все же кивнул головой. Я-то подумал, что книга будет о вампирах, о приспешниках дьявола или о смертельном заболевании, угрожающем человеческой цивилизации. А его книга будет такой же интересной, как папина Гражданская война.

— Что такое «житейские обстоятельства»? — спросил я. Слово «чертовы» я выпустил.

Обремененный грузом всеведения, дядя Фрэнк тяжело вздохнул.

— Ну, как бы тебе объяснить. Это, ну, это такие вещи, которые делают человека человеком. Любовь, желание, ненависть, боль. В основном книга будет о том, чего люди хотят больше всего.

— А чего они хотят?

Дядя Фрэнк подумал над моим вопросом и кивнул головой и сказал:

— Да мало ли что. Многое. То, что делает их людьми. Я хочу вплести сюда историю с лотереей. По-моему, это взорвет общество.

С минуту я смотрел на дядю Фрэнка. То, что он сказал, только усилило разочарование. Книга у него будет страшно скучная.

— Сколько вы написали? — спросил я. По моим наблюдениям, дядя Фрэнк просто не мог долго сидеть на одном месте и не заснуть с широко открытым ртом, поэтому мне было интересно, как далеко он продвинулся.

Он слегка помахал пальцем у меня перед носом.

— Ну все, хватит. Уже достаточно вопросов о творческом процессе. Я должен сделать нечто настоящее. Настоящее. — С этими словами Ф. Эйрис Папас глубоко втянул в себя воздух и вернулся к компьютеру.

Поднявшись, я нашел на кухне тетю Бесс, нарезавшую на рабочем столе морковь, сильно молотя по ней большим ножом. Рубанув два-три раза, она каждый раз наклонялась, смотрела в щель между занавесками на дом миссис Роудбуш и с присвистом вздыхала. Я налил себе стакан молока, сел за кухонный стол и принялся листать еще один журнал, принесенный дядей Фрэнком, «Восточные штаты». Остановился на статье о посадочных подушках для небольших частных вертолетов представительского класса.

Тетя Бесс снова вздохнула.

— В моем-то возрасте все еще приходится крошить морковь.

Я промолчал, продолжал читать статью и представлял, как после тяжелого дня в школе опускаюсь на нашу крышу в вертолете на специальную подушку, гарантирующую мягкую посадку без скольжения.

Тетя Бесс вздохнула еще раз.

— Так можно палец себе отрезать.

Я все читал статью. Такую подушку можно установить всего за 35 000 долларов, что мне показалось вполне приемлемой ценой.

— Большой палец.

Я перевернул страницу.

Вдруг тетя Бесс прекратила резать морковь и повернулась лицом ко мне.

— Поговори с отцом, — резко сказала она.

Когда она это произнесла, я пил молоко, и неожиданность сказанного застала меня врасплох. Я поперхнулся.

Она шагнула ко мне с ножом в руке.

— Поговори с ним, скажи, что надо потратить хоть немного денег, у нас здесь столько всего надо сделать. Я проработала шестьдесят два года и никогда не зарабатывала в год больше сорока двух тысяч. Не хочу ничего заоблачного, просто немного комфорта, немного обычных удобств. — Она широко расставила руки, как раньше мистер Петерсон на футбольном поле. — Ну, хоть что-то.

— Хорошо.

— Этот старик, Янки-Скупердяй, все звонит по поводу дома. Скажи отцу, чтобы подумал над этим предложением. Это же красивый дом.

— Это тот, что так понравился миссис Уилкотт?

Когда я произнес это имя, все тело тети Бесс как-то обмякло. Она медленно повернулась к рабочему столу и вновь принялась резать. Потом опять согнулась и посмотрела в окно.

— Боже милостивый, что же там происходит? Он же там часами просиживает. Он что, ее собственность? Ему, бедняге, надо бы уже отдохнуть от нее.

— Кому?

— Силвэниесу. Он сидит у Эмили Роудбуш с полудня. Не понимаю его. Я уже одной ногой в могиле, а она еще старше меня. Не могу понять, зачем ему проводить у нее столько времени? Она даже не знает, кто он. И «Темную башню» никогда не видела. А я смотрела ее каждый день, пока его не убили.

Смерть Силвэниеса заинтересовала меня.

— Как его убили?

Тетя Бесс махнула ножом.

— Да не помню. Как обычно убивают вампиров.

— Наверное, проткнули колом сердце? Или… — здесь я сделал паузу, потому что хотел, чтобы тетя Бесс серьезно отнеслась к моему вопросу, — его уничтожил солнечный свет?

— Что? Не помню. — Она вздохнула. Порезала еще одну морковку. — Да, солнечный свет. Кажется так, — неохотно ответила она. — То ли он засиделся до утра, то ли встал рано утром. Не помню.

— Он превратился в пепел?

— Что? — Нож тети Бесс застыл над разделочной доской. — Да, в пепел. Но потом он каким-то образом ожил, как будто специально, чтобы возобновить отношения с кем-то. В пепел. Что-то произошло, и они… — она перестала резать, и опять повернулась ко мне лицом: — О чем мы говорим? Не хочу разговаривать об этой глупой передаче. Я хочу домой. Обратно в Милуоки. Я нужна своим кошкам. Те люди, у которых я их оставила, не будут ухаживать за ними так, как нужно. Мне надо ехать и быть с ними. Они-то меня любят.

Взрыв эмоций тети Бесс встревожил меня. Я не хотел, чтобы она уезжала в Милуоки. Я привык, что она с нами, и не помнил, как мы жили без нее.

— Он ходит туда, потому что ему ее жалко.

Тетя Бесс прекратила резать морковь, нож завис в нескольких дюймах от обреченной морковки.

— Что?

— Ну, потому что она старая, беззубая. Из-за этого у нее заболевание десен. Он считает, что она зануда. — Тетя Бесс взглянула на меня. Я перевел взгляд на журнал. — Он сам мне сказал.

Тетя Бесс вернулась к морковкам. Но я заметил, что резала она уже без прежнего ожесточения.

За обедом Силвэниес поднял тост.

— За наших хозяина и хозяйку. За их гостеприимство. За их дружеское участие. За это великолепное пиршество, оставляющее позади всех шеф-поваров Европы. А больше всего, за вас, Тео, — сказал он, поворачиваясь к папе. — Спасибо за все. — Он склонил голову в поклоне.

— Выпьем за это, — сказал дядя Фрэнк и поднял бокал с диетической кока-колой, которую пил вместо обычного для него вина.

— Что же, спасибо, — ответил папа. Он быстро обвел глазами сидящих за столом и принялся есть.

— Я должен предупредить вас, Тео, что впервые провожу отпуск с таким удовольствием, что смогу не устоять перед искушением остаться здесь навсегда и далее впитывать тепло и любовь этой уникальной и благословенной семьи. Представьте себе, — сказал он, рассмеявшись, — вампир в Уилтоне.

Папа уронил себе на колени вилку с морковью.

— Ничего страшного, — сказала тетя Бесс, передавая ему салатницу с морковью. — Я ее много наготовила.

После обеда я раздумывал над списком покупок, решив, что подойду с ним к папе в один из ближайших дней. Может быть, уже в выходные. Я готовил два списка, короткий и длинный, решив, что дам ему либо тот, либо другой, в зависимости от его настроения в конкретный момент.

В другом конце комнаты Томми выглянул из окна. На нем были мои (теперь уже старые мои) восковые губы. Он вынул их изо рта.

— Сколько этот старый вампир еще собирается жить у нас?

— Силвэниес? Не знаю. — Я решил выбросить из короткого списка посадочную подушку для вертолета, придя к заключению, что хотя эта подушка — вещь привлекательная, но в нашей ситуации бесполезная, поскольку вертолета у нас нет.

Томми все смотрел в окно. Он зажал губы в руке и прижал лицо к оконной сетке от насекомых. Снаружи доносился то нарастающий, то затихающий треск цикад. И хотя мисс Грейс сказала, что сегодня первый день осени, все же ночь была теплой, и я знал, что опять буду спать без одеяла.

— А другие вампиры приедут сюда жить?

— Нет. Не думаю. Здесь будет жить Силвэниес, да и он только актер. Он не настоящий вампир.

— А мама на небе? — неожиданно спросил брат.

Я посмотрел на Томми. На нем была серая бэтменовская пижама, ставшая ему тесноватой. Именно тогда я увидел в его руке книжку «Если дать мышке пирожок», которую мама часто читала ему.

— Да, — ответил я. Тогда, как и теперь, я был в этом твердо уверен.

— Она теперь ангел?

— Не знаю, — ответил я. Томми сидел с закрытыми глазами и казался в этот момент таким маленьким, что впервые в жизни мне захотелось его обнять. — Наверное, она теперь ангел.

— Она теперь всегда будет заботиться о нас, особенно когда рядом будут плохие люди?

— Да, — ответил я. Потом добавил: — И я могу заботиться о тебе. Иногда.

— Ты не сможешь заботиться обо мне, когда рядом окажется он, — сказал Томми. Теперь глаза у него были открыты, а пальцем он показывал куда-то за окно.

— Кто?

— Он, — и Томми опять на кого-то показал пальцем.

Я встал, подошел к окну и выглянул. На другой стороне улицы, под ночным фонарем, стоял тот пикап. Прислонившись к нему, стоял молодой человек со светлыми волосами и смотрел на нас. Он курил сигарету, и я видел, как в сумерках вспыхивает ее красный кончик, вспыхивал ярко, как будто злился.

На следующий день в школе, когда на уроке рисования и труда я рисовал смеющуюся тыкву, в класс вошла миссис Плэнк. Спина у нее была прямая и негнущаяся, как у армейского генерала.

— Дети, — сказала она, хлопнув в ладоши. Я заметил, что за ее спиной стоят Морис и полицейский. — Дети, — повторила она. — Минуточку внимания. На школьном дворе появляется один странный человек. Он ходит без дела, у него длинные волосы, и он водит маленький красный грузовик. Напоминаю всем, что ни под каким видом нельзя разговаривать с незнакомыми людьми.

В комнате стало совсем тихо. Я чувствовал себя так, как будто на меня направлены взгляды тысячи и тысячи людей. Я посмотрел вниз на набросок смеющейся тыквы и увидел ее глаза, тоже глядевшие на меня, с ожиданием и тревогой.

— Уже второй раз на этой неделе его видят здесь, — продолжала миссис Плэнк. — Мы пытаемся выяснить, кто это. Возможно, он чей-то родственник или работает где-то здесь. Мы стараемся все это выяснить, но пока вы не должны с ним разговаривать.

— Этот человек хочет похитить Тедди Папаса? — спросил Джонни.

— Никто никого не собирается похищать, Джонни. Просто мы не знаем, кто он и что хочет. На перемене он подходил к детям из другого класса и разговаривал с ними. Мы не собираемся впадать в панику, но должны быть уверены, что ничего не случится. — Потом сказала: — Тедди, выйди с нами на минутку.

Выходя, я чувствовал, что меня провожают глаза всех, кто был в классе.

— Все в порядке, Тедди? — спросил Морис.

Я кивнул.

— Ты сегодня видел этого человека в красном грузовике? — спросил полицейский. Он был ниже Мориса, и у него было рыхлое, мучнисто-белое лицо мягкотелого человека. Рядом с ним Морис выглядел особенно подтянутым и стройным. Несмотря даже на то, что у полицейского на боку висел пистолет, не думаю, что с ним я бы чувствовал себя так же спокойно, как с Морисом.

— Нет.

— Но он был здесь, Тедди, — сказал Морис. — Прямо на школьном дворе.

— Не думаю, что из-за этого надо было будоражить всю школу, — сказал полицейский. — Его явно интересуют только братья Папасы.

— Защищать всех детей в школе входит в мои обязанности, — ответила миссис Плэнк. — Их надо предупредить на тот случай, если, не дай Бог, что-то случится. Мы же не знаем, что нужно этому человеку.

— Что же, на ближайшие два дня мы выставим наружную охрану, — сказал полицейский. — Не думаю, что что-то случится. Вы последите за ним, хорошо? — обратился он к Морису.

— Послежу, — пообещал Морис. — Я тоже не думаю, что что-то произойдет. А теперь, Тедди, иди, занимайся. Иди, рисуй. Все будет хорошо.

На тренировке Морис стоял на боковой линии, держа за руку Томми. Обычно, следя за мной во время игры на школьном дворе или на перемене, он держался в отдалении, сидя под деревом или в своей машине и куря трубку, но в этот раз держался ко мне как можно ближе, следуя за мной туда-сюда вдоль боковой линии, не упуская из виду ни одного моего передвижения. Я все время чувствовал на себе его взгляд, чувствовал напряжение, исходившее от него, настороженную бдительность, которая и меня заставляла держаться настороже.

В конце тренировки мистер Петерсон сказал, чтобы я забил мяч. «По-моему, ты еще ни разу даже не коснулся мяча», — сказал он. Я медленно поднял левую ногу и попытался ударить ею, но нога смазала только по самой верхушке мяча, и я упал. Лежа на спине, смотрел на мистера Петерсона и надеялся, что до него наконец дойдет, насколько я ненавижу футбол и что я здесь только потому, что миссис Уилкотт занимается сексом с моим отцом. Но до мистера Петерсона, похоже, ничего не доходило. Он просто сказал мне:

— Попытайся еще раз. Бей боком ступни и в самую середину мяча.

Я попытался еще раз. И хотя не упал, мяч прокатился всего несколько дюймов, потом остановился у комка сухой грязи. Мистер Петерсон пожевал занавеску из усов.

— Это потому, что ты играешь на защите.

Тут Томми вырвал руку из руки Мориса, подбежал к нам и ударил по мячу, махнув ногой между ног мистера Петерсона.

— Томми, — закричал я, боясь, что он привлечет к нам внимание Бенджамина, который и на этой тренировке не обращал на меня никакого внимания.

— Эй! — сказал мистер Петерсон и улыбнулся.

Томми побежал по полю, короткими ударами гоня мяч перед собой. Мальчишки перестали тренироваться и смотрели на него. Как я и опасался, заметил его и Бенджамин, это вызвало у него раздражение. Он попытался остановить Томми и забрать у него мяч, но Томми, пару раз ударив по мячу, обвел его сбоку и прошел мимо Бенджамина и других мальчишек. Он все бежал и бил по мячу, пока тот не приземлился в воротах, беззвучно ударившись о сетку.

— Хорошо, у него есть скорость, — сказал мистер Петерсон. — Сколько ему?

Я хотел ответить «Пять лет», но тут подошел Морис и, положив мне на плечи руки, сказал: «Ему шесть с половиной».

Мистер Петерсон продолжал наблюдать за Томми, который, как маленький метеор, снова бежал по полю с мячом. Он забил мяч в ворота еще три раза. И тут Бенджамин согнулся пополам, как вратарь, и сказал: «Эй, старик, давай, попробуй еще», но Томми два раза обвел его. Забивая гол за голом, он в промежутках бегал и смеялся. Наконец, после очередного забитого мяча, упал на землю и посмотрел в небо. Я видел, как грудь у него быстро поднимается и опускается. Он тяжело дышал.

— Неплохой паренек, — сказал мистер Петерсон. — Скоростной. По-настоящему скоростной. Сколько ему, вы сказали?

— Шесть с половиной, — ответил Морис.

— Что ж, тогда он может играть в нашей младшей команде. Сейчас поздно, но я думаю, что смогу все устроить. Как вы думаете, он хочет играть?

— Хочет, — ответил Морис. — Он сам мне сказал.

— Правда? — спросил я.

— Правда, — ответил Морис. — Сам сказал.

По дороге домой Морис курил трубку. Я чувствовал, что опасения его развеялись, и он шел, расслабившись, своей обычной спокойной походкой. Когда мы переходили улицу, он мурлыкал какую-то мелодию.

— Похоже, тебя зачислят в команду, Томми Папас, — сказал он, когда мы были на другой стороне улицы. — Наши с тобой тренировки сделали свое.

— Вы его тренировали? — спросил я.

— Да, сэр. После обеда, когда ты был в школе. Это занимало меня. Тогда-то мы с ним и гоняли мяч по школьному двору. Я сразу понял, что у него способности. Поэтому и сказал, что ему шесть с половиной. Надеюсь, Томми, что ты не будешь возражать, что благодаря мне стал старше, — рассмеялся Морис.

Какое-то время мы молчали. Вечер был теплым, безоблачным и тихим. Листья под нашими ногами шелестели и слегка потрескивали, как пергаментная бумага, которую мы складывали на уроках труда. Пока мы шли, свет становился все более тусклым. Я услышал цикад и понял, что ночь идет за нами по пятам.

— Эй, Тедди, ты тоже неплохо сыграл, — сказал Морис, похлопав меня по спине. — Ты тоже хороший игрок. — Мы завернули за угол и пошли по нашему кварталу. — Когда я начинал играть за «Медведей», то сыграл только в последней игре сезона. Мы тогда играли с «Пищевиками» и…

Морис вдруг схватил нас за руки и резко замолчал. Впереди стоял красный пикап, припаркованный на нашей подъездной дорожке.

— Что он там делает, как по-вашему? — спросил Морис. Он взял обе наши руки в одну свою, а другой рукой нащупывал что-то у себя под рубашкой.

— Пистолет! — закричал Томми. Я взглянул вверх на Мориса, и у меня перехватило дыхание. Он держал большой черный пистолет, дуло которого угрожающе блестело.

— Идемте со мной. — Мы медленно приближались к дому, и моя рука все так же крепко была зажата в руке Мориса. Когда мы увидели папу, стоящего на крыльце, Морис убрал пистолет, но не отпустил наших рук.

— Все в порядке, мистер Папас?

— Да, все хорошо, мистер Джексон.

Морис немного поколебался, прежде чем отпустить наши руки.

— Вы уверены, мистер Папас?

Папа кивнул. Он стоял совершенно неподвижно, и его лицо было плохо различимо в надвигающейся темноте.

— Да, уверен.

Морис наконец отпустил наши руки, и мы с Томми стали подниматься по ступеням крыльца.

— Томми, почему ты не бежишь на кухню? Там, по-моему, тетя Бесс приготовила тебе что-то поесть, — сказал он. Потом повернулся ко мне и, с трудом проглотив комок в горле, сказал: — Тедди, я хочу, чтобы ты кое-с кем познакомился.

Перед тем, как войти внутрь, он снова повернулся к Морису, все еще стоявшему на подъездной дорожке:

— Спасибо, мистер Джексон. С вами мы увидимся завтра.

Но Морис все стоял, как будто не понимал чего-то. Я услышал, как он сказал:

— Я буду здесь, снаружи, мистер Папас. На всякий случай.

Папа ничего не ответил. Просто закрыл дверь.

В гостиной дядя Фрэнк сидел на черном диване рядом с человеком со светлыми волосами. Когда я вошел, оба встали, и человек со светлыми волосами улыбнулся мне, улыбнулся медленной и долгой улыбкой, растянувшей его худое лицо.

— Тедди, — сказал папа, — поздоровайся с мистером Андерсоном. С Робертом Ли Андерсоном.

— С Бобби Ли, — поправил его светловолосый. — Привет, сынок. Ну, как ты? — он потер руками по наружной стороне бедер и снова улыбнулся.

Я поздоровался с ним кивком головы. Дядя Фрэнк кашлянул, и я сразу подумал, где же Силвэниес.

— Мистер Андерсон был другом твоей мамы, — продолжал папа.

— Хорошим другом, — вставил Бобби Ли.

— Вероятно, он будет жить недалеко от Чикаго. На самом деле, он уже некоторое время находится здесь, и решил нанести нам визит.

— Я много о вас слышал, — сказал Бобби Ли. Он долго, не отрывая глаз, смотрел на меня. — Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать. Черт! Одиннадцать лет. Ты похож на Эйми.

Я ничего не ответил. Эйми — имя моей мамы, а мне как-то не хотелось, чтобы Бобби Ли его произносил. Мне он не особенно нравился.

— Мы с твоей мамой росли вместе.

— В Мемфисе?

— Да, в Мемфисе. Ходили в одну школу, учились в одном классе. Но она была гораздо способнее. Всегда получала хорошие отметки, — сказал он с коротким смешком. Но ни папа, ни дядя Фрэнк даже не улыбнулись.

Бобби Ли стал ходить по комнате, засунув руки в карманы своих тугих джинсов.

— У вас здесь неплохо. Совсем неплохо. Черт, здесь намного лучше, чем там, где я останавливаюсь.

— Где же вы останавливаетесь? — спросил дядя Фрэнк.

— Да то тут, то там. Когда я в первый раз приехал в город, остановился в гостинице «Марк Твен». Слышали о такой? Она в Чикаго. Недалеко от Раш-стрит[3]. Этой улице такое название очень даже подходит. Но стоит мне сорок три доллара в день.

— Никогда о ней не слышал, — сказал дядя Фрэнк.

Бобби Ли все ходил по комнате, беря со столов фотографии и книги, делая вид, что смотрит на них. Он был худой и жилистый, и у него был какой-то неприятно неприкаянный вид, от которого у меня свело живот и перехватило горло. Нос был как курок, а глаза как пули. Он напоминал подозрительную птицу, рыщущую в поисках чего-то.

— Чикаго — город неплохой. Много чего можно сделать, много чего посмотреть. Раньше я тут никогда не был. Вообще, кажется, севернее Луисвила не ездил. — Он повернулся ко мне. — Это в Кентукки. Я ездил туда время от времени.

Я уставился в пол и думал, сколько же мне еще вот так стоять в гостиной.

Бобби Ли все ходил и ходил. Остановился у камина и взял с каминной полки фотографию мамы.

— Тогда у нее волосы были длиннее, — сказал он, ставя фотографию обратно. — Они доходили ей до самых плеч.

И папа, и дядя Фрэнк молчали. В кухне слышался голос тети Бесс, но разобрать, что она говорила, я не мог.

— Вы родственник Роберта И. Ли, генерала Гражданской войны? — спросил я, надеясь, что если затронуть тему Гражданской войны, говорить начнет папа.

— Не отказался бы от этого. Тогда бы и деньжата у меня водились. Нет, нет у меня с ним родственных связей, по крайней мере, я о таких не знаю. Там, откуда я приехал, всех зовут Бобби Ли.

— Зачем вы за мной следили?

— Следил? — Бобби Ли рассмеялся. — Да ни за кем я не следил. Просто ездил себе. Знал, что здесь жила Эйми, поэтому хотел узнать, как и что. Хотя для меня это и дороговато. Я-то в лотерею не выигрывал. — Он опять рассмеялся, таким коротким, визгливым смешком. Папа опустил глаза и посмотрел на пол.

Бобби Ли пошел в переднюю и посмотрел вверх, потом опять на меня.

— Ты что, — спросил он, разглядывая мои спортивные туфли и трусы, — играешь в футбол?

— Нет.

— Когда мне было одиннадцать, я часто сидел с удочкой на речке. Ты рыбу ловишь?

— Нет.

Бобби Ли втиснул руки в передние карманы джинсов и задумался.

— Да, здесь и порыбачить, наверное, особенно негде. Я-то ловил рыбу в речушке рядом с домом. Таскал оттуда окуньков. Их хорошо жарить. Ты когда-нибудь рыбачил?

— Нет.

— Вот как. Эйми, по-моему, тоже не любила ловить рыбу. Как и все девчонки. — Он кивнул мне и улыбнулся. Где-то в углу комнаты кашлянул папа. Мои глаза были прикованы к Бобби Ли. Я пытался припомнить, говорила ли мама когда-нибудь о нем, рассказывая свои истории о Теннеси.

— Скажи-ка, — поинтересовался Бобби Ли, — у тебя есть девочка, ну, маленькая подружка?

— Что? Нет, — я почувствовал, как щеки мне заливает краска. Вопросы Бобби Ли начинали выводить меня из равновесия. Я оглянулся на папу, ожидая от него помощи, каких-то объяснений. Но он был в другом конце комнаты, стоял, обхватив себя руками.

— Понятно, ты умный и держишься подальше от всех этих девчонок. С ними всегда одни неприятности. — Бобби Ли опять улыбнулся, потом в комнате воцарилась тишина.

— Тедди, — наконец сказал дядя Фрэнк. — По-моему, мы уже все обговорили. Почему бы тебе не пойти к себе и не сесть за уроки? Мы же уже все обговорили, так, Тео?

Папа что-то пробормотал.

— Уроки? — переспросил Бобби Ли. — Да парень домой только что пришел.

— Да. Ему надо делать уроки, — мягко возразил папа. — Тедди, иди к себе в комнату, делай уроки.

— Уроки, надо же! — сказал Бобби Ли. Его как будто заело на этом слове. — Уроки! Ну что же, иди, делай уроки. — Он тяжело выдохнул воздух. — Еще увидимся, приятель. — Он кивнул мне и подмигнул. — Я скоро еще приеду.

Когда Бобби Ли ушел и мы обедали, было очень тихо, никто почти не говорил, даже дядя Фрэнк. Мы сидели в этой странной тишине, напомнившей мне о первых, страшных днях после маминой смерти, о том оглушенном, безнадежном молчании. Эта тишина тревожила меня, я не понимал, чем она вызвана, хотя было ясно, что она как-то связана с визитом Бобби Ли.

— Ну, — сказал Силвэниес, оглядывая стол и проглатывая слюну. — Мы все проголодались. — Дядя Фрэнк бросил на него взгляд через стол и потянулся за своей диетической кока-колой. — Наверняка все это очень вкусно, — быстро добавил Силвэниес. Он склонил голову над свиной отбивной и стал ее разрезать. — Очень вкусно.

Я посмотрел на папу в поисках какого-то знака или ключа к разгадке того, что происходит или только что произошло. Но он, не отрываясь, смотрел в окно, а еда оставалась нетронутой. Как и следовало ожидать, помощи от него не последовало.

Силвэниес вновь попытался начать разговор.

— Мы с Эмили Роудбуш обсуждали, нужен ли здесь, в Уилтоне, профессиональный театр. — Он отхлебнул вина из бокала и поверх края посмотрел сквозь него на свет. — В пригороде такого уровня и возможностей должно быть культурное учреждение, которое бы отражало проблемы, волнующие его население.

Тетя Бесс зажала рот салфеткой и принялась плакать.

— Боже мой, Бесс, это из-за того, что я сказал? У меня не было ни малейшего намерения расстраивать вас. Если вы так настроены против профессионального театра…

Тетя Бесс оттолкнула от себя тарелку и быстро встала из-за стола. Папа удивил меня, последовав за ней.

— Здесь, видимо, происходит нечто, о чем я не осведомлен? — спросил Силвэниес.

— Да заткнись ты, — сказал дядя Фрэнк. Он тоже встал из-за стола и пошел к себе в цокольный этаж.

Силвэниес посмотрел на нас с Томми широко открытыми глазами.

— Господи, тут просто носится что-то в воздухе.

— Да, — ответил Томми. — Вампиры.

Отправившись спать, я ожидал, что папа с дядей Фрэнком начнут обсуждать приход Бобби Ли, но они об этом не говорили. Два раза я спускался до половины лестницы, чтобы послушать, о чем они говорят, но ничего важного не услышал.

Постепенно я стал проваливаться в полусон, наполненный знакомыми голосами и ощущениями. В этом полусне я видел себя стоящим на посадочной подушке для вертолета, смотрящим вверх в ожидании, что кто-то сейчас приземлится. Издалека, спускаясь ко мне, как струи дождя, лился мамин голос, который рассказывал о столкновениях комет, то, о чем она часто рассказывала мне на ночь. В ее рассказе столкнувшиеся кометы осыпали Землю своей волшебной силой, все изменявшей: что-то становилось лучше, а что-то хуже.

Спустя некоторое время я проснулся. Лоб у меня был влажным от испарины. Эта ночь тоже была теплой, и я лежал, не закрываясь, на простынях, прислушиваясь к тяжелому дыханию Томми. Минута проходила за минутой, я выделил из тишины какой-то отдаленный, еле слышный шум и понял — это стук папиной пишущей машинки. Я встал и пошел на этот звук. Мне вдруг очень захотелось увидеть его.

Я нашел папу в кабинете печатающим. Указательные пальцы обеих рук были оттопырены и зависли над клавиатурой. Он был похож на размотанный клубок ниток. Его пушистые белые волосы поднялись и встали под острым углом к голове, рубашка была смята и застегнута только до половины. Мое появление не вызвало у него ни удивления, ни беспокойства. Он как будто ждал меня.

— Сядь, Тедди, пожалуйста, сядь. — Я сел на единственный имеющийся в комнате стул, у стены. Папа помолчал и глубоко вздохнул. — Мы, наверное, могли бы обсудить это в другой раз. Но боюсь, да, боюсь, что ты можешь услышать это от кого-нибудь другого, а этого я себе не прощу. В конце концов, для такого разговора подходящего случая никогда не будет, просто не может быть. Надо было сказать тебе раньше, но мы с твоей мамой никак не могли прийти к соглашению, когда лучше это сделать. Она все говорила, что сама скажет, но не успела.

Я посмотрел на пол и подумал о рассказе про кометы. Я знал, что где-то там, на небе, где-то позади планет, друг к другу летели две кометы, подлетали все ближе и ближе.

— Это все из-за денег. Все из-за них. Я этого боялся с самого начала. С того самого момента, когда выиграл в лотерею. Вот поэтому я медлил и не обращался за выигрышем. Видишь ли, я провел небольшое расследование, старался найти его, но никто не мог сказать, где он, и в конце концов подумал, решил, что ведь эти деньги нужны вам с Томми. Но был не прав. Я принял неправильное решение. — Все это он проговорил в спешке, и это усилие, казалось, истощило его.

Я закрыл глаза и услышал, как папа прочищает горло. Когда мы возобновили разговор, его голос звучал уже тихо и отстраненно.

— Мой выигрыш, та авария, все это так необычно. Да. Такое ощущение, что прошедшие годы вообще полны всяких необыкновенных совпадений. Знаешь ли, Тедди, твоя мама и я… — Он остановился, и я открыл глаза. Он неотрывно смотрел на свои руки. — Мы были разными. Очень разными. Конечно, я понимаю, что не такой, как другие. По крайней мере, так говорила твоя мама. — На секунду он улыбнулся, но потом тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Потом посмотрел в окно, вглядываясь во тьму, в ночь, во что-то, что находилось во многих милях отсюда, отделенное одиннадцатью годами. — Этот человек, Бобби Ли, с которым ты сегодня познакомился, однажды был близок с твоей мамой. Очень давно. — Он опять посмотрел на меня. Я видел, как он до предела развел пальцы, а потом сжал их в кулаки. — Этот человек, Тедди, этот человек, он, Тедди, он твой отец.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 8

На следующее утро после того, как папа все мне рассказал, я лежал в постели и вспоминал свой день рождения, когда мне исполнилось десять лет. Мама, в соответствии со своим характером, решила устроить мне сюрприз. Я знал о ее планах, потому что подслушал ее разговор с папой, когда они обсуждали этот сюрприз, ложась спать и думая, что я сплю.

— У меня есть некоторые сомнения относительно этого элемента сюрприза, Эйми, — говорил папа. — Мне кажется, в этом нет необходимости. Он будет рад самому празднику. Сюрприз для него — это слишком. Ему только девять лет.

— Что ты имеешь в виду, говоря «слишком»? — спросила мама.

— Сюрприз. Он может дезориентировать его. Это может оказаться для него потрясением.

— То есть как, «потрясением»?

— Он может испугаться. Тедди не производит впечатления человека, которому нравятся сюрпризы.

— Это тебе не нравятся сюрпризы. А он сюрпризы любит. Этот ему понравится. Предоставь все мне.

Потом почти неделю я ходил по дому в постоянном напряжении, ожидая, что в любой момент, как извержение вулкана, может начаться праздник в мою честь. Я всеми силами изображал полное неведение, и каждый раз, открывая дверь и входя в комнату, старался, чтобы на моем лице ничего не отразилось.

— Почему у тебя такое лицо? — спросила мама, когда я вошел на кухню в утро своего дня рождения. — Что это ты так разулыбался?

Я ощупал лицо, трогая губы, как если бы на них выступила лихорадка.

— Не знаю.

Мама опять взялась за журнал, который читала. На ней была футболка-безрукавка, а рыжие волосы она стянула в конский хвост.

— Я подумала, что сегодня можно позавтракать где-нибудь в кафе. Сегодня ведь твой день рождения.

— Правда? — Говоря это, я высоко поднял брови и предпринял нечеловеческие усилия, чтобы уголки рта у меня находились на прямой линии.

Мама перестала перелистывать журнал, и мне показалось, что она прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

— Не хочешь сходить в «Буги Бургер»? — наконец спросила она.

«Буги Бургер» был рестораном, где официанты и официантки были одеты, как гамбургеры и картошка, и, обслуживая клиентов, крутили хулахупы. На мой взгляд, там было слишком шумно и беспокойно (что скорее подходило для Томми), и мамино предложение разочаровало меня. Я-то в качестве сюрприза надеялся на нечто большее, чем этот «Буги Бургер». Если уж и идти куда-то, то в «Лейзер Зоун», место, о котором я столько слышал, но никогда не был.

— Конечно, хочу, — ответил я. Мне уже не надо было сдерживать улыбки. В прошлый раз, когда мы ходили в «Буги Бургер», один пританцовывающий чизбургер опрокинул на папу стакан с молочным коктейлем, а папа, ничего подобного не ожидавший, среагировал так, как будто это была раскаленная лава. Он схватился за сердце и так громко закричал «Боже мой!», что чизбургер предложил вызвать скорую помощь.

— Я пригласила пойти с нами Бобби и Майкла, — сообщила мама. Она перестала листать журнал и внимательно вглядывалась в одну из страниц. — Они будут ждать нас там.

— Ты пригласила Копиков? — Сердце у меня упало. Бобби и Майкл были близнецами, жившими в доме, стоявшем за нашим. Они собирались переезжать в Нью-Йорк, но, к моему несчастью, в мой день рождения все еще были в Уилтоне. Они были непохожи друг на друга, но оба все время говорили о своих пластинках для исправления прикуса и лекарствах от аллергии (если не играли со своими куклами-марионетками, которых у них была целая коллекция, говоря на каком-то птичьем языке, как они уверяли, ими же и изобретенном). И, хотя мы были соседями, я их избегал. На социальной лестницы школы Св. Пия их положение было гораздо ниже моего, настолько низким, что после того, как они уехали, эта ступень вообще перестала существовать.

— А Чарли? Он придет? — спросил я.

Мама опять принялась перелистывать журнал.

— Кто? Надо же, о нем я совсем забыла, — рассеянно ответила она. — Да он, наверное, делает уроки или еще что-нибудь.

— Сейчас же летние каникулы, — сказал я, но мама как будто не слышала меня. Потом, даже не глядя на меня, сказала, чтобы я шел наверх и одевался.

По дороге в «Буги Бургер» я спросил, где папа.

— Он в библиотеке, — ответила мама, перестраиваясь в другой ряд. — Но он попросил меня поздравить тебя с днем рождения. Вообще-то, он просил меня пропеть тебе поздравление. Томми, помоги мне. Давай, дорогой!

Пока мы ехали, мама и Томми, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, снова и снова пели «С днем рожденья тебя!», а я смотрел в окно, подавленный, одинокий и совсем сбитый с толку. Я воображал самые разные сценарии празднования своего дня рождения, но ни один из них не предусматривал теперешней ситуации.

— Тедди, милый, ты не возражаешь, если я загляну в магазин тканей? Я хочу подобрать что-нибудь для штор в твоей комнате. Это займет не больше часа.

— Не больше часа? — переспросил я. Голос у меня пресекся, и я почувствовал, как лицо начинает краснеть.

— Это как раз тут, на этой улице, — сказала она, когда мы подъехали к автостоянке. — Пошли со мной, дорогой. Хочу, чтобы ты помог мне выбрать ткань.

— Не хочу.

Мама уже припарковалась и открывала мне дверь.

— Пошли, юбиляр ты мой дорогой. Это тут, совсем близко, рядом с «Лейзер Зоун». Знаешь что, возьми-ка Томми и идите туда, а я пока зайду в магазин.

Мое настроение мгновенно переменилось.

— Вот здорово! Пошли, Томми, — сказал я, хватая его за руку. — У нас с тобой только час.

Когда мы вошли, первыми, кого я там увидел, были братья Копики со своими марионетками. Они стояли рядом с Чарли, тетей Бесс, папой и почти со всеми учениками моего четвертого класса, хором завопившими: «Сюрприз!» — так громко, что я на мгновение перестал дышать.

Я стоял, ошеломленный, потом обернулся, ища глазами маму. Она стояла в дверях и смотрела на меня. Вместо того чтобы дирижировать приветственными криками и поздравительным пением, она лишь стояла и улыбалась, улыбалась так, как никогда прежде, как будто старалась запомнить меня. Она вытянула перед собой руки, как-то нерешительно, что было необычно для нее, немного нервно и с надеждой. Она очень хотела устроить мне праздник. И только когда она вошла с яркого дневного света в помещение, я увидел слезы в ее глазах. Это был первый и единственный раз, когда я увидел маму плачущей.

Из-за шума и музыки я тогда не слышал, что она говорила, но поверх голов и всего этого сумбура видел, как шевелятся ее губы. Она попыталась сказать мне что-то, но я не слышал ее слов. Она снова попыталась, но меня смяла и понесла толпа. Последний образ мамы, который запечатлела моя память, — образ ее, стоящей в дверях, с конским хвостом из волос, смахивающей пальцем слезы. Через несколько дней после этого она села в машину, поехала в другой штат и ушла из моей жизни навсегда.

Я лежал в кровати, пытаясь во всех подробностях вспомнить тот праздник, пытаясь представить, что она могла мне тогда говорить, было ли в тех ее словах что-то, кроме поздравления с днем рождения. В это время дверь ко мне в комнату открылась.

— Тедди, — услышал я голос Силвэниеса, — ты еще спишь?

Я сел на кровати, и мамин образ исчез. В дверях стоял Силвэниес, на шее у него был свободно повязан новый красный шарф. Он широко открыл дверь и слегка поклонился:

— Завтрак готов.

Спустившись на кухню, я увидел, что Силвэниес накрыл стол на одного. Было позднее утро, и Томми с Морисом ушли в школу. После нашего разговора накануне папа сказал, что я могу не ходить в школу и посидеть дома.

— Думаю, тебе будет над чем подумать, — сказал он, укладывая меня. — Не вставай, пока не выспишься.

Я попытался не спать и обдумать все, что услышал, но заснул, пока папа еще сидел на краю моей кровати.

— Папе и дяде пришлось поехать в город, — сказал Силвэниес. — Тетя ушла за покупками. Поэтому мы остались одни. Мне пришлось убеждать твою тетю, что с тобой все будет в порядке, она никак не хотела оставлять тебя. — Он сделал паузу, его змеиные глазки несколько секунд посновали по мне. Потом он сказал: — Следуя ее указаниям, я взял на себя смелость заварить тебе хлопья. С фруктами. Со свежеочищенными бананами. Так, а куда я это положил? — Он медленно поднялся и пошел к рабочему столу. Садясь, я инстинктивно бросил взгляд на его чудовищные ботинки. В это утро они выглядели особенно огромными, и я даже подумал, не выросли ли они, возможно, питаясь чем-то, о чем я даже не подозревал.

Силвэниес обнаружил тарелку с хлопьями на верху микроволновки.

— А, вот она. Как она там очутилась?

Неся тарелку и кувшин с молоком, он вернулся к столу.

— Ты что-то вчера засиделся, — сказал он.

Я налил себе молока и принялся есть хлопья, давя их с таким хрустом, который, как я надеялся, пресечет попытки Силвэниеса продолжить разговор. Нарезанные им бананы были коричневыми и мягкими, поэтому я сдвинул их на край тарелки и стал есть вокруг них.

— Обычно я ничего не слышу и не вижу из своего логова в цокольном этаже, но вчера, по несчастью, услышал это горестное повествование. — Он перегнулся через стол. — Могу представить, что ты переживаешь. Понимаю, как ты расстроен.

Продолжая есть, я пожал плечами. Мне не хотелось говорить о Бобби Ли. Мне не хотелось даже думать о нем.

— Можно мне апельсинового сока?

— Ах, сока, конечно. — Он вздохнул, встал и пошел к холодильнику. — Сок очень полезен детям. Он придает им сил и, и… ну и все такое.

Он вернулся к столу и, дав мне стакан, смотрел, как я пью. Когда я закончил, он наклонил голову и произнес:

— Без сомнения, он очень освежает, — и опять сел.

Я еще поел хлопьев, теперь уже глотая их неразжеванными и стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я хочу, чтобы ты знал: все будет хорошо, — сказал он через некоторое время. — Все будет просто замечательно.

В кухню вошел Ставрос, остановился и посмотрел на Силвэниеса, потом проскользнул в столовую и скрылся из поля зрения.

— Все это обернется тебе на пользу, — продолжал Силвэниес. — Вот увидишь. У этого ужасного человека ничего не выйдет. Никогда. Твои папа с дядей — это грозная сила. Он никогда тебя отсюда не заберет.

Я перестал есть и взглянул на хлопья, плававшие в тарелке. Мысль о том, что Бобби Ли может увезти меня из Уилтона, мне в голову не приходила.

— Куда он может меня забрать?

— Точно не знаю, наверное, в свои горы. Куда-нибудь на юг. По-моему, горы там. Но у него ничего не выйдет. Твой дядя вчера уверил меня в этом. Вчера мы долго сидели и обсуждали этот вопрос. — Он зевнул и потянулся, подняв вверх тощие руки. — Да, очень долго. Обсуждали, как тебя защитить.

Я попытался поесть еще, но хлопья намокли и размякли, а молоко стало теплым. Я чувствовал на себе взгляд Силвэниеса и понимал, что ему хочется поговорить о Бобби Ли, но мне этого совсем не хотелось. Я бы предпочел вообще никогда о нем не говорить.

— Вы когда-нибудь пили кровь? — спросил я. — Когда снимались?

Мой вопрос удивил его, но он ответил, улыбаясь:

— Нет, конечно же, нет. Кажется, они используют кетчуп или какой-то пищевой краситель.

— Вы когда-нибудь что-то играли, кроме ролей вампиров в кино?

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Изредка я исполнял и другие роли с мрачной окраской. Как-то сыграл роль профессора или доктора, или еще кого-то в этом роде. Доктора Грея Вейтема. Если мне память не изменяет, я был обезглавлен разъяренной толпой. — Он смущенно помедлил. — Или меня съел огромный краб? Но, так или иначе, меня настиг самый прискорбный конец, который я, без всякого сомнения, заслужил. — Он скрестил ноги, и теперь его чудовищный ботинок покачивался совсем рядом с моими спортивными туфлями, которые по сравнению с ним казались совсем крохотными. — Думаю, я был бы рад, если бы роли у меня были побольше. Последний фильм, о вампирах, тот, что так и не вышел на экраны, совсем другой. У него отличная литературная основа. У меня там есть несколько очень глубоких замечаний. В конце я произношу великолепный монолог, на самом деле замечательный, монолог о любви и о людях, о родственных связях и о развитии человека. Фрэнку, конечно, эта сцена не понравилась, он-то хотел, чтобы меня сожгли заживо, но я по-настоящему плакал, когда читал все это вслух в первый раз, правда, плакал. Очень обидно, что никто этот фильм не увидит.

— Быть актером трудно?

Силвэниес прикрыл глаза и кивнул головой. Мой вопрос предполагал пространный ответ, и он боролся с искушением.

— Да. Эта профессия требует огромного напряжения всех сил.

— Вы всегда хотели стать актером?

— Ну, было время (очень непродолжительное), когда я хотел стать хирургом. Медицина меня очень привлекала. Но… — Он глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух, было видно, как опадает его грудь. — Я был рожден для сцены. Думаю, что у каждого от рождения есть свое предназначение. — Он опять помолчал и посмотрел поверх моего плеча в окно. — О, у меня был талант, и мечтал я о многом. — Он еще раз глубоко вздохнул, потом молча уставился в окно над раковиной. Я покончил со своими хлопьями и поднял глаза как раз в тот момент, когда он стирал слезу со щеки.

— Прости, — сказал он. Было видно, что ему неловко. Он встал. — История моей карьеры небезынтересна. Это источник воспоминаний и несбывшихся надежд. Боюсь, за последние несколько недель у меня появилась излишняя склонность к размышлениям. Тот ад, через который я прошел, мой побег, послужили мне напоминанием о том, насколько низко я пал, насколько далеко отошел от своей мечты. Жизнь с вами напоминает мне о том, что я должен был приобрести за свою жизнь. Дом. Семью. Соседние улочки, по которым можно было бы прогуливаться. В моем возрасте у человека должно быть ощущение прочности, постоянства. — Тут он остановился. — В моем возрасте особенно. — По его лицу скатилась еще одна слеза. Он уже не был похож на змея. Он был просто худой и старый.

— Если ты мне позволишь, — сказал он, — я хотел бы остаться один. — Он проследовал к себе в цокольный этаж. Его ботинки-монстры скрипели и стонали, как два старых корабля. Дойдя до двери, он помедлил и оглянулся. Принялся было что-то говорить, но потом остановился, медленно махнул рукой и исчез в темной глубине подвала.

Когда он ушел, я отставил тарелку и пошел наверх. Я вдруг почувствовал острую необходимость порисовать. Сидя за письменным столом, быстро набрасывал рисунок. Без какой-то определенной цели или мысли о том, что, собственно, рисую. Много раз, начиная рисовать, я испытывал лишь неясное ощущение, проявлявшееся и обретавшее форму в процессе работы. Пока рисовал, ощущение становилось отчетливым.

Накануне вечером, когда папа рассказывал мне о Бобби Ли, я сначала даже не понял, о чем он говорит.

— Я думал, что мой папа — это ты.

— Так и есть. Конечно, это я. Но я твой приемный отец, а он — биологический. — Папа прочистил горло. — Ты понимаешь, как возникают такие ситуации? Как это бывает?

— Да.

— Они с мамой зачали тебя. Потом я встретил твою маму, и вы с ней переехали в Уилтон. Из Мемфиса.

— Я не помню, чтобы переезжал сюда.

— Ну конечно, тебе же было только два года.

— А Бобби Ли и Томми отец?

— Нет, отец Томми я. Его биологический отец. — Эти слова и его извиняющийся тон вызвали у меня чувство ужасающей пустоты.

— Но Томми все же мой брат, так ведь?

— Да-да, конечно. Наполовину, но, безусловно, он твой брат. Да, определенно, это так, — поспешно прибавил он.

Я думал об этом разговоре, о Бобби Ли и о маме, когда услышал снизу папин голос. Несколькими минутами позже он вошел ко мне в комнату и, не останавливаясь, прошел прямо к столу.

— Снова рисуешь, Тедди?

— Да.

Он взглянул мне через плечо на картинку.

— Очень живые цвета. Что это?

Я посмотрел на рисунок, не вполне понимая, что рисую. Это были просто цветовые пятна, еще не принявшие определенной формы.

— Так просто.

— А, — протянул он. Я ждал, что он уйдет и скроется в своем кабинете, но он сел на край кровати.

— Тедди, ты хочешь спросить меня еще о чем-нибудь? О том, что мы обсуждали вчера вечером?

— О том, что мой отец Бобби Ли?

Он прочистил горло:

— Биологический отец. Да, об этом.

— Нет.

Он кивнул головой.

— Что же… — Он остановился и быстро улыбнулся. — Что же, — повторил он. Потом замолчал. Я услышал, как снаружи хлопнула дверца автомобиля. Посмотрев на окно, я увидел, как легкий ветерок колышет голубые шторы, трепещущие, как будто кто-то дул на них. Я вспомнил, как мама подшивала эти шторы в столовой, одолжив у тети Бесс швейную машинку.

— Тедди, я думаю, нам надо съездить отдохнуть всей семьей.

Онемев от изумления, я взглянул на него.

Он опять прочистил горло.

— Всем нам. Всем вместе. — Я смотрел на него, не вполне уверенный, что правильно расслышал. Мы никогда не ездили отдыхать, если не считать редких поездок в Висконсин.

— Отдохнуть? — переспросил я. — Куда?

Он потер руками колени и глубоко вздохнул.

— А куда бы ты хотел?

Я почувствовал себя подавленным из-за его вопроса. Я понимал, чем он вызван, понимал, что все это из-за Бобби Ли. И хотя я первым делом подумал о поездке в Монтану в поисках подходящего ранчо, ответил:

— Не знаю.

— Как насчет «Мира Диснея»?

Сердце у меня упало. В первом классе Маршу Броден возили в «Мир Диснея» после того, как врачи нашли у нее редкое заболевание костей. Год спустя она умерла.

— Не хочу в «Мир Диснея», — сказал я.

Папа, казалось, забеспокоился, нижняя челюсть заходила у него взад-вперед. Мысль о совместном отдыхе и без того его страшила, и он изо всех сил старался не отступить.

— Ладно, но нам всем надо поехать куда-то.

— А тетя Бесс поедет?

— Конечно.

— И дядя Фрэнк?

Это его удивило.

— Но я, знаешь ли… Наверное. Если он захочет, то да. Да.

— А Морис?

Лоб у папы наморщился, челюсти опять напряглись.

— Честно говоря, я не думал включать в наш состав мистера Джексона, но, возможно, это было бы разумно…

— А ты куда хочешь поехать? — спросил я.

Кажется, папа опять удивился.

— Ну, у меня нет никаких определенных планов на этот счет. Я думал, что место выберете вы с Томми.

— Может быть, нам поехать в Манассас?

Я вспомнил о брошюре, которую видел в его кабинете, ту, с силуэтом Авраама Линкольна на обложке, и подумал, что такая поездка была бы приятна папе. Неожиданно поездка в Манассас обрела определенный смысл.

Папа был в замешательстве. Брови сошлись у него на переносице.

— Что, прости, пожалуйста? В Вирджинию?

— Мы бы посмотрели на место той битвы в Гражданской войне. Я видел брошюру. У тебя на столе.

— Вот как, — ответил он, полуобернувшись к двери в свой кабинет — у меня на столе. Хм-м-м, ты думаешь, тебе там понравится? Хотя, это рядом с Вашингтоном и полезно для вашего образования. Да. Что же, я, пожалуй, сделаю несколько запросов. По-моему, там скоро будет военное представление. Очень скоро. Ты и правда хочешь поехать туда?

— А можно нам участвовать в этой битве?

— Что? О! Ну, я думаю, ты еще маловат для этого. В войне участие принимало не так уж много двенадцатилетних мальчиков, хотя есть свидетельства, что некоторое их количество все же служило в качестве военных трубачей. Что ж, я могу созвониться с обществом. Вообще-то, я уже много лет не поддерживаю с ними связи. Ты уверен, что хочешь поехать именно туда? А в «Эпкот Сентер» не хочешь? Ты слышал о нем? Очень познавательно. Я уже навожу справки.

— Нет, поехали в Манассас, — сказал я. — Я хочу в Манассас.

Папа пытливо всматривался мне в лицо, что для него было очень необычно, потом вздохнул и встал.

— Ладно, пойду просмотрю эту брошюру. — И на полпути к двери обернулся и сказал: — Да, забыл тебе сообщить. На обед тетя приготовит тебе то, что ты больше всего любишь. Чизбургеры.

Сердце у меня снова упало, покатившись в неизреченные глубины моря печали, и запрыгало по дну. На обед у нас никогда не было чизбургеров. Я взглянул на папу, только что сообщившего мне новость о моей редкой костной болезни.

— А Бобби Ли не возьмет меня с собой и не заставит жить с ним? — спросил я.

Он вздрогнул, и голова у него дернулась так, как будто что-то небольшое, но очень тяжелое свалилось на него, внезапно оглушив.

— Нет, — сказал он, но я почему-то ему не поверил.

Во время обеда Томми — Звезда футбола, не переставая, говорил о четырех голах, которые он забил на тренировке по футболу. Я понимал, что сам факт того, что он говорит, что из его рта вылетают слова, а не визгливый лай, доставляли папе больше удовольствия, чем сообщение о забитых четырех голах. После аварии это был первый раз, когда он столько говорил. Папа все кивал головой, а слова лились из задыхающегося Томми бурным потоком.

— Мистер Петерсон сказал, что я, возможно, буду лучшим игроком команды, хотя мне всего шесть лет с половиной, — сказал Томми.

Папа откусил чизбургер.

— Тебе только пять лет, Томми.

— Нет, мне теперь шесть. С половиной.

Папа перестал есть.

— Да нет же, тебе без сомнения всего пять лет. Я хочу сказать, что в этом просто не может быть никаких сомнений. Совершенно никаких.

— Нет. Морис сделал так, что мне теперь шесть с половиной.

Ища поддержки, папа взглянул на меня, но я наливал себе на тарелку кетчуп для жареной картошки.

— Ну ладно. Как бы то ни было, я рад, что тебе так нравится играть в футбол. — Он осторожно отхлебнул кофе и обеими руками поставил чашку на стол. — Тебе, Тедди, это тоже, конечно, нравится?

Я ничего не ответил.

— Не сомневаюсь, что и ты скоро станешь забивать голы, когда примешь участие в настоящих соревнованиях.

— Конечно, и ты будешь голы забивать, — сказал дядя Фрэнк. Он молчал почти весь обед и почти ничего не ел. Силвэниес с самого завтрака был в цокольном помещении, и я подумал, не это ли нервирует дядю. Кажется, не было ни одного поступка Силвэниеса, который бы его не раздражал.

— У меня для вас новость, — сказал папа, сопровождая эти слова покашливанием удвоенной силы. — Мы все едем отдыхать.

— Что? — спросил дядя Фрэнк. — Что ты хочешь этим сказать?

— То, что мы отправимся в путешествие. Тедди высказал пожелание присутствовать на представлении Битвы на Буйволовой тропе. Первой битвы, потому что всего их было две.

Дядя Фрэнк бросил на меня быстрый взгляд и спросил:

— Ты так захотел?

Я кивнул головой.

— И мы все едем? — спросила тетя Бесс.

Папа подцепил ломтик жареной картошки, но потом положил его на тарелку.

— Да, — кашлянул он. — Все. В эти выходные.

При этой новости тетя Бесс даже подалась назад; глаза у нее широко открылись и выражали чуть ли не возмущение.

— Что ты имеешь в виду, говоря «в эти выходные»? Эти выходные?

— Да. Будет празднование Дня Колумба. У мальчиков в понедельник занятий нет, поэтому проблем не будет.

— А где эта Буйволова тропа?

— В Вирджинии.

— В Вирджинии, — повторила за ним тетя Бесс. Вид у нее был разочарованный. — В Вирджинии. — Она жевала это слово, как жевательную резинку. — Ну хорошо, а где Вирджиния? Я знаю, что на востоке, но что там рядом?

— Западная Вирджиния, — ответил дядя Фрэнк.

— Я уже все подготовил. В субботу утром летим в Вашингтон. Полетим одним рейсом. Остановимся в очень хорошей гостинице, а в воскресенье поедем смотреть на битву. — Он поднял глаза от своей тарелки, и впервые в жизни я подумал, что вид у него почти счастливый. — Я обо всем договорился сегодня утром. Потребовалось всего несколько телефонных звонков.

Дядя Фрэнк поднял свой бокал с водой:

— За Буйволову тропу! Надо было все отдать в твои руки, Тео. Ты знаешь, как жить.

Папа не обратил внимания на дядю Фрэнка, он посмотрел на меня.

— Это будет очень познавательно. Это была идея Тедди.

— Да, — подтвердил я, — моя.

В тот вечер, когда я делал домашнее задание, с которым не справился Джонни Сеззаро, папа опять пришел ко мне в комнату и снова сел на край моей кровати. Его визиты, которые раньше были исключительным явлением, стали меня настораживать. Я понимал, что это связано с Бобби Ли.

— Ну, как ты, Тедди?

Я не взглянул на него, так как делал примеры на таблицу умножения — то, что мне особенно не нравилось, хотя в школе за год до этого меня и наградили призом по математике, но только потому, что конкурс проводился в тот день, когда Чарли Гавернс поскользнулся на льду и получил сотрясение мозга.

— Хорошо.

Он кивнул головой.

— Тедди, у тебя есть какие-нибудь вопросы, которые ты хочешь мне задать?

— Сколько будет двенадцатью одиннадцать?

— Что? Ах да. Давай посмотрим. — Сейчас он был совершенно спокоен. — Думаю, мне нужна бумажка и карандаш.

— Сто шестьдесят восемь, — подсчитал я. Записал ответ и стал ждать, когда он заговорит о Бобби Ли.

— Да, похоже, так. Тебе хочется поскорее поехать в наше путешествие?

— А ты закончил свою работу?

— Да, да. С конференцией все. В настоящий момент у меня нет дел, не терпящих отлагательства.

Я уже покончил с одной колонкой и готовился приняться за вторую, когда почувствовал на себе папин взгляд. Я отложил карандаш.

— По-моему, Буйволова тропа — это здорово!

— Ты о поездке в Манассас? Да. Думаю, что это будет очень познавательно. Но, если захочешь, мы можем поехать и в другое место.

— Нет, хочу поехать туда. — Во время обеда я опять обдумал свое решение и пришел к заключению, что оно было правильным. Путешествие в Манассас почти наверняка доставит папе удовольствие, и тогда он вряд ли пошлет меня жить куда-то в горы. Я также решил как можно больше узнать о Гражданской войне и таким образом стать совершенно необходимым папе.

— Как получилось, что это место назвали Буйволой тропой и Манассасом?

При этом вопросе папа испытал облегчение, лицо у него расслабилось.

— Манассас. Да, так вот. В Гражданской войне одна и та же битва часто имеет два названия. Сторонники Союза назвали ее битвой у Буйволовой тропы по названию ближайшей речушки, а конфедераты — битвой при Манассасе по названию ближайшей железнодорожной станции. Я всегда называл такие различия микрокосмом войны. Два региона страны не могли прийти к согласию даже в отношении названия своего поля сражения. — Он испустил тяжкий вздох, но вид у него был довольный.

— А, — я откинулся на стуле, надеясь, что мои глаза блестят и выражают готовность еще поговорить на тему условий боевых сражений и снабжения амуницией. Но тут послышался звонок в дверь, и несколько секунд спустя к нам ворвалась тетя Бесс и прошептала: «Тео!» Вид у нее был перепуганный, и я понял, что опять пришел Бобби Ли.

— Кажется, она была кем-то вроде танцовщицы, — сказала тетя Бесс.

Она сидела на моей кровати и пыталась объяснить, как познакомились папа и мама — событие, которое всегда было покрыто завесой тайны. Мне было видно, как в другом конце комнаты из-под кровати высовывается нога Томми, евшего кусок шоколадного кекса, который тетя Бесс испекла на десерт. Внизу, без всякого сомнения, разговаривали папа, дядя Фрэнк и Бобби Ли. Но слов не было слышно. Поднявшись к нам, тетя Бесс закрыла дверь и заперла ее.

— А где она танцевала? — спросил я.

— Точно не знаю, милый. Где-то в Теннеси. Или в том штате, где родилась. Не знаю, не могу сказать.

— Мама была балериной?

Я представил маму в розовом облегающем трико, легко кружащуюся на сцене, со сведенными полукругом над головой руками, с чистым и серьезным выражением лица.

— Нет, кажется, балериной она не была, милый. По-моему, она была танцовщицей другого рода. Спроси лучше у папы. Когда подрастешь. Когда тебе исполнится восемнадцать или двадцать один год. Тогда он тебе расскажет.

— Где они были, когда познакомились? — Я сидел за своим столом и отщипывал кусочки от шоколадного кекса. Вообще-то, обычно тетя Бесс не любила, когда мы ели в комнате. Но я почувствовал, что правила жизни в нашем доме изменились, старый порядок исчез, и я тщательно облизывал пальцы.

— Не знаю, не могу точно сказать. Он увидел, как она танцует, и они познакомились.

Я снова стал смотреть на шоколадный кекс и крутил тарелку по столу. Присутствие Бобби Ли вызывало у меня чувство, какое бывает в приемной врача, живот у меня сводило от его тяжести. Я перестал крутить тарелку и отодвинул ее от себя.

Видно было, что и тетя Бесс нервничает. Она уже несколько раз вставала с кровати и проверяла, заперта ли дверь. Потом подходила к окну и проверяла, заперто ли оно, наверное, на тот случай, если Бобби Ли полезет к нам по стене.

— Жаль, что в этой комнате нет телефона, — сказала она. — Жаль, что здесь нет этого чернокожего, твоего телохранителя.

— Мориса! — крикнул Томми.

— Да, его, — подтвердила она.

— Почему? — спросил я.

— Он такой большой. Ешь кекс.

Я опять пододвинул тарелку к себе, но к еде даже не притронулся.

— Томми, тебе там не надоело? Томми! — Она опустилась на колени и уперлась руками в пол, заглянула под кровать, затем медленно поднялась и покачала головой.

— Ты поедешь с нами в Манассас? — спросил я.

— Куда? Ах, в Вирджинию… — Она вернулась к моей кровати и со вздохом села. — Конечно, поеду. Была бы гостиница хорошей. И хотелось бы пойти в хороший ресторан. Больше мне ничего не надо. Только хороший ресторан. Ты заметил, что мы ни разу нигде не обедали, после того, как выиграли эти деньги? Ни разу. — Она покачала головой. — Ты уверен, что хочешь туда поехать?

Я кивнул.

— Значит, и тебе нравится эта Гражданская война. Ты совсем как папа. Я хочу сказать — как Тео. Не как твой настоящий отец. — После этих слов она почувствовала неловкость и быстро встала, протянув ко мне руки: — Миленький мой, как к этому, наверное, трудно привыкнуть. — Она поцеловала меня в макушку, и я почувствовал запах старых мягких подушек. — Не понимаю, почему они так долго ждали, не говорили тебе. Надо было раньше все рассказать.

Я пожал плечами и уставился на стол. Мне было все равно, когда узнавать, что мой отец — это Бобби Ли. Трудно представить, что для такой новости вообще может быть подходящий момент.

— У тебя были еще сны? — спросил я. Тетя Бесс снова села на кровать, которая сильно прогнулась под ней.

— Сны? Нет. Я вообще сны вижу редко. Потеряла этот дар. Временами он ко мне возвращается, но потом опять пропадает. Никто со мной больше не разговаривает, и я больше не вижу и не чувствую будущее. Я уже по другую сторону горы.

— Мама рассказывала, что ты разговаривала с умершими.

— Да, верно. Все время.

Она снова пожала плечами, потом махнула рукой, так, как будто я был одним из тех немногих, кто говорить с умершими не умеет.

— Как думаешь, ты смогла бы поговорить с мамой? — спросил я.

— Нет, милый. Я же сказала, что потеряла эту способность несколько лет назад. Она меня оставила.

— А куда она ушла?

— Не знаю. Ушла куда-то. Просто ушла.

— А как она у тебя появилась?

— Я с этим родилась. Как некоторые рождаются с родинками.

— С кем ты обычно говорила?

— Да со всеми. С друзьями. С друзьями друзей. С родными. Иногда со знаменитыми людьми. Правда, в конце единственной, с кем я могла говорить, была моя мама. Не важно, кто пытался вступить в контакт, я все равно выходила только на маму. Когда она была жива, мне никогда не хотелось говорить с ней. — Тетя Бесс покачала головой. — Если бы я поняла, что могу связаться с твоей мамой, я бы попробовала, попробовала бы. Но знаю, что не смогу. Уже не получится. Я старая. Это уже не мое время.

Я опять покрутил тарелку и выглянул в окно. Было темно, ярко горел уличный фонарь у дома Янки-Скупердяя, вычерчивая желтовато-молочными лучиками полоски света в ночи.

— Зачем пришел Бобби Ли?

— Просто захотелось прийти, и пришел. Разве нельзя? Ему просто захотелось прийти и повидаться с тобой.

— Почему же тогда я сижу здесь?

— Потому что сначала он хочет поговорить с твоим отцом. Хочешь еще кекса?

— Нет.

Из-под кровати выполз Томми, пошел в чулан и закрыл за собой дверь. Какое-то время тетя Бесс смотрела на эту дверь, потом начала было: «Томми…», но передумала. Вместо этого она просто покачала головой.

— Ничего больше я не знаю, — сказала она.

— А что случилось с той малышкой, которую нам подкинули? — задавая этот вопрос, я понимал, что тетя Бесс может расплакаться, но все же спросил.

— Она сейчас в семье, которая ее удочерит. Твой папа звонил, и ему это сказали. Она в одной семье в Чикаго. В хорошей семье. Она такая замечательная, такая миленькая! Я не сомневалась, что ее возьмут.

Тетя Бесс хотела еще что-то сказать, но в этот момент внизу внезапно разразился скандал. Сначала я слышал, как кричал Бобби Ли, потом дядя Фрэнк. А спустя секунду громко хлопнула входная дверь. Подбежав к окну, я увидел, как Бобби Ли садится в свой пикап и отъезжает от нашего дома. Затем тетя Бесс сказала что-то по-гречески и осенила себя крестным знамением.

Глава 9

Когда объявили наш рейс, сердце у меня застучало, как скакалка мистера Хелпнера. Накануне в предвкушении поездки я почти не спал, но, несмотря на это, держась за руку тети Бесс, просто излучал радостное сияние. В аэропорту все сияло, терминал гудел от потоков приглушенного шума и энергии, исходивших от людей, спешивших по своим делам, отправлявшихся, как мне казалось, в волнующие путешествия, в экзотические страны. И мы, мы тоже летели в Вашингтон, округ Колумбия, где будем биться в сражении у Буйволовой тропы. Мы покидали Уилтон, оставляя позади себя Бобби Ли.

— Я думал, мы полетим первым классом, — сказал дядя Фрэнк, когда встали в очередь на посадку. Он был одет в свои обычные черные брюки и черную рубашку, на нем были огромные темные очки, охватывавшие голову и, по моим предположениям, удерживавшие его искусственные волосы. Накануне вечером я как раз думал, как поведет себя эта накладка во время путешествия по воздуху.

— Я заказал билеты во второй класс, — ответил папа. Он рылся в нагрудном кармане рубашки, ища билеты и скосив вниз глаза.

— Я всегда летаю первым классом, — сказал дядя Фрэнк. — Там сзади невозможно сидеть. Эти места рассчитаны на карликов.

— Фрэнк, ты же не такой уж высокий, — заметила тетя Бесс.

— Но и не карлик, слава Богу, — парировал он. — Во мне пять футов десять дюймов[4].

Тетя Бесс и папа, оба посмотрели на него.

— Пять футов восемь дюймов[5], — поправился дядя Фрэнк. Он вырвал из папиной руки свой билет и отошел от нас.

В очереди перед нами крупный толстый мужчина в ярко-оранжевой трикотажной рубашке и бейсболке никак не мог справиться с багажом, и в конце концов выронил все свои сумки и какую-то книгу.

— Надорваться можно, — сказал он, обратившись к папе, но тот быстро перевел взгляд. Человек нагнулся, подобрал сумки, а книгу при каждом шаге стал толкать перед собой ногой. За нами высокий, знающий себе цену человек в синем костюме с красным галстуком прижал плечом телефон к уху, записывая что-то в толстую книгу, топорщившуюся многочисленными записками и бумажками. Вид у него был такой важный, такой деловой, что я немедленно заключил, что это сенатор Соединенных Штатов. Накануне тетя Бесс говорила, что, учитывая, куда мы летим, есть вероятность, что мы можем встретить в самолете даже политиков.

— Позвоню, когда буду в самолете, — услышал я голос сенатора. — Скажите, чтобы он переслал это по факсу мне в гостиницу. Только все в комплекте.

Служащая, сопровождавшая нас к самолету, стояла в дверях и заученно выдавливала из себя деланную улыбку. Она даже не посмотрела на нас, разрывая билеты пополам. Папа быстро взглянул на возвращенные ему обрывки, поднял портфель и пошел по коридору.

Я сидел в кресле у окна рядом с папой, Томми с тетей Бесс — перед нами, дядя Фрэнк и Морис — по другую сторону прохода, как раз за сенатором. Сначала самолет меня разочаровал. Я думал, что он больше и что стюардессы будут лощеными и роскошными, почти как кинозвезды. Вместо этого внутри самолет был весь серый и узкий, а стюардессы старыми и блеклыми. Но мне понравились столики, которые можно было откидывать с переднего кресла. Пока папа мучился с багажом, запихивая его в отделение сверху, я несколько раз откинул и поднял его.

— Надеюсь, Силвэниес не забудет поливать цветы, — сказала тетя Бесс, глядя на нас поверх своего кресла, — и кормить Ставроса.

— Уверен, что не забудет, — ответил папа, садясь. Лицо у него после возни с багажом покраснело.

— Да, ему не удастся попробовать чудесные ресторанные обеды, — сказала она.

— Кому? Ставросу? — спросил дядя Фрэнк.

— Нет, Силвэниесу, — ответила тетя Бесс.

Тетя Бесс хотела, чтобы Силвэниес поехал с нами, но он отказался, сказав, что хочет воспользоваться одиночеством, чтобы погрузиться в размышления. Дядя Фрэнк сказал, что ума у него достаточно разве что для размышлений о следующем дармовом обеде, а настоящая причина отказа в том, что он просто боится самолетов; этого не отрицал и сам Силвэниес.

— Не понимаю, как вы могли оставить на него дом, — сказал дядя Фрэнк папе с другой стороны прохода.

— Так получилось, — ответил папа. — Он сам попросил. Ему ведь некуда переезжать. К тому же, он присмотрит за домом.

Дядя Фрэнк покачал головой, но тут между ними оказался человек с футляром для гитары, шедший по проходу. Дядя Фрэнк наклонился вперед и посмотрел на нас из-за человека.

— По-моему, ты очень доверчив, Тео. Слишком доверчив. Я бы на твоем месте приковал его цепью к дубу, и только тогда разрешил бы ему подождать, пока ты вернешься.

— Уверен, что все будет хорошо, — сказал папа. И принялся читать руководство по безопасности, а стюардесса со светлыми волосами и яркой губной помадой стала рассказывать о кислородных масках, запасных выходах и приводнении в случае опасности.

Когда мы взлетали, Томми поднял руки над головой, как будто спускался с «американских горок», и закричал. Я крепко схватился за подлокотники и наклонился вперед, навстречу потоку шума и энергии от двигателей. Пока мы поднимались в небо, у меня на мгновение захватило дух, а живот стал легким и мелко задрожал. Меня возбуждало сознание того, что мы уже не на земле, а в воздухе. Я оглянулся на папу и с сожалением увидел, что он спокойно листает журнал, а наш полет для него — лишь еще одна возможность почитать.

Когда самолет выровнялся, я выглянул в окно и стал наблюдать, как удаляются дома и машины, как потом они скрываются за завесами облаков. У меня возникло желание нарисовать все это, но альбом был в чемодане, и все, что мне оставалось, — это смотреть, как совсем рядом с нами проплывают облака, как они полностью обволакивают нас.

— Ну что же, — сказал папа, кладя журнал обратно за откидную доску на сиденье кресла впереди, — как будто все в порядке, взлетели нормально. Взлет прошел гладко, как по-твоему, Тедди?

— Да, — согласился я.

— Тедди, я подумал, что тебе, возможно, понравится. Прочитай это или хотя бы пролистай.

Он вытащил из портфеля и дал мне книгу «Размышления о Гражданской войне».

— Надеюсь, что для тебя это не будет слишком сложно. Есть и другие книги, но, к сожалению, нет ничего специально посвященного битве при Манассасе.

Я с преувеличенным рвением открыл книгу и стал быстро перелистывать страницы.

— Похоже, это интересно. Я сейчас же начну ее читать.

Папа посмотрел на меня с каким-то особенным выражением лица, но потом опять вернулся к своему портфелю.

Я попытался читать, но через некоторое время обнаружил, что уже на первой главе с многословным объяснением значения войны буквы начинают расплываться, а слова заволакиваются туманом. После ночного недосыпа глаза у меня слипались, и я с ужасом чувствовал, что вот-вот провалюсь в сон. Заснуть над книгой о Гражданской войне, которую папа впервые за все годы подарил мне, означало бы провал в моей кампании по завоеванию его симпатий. Поэтому я благоразумно закрыл книгу и задумчиво кивнул головой.

— Изложено очень ясно.

— Что, прости? Ты что-то сказал?

— Я о Гражданской войне. По-моему, это очень интересно, — пояснил я в стиле миссис Уилкотт.

— Да? Я рад, что книга показалась тебе интересной.

Он еще раз с особым выражением в глазах посмотрел на меня сквозь маленькие прямоугольники стекол своих очков.

— У нее неплохой автор, Брюс Кэттон. Думаю, что в своей сфере он лучший. Он писал об этой войне очень живо, как никто другой. Хотя и у Шелби Фута тоже есть неплохие работы. Но он уже несколько лет мне не пишет.

— А почему тебе самому так нравится эта война? — спросил я.

Папа снял очки, потер ими нос, потом вернул на место — на самый кончик носа.

— Ну, полагаю, просто потому, что мне это интересно. Мне вообще интересна история. В конце концов, я же профессор истории.

— Но как так получилось, что другие войны тебе не интересны?

— О, Гражданская война — это уникальное явление. Благодаря ей наша страна стала такой, какая она сейчас. Она покончила с одним ужасным явлением.

— С рабством?

— Да. И я думаю, что эта война породила больше героев, чем любая другая. И с той, и с другой стороны. Обе стороны искренне верили в свою правоту. А мужество, которое требовалось для этой войны, мужество и верность, были поистине замечательными.

— Почему так важна битва у Буйволовой тропы? — Я решил, что задавать вопросы о Гражданской войне будет гораздо легче, чем читать о ней книгу.

— Я уже говорил, это была первая настоящая битва. Ее жестокость и то, что ее выиграли южане, потрясла весь мир. Она вывела в герои Стоунволла Джексона. До этой битвы он был просто Томасом Джексоном.

— А как получилось, что его стали называть Стоунволлом[6]?

Папа прочистил горло, явно размягчившись от этой темы.

— Вообще-то, вначале перевес был на стороне приверженцев Союза. Какое-то время были определенные признаки того, что битва превращается в беспорядочную драку. Практически, многие подразделения восставших южан отступали. В тот момент, когда казалось, что битва проиграна, один из офицеров Конфедерации увидел, что бригада генерала Джексона удерживает позиции, несмотря на резню, учиненную федеральными войсками, и крикнул: «Смотрите, генерал Джексон стоит, как каменная стена!» или еще что-то в этом роде. Позади Джексона собрались и сплотились другие части южан, и ход битвы изменился. Этот пример вдохновил восставших. Джексон отказался уходить со своих позиций. Он выстоял. И это было прекрасно.

— Каким был Стоунволл Джексон? — спросил я.

— О, это был выдающийся человек. У меня есть кое-что, что можно почитать об этом, я могу тебе дать. Это был храбрый человек, но одновременно и очень противоречивая натура. Несмотря на репутацию безжалостного воина, он был очень религиозным и молился перед каждым сражением. Его войска часто видели его сидящим в седле, поднявшим глаза к небу и молящимся. Его случайно убил в Ченселлорсвилле его же солдат.

— Он хорошо воевал? В Гражданской войне?

— Да, прекрасно, хотя слишком часто он, по-видимому, не мог сосредоточиться на главном, часто опаздывал. И все же то, что он сделал в этой долине, просто потрясает. Он очень легко передвигался, и благодаря этому часто заставал противника врасплох.

Папа говорил быстро и взволнованно, тоном, какого я у него давно уже не слышал.

— Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли, один из способов успешно вести сражение — это все время передвигаться, все время заставлять противника гадать, где ты нанесешь следующий удар. Эта тактика особенно эффективна, если ты воюешь с опасным врагом. Проще говоря, Тедди, если ты чувствуешь, что проигрываешь, ты не будешь предпринимать лобовую атаку. Ты будешь обходить противника с флангов.

— С флангов?

Папа обернулся ко мне, глаза у него горели.

— Да, с флангов. Для этого требуется постоянное передвижение. Приближайтесь к врагу на тех направлениях, где вас не видно. Главное здесь — постараться приблизиться, обойдя врага, Тедди, и атаковать сбоку или сзади. Привлечь и удержать его внимание на одном направлении, а атаковать на другом. Неожиданность и передвижение — вот ключевые моменты, позволяющие выиграть битву. Да, вот так.

Удовлетворенный, папа опять вернулся к своему портфелю, сортируя и перекладывая бумаги и папки. Но я не смог вернуться к книге. Я боялся, что усну.

— А ты взял с собой свою книгу? — спросил я. — Ну, ту, которую сам написал?

— Ах, эту. Конечно. Она где-то здесь. Вот она, — сказал он, передавая мне «Справочник по Гражданской войне» Теодора Н. Папаса. И снова занялся портфелем.

Я стал изучать его книгу — раньше по-настоящему я ее не рассматривал. Это был солидный том с картой части США на обложке, раскрашенной серым и голубым.

— Для большинства это, вероятно, слишком специальный труд, почти учебник, — заметил папа. Он перестал перекладывать бумаги и утомленно взглянул на меня поверх стеклянных прямоугольников очков.

Выказывая весь возможный восторг, я открыл его книгу. На одной из страниц были слова: «Моим родителям и брату Фрэнку с благодарностью за их терпение».

— Ты имел в виду дядю Фрэнка? — спросил я, показывая на эту страницу.

— Надо же, я совсем забыл об этом. Все это было так давно. Я написал ее лет двадцать пять назад.

Неуверенно ступая по проходу, мимо нас прошла молодая женщина с ребенком на руках. Малыш громко плакал, и многие пассажиры обернулись и посмотрели на них. По другую сторону прохода дядя Фрэнк тоже поднял глаза и сказал: «Боже мой!», а потом опять стал читать газету.

— А почему ты не писал больше книг? — спросил я.

Папа, казалось, удивился.

— Эта книга содержит в себе почти все, что я хотел написать по этой теме. К тому же, чтобы ее написать, мне понадобилось шесть лет, а надо было зарабатывать на жизнь. К сожалению, написание книг по вопросам истории не позволяет оплачивать все счета. А гранта у меня не было. Думаю, это был вопрос времени и денег. Потом, я стал преподавать и вести исследовательскую работу. Написал довольно много статей и докладов, но не было времени, чтобы заняться другой книгой. У меня едва хватает времени на научную работу.

— Сейчас ты уже можешь писать книги, — сказал я. — Тебе не надо работать и много заниматься наукой. — И потом добавил: — Мы же богатые.

Папа посмотрел на меня и кивнул головой.

— Что же, думаю, ты прав, Тедди. Надо будет подумать над этим. Да, надо будет подумать. Может быть, я напишу еще одну книгу.

— Почему ты так любишь историю?

Я почувствовал, что папа уже скрылся в безопасных глубинах башни своего одиночества и хотел вновь вытащить его оттуда на свет божий.

— Как тебе сказать. Мне нравится сам процесс изучения. Нравится определять важность событий и соотносить их с контекстом момента. — Он смотрел прямо перед собой на спинку кресла тети Бесс, как будто что-то читал там, потом обернулся и быстро улыбнулся. — Наверное, изучение прошлого соответствует моему характеру. Рассмотрение событий с некоторого расстояния, с объективных позиций, успокаивает меня. — Он прочистил горло и вернулся к портфелю, вновь принявшись за сортировку бумаг.

С минуту я молчал.

— Мне кажется, ты был бы неплохим писателем.

Он с удивлением опять повернулся ко мне.

— Что ж, спасибо за веру в меня, Тедди. Спасибо. — Он опять улыбнулся, но на этот раз по-другому, так, что улыбка не сразу исчезла с его лица.

Гостиница оказалась гораздо больше, чем я предполагал. Ее размеры и элегантность превысили все мои ожидания. Идя по огромному коридору с мраморными столами, толстыми темно-красными коврами и коридорными в униформе, горящими желанием услужить гостям, я подумал, что шагаю по страницам «Роскошной жизни» или «Собственности в Восточных Штатах». Я был просто уверен, что на крыше гостиницы посадочная подушка для вертолетов уже готова к приему очередного правительственного чиновника.

— Здесь очень неплохо, — сказал папа, когда мы направились к столу регистрации, скользя по блестящему отполированному полу, который, казалось, был сделан изо льда.

У этого стола нас ожидал мужчина с аккуратно подстриженной бородкой.

— Теодор Папас, профессор Папас, это вы? — спросил он.

— Да, я Теодор Папас.

— Огест Филд, — представился мужчина и пожал папе руку. — Доктор Огест Филд. Из Общества.

— Ну конечно! Мы же с вами разговаривали. По телефону, — сказал папа.

— Я хочу сообщить, что общество не может выразить, как оно вам благодарно за ваше очень щедрое пожертвование.

— Пожертвование? — переспросил дядя Фрэнк, подходя к нам сзади и неся чемоданы. — Пожертвование?

— Да, — быстро сказал папа. — Вы делаете благородное дело. Спасибо за то, что вы смогли разместить нас за такое короткое время.

— «Разместить нас», Господи Боже! — рассмеялся доктор Филд. — Вы же, можно сказать, возродили Битву, не говоря уж об Обществе. Мы даже подумывали, не переименовать ли нам ее в битву Папаса. — Он опять рассмеялся.

Дядя Фрэнк взглянул на папу, который, прочистив горло, сказал:

— Думаю, что это вряд ли возможно. Или уместно.

— Завтра утром пришлем машину, чтобы отвезти вас и вашу семью на Битву, — сказал доктор Филд. — И, как уже говорили, мы были бы счастливы, если бы вы выступили на завтрашнем обеде. Вы сказали, что обдумаете это наше приглашение.

Папа поморщился и переступил с ноги на ногу.

— Да, но, видите ли, я думаю, что вряд ли нам удастся присутствовать на нем. Мы просто встретимся с вами завтра на поле.

— Что ж, тогда вот это, — сказал доктор Филд. Он наклонился и поднял с пола длинную узкую коробку. — Мы надеялись преподнести ее вам сегодня вечером, но раз это невозможно, то вот… — И он протянул коробку папе.

— Что это? — спросил папа. Он попятился назад. Подальше от коробки.

Доктор Филд улыбнулся.

— Дополнительная копия сабли Стоунволла Джексона. Вы бы сделали нам честь, надев ее завтра на Битве.

Папа выглядел смущенным.

— Я не рассчитывал участвовать в Битве. Мы собирались просто последить за ней.

Доктор Филд просительно поднял руку.

— Мистер Папас, мы вас очень просим. Мы бы очень хотели, чтобы завтра вы взяли на себя роль полковника Стоунволла Джексона и возглавили бы защиту виргинцев от армии Потомака.

Выражение испуга на папином лице сменилось паникой.

— О! — сказал он. Потом еще: — О Боже! Нет, нет, нет. Я никак не могу. Вы хотите, чтобы я был Стоунволлом Джексоном? О нет!

— Если вы хотите быть кем-то более высокого ранга, пожалуйста. Вы можете играть роль генерала Джонстона или Борегарда. Форма уже ждет в вашей комнате.

— Форма? — Какое-то время папа молчал. — Значит, вот почему вы спросили меня о моем росте, когда мы говорили по телефону. Мне тогда это показалось странным.

Доктор Филд улыбнулся и кивнул головой.

— Да! — громко подтвердил он.

— И сколько я вешу.

Доктор Филд хлопнул в ладоши и опять сказал «да!», еще громче.

Тут подошли Морис и тетя Бесс с еще несколькими чемоданами.

— Кто это? — спросила тетя Бесс. — Это коридорный?

— Хм, это доктор Филд.

— Огест, — представился доктор Филд и пожал руку Морису. — Огест Филд.

— Огест[7]? — переспросила тетя Бесс.

— Он член группы Гражданской войны Общества Ушедшей истории, — пояснил папа.

— Общества Живой истории, — поправил доктор Филд.

— Ах да, конечно, — быстро сказал папа.

Доктор Филд посмотрел на нас с Томми.

— У нас есть две маленькие формы и для вас. Из того, что сказал ваш папа, мы поняли, что вам бы очень хотелось поучаствовать в Битве. Вы будете солдатами частей вашего папы.

— Спасибо, — сказал я. Перспектива надеть форму сильно меня взволновала.

— Какой битвы? Не будут они участвовать ни в какой битве, — сказала тетя Бесс. — Это же дети, маленькие мальчики! С кем они могут биться?

— Это не настоящая битва, тетя Бесс, — сказал папа.

— Что же это тогда?

— Как тебе объяснить, — начал папа.

— Это историческая реконструкция, проигрывание события в лицах, — объяснил доктор Филд, прервав папу. — Аутентичная реконструкция.

Тетя Бесс медленно покивала головой, как будто поняла, о чем речь, но видно было, что ничего она не поняла. Глаза у нее прищурились и принялись с подозрением перебегать с папы на доктора Филда и обратно.

— Значит, это вроде театральной постановки? — спросила она. — Вы в ней играете и хотите, чтобы и мальчики в ней участвовали?

— Ну, — ответил доктор Филд, — не совсем так.

— Фрэнк, — прервал его папа. — Ты нас не зарегистрируешь? Я хочу еще немного поговорить с доктором Филдом.

Дядя Фрэнк тряхнул головой и поднял чемоданы.

— Все идите за мной, — сказал он.

У нас было три номера на четвертом этаже. Морис, тетя Бесс и Томми сели в первый лифт, папа, дядя Фрэнк и я прошли во второй. Поднимаясь, папа сообщил дяде, что тот будет жить в одном номере с Морисом. Нельзя сказать, что эта новость дядю Фрэнка сильно обрадовала.

— Что, по твоей милости мне придется спать в одной комнате с незнакомым человеком? Да я его едва знаю! Ведь у нас с ним будет один туалет, ты понимаешь? Один душ. Одни и те же полотенца, одно и то же мыло.

— Да, но это всего на два дня.

— Может быть, он один из этих типов, которые разгуливают по комнате в чем мать родила, — продолжал дядя Фрэнк. Он взглянул на меня, опустив глаза. — Есть такие, есть. Они ходят голые, как будто так и надо. Их особенно много среди простонародья. Они привыкли к этому в общих раздевалках. На заводах, на стадионах. Они и не представляют, что может быть по-другому.

— Ну ладно, — успокаивал его папа, — номера здесь весьма недешевы. Я подумал, что надо немного сэкономить.

— «Сэкономить», боже милостивый! Тео! У тебя ведь в банке сто девяносто миллионов долларов. Чего ты боишься, инфляции? — Он хотел еще что-то сказать, но двери лифта открылись, и нашему взору предстал Морис, все еще полностью одетый.

— Господи! — сказал дядя Фрэнк, поднимая свою сумку.

Номер был просторным, наполненным воздухом, с высоким потолком и синими шторами, подвязанными так элегантно, что я сразу вспомнил, что мы богаты. Ковру не было видно ни конца ни края, этакая лужайка от стены до стены, темно-зеленая с красным. Впечатляли кровати: четыре колонны по углам и ниспадающий складками белый балдахин. Они были как два корабля, зашедшие в гавань. В ванной комнате был телефон, в углу стоял небольшой холодильник, полный разных экзотических напитков: сок папайи, сладкое фруктовое вино, тоник с водой, сельтерская вода, лаймовый сок и малиновый коктейль. Папа сказал, что мы с Томми можем взять по напитку. Взвесив все «за» и «против», я решил остановиться на малиновом коктейле, решив, что это наиболее утонченный выбор.

Распаковывая вещи, мы обнаружили, что в стенном шкафу весит военная форма для папы. Она была серой, как грозовая туча, с сияющими золотыми пуговицами и поблескивающим лаком черным ремнем. Увидев ее, папа только тихо сказал: «Господи Боже!»

— Воу! — воскликнул Томми.

— Да, — протянул папа, — такого я не ожидал. — Он задумчиво прищурился. — Я полагаю, ваша форма также где-то здесь. — Мы обшарили и стенной шкаф, и два комода, но так ничего и не нашли.

Минуту спустя в дверь постучал дядя Фрэнк. Он держал две маленькие серые формы, миниатюрные копии папиной.

— Вот, это было в моем номере. Или, вернее, мне следует говорить, в «нашем» номере. Они были на половине Мориса.

— Морис пока еще не разделся? — спросил я.

— Держится пока. — Дядя Фрэнк пожал плечами. — Но еще рано. — И он ушел.

— Ну как, — сказал папа, когда мы повесили форму, — не раздумали участвовать в битве? Все еще хотите?

— Да. — Я знал, что ему-то этого совсем не хочется, но возможность поносить настоящую форму, пройтись в военном марше рядом с папой по полю сражения, была слишком заманчивой. — Да, — повторил я.

А Томми завопил:

— Да! Я хочу пострелять в людей!

Папа покачал головой:

— Не думаю, что там будут стрелять, Томми.

Весь день шел дождь, поэтому, вместо осмотра достопримечательностей, мы с братом с папиного разрешения играли в номере в видеоигры — еще одно доказательство того, что в нашей семье все постепенно менялось. У папы было лишь смутное представление о том, что такое видеоигры (если честно, то и об электричестве у него было лишь самое смутное представление), и все же он разрешил нам играть в них несколько часов, пока сам сидел за письменным столом на стуле с высокой спинкой и время от времени прочищал горло.

— Пожалуй, довольно, — сказал он, когда мы успешно уничтожили последних нападавших на нас пришельцев с планеты Ксенон. — По-моему, пора обедать, как вы думаете? Ваша тетя выбрала какой-то особенный ресторан, поэтому нам следует прилично одеться.

— Мы наденем форму? — спросил Томми.

Папа уныло посмотрел в сторону стенного шкафа.

— Нет. Сегодня мы оденемся как… гражданские люди.

Ожидая в холле остальных, мы снова столкнулись с доктором Филдом. На нем был голубой блейзер, а шея повязана шарфом резкого красного оттенка, что напомнило мне о Силвэниесе. Я почувствовал, как напряглось папино тело, когда он стал приближаться.

— Доктор Филд, — приветствовал его папа.

— Доктор Папас. Я подумал, что это неплохая возможность переговорить с вами. У меня там расстелены карты, — он жестом показал на стол в углу зала, — мне бы хотелось показать ваши завтрашние позиции. Мне подумалось, что важно, чтобы мы обговорили вашу тактику.

— Мою тактику. — Папа несколько секунд смотрел на меня, потом вздохнул. — Тедди, я буду вон там. Пожалуйста, присмотри за Томми. Мы поедем, как только все соберутся.

Я сел на наимягчайший диван, а Томми описывал круги у большого фонтана в центре зала. Я смотрел на струйки воды, переливавшиеся через край вершины фонтана, скользившие вниз по опорной колонне и падавшие в небольшой водоем у основания. Недалеко от фонтана блестящий черный рояль сам по себе наигрывал нежную мелодию. Совершенно довольный жизнью, я откинулся на спинку дивана и утонул в его недрах. Единственное, о чем жалел, это что на улице под дождем не стоит Джонни Сеззаро и не видит меня.

— Томми, не трогай, — сказал я брату, подошедшему к роялю. Застыв, он уставился на клавиши, поднимавшиеся и опускавшиеся сами по себе.

— Вот ты где, — произнес мужской голос.

Я выпрямился на диване и осмотрелся. Неизвестно откуда передо мной появился человек с фотоаппаратом.

— Улыбнись-ка, приятель, — сказал человек.

Я смотрел на человека, а он все снимал и снимал меня, и аппарат все щелкал и щелкал. У него были длинные белые усы. Пока он ходил вокруг меня, две камеры, висевшие у него на шее, болтались взад-вперед.

— Знаешь, я вас целый день выслеживал. С того момента, как узнал эту новость. — Говорил он быстро и дышал тяжело. — Ладно, еще раз, и ухожу, — сказал он. Аппарат у него щелкнул в последний раз, он повернулся, быстро пошел от меня через холл и вышел на дождь.

— Тедди, кто это был? — спросил папа. Он только что подошел ко мне сбоку.

— Не знаю.

Мы поехали в «Стейтсмен»[8] — ресторан, который тетя Бесс выбрала по путеводителю, потому что реклама обещала элегантный интерьер, в котором оживает сама история. Выйдя из такси, все мы были разочарованы, увидев небольшое, довольно обшарпанное здание на шумной улице рядом с мастерской по ремонту компьютеров. Войдя, были еще более разочарованы и к тому же сбиты с толку мемориальной табличкой на стене, висевшей рядом с вешалкой, на которой было написано: «КОРЗИНА НЕПТУНА. Основано в 1973 году».

— Простите, — сказал папа. Низкорослый человек в помятом смокинге, стоявший по другую сторону того, что можно было бы назвать эстрадой, вскинул на нас глаза. — Мы, наверное, попали не в то место.

Человек посмотрел поверх папиного плеча куда-то, вероятно, на дверь.

— Вы в том самом месте.

— Нет, мы ищем «Стейтсмен».

— Это и есть «Стейтсмен», — уверил нас человек, беря несколько меню. — Тот самый ресторан, только название другое. Прошу вас.

Мы последовали за ним через битком набитый жаркий зал, лавируя между столов, кабинок и утомленных официантов с морщинистыми лицами.

— Тысяча девятьсот семьдесят третий год, — сказала тетя Бесс, когда мы наконец сели. — Что такого исторического было в том году?

— Уотергейт, — ответил человек. — У нас один раз обедал Никсон. — Он передал меню и отошел.

Когда подошел официант, чтобы принять заказ на напитки, к моему удивлению, папа стал изучать перечень вин и, к еще большему моему удивлению, заказал себе бокал вина.

— Можно и мне? — спросил дядя Фрэнк, когда официант вернулся с бутылкой. Папа осуждающе взглянул на него, и дядя Фрэнк медленно осел на своем стуле. — Ладно, принесите диетическую кока-колу, — в конце концов сказал он официанту. — Только самого лучшего урожая.

Зал ресторана был длинным, узким и напомнил мне о программе, которую я смотрел по образовательному каналу. Она была о нацистской подводной лодке времен Второй мировой войны. Наш столик был в самой ее середине, там, где перископы. На нем стояли две свечи, отбрасывавшие на белую скатерть мерцающие тени. Вокруг нас повсюду сидели старые, поблекшие супружеские пары и тихо ели под мягкую музыку и шепот официантов.

— Чем-то напоминает ту блинную, в нашем городке, — сказал дядя Фрэнк.

— А, блинную Уилла, — догадался папа, осматривая зал. Я увидел, как его глаза остановились на большой рыбе-меч, висевшей на стене в углу. — Мне кажется, у этого места больше индивидуальности.

— Будем надеяться, что ничего общего больше нет, — заметил дядя Фрэнк, подняв вверх, к тусклому свету, свою вилку и рассматривая ее. — В последнее время столбняк обходил меня стороной.

Все, кроме Томми, заказали фирменное блюдо — крабовые ноги. Когда их принесли — сложное переплетение каких-то оранжевых и белых отростков, — я был потрясен тем, сколько всего надо делать, чтобы правильно их есть.

— Для чего это? — спросил я, взяв нечто, похожее на клещи.

— Для того чтобы расколоть и раскрыть крабовые ноги, — ответил папа. Взяв свои клещи, он продемонстрировал, как следует ими пользоваться.

— Дай я попробую, — попросил Томми, выхватывая клещи из моей руки.

— Когда едят чизбургеры, ими не пользуются, — сказал Морис, мягко забирая их у него.

Весь обед тетя Бесс говорила о памятниках и статуях. В номере она прочитала путеводитель и горела желанием отправиться в путешествие по городу.

— Не понимаю, почему здесь нигде нет статуи Вашингтона. Только тот памятник, и все.

— Какая разница? — спросил дядя Фрэнк. Он мучился с особо стойкой крабовой ногой, которая в его руках вертелась и крутилась, как живая.

— Что общего между той острой штукой и Вашингтоном? В память Линкольна поставили очень красивую статую.

— Видишь ли, — сказал папа. Он промокнул губы салфеткой и потянулся за бокалом, дожевывая кусок крабовой ноги. В этом темном зале он, казалось, чувствовал себя вполне комфортно, лицо, обычно напряженно-нахмуренное, было непривычно расслабленным. — И Линкольн, и Вашингтон заслужили, чтобы им поставили памятники. По-моему, они — единственные два американца, которые действительно заслуживают, если хотите, обожествления, и даже при очень тщательном изучении не утрачивают своих выдающихся качеств. Даже наоборот, чем больше вы узнаете о них, тем больше понимаете, насколько это были замечательные люди. У других американцев, например, у Джефферсона или даже у Рузвельта, при ближайшем рассмотрении можно найти некоторые изъяны. А Линкольн и Вашингтон безупречны. На самом деле, им надо было поставить по дюжине памятников и статуй. — Сказав последнюю фразу, папа улыбнулся. Поняв, что он попытался пошутить, я тоже улыбнулся.

Он собирался еще что-то сказать, но в этот момент к нам подошла темнолицая немолодая женщина в коричневом форменном платье, туго обтягивавшем ее фигуру, и похлопала папу по плечу. Я уже видел эту женщину, она убирала с соседнего стола, когда нас сажали за этот, собирала на поднос грязные тарелки и вилки.

— Простите. Мне неудобно прерывать вас, но ведь вы тот человек, который выиграл в лотерею, так ведь? — спросила она. — Я узнала вас по фотографии в журнале.

Папа даже подпрыгнул на стуле.

— Да. Да, это я. То есть мы.

Женщина нервно перекрутила руки:

— Простите, что перебиваю. Но мой внук, он болен. Ему нужна машина, которая помогала бы ему есть. Эта машина, она стоит восемь тысяч долларов. У меня нет денег. А деньги нужны.

Откуда-то рядом с ней появился человек в смокинге и взял ее за локоть.

— Пошли, Розилита. Пошли отсюда. — Он посмотрел на папу. — Простите, пожалуйста. Она излишне эмоциональна.

Когда ее стали уводить, женщина заплакала:

— Ну пожалуйста! Я отдам вам деньги. Страховка, она не покроет стоимость машины. Врач сказал, что он умрет. Пожалуйста! Вы должны ему помочь. Бог дал вам эти деньги, чтобы помогать людям. Пожалуйста, помогите ребенку!

Неловкая тишина повисла в зале. Люди повернулись к нам и вытянули шеи, их ножи застыли в воздухе. Несколько официантов перестали обслуживать посетителей и уставились на нас. Папа не отводил глаз от стола, а дядя Фрэнк оглядывался вокруг.

— Ладно, — сказал папа спустя несколько минут. Он взял стакан с водой, потом быстро поставил его назад, выплеснув немного воды. Прочистил горло.

— Почему ты не дал этой женщине деньги? — прозвучал голос Томми.

Папино лицо побагровело, и он зашелся кашлем.

— Видишь ли, Томми, — сказал он и тяжело вздохнул, — все это не так просто…

— Мы не можем, Томми, мы не можем помогать всем, — сказал дядя Фрэнк. Я поднял на него глаза, удивленный тем, как мягко и тепло прозвучал его голос.

— А кому мы тогда поможем? — спросил Томми. Он подцепил ломтик жареной картошки и слизнул с ее кончика каплю кетчупа. — Надо дать ей деньги. Она же плакала.

— Может, мы и дадим, солнышко, — сказала тетя Бесс. — Может, и дадим.

Мы все опять принялись за еду. Краешком глаза я наблюдал за папой, который так и не отрывал глаз от стола. Меня тревожило, что с его лица не сходила краска, а подбородок совсем повис.

— Что же, — сказал он, беря вилку.

После всего этого мы в молчании старательно трещали крабовыми ногами, а потом ушли, даже не заказав десерт.

Когда вернулись в гостиницу, в холле нас ждали доктор Огест Филд и высокий бородатый человек, которого он представил как доктора Генри Хантера. Было похоже, что папа ожидал их увидеть.

— Как пообедали, профессор? — улыбаясь, спросил доктор Филд.

— Спасибо, отлично, — ответил папа. Это были его первые слова после инцидента в ресторане, и по его тону я понял, что у него нет настроения говорить, что ему хочется остаться одному.

— Нам бы хотелось продолжить прерванное рассмотрение тактики завтрашнего сражения. — Доктор Филд сжал руку в кулак и рассек им воздух. — Завтра нам предстоит выиграть битву, ни больше ни меньше.

Папа вздохнул.

— Наверное, — сказал он. — Вероятно. Тедди, не хочешь побыть здесь, со мной немного? Это может оказаться полезным для твоего образования. Фрэнк, мистер Джексон, тетя Бесс, вы идите в свои номера.

После того как все ушли, доктор Филд с доктором Генри разложили на низеньком столике в середине холла несколько карт. Двое мужчин, сидевших рядом с нами на диване и куривших сигары, посмотрели на нас, а потом принялись пристально разглядывать карты. Я сел рядом с папой и стал наблюдать, как доктор Генри Хантер раскуривал сигару.

— Мне бы хотелось начать с краткого описания завтрашнего меню, — сказал доктор Филд.

— Меню? — переспросил папа.

— Да, мы остановились на трех фирмах по обслуживанию таких мероприятий. Особый упор делается на южные блюда, особенно на банкете. Но и во время битвы в наличии будут различные плотные закуски, а также довольно широкий выбор вин.

Доктор Хантер втянул в себя сигарный дым и согласно кивнул.

— Французских вин, — уточнил он.

— Мы что, будем есть? И пить? Во время сражения? — не поверил папа.

— Мы ожидаем завтра более трех тысяч человек, — пояснил доктор Филд. — И зрителей, и участников. Мы решили, что обязаны позаботиться об их питании в течение дня. Нам хочется сделать мероприятие не только познавательным, но и по-настоящему развлекательным. Знаете, ведь нам приходится бороться за участников с другими группами. — Он развернул какую-то бумажку и попытался всучить ее папе. — Не хотите ли взглянуть на меню? Нам было бы приятно получить ваше одобрение. Список вин приложен.

Папа взглянул на бумажку так, как будто она была радиоактивна, потом покачал головой.

— Благодаря вашей финансовой поддержке нам также удалось заполучить лучшего Авраама Линкольна в стране, — сказал доктор Хантер.

Папа, до того удрученно сидевший, утонув в пышной мягкости дивана, дернулся вперед.

— Простите? — спросил он. — Что вы сказали?

— Профессионального двойника, я бы так сказал. Актера, специализирующегося на роли Авраама Линкольна, — смеясь, объяснил доктор Хантер. — В прошлом году я сам видел его в Колд Харбор. Он производит впечатление.

— Профессионал, — сказал папа. — Даже не представлял, что существуют люди, профессией которых является имитация Линкольна. Что существуют люди, зарабатывающие этим Деньги.

— Да, и знаете, он нарасхват. Он уже был записан на выступление для группы Фредериксбурга, но в последнюю минуту мы его перехватили. По сути, украли. Предложили более высокую оплату.

Пока два доктора показывали на разные места на карте, папа сидел, не произнося ни слова.

Через несколько минут он сказал:

— Но ведь во время битвы у Буйволовой тропы Линкольна и близко не было.

Доктор Филд улыбнулся и кивнул головой. Доктор Хантер вновь зажег трубку.

— Мы знаем об этом, профессор, — не торопясь, произнес доктор Филд.

— И вы все же считаете, что будет правильно, если он там окажется завтра? С точки зрения исторической достоверности?

Доктор Филд прочистил горло.

— Ну, мы, конечно, обсуждали этот момент. Но это такой хороший Линкольн, просто замечательный. Мы не смогли устоять против искушения. Мы и раньше пытались заполучить его, но нам каждый раз не хватало денег. А теперь… — Доктор Филд не закончил фразу, он рассмеялся.

— Какова же его роль? — спросил папа. — Этого Линкольна. Что он, собственно, будет там делать? Конечно же, в битве он участвовать не будет. Он же президент. Был тогда президентом.

— Нет, конечно, нет. Мы думаем, что он скажет короткую речь до начала мероприятия, поприветствует всех собравшихся. Будет работать на зрителей, так сказать. — Вид у доктора Филда стал гордым, и он закивал своей бородой.

— Как это, простите? — спросил папа.

— Он будет встречаться со зрителями, — объяснил доктор Хантер. — Многие из них — это члены нашего Общества. Другие еще только думают вступать в него. Нам нужна их материальная поддержка. Нам же надо расширяться.

— Вот как, — сказал папа. — То есть это скорее работа по связям с общественностью.

— Да, да, да, — согласился доктор Филд. — Очень точное определение. А какой у него голос! Когда он запоет «Дикси», вам трудно будет удержаться и не начать подпевать и топать ногами в такт.

Это заявление изумило папу.

— Что-что? Вы сказали «запоет»? Этот Авраам Линкольн еще и поет?

— Да, — сказал доктор Хантер. — Он исполнит несколько старинных песен. Вместе с Мэри. С Мэри Линкольн.

— Мэри Тодд Линкольн тоже поет? — спросил папа. Вид у него был испуганный.

— Да, да. Они споют дуэтом, — подтвердил доктор Хантер. — У них замечательные голоса.

— Да, замечательные, — согласился доктор Филд. — Вы получите незабываемые впечатления. Эти песни имеют определенную историческую ценность, не говоря уж о развлекательной стороне дела. Вы же знаете, что музыка в этой войне сыграла определенную роль.

— Да, знаю. Но, по-моему, нет свидетельств того, что сам Линкольн пел. Особенно перед сражениями, — мягко возразил папа.

С минуту доктор Филд и доктор Хантер молчали. Я чувствовал запах горящей трубки доктора Хантера и смотрел, как из самой ее середины поднималась тоненькая струйка дыма. Пахла она не так резко, как трубка Мориса.

— Что же, мы всегда можем отменить его выступление, — наконец сказал доктор Филд, — если вы против.

— Нет, пожалуйста, не меняйте ничего из-за меня. Все это просто сильно удивило меня, — сказал папа, надевая очки и принимаясь за изучение карты.

Позднее, когда мы поднимались на лифте к себе в номер, он выглядел обеспокоенным. Было ясно, что ему совсем не понравилось, как прошла встреча. В течение всего обсуждения он только и делал, что прочищал горло и бормотал что-то о «несовпадениях», но когда доктор Филд и доктор Хантер приставали к нему, он лишь качал головой. Когда встреча подходила к концу, он еще раз попытался отказаться от роли Стоунволла Джексона, но оба доктора надавили на него, и он уступил.

— Меня беспокоит, что завтрашнее сражение может оказаться для тебя, Тедди, совсем не таким полезным с образовательной точки зрения, как я рассчитывал. В нем, по-видимому, будет доминировать театральный элемент, о котором я не подумал.

— Ты хочешь быть Стоунволлом Джексоном? — спросил я. Мне стоило огромного труда представить, как папа ведет солдат в бой.

— Ну, если откровенно, у меня есть некоторые сомнения, — сказал он, идя со мной по широкому коридору к нашему номеру. — Мне это не совсем по душе. Но, к счастью, от меня особенно ничего не требуется. По сути, я буду только стоять и махать саблей.

— А ты убьешь кого-нибудь этой саблей?

— Нет, нет, нет. Я не собираюсь никого, хм, убивать. — Он вздохнул. — И ты, конечно, тоже. Ни ты, ни Томми не будете участвовать в этой битве. Вы будете стоять где-нибудь в стороне.

— Я знаю. — Доктор Филд уже обсудил это с папой и согласился, что мы с Томми будем в форме и даже, может быть, будем держать флаг конфедератов, до начала сражения. Потом какой-нибудь раб проводит нас с поля боя, и мы будем наблюдать за происходящим, сидя в тележке для гольфа, завтракая холодной пастой и салатом из лосося.

— Морису это, наверное, не понравится, как ты думаешь? — спросил я.

— Что? — спросил папа, роясь в кармане в поисках ключа от номера.

— То, что мы будем сражаться на стороне конфедератов. Они же были за рабство, так ведь? У них были рабы.

Папа перестал искать ключ. Мой вопрос удивил его.

— Да, об этом я не подумал. С твоей стороны, Тедди, это очень… тонкое наблюдение. Эта мысль даже не пришла мне в голову. Конечно же, мне совсем не хочется обижать мистера Джексона. — Он застыл, уставившись в пол и обдумывая что-то. Потом он глубоко вздохнул и вновь принялся шарить в кармане. — Ладно, завтра я спрошу его об этом. Надеюсь, он поймет, что мы просто разыгрываем это событие и ни в коем случае не прославляем дело конфедератов. Ну ладно, входи, — сказал он, открывая дверь.

На следующее утро, пока папа прочищал горло в ванной комнате, позвонил Авраам Линкольн.

— Можно мне профессора Папаса?

— Нет, он сейчас в ванной комнате.

— Я вас очень прошу, передайте ему мое сообщение. Авраам Линкольн будет вам очень благодарен. Скажите ему, что все члены Общества еще раз хотят поблагодарить его за щедрость, благодаря которой сегодняшнее сражение состоится. — Мне показалось, что на фоне его голоса были слышны голоса доктора Филда и доктора Хантера. Потом Авраам Линкольн продолжил: — Президент благодарит его и выражает одобрение тому, как он исполняет свой долг перед страной.

— Передам.

Я смотрел, как Томми пытается натянуть форменные брюки. Он так и спал в своем сером кепи и куртке от формы, и теперь они были измяты. Я форму тоже надел, все в ней мне ужасно нравилось, все, вплоть до черной полоски, бежавшей по штанине вниз, как маленькая черная молния. Значительную часть утра я провел, любуясь на себя в зеркале.

— Можно задать вам вопрос? — спросил Авраам Линкольн.

— Задавайте, — согласился я.

— Есть ли какая-то песня, которая нравится вашему папе? Какая-то конкретная песня? Мне хотелось бы сделать ему сюрприз. Она совсем не обязательно должна быть связана с войной.

Я стал раздумывать о том, какую бы песню мог спеть папе Авраам Линкольн, но в голову ничего не приходило.

— Может быть, какая-нибудь виртуозная ария?

Я не совсем понимал, что такое виртуозная ария.

— Нет, по-моему, виртуозные арии ему не нравятся, — все же сказал я.

— Ну, хорошо. Если вам придет что-то на ум, то, пожалуйста, отзовите меня в сторону на битве и скажите. Мы хотим, чтобы для вашего папы это был знаменательный день. Он настоящий человек, и мы хотим сделать ему приятное, — сказал Авраам Линкольн с деликатным смешком.

— Хорошо.

Как только я повесил трубку, телефон зазвонил снова. На этот раз это была миссис Уилкотт. Ее беличий голосок стрекотал еще выше и еще оживленнее обычного, и просто резал мне уши.

— Тедди, папа там? Мне надо с ним поговорить. Прямо сейчас, лапочка. Ну пожалуйста.

— Он в ванной комнате, — сказал я. Томми сидел на полу, все еще сражаясь со своими штанами.

— Кто-нибудь еще говорил с ним с утра? — спросила она. — Кто-нибудь еще звонил?

— Нет. — Я решил не рассказывать ей об Аврааме Линкольне. Мне хотелось поскорее закончить разговор и еще немного полюбоваться на свое отражение в зеркале.

— Тедди, очень тебя прошу, это важно. Позови папу.

Я слышал, как в ванной комнате лилась вода, и знал, что еще немного, и папа превратится в Стоунволла Джексона.

— Но он в ванной.

— Ну, тогда пусть он позвонит мне сразу же, как выйдет.

— Хорошо, — сказал я, не имея ни малейшего намерения передавать ему это.

Несколько секунд спустя из ванной появился папа, а за ним стояла стена пара. Я смотрел, как он достал из шкафа форму и осторожно положил ее на кровать.

Чтобы одеться, ему понадобилось время. Он ходил то в спальню, то в ванную, с трудом надевая сначала брюки, которые оказались ему маловаты, потом блестящий ремень. В конце концов он решил ремень не надевать.

— Очень сомневаюсь, что генерал Джексон носил ремень. Не помню, чтобы об этом где-нибудь упоминалось.

Одевшись, он встал перед зеркалом и стал осматривать себя. Потом повернулся лицом к нам. Я был поражен. Моего папы больше не было. Его покатые плечи были расширены формой, а лицо потеряло мягкость и приобрело сдержанное, но живое выражение, и это взволновало меня. Когда он надел большую серую шляпу, его преображение стало полным. Он выглядел бравым и сильным воином, знающим, чего он хочет. Мне вдруг захотелось, чтобы его увидела мама.

— Ну?

Томми взглянул на него с пола. Его ноги все еще путались в штанинах.

— Вот это да, — сказал он.

Небольшой пехотный полк виргинцев приветствовал нас в холле гостиницы, десять мужчин в конфедератской форме разных оттенков серого. У некоторых в руках было нечто, напоминавшее старинные винтовки со стволами, как хобот у слона.

Один из солдат, крупный пожилой мужчина (примерно папиного возраста) с висячими усами с проседью, выступил вперед и отсалютовал, когда мы приблизились.

— Смир-но! — крикнул он.

Папа остановился, как вкопанный, и инстинктивно схватил нас с Томми за руки.

— Боже милостивый! — тихо сказал он.

Солдаты вытянулись, как шомпола, повернув головы и через левое плечо вперив взоры куда-то вдаль. Пара японцев, пивших кофе, сидя на одном из тесно забитых людьми диванов, быстро подошла к ним и стала фотографировать, кивая головами и улыбаясь.

— Полковник Джексон, — пролаял усатый солдат, — лимузин ждет вас.

Мы сели на заднее сиденье белого, невероятно длинного лимузина и стали ждать тетю Бесс, дядю Фрэнка и Мориса. Солдат с висячими усами, сержант Харди, сел в машину лицом к нам и спиной к водителю. Вместо того чтобы упиваться роскошью лимузина, я не сводил глаз с сержанта Харди. Это был страстный, неуправляемый человек, он напомнил мне мистера Шона Хилла, и было в нем что-то, что не давало мне расслабиться.

— Красивая машина, — заметил он.

— Да, неплохая, — ответил папа. Он все еще не отпустил наши руки.

— Большая, — сказал сержант Харди.

Папа согласился:

— Да. Верно. — Потом прочистил горло. — Вы откуда?

Сержант Харди глубоко втянул воздух, выглянул в окно и прищурился:

— Из Колд Харбор, Ченселлорсвила, и… — он вновь перевел на нас свой взгляд, страдающий и говорящий, — Геттисбурга.

— Да, — сказал папа, — вам пришлось… поработать.

— Три раза нападал на вражеские караулы, — он поднял вверх три пальца.

— Да, — папа сочувственно кивнул головой. — Такое выматывает все силы. Это настоящее… испытание.

— Но это поддерживает меня в форме. — Пока сержант Харди говорил, у него все больше проявлялся акцент, он как-то странно вытягивал из себя слова, и они тянулись за ним, как будто по размякшей от жары мостовой. Очень похоже на Бобби Ли.

Какое-то время мы молчали. Я все смотрел в окно, ожидая, что покажется кто-нибудь из наших. Несмотря на размеры лимузина, в нем становилось тесно и жарко. С другой стороны от папы на диване крутился Томми.

— Откуда вы, я имею в виду, географически? — спросил папа. — Где вы родились? В настоящей жизни? — Меня удивило, что папа пытается завязать разговор. Обычно он этого не делал. Тем более с незнакомыми людьми.

— В Питсбурге, — ответил сержант Харди. — И родился, и рос. Там у меня и практика. — Он сделал паузу и добавил: — Я гинеколог.

— А, — сказал папа.

Когда в машину сели тетя Бесс и дядя Фрэнк, мне пришлось подвинуться, и я оказался совсем рядом с сержантом Харди. От него пахло чем-то влажным и кисловато-затхлым, и я решил, что это запах войны.

На тетю Бесс, похоже, лимузин произвел впечатление. Брови у нее от волнения поднялись и стали выше ободков очков с большими круглыми стеклами. Дядя Фрэнк, наоборот, казалось, не проявил к лимузину никакого интереса и стал просто смотреть в окно.

— Где Морис? — спросил я, когда шофер завел мотор.

Папа прочистил горло:

— Ну, он сказал, что у него здесь, в Вашингтоне, есть друзья, и я посоветовал ему повидаться с ними. С ним все в порядке.

Я был разочарован тем, что Морис не поехал с нами, и боялся, что мое вчерашнее замечание относительно рабства имело к его отсутствию некоторое отношение. Но папе ничего не сказал, просто смотрел в окно, отвернувшись от сержанта Харди.

Пока мы ехали, сначала по переполненным улицам Вашингтона, потом по тихим пригородным шоссе, дядя Фрэнк задавал сержанту Харди вопросы о битве.

— Еще раз, кто выиграл битву? — спросил он. — Ну, у Буйволовой тропы? Кто победил?

Сержант Харди улыбнулся:

— Мы, конечно, южане! И все благодаря этому человеку. Вот этому, — он показал на папу, который в этот самый момент сосредоточенно изучал ниточку на рукаве своей формы, пытаясь вытянуть ее пальцами.

— А как все это организуется? Кто всем этим дирижирует? Откуда каждый знает, куда идти и все такое?

— Все это сначала тщательно подготавливается. Мы все выстраиваемся на одной стороне, а янки — на другой, и мы начинаем стрелять друг в друга. Все получается очень слаженно. В этой группе все ветераны. Они знают, что и как делать.

— Они не используют пули, не так ли? — спросила тетя Бесс.

— Конечно, нет, — сержант Харди из Питсбурга вновь стал тянуть слова. — Мы применяем черный порох, от него сильный шум. Если кто-то наставляет на вас ружье и стреляет, вы падаете.

Дядя Фрэнк посмотрел на сержанта Харди и на папу, рассматривая их форму.

— Надо признать, мужики, вы классно смотритесь, прямо как настоящие. Совсем как настоящие.

Когда мы подъехали к стоянке у поля битвы, сержант Харди покинул нас, уже не утруждая себя салютом. Через несколько секунд нас нашел доктор Филд. Одет он был просто ослепительно: в голубую форму с золотым аксельбантом, низко свисавшим с лацкана куртки, и жесткую, ярко-голубую ковбойскую шляпу, на тулье которой спереди скрещивались две сабли. В одном глазу у него был монокль. Рядом с ним стояла грузная женщина в длинной юбке на обручах и в вычурной шляпе. В руках у нее был зонтик, и когда она улыбалась, то была похожа на очень милую свинку.

— Генерал Джексон! — приветствовал доктор Филд папу. — Я так рад, что форма вам подошла! Мы очень беспокоились по этому поводу.

— Подошла, — ответил папа. Он оглядывал стоянку, рассматривая бесчисленные автофургоны и микроавтобусы, ставшие приютом для свежих воинских подразделений. Куда бы я ни смотрел, всюду видел мужчин в серой и голубой военной форме, чистивших свое оружие и ботинки и в спешке поджаривавших хот-доги и гамбургеры на небольших дымных рамах для барбекю.

— Вы и сами выглядите очень неплохо, очень достоверно, — сказал папа, глядя на доктора Филда. — Напомните, пожалуйста, кого вы будете изображать?

— Мак-Дауэлла, — ответил доктор Филд.

— Я не знал, что у него было плохое зрение, — заметил папа, указывая на монокль.

— Это моя интерпретация образа, — ответил доктор Филд. Потом, повернувшись к толстушке, сказал: — Позвольте вам представить — мисс Энна Белл Смит.

Толстушка сделала реверанс и улыбнулась.

— Сегодня она будет отвечать за прием миссис Папас.

— Мисс Папас, — поправила его тетя Бесс. Она с подозрением взглянула на Энну Белл Смит. — Но за меня не надо отвечать.

— Вы же не захотите провести весь день на жарком солнце, — возразила мисс Энна Белл Смит. У нее был тот самый акцент, который так старательно имитировал сержант Харди. — Здесь не место для дамы вашего круга.

— Моего круга?

— Пойдемте со мной, — сказала Энна Белл Смит, просовывая свою руку под руку тети Бесс. — Мы сейчас пройдемся до павильона и выпьем чего-нибудь освежающего, а потом посмотрим, как воюют мужчины.

Когда тетю Бесс уводили, она через плечо бросила на папу взгляд, полный мольбы о помощи, но тот лишь махнул ей на прощание рукой.

— Думаю, что тебе и в самом деле лучше всего быть там, тетя Бесс, — крикнул он ей вслед. Я было попытался последовать за ними, но на слепящем солнце очень скоро потерял ее из виду.

— Фрэнк, — спросил папа, — может быть, тебе тоже присоединиться к ним?

— Нет, — ответил дядя Фрэнк, — я останусь здесь, с тобой.

Тут к нам приблизился невысокий худой чернокожий мужчина. Одет он был в рубище и шел, опираясь на костыль.

— О, — сказал доктор Филд. — Вы нас нашли. Замечательно! Доктор Папас, это Топ. Топ Боги. Он будет вашим личным рабом, Мидасом Джонсоном.

Мидас Джонсон широко улыбнулся, и его черное лицо вспыхнуло белизной зубов.

— Вы мой масса, — сказал он.

Папа отшатнулся, отступив на несколько шагов, и я побоялся, что он упадет. Я стал вспоминать, взял ли он с собой из гостиницы свои противосердечные таблетки.

— Топ, — быстро сказал доктор Филд. Вид у него был озабоченный. — Мистер Боги, вам, наверное, лучше подождать нас на поле брани. Мы там скоро будем.

Мидас Джонсон опять улыбнулся.

— Мы привычны к войне, мистер генерал. Будем колошматить этих янков. Заловим их и отделаем по первое число. — Он рассмеялся, закинул свой костыль на плечо и удалился неторопливой походкой.

Папа стоял, совершенно онемевший.

— Он актер, — пояснил доктор Филд. У нас в Обществе нет афро-американцев, поэтому мы наняли его на эту роль. У него есть опыт. Он участвовал в постановке «Кошек».

— «Кошек», — повторил дядя Фрэнк. На него это произвело впечатление.

— Одной из гастролирующих трупп, — еле слышно добавил мистер Филд.

— Я тоже хочу воевать, — неожиданно сказал дядя Фрэнк. — Какого черта, я тоже хочу поучаствовать. Раз уж приехал сюда. — Он обернулся к доктору Филду: — Дайте и мне форму, черт возьми. Только что-нибудь удобное. Что-нибудь в складку.

На лице доктора Филда появилось облачко озабоченности, постепенно полностью закрывшее все его своей тенью.

— К сожалению, мистер Папас, к сожалению, это не так просто. Видите ли, у нас нет запасных костюмов.

— Что? — рассерженный дядя Фрэнк снял свои очки с загибающимися дужками и наставил подбородок на доктора Филда.

— Все привозят форму с собой, — продолжал доктор Филд. — У Общества своих форм нет. Вообще-то, у Общества нет ничего своего, не считая бланков для писем с названием организации.

— Надо было об этом позаботиться, черт подери, — сказал дядя Фрэнк. — Мы же спонсируем это чертово шоу.

Доктор Филд взглянул на папу, который все еще не отошел от известия, что у него есть личный раб. Рядом с нами из сияющего на солнце микроавтобуса вышло еще двое солдат янки, которые, с истинно военной сноровкой, тут же стали разбирать и устанавливать решетку для барбекю.

— Что же, откровенно говоря, даже не представляю, как все это устроить… — сказал доктор Филд.

Дядя Фрэнк оборвал его:

— Я хочу быть одним из этих военных, и все, — сказал он, щелкнув пальцами, — Грантом или Ли.

— Фрэнк, — мягко возразил папа, — Гранта здесь не было, он не участвовал в этой битве.

— А где, черт подери, он был?

Папа вздохнул.

— Он был на западе.

— А Ли где был?

Папа прочистил горло.

— Ли, он был… — голос у него зазвучал совсем тихо. — Ли был в другом месте.

Грудь у дяди Фрэнка раздулась, а подбородок, казалось, вот-вот оторвется и взлетит вверх.

— Профессор Папас, можно вас на два слова? — спросил доктор Филд.

Пока папа с доктором Филдом, отойдя в сторону, обсуждали создавшееся положение, дядя Фрэнк опять надел свои солнечные очки и сложил на груди руки.

— У вас должна быть форма, — сказал он.

— Мистер Папас, — улыбаясь, сказал вернувшийся доктор Филд, — думаю, мы нашли решение. Вы будете работать в интендантстве у сторонников Союза.

Сначала дядя Фрэнк никак не отреагировал на эту новость, но потом взорвался:

— В интендантстве! Вы из меня повара хотите сделать! Чертова повара!

— Главного повара, — быстро вставил папа.

Дядя Фрэнк переводил глаза с папы на доктора Филда и обратно, потом с шумом выдохнул:

— Ли или Грант, кто-то из них должен быть здесь, — заявил он. И бурей пронесясь мимо нас, растворился в океане солнечного света, солдат и решеток для гриля.

— Ну что же, — сказал доктор Филд, — пожалуйста, доктор Папас, следуйте за мной.

Он вывел нас с автостоянки и повел на поросший леском холм. Мы вступили на узкую тропинку, покрытую мягкими коричневыми сосновыми иголками, и сердце у меня забилось. Впереди раздавался рокот барабанов, топот солдатских ног. Мы вышли из леса и вновь оказались на открытом месте, залитом солнцем. Папа взял нас с Томми за руки.

Внизу под нами, на широком, покрытом травой поле, маршировали сотни солдат. Они передвигались небольшими группами, и мы видели синхронные движения ног серых и голубых квадратов подразделений. Их ботинки били по земле, поднимая пыль с пунктуальностью маятника. Мимо катились пушки, укрепленные на тележках с несуразно огромными колесами, их тянули черные лошади с дикими глазами за шорами. По сторонам поля на солнце четко были видны десятки серых и голубых палаток. Когда марширующий духовой оркестр в самой середине поля грянул «Дикси», я почувствовал комок в горле.

Доктор Филд взглянул на нас и улыбнулся.

— Добро пожаловать на Буйволову тропу, доктор Папас.

Папа окаменел, а рот у него беспомощно открылся.

— Манассас, — прошептал он, — Манассас.

— Этот макаронный салат просто божественный, — сказал Мидас Джонсон. — Умереть и не встать.

Мы с Томми сидели в тележке для гольфа, стоявшей краю леса, приканчивали свой завтрак и слушали, как Авраам Линкольн пел заключительный куплет «Олд Мэн Ривер».

— Если этот лысый старпер споет еще хоть одну песню… — сказал Мидас.

Несмотря на то, что нам говорили, день тянулся довольно медленно. Сначала прошло несколько соревнований на военные упражнения, в которых солдаты маршировали по полю туда-сюда, а доктор Филд и доктор Хантер их судили. Потом был до ужаса скучный конкурс на лучшую форму, который никак не кончался, а за ними последовало состязание в стрельбе из винтовок, но папа заставил нас встать так далеко, что мы ничего толком не разглядели. В заключение был ряд речей, по сути, просто лекций, посвященных битве и ее роли в истории. И в течение всего этого потока событий никто так ни слова и не сказал о нашей с Томми роли знаменосцев. У меня появилось чувство, что нас просто бросили.

— Я хочу домой, — сказал Томми.

— И я тоже, — сказал Мидас Джонсон, потягивая воду из бутылки.

— Мальчики!

Я обернулся и увидел папу, шедшего к нам вместе с сержантом Харди, у которого в руках были маленький сотовый телефон и бокал вина. Сначала я даже не узнал папу. Он шел необычно быстрым шагом, а руки у него ритмично раскачивались по бокам.

— Все в порядке? — спросил он. Он сильно вспотел, и под мышками формы у него были большие темные круги. Но он улыбался.

— Да!

— Пап, я хочу воевать! — сказал Томми.

— Да, сейчас все начнется. Поскольку я не знаю, где ваш дядя, пойдите-ка, посидите с тетей. — Он показал на другой конец поля, туда, где были места для зрителей. Там, на самом верху, как мне показалось, я увидел тетю Бесс.

— Да нет, мы здесь побудем. Нельзя нам поближе? — Все же мы были слишком далеко от поля битвы.

— Там может быть опасно, — сказал папа. — По-моему, здесь вам будет хорошо.

— С ними все будет в порядке, Стоунволл, — пообещал Мидас. — Не беспокойтесь.

Папа быстро взглянул на Мидаса. Первым его официальным распоряжением в качестве Стоунволла Джексона было освобождение этого раба и приказание сидеть вместе с нами, смотреть на соревнования и есть с нами ланч.

Тут мы увидели, что к нам приближается маленький человечек на инвалидной коляске с мотором, подпрыгивавшей на кочках и качавшейся из стороны в сторону. Красное знамя, прикрепленное к спинке коляски, висело тряпкой в жарком, неподвижном воздухе.

— Боже мой! — воскликнул папа. — Это же Отто! Я думал, он умер. Помню, что посылал его жене открытку с соболезнованиями.

— Мы получили вашу открытку, профессор Папас, и очень веселились по этому поводу, — сказал Отто, когда его коляска подъехала и остановилась, как вкопанная, в нескольких дюймах от нас. На нем была перекрахмаленная форма конфедератов, на лацкане которой было приколото много медалей с синими и красными ленточками. Если не считать того, что он был на коляске, вид у него был энергичный и жизнерадостный, и я даже подумал, не была ли эта коляска частью инсценировки, например, если его персонаж уже получил ранение.

— Доктор Хиллкрист, — начал папа, — даже не знаю, что вам сказать. У нас на факультете тогда объявили…

Отто протестующе поднял руку, остановив папу.

— Ваша открытка была далеко не единственной, хотя и последней. — Глаза у него были умные и ясные, и когда он говорил, его бородка-эспаньолка дергалась в такт словам, как движущаяся цель. Он бросил на меня взгляд, но не выказал никакого интереса. Потом повернулся к папе: — Я здесь, чтобы высказать вам, насколько я возмущен. Роль Стоунволла Джексона должен был исполнять я, но, благодаря свалившемуся на вас богатству, вы вдруг приобрели влиятельных друзей в этом Обществе. Поздравляю вас. Уверен, что вы прекрасно справитесь, учитывая, что у вас было два или три дня на подготовку роли человека, на исследование жизни которого я потратил двадцать восемь лет.

Не отрывая глаз от земли, папа прочистил горло.

— Могу вам признаться, доктор, что у меня не было никакого желания присваивать себе ваши достижения.

Отто вновь поднял руку.

— Прошу вас! Я знаю, что не могу соревноваться с вами, не имея возможности вложить в это мероприятие то, что вложили вы. Лосось, вино, пение Авраама Линкольна. Я всего лишь простой профессор крохотного колледжа. Но я не собираюсь обсуждать это с вами. Скорее мне следует заявить официальный протест против подготовленной вами статьи, где вы сравниваете фашистского генерала Роммеля с генералом Робертом Ли. На мой взгляд, сравнение это чудовищно.

Пораженный, папа поднял на него глаза.

— Откуда вы узнали об этом? Эту статью я еще даже не закончил.

Отто улыбнулся.

— У меня нет вашего огромного состояния, профессор. Но у меня есть друзья. Я все знаю. И считаю, что сравнивать этих двоих недопустимо.

— Но, — возразил папа, прочистив горло, — но сравнение напрашивается само собой. Они оба были превосходными командующими, оба сражались за сторону, проигрывавшую войну.

— По моим сведениям, из вашей статьи следует, что Роммель, этот винтик нацистской военной машины, по своим моральным качествам превосходил Ли.

Папа не отрывал от Отто глаз.

— Я требую объяснений, — настаивал Отто.

— Полковник Джексон! — прервал его сержант Харди. Он прижимал к уху телефон. — Нам надо сообщить, каково расположение наших частей на поле сражения.

Отто нагнулся вперед на своей коляске; выражение лица у него было решительным и требовательным.

— Но, — сказал папа, — я там утверждаю, что Роммель участвовал в заговоре с целью убийства Гитлера и, следовательно, с целью прекращения войны, а Ли продолжал сражаться за по сути проигранное дело. Он мог закончить войну за несколько месяцев до того, как он наконец это сделал. Никаких выводов морального плана я не делал, по крайней мере, не стремился.

— На мой взгляд, с вашей стороны это лишь еще одна недостойная попытка набить себе цену. В знак протеста я сегодня официально отказался от роли офицера штаба генерала Джонсона. Желаю вам получить максимум удовольствия от этой битвы. Я знаю, что вы много за это заплатили. Что потом, Тео? Вы собираетесь купить мемориал Линкольна и увезти его с собой? Наверняка он очень украсит лужайку перед вашим домом. — С этими словами Отто развернул коляску и резко отъехал, подпрыгивая и качаясь из стороны в сторону в ослепляюще ярком солнечном свете.

— Ну вот, — сказал папа. Он растерянно смотрел на меня, стоя в своей взмокшей от пота военной форме.

— Да… — сказал Мидас.

— Полковник Джексон! — закричал сержант Харди.

Папа прочистил горло.

— У нас с доктором Хиллкристом всегда были непростые отношения, — начал было он.

— Полковник! Сражение начинается!

Но папа не мог решиться уйти. Он вздохнул.

— Тедди, я шел к тебе, чтобы сказать, что настоящая битва начиналась не так. Они позволили себе много вольностей, сделали много отступлений. Например, мы находимся не совсем на том месте, где проходила битва, здесь нет речки, нет Буйволовой тропы. На самом деле, насколько я могу судить, кроме форменной одежды, здесь нет ничего, что соответствовало бы реальной битве.

— Ты будешь обходить кого-нибудь с фланга? — спросил я. — Чтобы захватить врасплох?

Папа смутился.

— Прости, что? А, обходить с фланга. Нет, мы…

— Полковник Джексон!

— Ну ладно, — сказал папа.

Тут выстрелила пушка, и папа отправился воевать.

Сражение начиналось медленно, как-то неорганизованно, оно все время спотыкалось и останавливалось. Войска сторонников Союза в голубых мундирах несколько раз наступали и отступали, и передвигались то в одну, то в другую сторону поля. Почти непрерывно громыхала пушка, и некоторые падали на землю, распластавшись на ней, но потом вновь поднимались. С места, где мы сидели, папу было не видно. Мидас сказал мне, что он стоит на кромке поля, на другой стороне, рядом с местами для зрителей, где была тетя Бесс.

— Нам здесь ничего не видно. Давайте поищем место получше, — предложил Мидас, заводя мотор тележки.

Мы проехали по периметру поля, мимо многочисленных, небольших, но ярко украшенных палаток с едой и напитками, которые я только сейчас и заметил.

— Суши, — объявлял Мидас, проезжая мимо очередной палатки, — вот вкуснятина!

Мы уже были глубоко в тылу федеральных войск, лавируя между палатками, когда наткнулись на дядю Фрэнка, стоявшего рядом с жутко дымящим грилем. В руке он держал большую вилку, раздавая еду растущей очереди солдат.

— Вы берете уже третью порцию филе, нельзя же так, — говорил он толстому солдату, когда мы подъехали. — Это вам не буфет, а битва! Почему бы вам не пойти и не убить там кого-нибудь?

— Дядя Фрэнк! — закричал Томми.

Дядя Фрэнк обернулся и посмотрел на нас.

— Что за черт! — Это совсем рядом грохнула пушка. Потом он взглянул на Мидаса Джонсона, снял свой белый передник и бросил его на землю. — Эй, вылезай из этой проклятой тележки.

Сторонники федерации явно побеждали. Серая цепочка солдат постепенно исчезала в лесу, окаймлявшем прямоугольник поля. Наблюдая за сражением, я вспомнил игру «Стратего», в которой один цвет вытеснял другой. Папу я все еще не видел.

Но битва становилась все яростнее, поэтому я не очень расстраивался. Земля дрожала от пушечных залпов, в воздухе висел дым. Теперь мы были гораздо ближе к сражению, и я видел даже хмурое выражение солдатских лиц, слышал, как они что-то бормотали и кричали, слышал, как бьются друг о друга их ружья и сабли, как они остервенело набрасываются друг на друга, поодиночке и толпами. Если кто-то и был в подпитии, то очень немногие.

Дядя Фрэнк направил нашу тележку в самое сердце штабного лагеря Союза, где мы нашли доктора Филда, вперившего взор в карту, придерживая одной рукой монокль, а другой держа клубнику в шоколаде. Он стоял перед большой зеленой палаткой с американским флагом, криво висящим над входом в нее. Рядом на земле лежали трое раненых, в бескровной агонии хватавшихся за животы и моливших о глотке воды. Один изо всех сил старался расплакаться.

На белой лошади с налитыми кровью глазами и грязной гривой подъехал доктор Генри Хантер. Он медленно слез с нее, застряв ботинком в стремени. Лошадь сделала несколько шагов, и ему пришлось прыгать рядом с ней на одной ноге, чтобы освободиться. Одет он был почти так же, как доктор Филд, за исключением белоснежных перчаток, в тон безукоризненно белой шляпе, в которую было воткнуто красное перо, казалось, выросшее за время сражения.

Он подошел к доктору Филду, поправил перо и отдал честь.

— Генерал Мак-Дауэлл, — крикнул он. Рядом, взрезав жаркий воздух, пронзительно заиграла труба, и Томми заткнул уши.

— Генерал Мак-Дауэлл, — снова крикнул доктор Хантер.

Доктор Филд положил в рот клубнику и быстро приложил руку к шляпе в ответном приветствии.

— Доктор Кастер, — представился он, проглотив клубнику. — Как проходит сражение?

— Мы обошли их с фланга, сэр, теперь мы их прикончим.

Доктор Филд покачал своей исторической головой. При этом сообщении из ближайших палаток стали появляться другие солдаты, собиравшиеся вокруг него. Ожидая, они стояли вокруг карты и дули на чашки с горячим кофе, черным и капучино. Доктор Филд оглядел собравшихся и наполнил легкие воздухом.

— Полковник Джексон на месте? — спросил он.

— Да, должен быть.

Доктор Филд повернулся к карте и прочертил по ней какую-то невидимую линию. Другие генералы придвинулись ближе к нему и склонились над картой.

— Черт, — сказал дядя Фрэнк едва слышным шепотом. — Вот уж не думал, что у них были такие палатки.

Доктор Филд хорошо отрепетированным жестом снял свою жесткую шляпу и прижал ее к сердцу.

— Да будет с нами Господь милосердный! — сказал он. Потом решительно надел шляпу и поднял в воздух кулак: — В атаку! — закричал он.

— Так, должно быть, это финальная сцена, — сказал дядя Фрэнк, торопясь к тележке для гольфа. — Может быть интересно.

Мы развернулись, проехали мимо еще каких-то палаток и въехали на край поля битвы, туда, где, тесно прижавшись друг к другу, стояло множество солдат сторонников федерации, проверявших ружья. Перед ними был человек на лошади, махавший саблей. Лицо у него было угрожающе красным, а голос хриплым и грубым. За ним, на поле, я увидел еще одну рокочущую пушку и группу солдат-конфедератов, пытавшихся наступать, строй их был нарушен, и они падали на землю. Раздался взрыв, и лошадь встала на дыбы.

— Солдаты, бунтовщики разбиты! — заорал человек на лошади. — Армия Соединенных Штатов Потомака надраила задницы этим отщепенцам, этим подонкам.

Кучка солдат, становившаяся все больше и больше, ликовала и неистовствовала. Кто-то бросил в воздух шляпу.

— Отправим этих красных шапок обратно к маме, — снова заорал человек на лошади.

Снова раздались одобрительные, ликующие крики.

— Но есть еще одна бригада, они затаились там, за той грядой холмов. Надо им напомнить, с кем они воюют. Надо проучить этих сосунков.

— Стоунволла Джексона! — крикнули солдаты.

— Да. Надо разобраться с этим мистером Джексоном, — завопил человек на лошади.

Дядя Фрэнк завел тележку для гольфа.

— Надо предупредить Тео, — прошептал он.

— Эй, куда вы, туда нельзя в тележке! — закричал нам человек на лошади, когда мы поехали по полю сражения. Глаза у него горели, а лицо было уже свекольного цвета.

Но дядя Фрэнк неистово крутил руль и нажимал на газ.

— Да пошел ты, — крикнул он.

Мы ехали так быстро, как только позволяла тележка для гольфа, я, Томми и дядя Фрэнк на переднем сиденье. Повсюду вокруг нас стреляли, кричали и умирали. Воздух остро пах перцем и пылью, и, пока дядя Фрэнк крутил по полю, маневрируя между павшими в бою, я чувствовал, как все мое тело гудит, как провода высоковольтной линии.

Я приложил руку к уху Томми:

— Это все понарошку, — крикнул я ему, стараясь перекрыть грохот сражения, успокаивая не столько его, сколько себя. Но Томми только захлопал в ладоши и принялся кричать.

Оглянувшись, я увидел, что за нами скачет тот человек на лошади, а за ним бежит голубая цепочка янки в голубой форме. Я закрыл глаза и прижался к Томми.

— Дядя Фрэнк, — закричал я, пытаясь перекричать шум битвы, — поторопитесь! Они гонятся за нами!

Далеко впереди виднелся холм — небольшое возвышение над плоскостью поля. Тележка так резко подпрыгивала и раскачивалась, что мне уже приходилось прилагать все силы, чтобы удержаться и не вылететь из нее. Несколько солдат Союза закричали нам что-то обидное, когда мы проезжали мимо, а некоторые даже пихали нашу тележку.

Когда прогрохотала еще одна пушка и перед нами упала еще одна группа восставших, дядя Фрэнк резко затормозил, и тележка перевернулась.

Нас с Томми выбросило из нее, и мы упали рядом с ней на твердую землю. Подняв глаза к небу, я увидел, как янки бежали к нам, потом мимо, а потом дальше, к холму.

— Все в порядке? — крикнул дядя Фрэнк.

— Все хорошо, — ответил я, садясь и ища шляпу. Томми поднялся на ноги и показал в сторону холма.

— Вон папа! — крикнул он и побежал.

— Томми, туда нельзя! — я встал и побежал за ним, а вокруг бежали ругающиеся и орущие мужчины. А впереди бежал и смеялся Томми.

Когда мы приблизились к гряде холмов, из-за них послышался оглушительный рев множества глоток, это шли южане. Потом раздался нестерпимый гром пушечной стрельбы и пошел густой дым, а следом за ними рокот и грохот барабанов. Земля снова задрожала, и повсюду падали и корчились в агонии солдаты союзных сил. Впечатляюща была смерть человека на лошади: он взмахнул саблей и осел на спину своего коня.

Я перестал бежать и просто стоял там, где меня застал врасплох, закрутил водоворот боя. Потом и я стал кричать, подняв к небу кулак, прыгая по полю с остальными восставшими южанами.

Рядом со мной солдат, в которого попала пуля, остановился, прижав руку к невидимой ране в груди, а невидимая кровь лилась у него между пальцев.

— Туда! — крикнул он, показывая вперед своей саблей. — Вон там Джексон стоит, как каменная стена!

Я взглянул на небольшие холмы и только тогда увидел папу. Он скользил по холму вниз, по правде сказать, сползал на коленях и локтях, стараясь сохранять равновесие. В какой-то момент он, споткнувшись, совсем скрылся из вида. Потом раздался взрыв, и я упал на землю, закрыв лицо руками. Я чувствовал, что всюду вокруг меня вперед неслись солдаты, и слышал, как кричали восставшие южане и северяне-янки. Открыв глаза, я увидел, что папа неколебимо стоит в самой гуще дыма и грохота, в самом сердце сражения. Он взмахивал саблей, вокруг него бились солдаты, а у его ног лежали умирающие. В глазах у него читалась несгибаемость и непокоренность. И был он необыкновенно высок ростом, совсем как Стоунволл Джексон.

Глава 10

В лимузине по дороге в гостиницу папа говорил не переставая.

— Как вы знаете, это не было достоверным воссозданием битвы при Манассасе. Это скорее, ну, театрализованное представление одного из сражений в Гражданской войне. Если на то пошло, это скорее похоже на атаку полевого караула при Геттисбурге, но, конечно, участники представляли сторонников федерации и восставших южан. Тем не менее, я нахожу это интересным. Да. Военная форма и оружие были просто замечательны, а воинская подготовка, проявленная в соревнованиях, особенно по строевому шагу, великолепна. Видели ботинки южан? Абсолютно достоверно. Заметили, что многие из них воевали босыми?

— Это мы как-то упустили, — сказал дядя Фрэнк.

Мы были одними из последних, кто уходил с банкета голубых и серых, состоявшегося после битвы. Мы засиделись до поздней ночи, потому что папе никак не хотелось уезжать опять в гостиницу. Весь вечер он расхаживал между столами с почти самодовольным видом в залепленной грязью форме и с болтающейся сбоку саблей. Каждый раз, когда он проходил мимо офицеров северян или южан, они поздравляли его с героической победой, с хорошо выполненной работой.

— Еда была очень хорошей, — сказала тетя Бесс. Она выглядела совершенно изнеможенной и прислонилась головой к оконному стеклу. На коленях у нее крепко спал Томми. — У них было суши. Раньше я никогда его не пробовала. Чуть солоновато, но, в общем, вкусно.

— Надеюсь, тебе было интересно, тебе и Тедди.

— Мне понравилось. Очень понравилось.

Я получил от всего этого огромное удовольствие и был рад, что сражение доставило радость папе. Мой план поехать в Манассас и произвести на папу впечатление своей преданностью Гражданской войне сработал на сто процентов. Я был предельно доволен, но и устал до предела.

Когда мы приехали в гостиницу, у парадного входа нас ждал Морис. Как только мы вышли из машины, по его лицу я сразу понял, что-то не в порядке. Он сразу же взял папу под руку и отвел в сторону.

— Мистер Папас, у нас некоторые осложнения, — сообщил он. Но прежде чем успел еще что-нибудь сказать, рядом с нами возникла телекамера. Вскоре нас окружило четыре или пять человек. Одного из них я сразу узнал: это был фоторепортер, снимавший меня в холле. Когда папа обернулся к нему, затрещал и заполыхал вспышками его аппарат, да и не только его.

— Мистер Папас, верно ли, что вы незаконно усыновили старшего сына? Он не ваш сын? — крикнул один из фотографов.

Мы окаменели от неожиданности, а фотоаппараты наступали на нас, мигая красными огоньками и ослепляя вспышками. Я закрыл глаза и увидел пятна и желтые круги, крутящиеся и взрывающиеся. Потом услышал голос дяди Фрэнка.

— Убирайтесь все отсюда, — заорал он. Открыв глаза, я увидел, что Морис своими длинными руками пытается отстранить от нас эту толпу.

— Вы все, отступите на несколько шагов, — говорил он, — отойдите.

Мы медленно продвигались по холлу, а толпа репортеров шла следом, почти прижавшись к нам. Всю дорогу к лифту с каждым нашим шагом они выкрикивали свои вопросы. Наконец, оказавшись в лифте, папа привалился к стене и схватился за грудь. Дядя Фрэнк не отрывал пальца от кнопки нашего этажа, крепко нажимая на нее.

— Черт их подери, — сказал он. — Как они только узнали?

Когда мы дошли до своего номера, в нем зазвонил телефон. Это опять была миссис Уилкотт, которая сказала нам, что Бобби Ли выступил по телевидению и обвинил папу в похищении ребенка.

Тетя Бесс совершенно неподвижно лежала на кровати в своем номере, сложив руки на животе, ее немигающий взгляд был направлен в потолок. Я молча нагнулся над ней, потом потрогал ее пальцем.

— Не беспокойся, милый, — сказала она, — я не умерла.

После того, как миссис Уилкотт позвонила и рассказала о Бобби Ли, во всех наших номерах стали звонить телефоны. Несколько раз позвонил Куинн, папин адвокат, но в основном звонили с чикагских телестудий и просили папу сделать заявление.

— Сейчас я сделаю им заявление, — сказал дядя Фрэнк, но папа отказался комментировать сложившееся положение.

— Откуда они узнали, что мы здесь? — крикнул дядя Фрэнк. Папа в течение всей этой катавасии оставался безмолвным, но как-то осел в своей уже ставшей мешковатой военной форме. Этакий подтаявший Стоунволл Джексон.

Перед тем, как папа отослал меня к тете Бесс, дядя Фрэнк спросил его о моем усыновлении.

— Усыновление было зарегистрировано, так? У тебя есть нужные бумаги, так? Все было сделано по всем правилам, так?

— Ну конечно, так, — отозвался папа. — По-моему, так.

— По-твоему? — переспросил дядя Фрэнк. И тут они отослали меня в номер тети Бесс.

— Ах, милый, даже не знаю какому Богу мне молиться, — сказала она.

Я сел на кровать и стал смотреть, как она смотрит на потолок.

— Милый, ты молишься каждый вечер? — спросила она.

— Да.

— Хорошо. Раньше и я так делала, но не знаю… Бог не слушает старых людей. Он считает, что раз мы так далеко зашли, то это уже только наше дело. Я не молюсь.

— Я тоже молюсь не каждый вечер.

Она вздохнула.

— Надо мне было выйти замуж.

— За кого? — Я был заинтригован мыслью о том, что тетя Бесс могла выйти замуж.

— Не знаю. За кого-нибудь. Был один. Спиро-курятник.

— Кто?

— Спиро-курятник. У него был мясной магазин через улицу от пекарни, на западной стороне. Он продавал мясо и обычно отдавал нам куриные шейки на суп. Это было еще до того, как я переехала в Милуоки и растолстела.

— Ты не толстая, — соврал я.

— Я жутко толстая, милый. Но я очень нравилась Спиро. Если бы вышла за него, у меня бы были собственные дети. И собственные внуки. Но Спиро мне не нравился. По-моему, у него с душой было что-то не то. И пахло от него как-то странно, наверное, куриной кровью.

— Ты знала, что мой отец — Бобби Ли?

— Конечно. Тебе было два года, когда вы переехали жить к папе. К Тео.

— А Бобби Ли ты знала?

— Нет. Слышала о нем. Но не знала. Знала, что он живет на юге.

— Почему он сказал, что меня похитили?

— Не знаю. Это просто недоразумение. Увидишь, все будет хорошо.

— Как ты думаешь, мне придется уехать жить к нему?

— Нет, ну конечно, нет. Он просто хочет получить деньги от твоего папы.

— А папа даст их ему?

— Я не знаю, милый. Не знаю.

Я сидел и смотрел, как дышит тетя Бесс. Ее широкая грудь поднималась, наполняясь воздухом, а потом опадала, выпуская его. Из соседнего номера доносились голоса папы и дяди Фрэнка. Я надеялся, что они обсуждали, дать ли Бобби Ли столько денег, сколько он хочет, чтобы я мог остаться в Уилтоне.

— Деньги все усложнили, — сказала тетя Бесс. — Они должны облегчать жизнь, а все наоборот. Как будто, куда ни пойдешь, всюду надо тащить на себе свой груз. Бедный Тео. Этот груз ему не по силам.

Я смотрел в окно и чувствовал такую пустоту, какой не ощущал со дня маминой смерти, ужасный вакуум, осознание того, что один в целом мире. Мне казалось, что, если бы рядом не было тети Бесс, наблюдавшей за мной, вакуум затянул бы меня в себя, и я разлетелся бы на куски.

— Не плачь, милый, — сказала она.

— Я не плачу, — я поспешно вытер лицо.

— Знаешь, иногда хорошо поплакать. Иногда это полезно. Можно выплакать из себя горе.

— Я не хочу. И я не плачу. Я сидел здесь с тетей и думал о разном, о Бобби Ли, о маме, о папе, о том, кто я, о том, кем я мог бы быть. Я сидел на самом краешке кровати, а все эти мысли проносились в моей голове. Но больше всего я думал все же о том, что папа мне не папа. Я шмыгнул носом и вытер под ним рукавом формы.

— Ты еще какие-нибудь сны видела? — спросил я.

— Что? Ах, сны. Да.

— О чем они были?

— Я видела деревья, качающиеся на ветру. Кажется, это значит, что положение меняется. Ветер всегда приносит с собой перемены. По-моему, так. — Она медленно села на кровати и посмотрела на меня. — Думаю, это перемены к лучшему. Думаю, что-то изменится, и все будет хорошо. Вот увидишь, — сказала она, прижав меня к себе, — вот увидишь.

На следующее утро, когда мы прибыли в чикагский аэропорт, на первой странице газеты в газетном киоске мы увидели фото папы, стоящего в военной форме на фоне парадного входа в гостиницу. Вид у него был совершенно растерянный, нижняя челюсть отвалилась, а брови задрались до середины лба. Прямо под фотографией была статья, озаглавленная: «ЧЕЛОВЕК, ПОЛУЧИВШИЙ ГЛАВНЫЙ ПРИЗ В ЛОТЕРЕЕ, ОБВИНЯЕТСЯ В НАСИЛЬСТВЕННОМ ЗАХВАТЕ РЕБЕНКА».

— Господи боже! — пробормотал дядя Фрэнк.

Тетя Бесс купила газету и стала внимательно ее изучать.

— О боже, Тео, у тебя здесь молния расстегнута.

На выдаче багажа, когда мы ждали чемоданы, какой-то высокий человек подошел к нам и улыбнулся.

— Профессор Папас? Меня зовут Кейт Фрэндсен. Можно задать вам несколько вопросов.

— Убирайся отсюда, пока цел, сукин сын! Оставь нас в покое. Вы не люди, а стервятники, — сказал дядя Фрэнк. — Вы, чертовы репортеры, падальщики вы!

Кейт Фрэндсен с высоты своего роста бросил взгляд на дядю Фрэнка и усмехнулся. Он был очень высоким, с пронзительными голубыми глазами, которые, решил я, могут прожигать дырки в предметах.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, сэр, но я просто делаю свою работу.

— Свою работу, — сплюнул дядя Фрэнк, — да вы вампиры бессердечные!

— Вот он, вампир! — закричал Томми.

— Веди себя спокойно, — сказал Морис, беря его за руку. Он смотрел на Кейта Фрэндсена очень серьезно.

— Я не вампир, дружок, — сказал Фрэндсен, улыбаясь. — И не репортер. — Он вынул небольшой черный бумажник и, откинув верхнюю половинку, предъявил фотографию и значок. — Я из Федерального бюро расследований, мистер Папас. Мне надо задать вам несколько вопросов. Давайте отойдем на несколько шагов. Я вас надолго не задержу.

Папа не сводил взгляда с человека из ФБР. Вид у него был такой, словно его загнали в угол.

Дядя Фрэнк слегка тронул папу за локоть.

— Мы идем, — сказал он Кейту Фрэндсену, — уже идем.

Папа стоял в середине моей комнаты, и выглядел так, как будто вот-вот разлетится на мелкие осколки. Снаружи было слышно, как смеется и кричит Томми, играя с Морисом в футбол на лужайке перед домом. В его голосе было что-то, чего раньше не было, что-то счастливое и легкое, совершенно невесомое.

— Я встретил твою маму, когда приехал на конференцию в Мемфис, — сказал папа, прочищая горло. — Я делал доклад о Бедфорде Форресте. Это был конфедерат, кавалерист, и родился он в Мемфисе. Но я не о том, — быстро поправился папа. Он заложил руки за спину и стал ходить по комнате. — После одного из заседаний я и несколько профессоров отправились выпить. Обычно я этого не делаю, но в тот день у меня был день рождения. Они настаивали, особенно те, что помоложе. В результате мы оказались в ночном клубе, где я и встретил твою маму. Я бы сказал, что там мы с твоей мамой встретились и потанцевали.

Сев на кровать, я во все глаза смотрел на папу. Не мог вообразить себе, что он может танцевать, пусть даже в свой день рождения.

— Ну, в общем, одно цеплялось за другое, и в конце концов я стал ходить туда каждый вечер, а был я в Мемфисе больше недели. Я разговаривал с твоей мамой, мы подружились. Мне было приятно, что такая красивая женщина может найти что-то интересное для себя в таком, ну, в таком, как я.

Он все ходил по комнате, то размыкая руки, то сцепляя их вновь, как он делал в тот вечер, когда рассказал мне о Бобби Ли.

— Твоя мама рассказала мне о себе, о том, что у нее маленький ребенок, это, конечно, был ты, Тедди. Она сказала, что отношения с этим человеком у нее не складываются. Что он ее унижает. Этот человек, это Бобби Ли, как ты понимаешь. Короче говоря, когда я вернулся в Чикаго, в Уилтон, она приехала ко мне с тобой. Вскоре мы поженились.

— Тогда почему Бобби Ли говорит, что ты меня украл?

Он помолчал и посмотрел на дверь. Был уже предзакатный час, и осенний свет наполнил комнату. Я смотрел, как по стене движется папина тень, потому что он опять принялся ходить.

— Видишь ли, — продолжил он, — твоя мама не сказала мне, что в то время она была замужем за Бобби Ли, за мистером Андерсоном. И что они жили вместе как муж и жена. Вообще, если верить его словам, однажды он пришел домой и увидел, что ни ее, ни тебя дома нет, и, опять же по его словам, он так и не знал, что с вами случилось. До настоящего времени. Теперь он хочет вернуть тебя. И он заявляет, что они с твоей мамой не разводились. Официально. Видишь ли, все это страшно запутано. Но я уверен, что в последнем пункте он не прав.

— Он хочет денег?

Папа перестал ходить по комнате и повернулся ко мне.

— Да. Да, хочет. По крайней мере, хотел.

— А почему ты их ему не даешь?

— Видишь ли, вначале я хотел. Намеревался так поступить. Если бы мы были уверены, что после этого он исчезнет навсегда, то так и сделали бы. Но адвокаты считают, что если так поступить, то он никогда не оставит нас в покое. Нам надо решать все официальным путем. Иначе однажды это может быть расценено как нарушение закона. Адвокаты считают, что все будет выглядеть так, как будто мы купили тебя, Тедди. Но правда на нашей стороне. У нас хорошие адвокаты. Поэтому мы решили покончить с этим раз и навсегда.

Снаружи было слышно, как Томми кричал: «Бей сюда, ты, пижон, бей сюда, слабак!»

— Тедди, мне нужно сказать тебе еще кое-что. Об этом могут напечатать в газетах, поэтому все так складывается, что мне приходится говорить тебе об этом. — Он прочистил горло, и я застыл на своем краешке кровати, готовясь еще к одному удару.

— Когда твоя мама умерла, она ждала от меня развода. У нас с ней были сложности, ну, разные трудности, и она… — он остановился и тряхнул головой, как будто желал освободиться от чего-то. — Все это было лишь в самом начале, ну, процесс развода не зашел слишком далеко, так сказать. — Он немного распрямил спину. — Это, конечно, может усложнить дело. — Он глубоко вздохнул. — Вот так.

— Почему она хотела развестись?

То, что сказал папа, меня не удивило. Об этом не говорили, но я знал — мама папу не любит.

— Из-за разницы в возрасте. Я думаю, что мы вступили в брак, исходя из совершенно разных соображений. Твоя мама хотела убежать от своей старой жизни, а я… Полагаю, мы не очень подходили друг другу. Наверное, я никому особенно не подхожу, — улыбнулся он, но улыбка была полна боли.

У меня начала болеть голова, поэтому я лег на кровать и посмотрел в другой конец комнаты, на папу. Солнечный свет уже почти потух, и папин силуэт был едва виден. Я смотрел, как он ходил по комнате, то вступая в тень, то выходя из нее, как он подходит к моей кровати и останавливается рядом с ней. На мгновение мне показалось, что он хочет обнять меня, но руки у него двигались медленно и неуверенно, и я так и не понял, не почудилось ли мне, потому что солнце уже зашло и в комнате не было света, а глаза у меня были полузакрыты.

— Тедди, — сказал он, — Тедди, ты хочешь остаться здесь, со мной, с нами?

Я сел на кровати и не мог поверить, что он спросил меня об этом.

— Да, — ответил я. — Да!

Он снова выпрямился, выставив вперед подбородок.

— Хорошо, — сказал он так, как будто до этого не был уверен в моем ответе. — Хорошо. — Потом он прочистил горло. — Тогда мне следует кое-что предпринять, — добавил он. — Кое-что.

На следующий день в школу я не пошел. За завтраком по оплошности упомянул о головой боли при тете Бесс, и она настояла, чтобы я остался дома и полежал. Она с неистовым усердием принялась лечить меня разными средствами, от куриного бульона до черничного пирога.

Но я ничего не ел, только лежал в постели и рисовал, просто чертил карандашом разные наброски, облака и планеты и все такое. В основном я думал о Бобби Ли, представлял, как бы было, если бы я жил с ним в Мемфисе, штат Теннеси, и был бы неотесанным мужланом, играющим на банджо. Я подслушал это выражение, когда дядя Фрэнк время от времени описывал жизнь, которая, возможно, ждет меня. Произносил он это таким небрежным тоном, что звучало убедительно. Я даже стал думать, как это будет: возьмет ли кто-то на себя труд обучить меня игре на этом инструменте, или умение играть на банджо передается по наследству и придет ко мне само собой, как только я вернусь в Теннеси.

Когда где-то около обеда тетя Бесс вошла ко мне в комнату, я притворился, что сплю.

— Ты спишь?

Когда она пощупала мне лоб, я приоткрыл глаза и из-под ресниц увидел, что она поставила на мой стол сэндвич, кусок пирога и вышла. Потом я и вправду заснул. Когда проснулся, то увидел, что за моим столом сидит Силвэниес и поочередно откусывает от сэндвича и от пирога.

— Ах, прости, — сказал он, — я пришел к заключению, что в настоящий момент ты не проявляешь к еде ни малейшего интереса. Поэтому и позволил себе эту вольность.

— Все хорошо, — ответил я, садясь. Я был рад видеть Силвэниеса. Если не считать легкого страха перед ним и его ботинками, с ним было интересно.

— Твоя тетя предложила мне зайти проведать тебя. — Он изобразил беспокойство: — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

Но я все еще чувствовал слабость. Короткий сон не освежил меня, и голова у меня как будто была наполнена сырым туманом и мокрым песком.

Он посмотрел на меня и подавил отрыжку.

— Ну, что мне для тебя сделать? Проси что хочешь! Дать какое-нибудь лекарство? У твоей тети большой их выбор.

— Нет.

— Что же, хочу сказать, что сочувствую тебе. Совершенно искренне. — Он опять попытался подавить отрыжку, но не смог. — У меня тоже было трудное детство.

— А что произошло?

Он махнул рукой и опять принялся за пирог.

— Боже, даже не знаю, с чего начать. Родители у меня были люди черствые, они меня не понимали. С сестрой я тоже был не близок. К тому же она была лишь дочерью моего отчима. Все это еще очень мягко сказано. Я покинул дом, как только смог. Сбежал.

— Сколько вам было лет?

— Двадцать семь. Я отправился в Нью-Йорк и нашел работу в гостинице. Работал мальчиком-посыльным. Мужчиной-посыльным, если выражаться точнее. Но, как бы то ни было, это давало мне средства к существованию и формировало меня. Но спас меня театр.

— Вы когда-нибудь были в Теннеси?

— Теннеси, Теннеси, — проговорил он с полным ртом. — Да, кажется, я был там. Я был в очень многих местах.

— Например, в каких?

— В каких? О! Все и не вспомнить. Я помню, что там был какой-то холм. Или гора. Или ее часть. И река. — Он перестал есть, опустил вилку, глаза у него приобрели отсутствующее выражение. — Да, да. Помню, что под окнами номера моей гостиницы была река. Или просто рядом с гостиницей. Должно быть, я тогда…

— Это Миссисипи, — сказал я.

Он взглянул на меня и кивнул головой.

— Да, верно, Миссисипи. Помню, она была коричневой. Очень грязной на вид. Да и весь город был таким грязным! Мемфис. Я приехал туда для постановки пьесы. Да, все правильно.

Довольный тем, что сумел вспомнить Мемфис, он вздохнул и снова принялся за пирог. Несколько крошек упало на пол, но он, казалось, этого не заметил, или не хотел замечать.

— Какие там люди?

— Люди? Люди как люди. Что я понял в жизни, это то, что все люди, в общем-то, одинаковые, более или менее, независимо от того, где они живут.

— Вы там видели много неотесанных деревенщин с банджо?

— Деревенщин? Да, видел. Издали. По-моему, я видел несколько их потаенных убежищ вдоль реки и по опушкам. Но в основном все мои знания о них почерпнуты из двух туристических туров по местам, описанным в «Геккельбери Финне».

— А какие они, эти неотесанные деревенщины?

— Деревенщины? — повторил Силвэниес, дожевывая кусок. — Ну, они, кажется, все время охотятся, им очень хочется поймать зубатку. Но это я, наверное, уже говорю со слов твоего дяди. Они курят короткие трубки, сделанные из стержня кукурузного початка, а те зубы, что еще у них остались (если еще остались), в ужасном состоянии. В соответствии с интерпретацией пьесы, в которой я участвовал, зубов у них было очень мало, на этом делался особый упор. — Он отпил «Севен-ап» из моего стакана. — И, как мне кажется, они не любят работать.

— Почему их называют деревенщинами?

Силвэниес скрестил ноги, и моему взору во всей красе предстали его чудовищные ботинки.

— Что? Ах да. Ну, наверное, потому, что они живут в деревенской местности.

— А почему неотесанные?

Силвэниес с минуту задумчиво жевал.

— Точно не знаю. Но вопрос интересный. Что касается «деревенщин», то тут все ясно, но почему они неотесанные… Возможно, это уходит корнями в Библию, как-то связано с сотворением мира. Хотя Библию я не читал уже много лет.

Я было собрался задать еще один вопрос о Теннеси и о неотесанных деревенщинах, когда его змеиные глазки сверкнули, как будто он что-то вдруг понял.

— А, вот в чем дело. Я понял, почему вы спрашиваете меня о деревенщинах, молодой человек. Вам с ними не придется иметь дело. Адвокаты вашего папы поистине великолепны, не говоря уж о мощных ресурсах самого мистера Папаса. Уверяю, вся эта ситуация очень скоро себя исчерпает, уйдет, как плохой сон, и вы возобновите свою идиллическую богатую жизнь. — Силвэниес ткнул в меня своим длинным костлявым пальцем: — Я не собираюсь более выслушивать вопросы по этому поводу. Твой папа уже достаточно упрекал меня за то, что в последнее время я все время говорю или делаю не то, что надо.

Глядя, как он доедает остатки моего сэндвича и аккуратно вытирает салфеткой в уголках рта, я хотел спросить его о ботинках, я был уверен, что это были не простые ботинки, что с ними что-то связано, но не решился, подумав, что, может быть, это касается чего-то личного. Вместо этого я сменил тему на более приемлемую.

— Вас с дядей кто-то пытался убить?

Он перестал вытирать рот.

— Боже, ну и вопросы у тебя. — Он подобрал кусочек корочки и стал жевать ее. — Нет. Не думаю, чтобы они, в самом деле, хотели с нами покончить. Не сомневаюсь, что они нанесли бы определенный физический ущерб, при этом, возможно, больше пострадал бы твой дядя, который, похоже, очень их раздражает. Не один раз они упоминали о возможности повреждения наших коленей и ног. А убить нас — нет, не думаю. Но, вот опять, — вздохнул он, — проявляется тенденция моего характера видеть в людях хорошее. Ладно, — сказал он, медленно вставая, — я откланиваюсь. Ваша соседка Эмили ждет меня к чаю. Постарайся опять заснуть. Сон это благо, которое так нужно всем нам. Когда пойдешь вниз, обязательно отнеси на кухню тарелку и стакан. Твоя тетя очень требовательна в некоторых отношениях.

После того, как Силвэниес ушел, я лег в постель и вернулся к размышлениям о жизни в качестве неотесанного деревенщины. В моей голове проносились картины охоты и рыбной ловли, хождения босиком, курения короткой трубки из стержня кукурузного початка и чистки зубов пастой из одного с Бобби Ли тюбика, выжимаемого до последней капли. Я представлял себе прощание с Чарли и со своими одноклассниками, как они льют слезы и обещают писать. Что касается мисс Грейс, то я представлял ее полные страсти прощальные поцелуи. Представить расставание со своими родными я не мог.

Лежа в постели, я пытался вспомнить мамины рассказы о Теннеси. Вспомнил, как она говорила, что там у всех по три имени, и подумал, какое еще имя может дать мне Бобби Ли: Тедди Ли Папас? Тедди Бой Папас? Тедди Ли Бой Папас, младший? Потом понял, что и фамилия у меня тогда будет уже не Папас. Тут у меня разболелся живот, я закрыл глаза и снова провалился в сон.

Когда проснулся, было уже темно, на том месте, где сидел Силвэниес, теперь был дядя Фрэнк. Он допивал остатки моего «Севен-ап» и читал газету.

— А, проснулся. Все в порядке? Папа с тетей уже начали беспокоиться из-за того, что ты так долго спишь.

Я кивнул и сел на кровати.

Он свернул газету и положил на стол.

— Тетя внизу приготовила тебе поесть.

— Я не хочу есть.

— Что-то все-таки съесть надо, иначе тетя вызовет скорую помощь и попытается ввести тебе внутривенно один из своих пирогов.

Я ничего не ответил. Просто посмотрел на него. У меня все еще болела голова.

— Черт, ведь правда, есть совсем не хочется, — помолчав, сказал дядя Фрэнк.

— А где папа?

— У него встреча с адвокатами, там, внизу. Он послал меня сюда, посмотреть, как ты. Хочешь чего-нибудь? Может, «Севен-ап»? — он взглянул на пустой стакан. — Я все выпил. Он здесь стоял, как-то просто так. Нехорошо с моей стороны. Не надо было пить твой «Севен-ап». Но знаешь, он был невкусным, теплым.

— Бобби Ли тоже там внизу?

— Что? Нет. Его даже близко нет.

— Мне придется уехать и жить с ним?

— Нет. Ни в коем случае. Прежде, чем такое случится, к нему поеду я и поживу там с ним.

— Ты поедешь к нему?

Дядя Фрэнк улыбнулся.

— Я бы это сделал, если бы этот парень оставил нас в покое. Сукин сын за девять лет ни разу не вспомнил, что у него есть ребенок. Потом, ни с того ни с сего, ему, видите ли, захотелось стать папочкой года. Кусок дерьма, вот он кто. — Потом добавил: — Не говори папе, что я с тобой так разговариваю. У него и без этого проблем достаточно.

— Что хотел тот человек из ФБР? Арестовать папу?

Дядя Фрэнк скрестил ноги. Тусклый свет настольной лампы освещал только половину его лица и придавал ему таинственный и какой-то нездешний вид.

— Никто не собирается арестовывать твоего папу. Тот агент ФБР просто хотел кое-что сказать нам. Папе надо было лишь предупредить судью о нашей поездке в прошлое, то есть в Вашингтон, и все. Сейчас все в порядке. Не беспокойся. Мы все утрясли. Этот придурок скоро уедет отсюда, и все будет хорошо.

— Как получилось, что папин адвокат не ты?

— Я предложил помощь, но твой папа отверг мои услуги. Я же двадцать лет не занимался юридической деятельностью.

— А ты знал, что мой отец — Бобби Ли?

— Что? Да, знал.

Я ничего не сказал.

Дядя Фрэнк испустил глубокий вздох.

— Послушай, ты не должен опускать руки. — Он придвинул стул совсем близко к моей кровати и прищурился, о чем-то напряженно размышляя. Затем оглянулся через плечо, как будто не хотел, чтобы кто-то услышал то, что он собирается сказать. — Я не очень умею давать советы, особенно детям, но ты не обычный ребенок. Ты, ну, ты маленький взрослый человек. Черт, не знаю, как сказать. Ты можешь видеть вещи изнутри. Это видно по твоим рисункам, по оценкам в школе, по всему. Друзей у тебя мало. Ты все время такой тихий. Ты понимаешь, что происходит, поэтому я буду говорить с тобой на равных. Такой откровенный разговор с откровенным дядей. — Он придвинул стул еще ближе, так близко, что я видел волоски у него в носу. — Сейчас положение достаточно сложное, и пока мы его не исправим, мой тебе совет: заткни все щели и не пускай это в себя. Понимаешь, что я хочу сказать?

Я покачал головой.

— Закройся, поставь себе защиту. У тебя хорошее воображение. Представь, что у тебя есть невидимое одеяло, спрячься под ним, и никто не причинит тебе зла. Представь, что это волшебное одеяло. Когда оно тебя укрывает, никто тебя не сможет обидеть. — Исчерпав свои доводы, он выпрямился на стуле. — Вот что я вынес из сорока лет очень дорогих сеансов у психоаналитиков.

— А что такое сеансы у психоаналитиков?

— Ну, это похоже на кабинет врача, только занимаются они там твоими мозгами. Ты приходишь, рассказываешь о своих проблемах, они выслушивают и говорят, как все исправить. Похоже на авторемонтную мастерскую, куда ты приходишь починить машину.

— У тебя много проблем?

Он пожал плечами.

— У меня только одна проблема — моя жизнь. — Он еще больше откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. — Знаешь, то, что по крови ты не Папас, дает тебе определенное преимущество. Может быть, ты не будешь меланхоликом, впадающим в отчаяние, с которым Папасы встречают каждый новый день.

— Как это?

— Да так. Можно сказать по-другому: возможно, ты избежишь определенных вещей, связанных с принадлежностью к роду Папасов. Греки по характеру люди депрессивного склада. Мы беспокоимся абсолютно обо всем. Далеко не каждый из нас грек Зорба[9].

Я оперся на подушки и стал думать над тем, что сказал дядя Фрэнк. Я понимал, он старается сделать, чтобы я чувствовал себя не так плохо, но его слова о меланхолии, об отчаянии, о психоанализе и о воображаемом одеяле не доходили до меня.

— Скажи, какие-то люди хотели убить вас с Силвэниесом потому, что вы должны им деньги?

Мой вопрос, казалось, его не удивил. Он просто кивнул головой.

— Да, я должен деньги кое-кому. Но не знаю, хотели ли они меня убить. Это не совсем те люди.

— Они бы переломали вам ноги?

— Ну, они не уточняли, какие именно кости они собираются нам переломать. Скажем так: что-то они наверняка бы мне сломали или разбили, но вряд ли это было бы мое сердце. Благодаря твоему папе я больше об этом не беспокоюсь.

— Он заплатил им твой долг?

— Вот именно, заплатил. — Он скрестил ноги и принялся снимать пушинки со своих носков. — Твой папа щедрый человек.

— Ты будешь еще снимать фильмы?

— Не-е-е-е-т. Я поставил точку. Капут. Эль фин. Теперь я посвятил себя написанию книги.

— О житейских обстоятельствах?

— Да, о них.

— А что с твоим ток-шоу? С тем, которое ты собирался вести по телевидению?

Дядя Фрэнк махнул рукой, потом задумчиво покачал головой.

— Думаю, что Америка еще не доросла до такого, как бы это сказать, до такого телефорума. Мне надо нарастить мясо на некоторых своих идеях, нарыть концепции. Пока у меня все это идет вторым планом. Сейчас я собираюсь сосредоточить все свои усилия на книге. Раньше я не писал, это труднее, чем кажется, сложно из мыслей делать слова.

Он опять притих. Было слышно, как на улице завыла полицейская сирена, приблизилась к нашему дому, потом стала удаляться.

— Ты знаешь, кто такой Спиро-курятник?

— Что?

— Ну, Спиро-курятник. За него хотела выйти замуж тетя Бесс.

— А, Господи, тот старик. Мне говорили, что он еще жив. Сколько бы он ни мылся, все равно от него шел запах. Об этом во всей округе знали. Но я не могу сказать о нем ничего плохого. Вполне приличный человек. Он женился на женщине с родинками. На Марии. Мы все ходили в одну и ту же церковь. Черт, он был вполне нормальный мужик. А у нее было столько родинок! Интересно, как выглядят их дети? Он и сам был похож на курицу.

— Долго еще Силвэниес будет жить с нами? — спросил я.

При упоминании этого имени дядя Фрэнк поморщился, как будто наступил на лоток Ставроса.

— Он нравится тете. Не понимаю, зачем он ей, но она хочет, чтобы он был рядом.

— Наверное, это потому, что он знаменитый, — предположил я.

Дядя Фрэнк бросил на меня сердитый взгляд.

— Да какой знаменитый! Так, третьесортный актеришка. Но здесь он долго жить не будет. Рано или поздно, он тете надоест. Хотя сейчас, похоже, она счастлива, а уж тетя Бесс счастье заслужила. Может быть, не будет чувствовать себя никому не нужной.

Он встал, потянулся. Потом, разминая шею, повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую.

— Плохо поворачивается. Надо делать зарядку. Надо что-то делать. Хоть что-то. — Я подумал, что дядя собрался уходить, но он опять сел.

— Какой был папа, когда был молодым? — спросил я. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Мне уже надоело одиночество.

— Твой папа? Умным. Очень умным. И тихим. Мы с ним жили в одной комнате. Иногда он целую неделю ничего мне не говорил. Я тогда думал, что он меня не любит. Но прошли годы, прежде чем я осознал, что это в самом деле так.

— Папа тебя любит.

Дядя Фрэнк ничего не ответил. Только покачал головой.

— Твой папа был тихим и умным. Все думали, что он будет учиться в Гарварде, так и получилось. А все остальное — это уже история, и в прямом, и в переносном смысле.

Я подумал над тем, как дядя Фрэнк охарактеризовал папу.

— Да, он очень тихий, — согласился я.

— Тихий-то он тихий, но не обманывайся на его счет. В глубине души он старый жесткий грек. Он гораздо жестче, чем кажется. Наш старина-деревенщина даже не поймет, что сбило его с ног, как все уже будет кончено. Твой папа, как один из генералов Гражданской войны, там, внизу, разрабатывает свой план военных действий.

— Как Стоунволл Джексон?

Дядя Фрэнк рассмеялся, громко и непривычно отрывисто.

— Да, как Стоунволл Джексон. — Потом снова рассмеялся: — Стоунволл Папас. Чертов Стоунволл Папас.

Следующие несколько недель все в нашем доме шло кувырком. Все было не так, все были не в своей тарелке. Папино поведение, которое я пристально отслеживал для того, чтобы понять, что происходит, все время менялось, переходя от неожиданно резкого — я один раз слышал даже, как он поднял голос, разговаривая по телефону с одним из адвокатов, — к привычно пассивному. Много раз я подходил к его кабинету и видел, как он с потерянным видом сидит там, застывшим взором глядя в окно, а на коленях у него лежит стопка документов. Несмотря на все крайности, я все же чувствовал, как от него идет скрытый ток энергии решимости, незнакомой мне раньше целеустремленности. Я изо всех сил старался не мешать ему.

Я знал, что в течение дня, когда я был в школе, или ночью, когда спал, постепенно решалась моя судьба. Я знал, что где-то происходят встречи, где-то в суде выигрываются и проигрываются слушания. Я был в полнейшем неведении относительно деталей этого процесса, но измотанное выражение папиного лица говорило о том, что где-то поблизости ведется сражение и что это жестокая битва. Я не задавал вопросов, не искал утешения. Просто ждал, зная, что рано или поздно события настигнут меня.

— Ну, как вы сегодня, мистер Тедди Папас? — спросил Морис, провожая меня в школу. Это было за несколько дней до Дня всех святых, и большая часть деревьев уже сбросила листву, придав Уилтону тоскливый вид какой-то далекой планеты. В тот день в подготовительном классе Томми занятий не было, поэтому, переходя улицу, листьями шуршали только мы с Морисом.

— Хорошо.

— И только?

Я взглянул на Мориса. С самой нашей поездки в Манассас он прикладывал все усилия, чтобы наш разговор по дороге в школу и обратно не прерывался, перебирая самые разные темы, от погоды до футбола. Я понимал, что так он выражает мне свое сочувствие, и был благодарен ему за это, хотя, как и многие другие вещи, теперь он тоже беспокоил меня.

— Очень хорошо, — сказал я, хоть и без особой уверенности. Ночью мне снилась мама и столкновение комет, а когда проснулся, подушка у меня была вся мокрая. В груди было прежнее чувство неуверенности и пустоты.

Морис посмотрел на низкие тучи над нами, зависшие, казалось, всего в нескольких дюймах от наших голов.

— Какой мрачный день. По телевизору сказали, что будет дождь. Надеюсь, будет сухо, когда наступит время раздачи подарков и угощения. Не хочется, чтобы костюмы вымокли. — С минуту он помолчал. — Кем нарядитесь вы с братом? Что на вас будет?

— Не знаю. Тетя Бесс только сейчас покупает нам костюмы.

Я совсем не думал о Хэллоуине, празднике, который раньше завораживал меня.

— Ну, тогда уверен — у вас будет то, что надо. Я знаю, что твой брат хочет одеться, как один из Нинтендо[10]. Знаешь, когда я был маленьким, то как-то раз оделся баскетбольным игроком Уилтом Чемберленом. На мне была баскетбольная форма «лейкеров», и я нес баскетбольный мяч. Не бог весть какой костюм, но я был без ума от Долгоногого Уилта. Мне нравилось, как он держал себя. Он был уверенным в себе человеком.

— Как вы думаете, мне придется уехать и жить с Бобби Ли?

При этом вопросе голова у Мориса слегка дернулась вверх, и мне показалось, что он вздохнул.

— Нет, — ответил он через минуту. Он шел и смотрел прямо перед собой. — Нет, мне кажется, твой папа держит все под контролем. Пройдет какое-то время, и все станет как раньше. Все утрясется.

Мы перешли еще через одну улицу. Впереди уже виднелась школа Св. Пия. Серый день был прекрасным фоном для скорбных очертаний этого здания.

— Ты боишься? — спросил Морис.

Несколько секунд я помолчал, потом признался:

— Да, немного. Не хочу уезжать и жить с Бобби Ли.

— Твой папа сейчас делает все, что в его силах. Если судить по тому, что я слышал, то перевес на его стороне. Все это вопрос времени.

Тут я высказал то, о чем так долго думал, то, что все время лежало у меня на душе, дышало и ждало своего часа.

— Не знаю, зачем я ему нужен. Я не его сын. И мама хотела развестись с ним. Она не хотела оставаться за ним замужем.

Морис быстро опустил на меня глаза:

— Где ты это услышал?

— Мне папа сказал.

Морис отвел взгляд и посмотрел вперед, на улицу.

— Папа тебя любит.

Я ничего не ответил. Я не знал, верю ли ему. Я вообще не знал, чему верить. Но слова Мориса и то тепло, с каким он их произнес, открыли во мне какую-то заслонку, и мне захотелось плакать.

— Все будет отлично. Папа у тебя умный. Ты должен верить. — Морис обнял меня за плечи, и вот тогда я наконец расплакался. Морис остановился, присел, обнял меня, прижав к себе. Меня окутал его сладкий табачный запах, сделав таким родным и близким.

— Поплачь, — прошептал он, — поплачь.

Как только я встал в цепочку на школьном дворе, Джонни Сеззаро шепнул мне, что нам надо убить Бобби Ли.

— Всего-то пара пуль, — сказал он, ткнув указательным пальцем сначала себе в затылок, потом в висок. — Сюда и сюда. Вот так надо сделать. Нельзя оставлять его парализованным. Тогда он сможет дать показания, и ты будешь весь в дерьме. И тебе придется пристрелить его убийцу, потому что он будет слишком много знать.

— Да, тогда дело дрянь, — согласился я, не отрывая глаз от входной двери, в который раз молясь, чтобы она открылась и избавила меня от общества Джонни. Я еще не успокоился, и мне хотелось остаться одному за своей партой и смотреть на мисс Грейс.

— Они могли бы убить его и оставить в багажнике машины в аэропорту. Сейчас трупы оставляют в аэропортах. Папаня говорит, что в реку их уже не бросают. Реку прочесывают драгой, а стоянку в аэропорту прочесать не могут.

— Не думаю, что мы наймем убийцу, — наконец сказал я.

— Надо нанять, парень. Он же просто тварь. Папаня говорит, что ему нужны только твои деньги. Что, не будь вы богатыми, он бы и не вспомнил о тебе. Эй, — сказал Джонни, обернувшись, — сюда идет Уилкотт.

Я повернулся и увидел, что ко мне идет Бенджамин, засунув руки в карманы, где наверняка спрятано оружие. Несмотря на обычный для него суровый вид — сейчас, например, у него на носу была засохшая болячка, явно результат какой-то другой драки, — я не испугался. С тех пор, как Томми стал играть в младшей команде, которую Бенджамин помогал тренировать, он стал относиться ко мне мягче. Угрозы и грозные взгляды сменил на милостивое безразличие, по временам граничившее с дружелюбием. Я решил, что это из-за того, что он был бы не прочь иметь такого младшего братишку, как Томми. Я решил также, что это может быть из-за угроз братьев Сеззаро убить его, если он только посмотрит на меня как-нибудь не так. За такую защиту мне придется выплачивать Джонни по сто тысяч долларов ежегодно, причем половина пойдет Большому Тони.

— Привет, — сказал Бенджамин, подходя к нам.

Джонни встал между нами.

— Что тебе нужно, Бенджи? — спросил он, самодовольно ухмыляясь. Боковым зрением я заметил, что Большой Тони отделился от группы старших мальчишек и стал продвигаться в нашем направлении.

— Привет, Бенджамин, — ответил я, делая вид, что не замечаю, как Большой Тони быстро приближается к нам.

— Знаешь, по-моему, этот мужик настоящий подонок, — сказал Бенджамин. — Ну, тот, который говорит, что он твой отец. Он не говорит, что он и Томми отец?

— Нет. Он говорит, что он только мой отец.

— Мы с мамой так и подумали. Дерьмо он, а не мужик.

— Да, — согласился я, — дерьмо.

— Мы заставим его убраться отсюда, — небрежно вставил Джонни. — И тебя тоже.

— Я же только разговариваю с ним, — сказал Бенджамин, но в этот момент мисс Полк открыла дверь, и цепочка стала двигаться вперед.

Когда я был у своего шкафчика, меня позвали в кабинет миссис Плэнк. В последние несколько дней у нее был скорбный вид истинной католички, и в холле и в столовой она смотрела на меня поверх очков. Я понимал, что назревает аудиенция в ее кабинете, в этой палате пыли.

Сидя на деревянном стуле на уже ставшем привычным месте перед ее письменным столом и снова ожидая, когда она перестанет говорить по телефону, я позволил себе внимательнее рассмотреть безухого Иисуса. Он смотрел на меня с большим беспокойством, чем раньше, а улыбка приобрела оттенок опасения и озабоченности. Брови были подняты явно выше прежнего, в глазах, будто бы произносивших «За ваше здоровье!», появились печаль и желание утешить. Мне это было приятно.

— Ну, Тедди, — начала она, разделавшись с телефоном, — как ты, держишься?

— Да.

Я смотрел в пол. В это утро миссис Плэнк выглядела особенно древней, все ее лицо стянулось в морщины, и рот на нем был как будто дырочка от булавки. В другом конце ее темного кабинета пошевеливался ком перекати-поля.

— Понимаю, тебе в последнее время пришлось многое пережить. Должно быть, это очень тяжело.

Я ничего не ответил. Мне захотелось в туалет.

— Тедди, посмотри на меня, пожалуйста. Невежливо так вот смотреть в пол. И не сутулься. — Я поднял глаза на миссис Плэнк. — Я лишь хочу сказать тебе, если будет очень тяжело, ты знаешь к кому обратиться, не так ли?

— Да, — автоматически ответил я, — к Иисусу.

Миссис Плэнк удивилась, и мне даже показалось, начала говорить: «К кому?», но вовремя остановилась:

— О да, конечно. Но ты можешь обратиться также и к нам, к мисс Полк, ко мне или к мисс Грейс.

— Хорошо. — Я стал смотреть на место между ее подбородком и ртом, где морщин было не так много.

— Ты получил еще какие-либо сообщения от твоего друга по переписке, от этого мальчика из Габона?

— От Эргу?

— Да, от него.

— Нет. — В последние несколько недель я почти не думал об Эргу. Занятый событиями в Манассасе и Бобби Ли, я почти забыл о нем.

— Я хочу, чтобы ты знал: то письмо, которое ты получил, мы переслали в соответствующие инстанции. Там нас попросили сообщить, если он вновь попытается вступить с тобой в контакт. Ему не следовало просить у тебя денег. Мы считаем, что ребенок не мог написать такое письмо.

— Да? А кто тогда его написал?

— Совершенно очевидно, что взрослый.

— Да? — удивился я. — Так Эргу не мальчик?

Рот у миссис Плэнк дернулся, она сняла очки и потерла переносицу.

— Человек, который написал письмо, не ребенок, Тедди. Он или она попытались нажиться за счет твоей семьи. В Государственном департаменте полагают, что это кто-то из американского посольства в Габоне. Вообще-то, мы получили и вскрыли несколько писем от него. Последнее было особенно неприятным.

Я кивнул головой. Новость о том, что Эргу был не Эргу, что он не жил в глинобитной хижине, не ел кору, не был добрым христианином, который молит Господа о том, чтобы сезон дождей поскорее кончился, не удивила меня. Я уже ничему не удивлялся. Я начинал видеть вещи по-другому, понимал, что люди все время хотят что-то получить от меня и папы. Этот взрослый Эргу, миссис Уилкотт, Бобби Ли, братья Сеззаро, даже миссис Плэнк и школа Св. Пия, все чего-то хотят. Я выпрямился на стуле, подумав, не это ли имел в виду дядя Фрэнк, когда говорил о житейских обстоятельствах, — что все чего-то от тебя хотят.

Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть: безухий Иисус согласно кивнул головой.

Когда я пришел домой после школы, папа уже ждал нас на пороге дома. Когда я увидел его лицо, у меня опять заболел живот. Боль была такой ноющей, что я представил, как в животе появился маленький шипастый комок, раздирающий мне внутренности. Вид у папы был встревоженный.

— Спасибо, мистер Джексон. Мы скоро увидимся, — сказал он. Закрыл дверь и повел меня к себе в кабинет. Шипастый комок разросся и еще сильнее скреб по внутренностям.

— Тедди, — начал папа, когда я сел на стул у стены, — тебе придется некоторое время проводить с, как бы это сказать…

— С Бобби Ли, — подсказал я.

— Да. — Папа отошел и тяжело сел за свой заваленный бумагами стол. В углу факс, который папа недавно купил, выплюнул какой-то документ. Я был уверен, что все они касаются Бобби Ли и меня.

Папа прочистил горло.

— Суд постановил — пока вопрос не решится, ему дается право видеться с тобой. Таково было его требование. Однако мы настояли, чтобы встречи проходили под наблюдением.

— С нами будешь ты?

— Нет.

— Дядя Фрэнк или тетя Бесс?

— Нет, и не они. Частью соглашения сторон было условие, что никто из членов семьи на этих встречах присутствовать не будет. Но, конечно, мы будем поблизости. С тобой будет мистер Джексон. В одной комнате с вами. Есть соглашение по этому поводу.

Известие о том, что со мной будет Морис, заставило шипастый комок поутихнуть. Но не намного.

— Когда мне надо будет разговаривать с ним?

Папа прочистил горло, потом потер рукой подбородок.

— Он уже здесь?

Папа посмотрел на часы и сказал:

— Нет, но скоро будет. — Он вздохнул, опустил глаза на письменный стол и стал перекладывать бумаги. Потом быстро поднял глаза, и на минуту лицо у него просветлело. — Да, чуть не забыл: тетя Бесс приготовила тебе поесть.

— Я не хочу есть.

— Ну, тебе все же надо постараться что-нибудь съесть.

— Я не хочу есть. — Я встал и пошел в туалет.

Когда мыл руки, в дверь просунул голову дядя Фрэнк.

— Вот ты где. Как ты?

— Хорошо. — Я уже смирился с тем, что всю оставшуюся жизнь люди будут задавать мне этот вопрос.

Дядя Фрэнк посмотрел через плечо в коридор.

— Помнишь о нашем разговоре позавчера, помнишь, я сказал тебе, что надо представить себе одеяло?

— Да. — Я закрыл кран и обернулся к нему.

— Ну так вот, накройся им сейчас.

Бобби Ли все кашлял и пил воду.

— Когда ты родился, тебя звали не Тедди, ты знаешь об этом? Ты был Райан. Эйми всегда нравилось это имя. Райан Ли.

В руках у него был футбольный мяч. Он сидел на черном диване в гостиной, как раз на тех двух дырочках, которые проколол карандашом Томми. В другом конце комнаты сидел Морис и смотрел в пол. Я слышал, как на кухне тихо разговаривали адвокаты папы и Бобби Ли, но о чем они говорили, разобрать было нельзя.

— Вот, это я привез для тебя, — сказал Бобби Ли, показывая мне мяч. — Любишь играть в футбол?

Я ничего не ответил. Только посмотрел на мяч.

— Слышал, что ты играешь в футбол. Дурацкая игра. Ее даже по телевизору не показывают. — Бобби Ли бросил взгляд на Мориса. — А вам нравится футбол? Ах да, я слышал, вы были профессионалом. У вас были звездные моменты, так ведь?

Морис посмотрел на Бобби Ли.

— Да, были. В свое время я нахватал звезд с неба.

Бобби Ли рассмеялся.

— Вы два года играли в команде, где были только профи. Так написано в газете. Что вы здесь делаете, разве вы телохранитель? Наверное, вы чем-то еще занимаетесь. Может, у вас ресторан или бар, или еще что-то такое? У многих спортсменов они есть. Денежки на счет сыплются. Хороший пиар приносит доход, люди валом валят.

— Мне нравится эта работа, — сказал Морис.

— А кого вы еще охраняли?

— Мы с вами можем поговорить позже. Вы здесь, чтобы разговаривать с Тедди, — ответил Морис. — У вас только час. И вы опоздали.

— Ну да, застрял в чертовой пробке. Никак к этому не привыкну. — Он повернулся ко мне. — Придется научиться быть поаккуратнее со временем. Рассчитывать, сколько нужно, чтобы добраться куда-то.

Я опять уставился в пол. Бобби Ли тяжело вздохнул. Было похоже, что он нервничает. Он все время тер руками свои штаны.

— Ты меня совсем не помнишь, да?

Я покачал головой. В ванной комнате, прежде чем спуститься сюда, я выработал такую стратегию поведения: я не буду разговаривать с Бобби Ли, и тогда, может быть, он решит, что со мной ему скучно, что я глупый, и потеряет ко мне всякий интерес.

— Ну же, — продолжал он, — мы жили в Мемфисе. Ты знаешь, где Мемфис?

Я покачал головой, решив, что плохое знание географии тоже поможет.

— Он в Теннеси. На реке Миссисипи. Мы с тобой и с Эйми, твоей мамой, иногда ходили на Речную улицу, гуляли, покупали мороженое. Ты был таким маленьким карапузом. Совсем ничего не помнишь?

Я смотрел в пол.

— Да, как же я не подумал. Ты же был совсем клопом. — Бобби Ли закашлял и отпил из стакана воды, которую попросил, сразу же, как только пришел.

— Надо завязывать с куревом. А то всего выворачивает наизнанку. — Он опять зашелся хриплым влажным кашлем. — Ты-то не куришь?

Я опять покачал головой. Этот вопрос меня удивил, но потом я решил, что неотесанный деревенщина, видимо, начинает курить года в четыре.

— Ну и хорошо. Курения не одобряю. Слышал, ты настоящий художник. Твоя мать тоже любила рисовать. В школе всегда вешали ее рисунки и все такое на стены в зале и коридорах. Говорили, что у нее талант. О тебе тоже так говорят. Это хорошо. У меня есть несколько рисунков, которые мама нарисовала примерно в твоем возрасте, ну, может, чуть постарше. На одном — звезды и планеты, она называла это «Галактика ночью». За него она получила много призов. Ну, я хочу сказать, призов для детей. Этот я привез с собой. Как-нибудь его покажу. Может, в следующий раз.

То, что сказал Бобби Ли о маминых рисунках, меня заинтересовало. И хотя я решил не задавать ему вопросы, все же мне хотелось посмотреть на ее работы.

— Да, у нее был талант. Что до меня, то я рисовать никогда не умел. Учителя говорили, что люди на всех моих картинках — это чудовища и инопланетяне. Черт, мне надо было ехать в Голливуд и снимать кино про монстров.

Я все не отрывал глаз от пола. Ботинки у Бобби Ли были старые, на них лежал тонкий слой пыли и засохшей грязи, и края брюк обтрепались. Но он был чисто выбрит, на нем была новая, хотя по виду очень неудобная рубашка и галстук.

— Ты когда-нибудь ездил в Теннеси, в Мемфис?

Я покачал головой.

— Там здорово. Там тепло зимой. Снега не бывает. А тут у вас, похоже, много снега.

— Бывает и много, — непонятно почему ответил я.

— Бывает, да? — улыбнулся Бобби Ли, испытывая облегчение от того, что я наконец заговорил. Он обернулся к Морису и кивнул головой.

— В хоккей играешь? — спросил он.

Я быстро покачал головой, рассердившись на себя за свой промах.

— Я думал, что в Чикаго все в хоккей играют. Ведь у вас здесь столько снега и льда.

— Я не занимаюсь спортом. — Я решил, что такой вид общения вреда не принесет. То, что спорт мне не нравится, будет в его глазах еще одной отрицательной чертой моего характера. Бобби Ли определенно производил впечатление человека, которому нужен сын, занимающийся спортом.

— Я тоже не то чтобы от него без ума. Просто смотрю по телевизору время от времени. Бегает по полю куча жеребцов-миллионеров. Черт, — сказал он, посмотрев на Мориса. — Я не о вас. — Потом опять взглянул на меня и рассмеялся. — И не о тебе, миллионер.

Бобби Ли закашлялся и опять отпил воды. Куинн, папин адвокат, худой тихий человечек в массивных очках, вошел в комнату, показал на часы и вышел. Бобби Ли опять потер штаны и глубоко вздохнул.

— Знаешь, мне правда жаль, что это случилось с твоей мамой. Если бы я знал, где она живет, то приехал на похороны или прислал цветы. Но я думал, что она в Джорджии. У нее там двоюродные сестры. Я не знал, что она умерла, пока не увидел вас по телевизору. Я сразу поехал сюда, чтобы увидеть тебя. Клянусь, это правда. Не хотел, чтобы все так получилось, приехал просто повидаться с тобой. В тебе же моя кровь. Черт, помню тот день, когда ты родился. В больнице мне давали тебя подержать, я приходил туда, навещал тебя с мамой. Я же твой папка. Это что-то да значит, а?

В гостиную вновь вошел Куинн, и Бобби Ли встал, чтобы уйти. Он отдал мне мяч.

— Черт, может, погоняем его в следующий раз. Пока все. Скоро увидимся. — И он ушел.

Глава 11

Я стоял в передней и смотрел, как расческой из мраморного пластика папа в очередной раз пытается пригладить свои непослушные, пушистые, как воздушная кукуруза, волосы. Уже сама эта попытка говорила о важности предстоящего. За исключением тех случаев, когда ожидался приход миссис Уилкотт, папа редко обращал внимание на свои волосы. Решительный вид, с каким он прижимал их к голове, вновь заставил меня задуматься, куда же мы все-таки идем и зачем.

— Ты готов? — спросил он. Я посмотрел на папу: его волосы вновь воспряли к жизни и грациозно поднимались вверх по обеим сторонам головы.

— Да.

— Где твой дядя?

— В машине.

— Тогда пошли, — сказал папа, открывая входную дверь. — Ты все собрал?

Я схватил рюкзак и вышел из дома.

Мы ехали на прием к доктору Хью Спайрелу, психоаналитику, который, по словам миссис Уилкотт, поможет мне справиться с резким изменением житейских обстоятельств, восстановит мою самооценку и заложит новый фундамент для последующего роста. Он уже сделал все это с Бенджамином, после того, как доктор Уилкотт сбежал с Салли Дейкер, профессиональным тренером по теннису в Уилтонском загородном клубе. Миссис Уилкотт сказала, что после визитов к доктору Спайрелу все сильно изменилось к лучшему, что у Бенджамина резко снизилась агрессивность по отношению к окружающим.

— Откуда у него фамилия такая, Спайрел? — спросил дядя Фрэнк, заводя наш старый «Бьюик».

— Точно не знаю, — ответил папа.

— Знаешь, по-моему, для врача, лечащего всяких свихнувшихся, фамилия неподходящая[11].

— Он психоаналитик, а не психиатр, — мягко возразил папа. — Семейный психоаналитик.

Это было накануне праздника, и, пока мы ехали по уилтонским улицам, я рассматривал разные украшения, волшебным образом появившиеся в эту ночь. С деревьев свисали призраки, мотавшиеся на ветру, у дверей на крыльце сидели ведьмы в черных шапках, и на лужайках перед домами стояли надгробные памятники из картона. В Уилтоне на праздники всегда царило приподнятое настроение, это было нашей традицией. Данный факт был признан даже одним журналом, напечатавшим статью под названием «Самый жизнерадостный пригород Чикаго». На маму давила необходимость не выделяться на общем фоне, и она засиживалась допоздна, набивая соломой пугала в человеческий рост и вырезая из черного пластика косоглазых гоблинов. Но ей нравился Хэллоуин, и на самом деле она была не против поработать ради него. «Хэллоуин не пытается быть чем-то большим, чем он есть, — говорила она, — это просто веселье и ничего больше».

— Тедди, — начал папа. Он чуть обернулся ко мне с переднего сиденья и смотрел на меня, скосив глаза. — Как ты знаешь, доктор Спайрел задаст тебе несколько вопросов. Он будет спрашивать о разных вещах.

— Да.

— Вероятно, спросит о том, как у тебя дела. О том, — папа прочистил горло, — что ты чувствуешь.

— Возможно, будет спрашивать о том, много ли зубов во рту у зубатки, — вставил дядя Фрэнк. — О том, как сильно ты его ненавидишь. И только от тебя зависит, насколько честно ты будешь отвечать на вопросы.

— Фрэнк, прошу тебя.

Всю остальную дорогу до скоростного шоссе мы молчали. Потом долго ждали, пока не рассосется пробка. За нашей машиной ревели сирены и были слышны приглушенные людские крики. Причиной, по которой с нами поехал дядя Фрэнк, видимо, явилась необходимость маневрировать на дороге, чего папа делать не умел из-за недостатка соответствующей практики.

— Да заткнись ты, черт тебя раздери! — крикнул дядя Фрэнк. Потом поднял стекло. — Знаешь, Тео, если бы у нас была машина, выпущенная в этом столетии, мне не пришлось бы выезжать с трехчасовым запасом, только для того, чтобы набрать скорость, — сказал он. — Эту машину разогнать невозможно.

— Ладно, Фрэнк, будь внимательнее, — ответил папа, глядя на проносящиеся автомобили. — И не спеши, пожалуйста. Нет никакой необходимости нестись сломя голову.

— В этой машине нестись сломя голову нельзя при всем желании.

Еще через несколько минут дяде Фрэнку наконец удалось втиснуться на скоростное шоссе, и наш «Бьюик» напрягся и задрожал, набирая скорость.

— Вот мы и снова обманули старуху-смерть, — сказал дядя Фрэнк.

Пока ехали, я сидел молча, стараясь подготовиться к предстоящей встрече. Я знал, что мои ответы будут иметь определенные последствия, знал, что все, что скажу и сделаю, будет подвергнуто оценке. К сеансу у доктора Спайрела я относился как к проверке, экзамену, к которому, по несчастью, у меня нет возможности подготовиться. О психоанализе я ничего не знал, если не считать воображаемого одеяла.

Я откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. Впереди на горизонте стали проступать очертания Чикаго, постепенно заполнив все пространство лобового стекла. Я пожалел, что не положил в рюкзак альбом для рисования. До того я никогда не рисовал здания, и меня вдруг заинтересовали их углы, формы и тени.

Папа прочистил горло.

— Ну, как у тебя дела, Тедди? В школе все в порядке?

— Да.

— Ты часто видишь Бенджамина Уилкотта?

— Вижу время от времени.

— Он производит неплохое впечатление. Я подумал, не приглашать ли тебе его иногда к нам?

Я не ответил. Вместо этого открыл рюкзак и вынул книжку «Грант и Ли». Мне хотелось, чтобы перед тем, как пойду к доктору Спайрелу, у папы остался исключительно положительный образ сына. Я принялся читать о роли Ли в Мексиканской войне, с трудом продираясь сквозь даты и названия, пытаясь сосредоточиться на смысле, на случай, если папа вдруг станет задавать мне вопросы.

Движение на шоссе было слишком оживленное, и мы ехали, не разговаривая. Дядя Фрэнк все время сигналил (папа этого не делал никогда).

— Опять звонили из той программы, — тихо сказал дядя Фрэнк, перестраиваясь в другой ряд.

Папа вздрогнул. Он просматривал какие-то документы, которые разложил у себя на коленях.

— Что, прости?

— Из той программы. Ну, той, о которой я тебе говорил.

— А, да, с телешоу.

— Они сказали, что с ними связался Андерсон, но им нужен ты.

— Знаешь, мне не интересно. Мы уже через все это проходили, Фрэнк.

— Да, но эта программа совершенно другая. Класс другой. И время самое «смотрибельное».

Папа промолчал. Я смотрел на его лысый затылок и думал, не позавидовал ли он хоть раз густым волосам дяди Фрэнка, пусть и накладным.

Дядя Фрэнк продолжал, понизив голос:

— Я подумал, что программа могла бы помочь вычистить всю ту грязь, что написали о нас. Ты, наверное, видел фото?

Папа смотрел в окно.

— Да, тетя Бесс что-то говорила.

Дядя Фрэнк имел в виду ту фотографию, где папа был снят в роли Стоунволла Джексона, которую напечатали на обложке журнала с подписью «Чокнутый профессор считает себя генералом Ли?». Тетя Бесс принесла из супермаркета два журнала, потому что решила завести альбом с вырезками.

— Подумай над этим, Тео.

— Фрэнк, я не думаю, что это верный ход.

Дядя Фрэнк надавил на сирену.

— Ты же знаешь, с тобой буду я, и могу взять на себя основную часть разговора. Ты просто посидишь. Будешь вставлять одно-два слова, когда посчитаешь нужным.

Папа взял документы и принялся их читать.

Ехали мы, кажется, целую вечность, ползли по запруженному шоссе в море красных огоньков автомобилей. Добравшись, наконец до центра города, мы оставили машину на подземной стоянке и еще несколько кварталов шли под моросящим дождем. Кабинет доктора Хью Спайрела находился в высоком стеклянном здании, мокром от дождя. Чтобы подняться на восемьдесят восьмой этаж, нам пришлось пересесть с одного лифта на другой. Когда мы добрались до кабинета, то еще почти час сидели в темной приемной, потому что папа спутал время. Оказалось, что, несмотря на все задержки, мы приехали все же слишком рано.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросила женщина-регистратор. Она была пожилой, с побеленными изморозью возраста волосами и усталым выражением лица, которое не только не пыталась скрыть, но выставляла напоказ, как награду за военные заслуги.

Папа покачал головой, а дядя Фрэнк сказал:

— Того, что мне нужно, у вас нет.

Папа принялся ходить взад-вперед, прочищая горло чуть ли не при каждом шаге. Иногда он останавливался и делал вид, что рассматривает картины с коровами и овцами.

Я снова открыл «Гранта и Ли» и попытался читать о пребывании Гранта в Уэст-Пойнте. Несмотря на тревогу перед встречей с психоаналитиком, я почувствовал сонливость, поэтому не мог сосредоточиться на книге и уплыл в мечты о мисс Грейс. Накануне на ней были туфли на высоком каблуке и более короткая, чем обычно, юбка. Это был новый образ, который волновал меня, и большую часть дня я провел, вспоминая ее стройные лодыжки и икры.

— Интересная книга, Тедди? Тебе нравится? — Я поднял глаза. Папа смотрел на меня с едва заметной улыбкой.

— Что?

— Ты сейчас где?

— У Гранта были высокие каблуки, — брякнул я.

— Что-что?

— Грант сейчас в школе, в Уэст-Пойнте.

— Да? По-моему, Гранту не удалось получить хорошее образование.

— Да, не удалось.

— Вы что-то рано, — услышал я голос. Мы подняли глаза и увидели крупного лысого человека с короткой черно-белой бородкой. Этакого доброжелательного медведя-панду.

— Здравствуйте, Тео, — сказал доктор Спайрел, протягивая руку.

— Здравствуйте, — ответил папа. Я удивился, что доктор называет папу по имени.

— Здравствуй, мальчик, я уже знаю, кто ты, — сказал он, поворачиваясь ко мне лицом. Глаза у него блестели так же, как стены этого вымокшего здания, и я сразу представил, как он смеется низким, грудным смехом.

— Неплохие работы, — сказал он, показывая на картины с овцами и коровами. — Когда я въехал, они уже были здесь. — Он закатил глаза, но только чуть-чуть. — Я попытался сделать бывшего здешнего обитателя своим пациентом, но он уже ходил к кому-то еще. — Спайрел обернулся и посмотрел на дядю Фрэнка: — А вы?..

— О, прошу прощения, — спохватился папа, — это мой брат, Фрэнк Папас. Он вез нас сюда. — Дядя Фрэнк направил подбородок на доктора Спайрела, и тот пожал ему руку.

— Вот как. Рад с вами познакомиться, Фрэнк. Мне понравилось «Убийство французской горничной». Получил огромное удовольствие.

Глаза у дяди Фрэнка сощурились — удивленно и подозрительно. Он взглянул на папу, потом опять на доктора Спайрела.

— Это что, шутка? — спросил он.

— Нет. Мне действительно понравилось. Правда. Аффектированные ужасы в загородном доме. К тому же мне нравится Эд Вуд.

Дядя Фрэнк молча переваривал информацию. Наконец сказал:

— Аффектированные ужасы, вот как? Аффектированные ужасы. Что же, это именно то впечатление, которое было мне нужно. Я даже думал снять «Убийство французской горничной-2», но если начистоту, сколько там может быть французских горничных?

Доктор Спайрел рассмеялся.

— Веский довод, — заметил он. Потом сказал: — Если у вас двоих нет непреодолимого желания надолго остаться в этой тихой обители и наслаждаться видом сельскохозяйственных животных, то на четырнадцатом этаже есть небольшой ресторанчик с хорошим видом на город. Не хотите туда сходить и пропустить по чашечке кофе?

Папа колебался, но дядя Фрэнк спросил:

— Как вы думаете, у них есть капучино?

— Не думаю, а знаю: есть. — Дядя Фрэнк и папа ушли.

Доктор Спайрел повел меня в свой кабинет в угловом помещении, откуда открывался вид на озеро Мичиган. Я сел на диван у стены и стал смотреть, как по направлению к нам над озером полз туман. На стене, примыкавшей к окну, была фотография, изображающая четырех мужчин в черном, сидящих на какой-то лестнице.

— Это «Битлз», — сказал доктор Спайрел, садясь на другой конец дивана. — Я видел их на стадионе Ши, когда мне было двенадцать лет. Я тогда выиграл радиоконкурс и получил билет на концерт, после которого была встреча с Ринго. — Доктор Спайрел показал пальцем на фотографию: — Он расписался там, внизу, в уголке. Правда, там подпись одного только Ринго, но все равно это здорово.

Я кивнул головой и посмотрел на фотографию. Маме «Битлы» тоже нравились. Я решил сказать ему об этом, подумав: если он узнает, что я — сын поклонницы «Битлз», то это представит меня в более благоприятном свете. Но когда я попытался что-то сказать, то оказалось, что рот у меня «заело», он не открывался.

Доктор Спайрел, похоже, знал об этом. Он подошел к маленькому холодильнику у письменного стола, вынул две баночки кока-колы и, ничего не говоря, протянул одну мне. Потом спросил, есть ли у меня собака.

Я покачал головой.

— Ты не против, если я расскажу тебе о Ральфе?

В последующие полчаса доктор Спайрел рассказывал мне забавные истории про своего пса Ральфа, старого бассета. Сначала я слушал все это с тревогой и настороженностью, потому что был убежден — истории несут в себе нечто, связанное с моей ситуацией. Я думал, что пес может олицетворять Бобби Ли или папу. Но спустя некоторое время настороженность растаяла, и я обнаружил, что смеюсь над этими рассказами.

Я и не заметил, как мы перешли к разговору на другие темы. Мы говорили о маме, папе, Томми. Глаза доктора Спайрела, как две губки, впитывали в себя все. Я рассказывал ему о гибели мамы, о Манассасе, о том, как Томми устроил пожар в школе, и вдруг почувствовал, что живу богатой событиями и интересной жизнью.

Потом я сказал, что не хочу жить с Бобби Ли. Сказал спокойно, но твердо, глядя в окно на какую-то далекую точку на серой поверхности озера. Мое заявление его не удивило, он просто сказал: «Ты хочешь, чтобы все оставалось как раньше».

— Хочу, чтобы меня оставили дома, в Уилтоне.

Он кивнул головой и что-то записал на листочке бумаги. Потом спросил:

— Ты теперь богатый мальчик. Как чувствуешь в этой роли?

— Хорошо.

— Ты чувствуешь, что люди стали относиться к тебе по-другому?

Я пожал плечами:

— По-моему, нет.

— Стали люди относиться к тебе лучше?

Я подумал над его вопросом.

— Немного. Одна женщина в нашем квартале все время приносит нам пироги.

— Пироги, — повторил доктор Спайрел.

— Иногда яблочные рулеты.

— И сладкие пирожки, — прибавил он. — А как поживает твой старик?

— Кто?

— Ну, отец, твой папа. Тот мужик в приемной, который бросил тебя и ушел.

— А, он. Хорошо.

— Он, вероятно, испытывает огромное напряжение. Как он его сбрасывает? Занимается физическими упражнениями?

— Нет.

— Пьет?

— Да, кофе.

— Кричит, вопит?

— Нет.

— Он тебя обнимает и целует?

— Нет.

— Как ты себя с ним чувствуешь? — спросил он.

— Не знаю. Хорошо.

— Тебе было бы лучше, если бы он тебя обнимал и целовал, говорил, что любит тебя?

— Не знаю. — У меня потихоньку начинала кружиться голова, как будто через руки и ноги пропустили ток.

Доктор Спайрел поскреб себе локоть.

— Что ты почувствовал, когда узнал, что он на самом деле не твой отец?

Я пожал плечами и опустил глаза в пол.

— Он мой отец.

Доктор Спайрел долго смотрел на меня.

— Ты его любишь?

Я ничего не ответил. Меня об этом раньше никогда не спрашивали, и меня встревожил этот прямой вопрос. Если бы меня спросили, любил ли я маму, то я не колебался бы ни секунды. Я любил ее и знал, что и она меня любит.

Доктор Спайрел встал с дивана, подошел к своему письменному столу и вынул оттуда хрустальное пресс-папье, которое стал перекидывать из руки в руку.

— Как тебе кажется, Тедди, ты любишь своего папу?

Я смотрел, как он жонглирует пресс-папье, и думал о папе, видел перед собой его обеспокоенное лицо, видел, как он сидит на моей кровати с выигравшим лотерейным билетом руке, в ту ночь все и началось, глаза у него красные, волосы нечесаные и спутанные.

— Мне кажется, что да.

— Да — что? — переспросил доктор Спайрел.

— Мне кажется, что я его люблю. — Потом глотнул и добавил: — Но мне кажется, что он меня не любит.

— Почему ты это говоришь?

— Не знаю. — Ток, бежавший по мне, стал сильнее и бежал он все быстрее, пытаясь найти выход. — Он со мной почти не разговаривает, никогда для меня ничего не делает.

— Ты на него сердишься?

— Иногда. Но не очень сильно.

— Из-за чего ты на него сердишься?

— Не знаю. — Я пожал плечами. Я хотел сказать доктору Спайрелу, что это потому, что он никогда не обнимает меня и не целует, потому, что он, наверное, занимается сексом с миссис Уилкотт, потому, что он всегда так далек от меня, даже когда я стою рядом. Но все, что я сказал, это: — Потому, что не тратит деньги, которые мы выиграли. — Я поднял глаза на доктора Спайрела: — Мы же выиграли в лотерею.

Доктор Спайрел запрокинул назад голову и засмеялся, глубоким чистым смехом, который, казалось, шел откуда-то из-под земли.

— Знаю, Тедди. Думаю, что в Америке все об этом знают. — Он сделал глубокий вдох. — Значит, ты хочешь, чтобы папа потратил какую-то часть наличных денег. Ха! И ты станешь счастливее?

Я опять пожал плечами и вновь опустил глаза на пол.

— Немного. Может быть. Просто хочу, чтобы он хоть что-то с ними сделал.

— Ладно, Тедди, — сказал доктор Спайрел, откидываясь на спинку стула за своим письменным столом, все еще держа в руках пресс-папье. — Я тебе открою один маленький секрет. Что бы ты сказал, если бы узнал, что в последнее время твой папа потратил много денег? Очень много.

Не понимая, я посмотрел на него.

— Он потратил деньги? Что же он покупает?

— Ничего. Он их просто раздает. — Доктор Спайрел опять улыбнулся и поскреб бороду. — Ты помнишь маленькую девочку, которую оставили у вас на крыльце? Ту, что ты нашел?

Я кивнул головой.

— Малышку-грудничка. Он дал ей деньги? — Это новость потрясла меня. — Сколько же он ей дал?

— Деталей не знаю, — ответил доктор Спайрел, — но уверен, что этой девочке в жизни работать не придется ни одного дня. Другим людям он тоже дает деньги. Твоему дяде, другу твоего дяди. Твоей школе.

— Школе Св. Пия? — Я все никак не мог поверить всему этому.

Доктор Спайрел кивнул головой и усмехнулся.

— Он дал много денег и на разные благотворительные нужды. Больницам, приютам. Я бы сказал, что твой папа много сделал благодаря этим деньгам. Он очень щедрый человек.

Я сидел, держась за подлокотник дивана, а туман уже приблизился к самому окну. Мой мир опять покачнулся, какая-то невидимая сила снова переставила все на другие места. Я чувствовал одновременно и гордость, и обиду, как будто меня обманули: мой папа, оказывается, щедрый человек.

Доктор Спайрел засмеялся.

— Если бы ты сейчас видел выражение своего лица, мальчик мой. — Он положил пресс-папье обратно в стол, подошел к окну и встал, глядя в него. — А знаешь, Тедди, в ясный день отсюда видно все до Индианы и Мичигана, — сказал он. — Не то чтобы мне так уж хотелось видеть Индиану и Мичиган, но это впечатляет. Иногда представляю, что я на сторожевой башне крепости наблюдаю за всем, что происходит всюду, во всей Вселенной. — Он засунул руки в карманы и все смотрел в окно. — Мне нравится наблюдать. И тебе тоже, поэтому ты художник, поэтому тебе нравится рисовать.

Я согласно кивнул головой.

— Но наблюдать за происходящим еще не значит видеть его, — продолжал доктор Спайрел. Он отвернулся от окна и посмотрел на меня. — Ты же замечательный художник, папа показал мне некоторые твои работы. Он гордится тобой.

Это меня удивило.

— Он гордится?

— Да. Он показывал мне десятки твоих набросков. Тебе нравится рисовать людей, так ведь?

Какое-то время я раздумывал над его вопросом, а потом ответил:

— Да.

— Когда-то я тоже рисовал. Помню, что то, как я рисовал те или иные предметы, зависело от того, как я на них смотрю. Под каким углом. Ты меня понимаешь?

Я кивнул головой, хотя и не был вполне в этом уверен.

— Нет, не понимаешь. — Доктор Спайрел улыбнулся. — Ты прекрасный лжец, Тедди. Ладно, скажем, я пытаюсь нарисовать дом, но он не выходит. Дверь не на том месте, окна не те. Вместо того чтобы бросить, я пытаюсь подойти к нему с другого конца. Вместо того чтобы рисовать его с фасада, пробую нарисовать его сбоку. Вместо того чтобы рисовать близко от себя, я стану рисовать его, поставив на отдалении, помещу рядом с ним другие дома, чтобы у него было свое окружение. Ты понимаешь, что я имею в виду?

На этот раз я понял. Часто и сам делал что-то подобное, когда рисовал.

Доктор Спайрел опять подошел к письменному столу и стал просматривать бумаги.

— Ты все время следишь за папой, так? — спросил он, не глядя на меня.

Я кивнул.

— Иногда.

— Тебе приходило в голову, что надо не столько следить, сколько видеть его, и видеть в правильном свете?

— Не знаю, — честно ответил я. Теперь, когда доктор Спайрел был рядом и я наблюдал за ним с близкого расстояния, то чувствовал, что он знает разные секреты. Внезапно мне показалось, что он вообще все знает.

Он подошел к дивану и сел. Я заметил, что у него на галстуке, на самом кончике, была маленькая картинка с изображением утенка Дональда, держащего зонтик.

— У меня была возможность встретиться с твоим папой раньше, мы с ним виделись уже три раза, поэтому я его немного узнал. У него есть определенные вещи, над которыми ему надо поработать. Это связано с твоей мамой, с его жизнью, с тобой. Понять папу непросто, он многое хранит в себе. Но то, что я знаю наверняка, — он тебя любит. — Доктор Спайрел улыбнулся улыбкой, которая иногда встает у меня перед глазами и сегодня, улыбкой, которая поддержит меня в трудные дни, а они не заставят себя ждать. — Верь мне, Тедди. Он любит тебя больше, чем ты думаешь и будешь думать.

Силвэниес медленно спускался по лестнице, лицо у него было мертвенно-бледным, губы ярко, пугающе красными, волосы мокрыми и приглаженными, змеиные глазки — черными и холодными. Подойдя к двери у лестницы, он красиво набросил край плаща себе на плечо и улыбнулся жестокой улыбкой, потом низко поклонился. Я схватил Томми за руку и попятился назад. Несмотря ни на что, я испугался.

— Поистине, наше знакомство доставит мне ни с чем не сравнимое наслаждение, — проговорил он незнакомым голосом, насыщенным и музыкальным.

— Боже, где мой фотоаппарат? — воскликнула тетя Бесс. — Быстро, ребята, где он?

Был Хэллоуин, и Силвэниес опять стал вампиром. Он купил плащ, немного грима и решил устроить нам представление. Это была его идея. Предложение взволновало тетю Бесс почти так же сильно, как нас с Томми.

— Так приятно видеть вас, — опять произнес Силвэниес своим новым голосом. — Вы выглядите такими крепкими, такими полными здоровья. — Он остановился и стал рассматривать наши шеи. — Такими полными жизни.

— Силвэниес, посмотрите сюда, на меня! — закричала тетя Бесс, и блеснула вспышка ее аппарата.

Силвэниес взглянул на меня и на Томми, потом снова улыбнулся, и губы у него зловеще скривились. Хотя у него не было клыков, я все же отодвинулся подальше от него и встал поближе к тете Бесс, все щелкавшей и щелкавшей фотоаппаратом.

— Я тень, — сказал он. — Ночной кошмар, о котором страшно даже вспоминать. Черная птица, караулящая вас под окном. Бездомная собака, дожидающаяся в лесу своего часа. Ночная тьма. Идите ко мне, мы закружимся в танце смерти. — Тут он расчихался. — Господи Боже, этот грим, похоже, вызвал у меня аллергию, — сказал он своим обычным голосом. — Обычно я пользуюсь гримом другой фирмы.

— Я всегда считала, что этот монолог очень красивый, — сказала тетя Бесс. Она повернулась ко мне: — Он всегда говорит это перед тем, как укусить кого-нибудь.

— Да, — подтвердил Силвэниес. — По моим подсчетам, за свою актерскую карьеру я произнес его более тысячи раз, исполняя роль короля мертвых в «Озере Рохана». Он врезался мне в память. По сути, я считаю его выражением своего внутреннего мира.

— По сути, вы больше ничего и не говорили, — заметила тетя Бесс. — Вы всегда были на заднем плане.

Силвэниес склонив голову набок, раздумывая над замечанием тети Бесс.

— Да. Боюсь, что большую часть времени в те годы я провел, прячась за закрытыми дверями, подстерегая кого-нибудь. — Он вздохнул, погрузившись в воспоминания. — Я гонялся за сценаристами, умоляя дать мне больше строк. Я мог бы еще столько вложить в эту роль. — Он опять вздохнул. — Но все это было много лет назад. Нам пора идти. Я не хочу пропустить «Шоу Ларри Кинга». Там будет Софи Лорен. Хочется знать, что она сейчас делает.

— У вас все есть? — спросила нас тетя Бесс. — Вы ничего не забыли, надели свои костюмы полностью?

— Да, — ответил я. Мы с Томми были одеты вампирами, на нас были легкие полиэтиленовые плащи и белые клыки, которые тетя Бесс купила накануне в супермаркете. Костюмы не шли ни в какое сравнение с теми, которые делала для нас мама, но я не сказал этого тете Бесс. Она ими гордилась, и я был благодарен ей за ее внимание. Моя старая любовь к Хэллоуину вернулась в тот день утром, на празднике в школе Св. Пия. Я был рад тому, что мы пойдем по домам, пусть и в дешевых костюмах из магазина, пусть даже праздник будет длиться только до появления на экране Софи Лорен.

Снаружи у начала подъездной дорожки нас ждал Морис. Когда мы подошли к нему, Силвэниес наклонил голову и сказал:

— Добрый вечер. Наше счастливое знакомство доставит мне поистине ни с чем не сравнимое наслаждение.

Морис долго смотрел на Силвэниеса, прежде чем в свою очередь наклонить голову. Глядя на выражение его лица, я заподозрил, что он не видел «Темной башни». Он пыхнул трубкой и взял за руку Томми.

Сначала мы остановились у двери миссис Роудбуш, и нашли на крыльце корзинку с красными яблоками с запиской на ручке «Берите по одному!». Когда шли обратно по дорожке, я увидел ее в окне, она наблюдала за нами. Я поднял руку с яблоком, показав, что взял только одно. Но как только она увидела меня, сразу же задернула штору.

— Жаль, что Эмили не очень любит праздники, — заметил Силвэниес, пока мы шли назад. — Вероятно, с ними у нее связаны определенные воспоминания.

Мы, не спеша, ходили по Стоун-авеню то в одну сторону, то в другую, но всюду вызывали ажиотаж. Большинство маленьких детей, подходивших к двери, не отрывали глаз от Силвэниеса, онемев от испуга и, как я подозреваю, от удивления. Из всех, ходивших по округе в костюмах, он был самым старым. Миссис Ханрахан, жившая в самом конце квартала, примерно ровесница тети Бесс, закрыла рот рукой, когда увидела нас, и сказала: «Надо же, будь я проклята!» Потом попросила у Силвэниеса автограф.

Когда мы пришли к Уилкоттам, нас приветствовала миссис Уилкотт в длинном белом платье с бумажными крыльями, которые беспомощно хлопали при ходьбе. На ней также была сверкающая золотая корона с красным камнем спереди, отражавшим и дробившим яркий свет на парадном крыльце.

— Догадайтесь, кто я! — сказала она, открыв нам дверь.

— Боже мой, вы сестра милосердия! — сказал Силвэниес, щелкнув пальцами.

Миссис Уилкотт улыбнулась ему, но в глазах появилось разочарование.

— Нет, — медленно произнесла она, отделяя каждое слово, как будто это было целое предложение, — Я Белинда, Добрая Колдунья с Запада.

— Да, конечно, конечно, у вас ведь крылья, — сообразил Силвэниес. Потом взял с подноса большое печеное в сахаре яблоко, которое поднесла ему миссис Уилкотт.

— Тедди, а это тебе. Я сделала его специально для тебя. — Она протянула мне другое яблоко, на нем глазурью было написано мое имя.

— Спасибо, — сказал я, хотя и вспомнил, что в последнее время уже два раза говорил миссис Уилкотт, что не люблю яблоки.

— Мистер Силвэниес, у меня к вам просьба, — сказала миссис Уилкотт. — Я бы хотела сфотографировать вас для своей колонки в газете. Вы не возражаете? — Она широко открыла дверь.

— Сфотографировать? Конечно, конечно, — согласился Силвэниес, — буду рад оказать вам эту услугу.

Мы вошли и подождали, пока миссис Уилкотт взяла аппарат.

— Скорее! — крикнул Томми. Ему хотелось обойти как можно больше домов и до краев наполнить свой праздничный пластиковый мешок.

Миссис Уилкотт поставила нас у входной двери, Силвэниес был между мной и Томми, положив нам на плечи свои костлявые руки. Морис со своей трубкой дожидался на крыльце. Она сделала несколько снимков, с каждой вспышкой подходя на шаг ближе, а за спиной у нее дергались бумажные крылья. Я даже подумал, что она наткнется на нас, так близко она подошла.

— Хочу сделать несколько портретов.

Закончив, она взяла меня за руку и отвела в сторону.

— Молюсь за вас, — сказала она, глядя на меня широко открытыми честными глазами. — И Бенджамин тоже. Он молится каждую ночь. Знаю, что он молится за тебя.

Я кивнул головой, но не поверил. Не мог представить себе Бенджамина, молящего Бога о чем-то, кроме того, чтобы братьев Сеззаро сбило грузовиком.

Когда мы уходили, миссис Уилкотт спросила Силвэниеса, не сможет ли он снова сыграть свою знаменитую сцену из «Темной башни». Она хотела записать ее на видео и показать в той части своей программы, в которой ничего не готовила.

— Вряд ли. Это же было так давно.

— Да пошли же! — завопил Томми и потянул Силвэниеса за плащ.

— О, мистер Силвэниес, я так вас прошу! — настаивала миссис Уилкотт, и ее маленькие голубые глазки расширились, проглотив нас целиком. Она подошла к обеденному столу и вернулась с небольшой видеокамерой, которую бережно держала обеими руками. — Мне бы так хотелось иметь что-то записанным на кассете. Я знаю, что в Уилтоне живет достаточно много ваших поклонников. Это будет такой честью для нас.

Тут Силвэниес склонил голову.

— Вы так изящно изложили свою просьбу, что я не могу отказаться. — Он закрыл лицо руками и забормотал: — Да, да. — Внезапно с величественной грацией он по-актерски накинул конец плаща на плечо: — Я тень, — сказал он тихо, но голос его начинал обретать силу. — Я ночной кошмар, о котором страшно даже вспоминать. Черная птица, караулящая вас под окном. Бездомная собака, ожидающая в лесу своего часа. Ночная тьма. Идите ко мне, мы закружимся в танце смерти. — Тут он сделал то, чего я от него не ожидал: он пронесся мимо нас и вспрыгнул на первую ступеньку лестницы. — Глупцы! — закричал он. — Меня нельзя победить! Вам это не под силу. И вашему Богу тоже. Оружие вам тоже не поможет. Не поможет вам и любовь! — Он метнул на нас взгляд, глаза у него загорелись мрачным огнем. Меня изумило его мгновенное преображение, особенно если учесть, какие слова он говорил. Они не казались мне театральным монологом. — Возможно, вы считаете, что победили меня, но это иллюзия, — продолжал он голосом бархатным и вкрадчиво-сладким, как дорогой шоколад. — Я лишь позволил вам победить себя на время. Сейчас, как только взойдет солнце, я усну. Но вернусь и уведу вас с собой в вечность. — С этими словами он отвернулся и взбежал вверх по лестнице. При этом его густые, смазанные гелем и зачесанные волосы встали и мотались из стороны в сторону, как у безумного. Добежав до верха, он схватился за грудь, упал и покатился — вниз и вниз, все быстрее, все сильнее ударяясь о ступени.

Миссис Уилкотт завизжала:

— Боже мой!

— Воу! — закричал Томми.

— Помогите мне, — едва выговорил Силвэниес, лежа в самом низу лестницы. — По-моему, у меня сердечный приступ.

Когда «скорая помощь» уехала, папа закрыл входную дверь и запер ее на замок.

— Вот как бывает, — сказал он, когда мы поднимались наверх. — Все это печально.

— Печально для нас, — сказал дядя Фрэнк. — Он же собирался уехать через несколько дней. Господи, а все из-за этих его чертовых ботинок.

У Силвэниеса не было сердечного приступа. Он сломал ногу, и теперь лежал в папиной постели. Когда мы вошли в комнату, тетя Бесс охлаждала ему лоб влажной тряпкой и щедрой рукой отмеряла дозу «севен-ап» для лечения ног, наливая питье в стакан, протянутый ей Силвэниесом. Фельдшер со «скорой» хотел отвезти его в больницу, чтобы сделать рентген, но Силвэниес отказался, говоря, что у него слабость и что он съездит туда на следующий день.

— Боже мой! — сказал дядя Фрэнк, увидев ноги Силвэниеса. — Это самые уродливые ноги, которые я когда-либо видел. — И он выбежал из комнаты, зажав рукой рот.

Ноги у Силвэниеса были и в самом деле некрасивые. Длинные, костлявые и с огромными шишками у пальцев. Их отталкивающий вид только усугубляли ногти на больших пальцах, желтовато-рыжие и так сильно обломанные, как будто пальцы ему глодало какое-то чудовище. Сломанная нога торжественно покоилась, водруженная на гору подушек, разложенных тетей Бесс на постели. Чуть ли не каждую секунду тетя Бесс нежно обтирала и ее тряпочкой.

Силвэниес вздохнул и через соломинку втянул глоток «севен-ап». Теперь это был печальный змей. Обильные волосы спутались, красные губы вампира потеряли цвет и чуть розовели, как у покойника.

— Боюсь, Фрэнк прав. Я всю жизнь пренебрегал своими ногами, даже больше, я совсем не жалел их.

— У всех такие ноги, какие есть, — сказала тетя Бесс, подливая ему в стакан «севен-ап». — И я о своих не думала. У меня столько всего, о чем надо думать.

— Верно, как это верно! — согласился Силвэниес. — Даю слово, что с этого момента я положу конец такому отношению к своим ногам. Клянусь, что буду относиться к ним с уважением, которого они достойны. До сих пор это были два отростка, не имевшие права голоса, но они заслужили, чтобы я обратил на них внимание. По крайней мере, собираюсь чаще стричь ногти на больших пальцах.

— Если хотите, могу сделать это, — сказала тетя Бесс.

— Вы святая, — ответил Силвэниес. И втянул глоток своего питья.

— Все, наверное, из-за тех ботинок, — сказала тетя Бесс, обтерев ему подбородок.

— Да, — согласился Силвэниес. — Они такие громоздкие.

— Это какие-то особые ботинки? Ортопедические?

— Нет, просто они большие, и мне в них удобно. У меня очень длинная стопа, — пояснил Силвэниес, вновь втянув в себя жидкость через соломинку. — Вообще-то, это реквизит. Из фильма, в котором я снимался.

— В каком фильме? — спросил я.

— Кажется, в «Танце крови» или в «Кровавом танце», он как-то так назывался. Я там затанцовывал людей до смерти и… — он остановился и задержал дыхание.

— Что случилось? — вскрикнула тетя Бесс, потянувшись к нему. — Скажите мне!

Силвэниес улыбнулся и успокаивающе похлопал ее по руке.

— Ничего, Бесс. У меня по телу прокатилась волна боли. — Он откинулся на еще одну гору подушек, которую тетя Бесс соорудила у него под головой. — Как хочется сладкого! Это успокоило бы мне нервы.

— У меня внизу остывает вишневый пирог.

— Вишневый? — печально переспросил Силвэниес.

— У меня еще есть сливочная помадка, та, что вам нравится.

— Вы так добры, Бесс. — Он опять похлопал ее по руке, потом прошептал: — Слишком добры.

Когда тетя Бесс вышла, Силвэниес посмотрел на нас:

— Как и вы, Теодор. Мне страшно неприятно, что я вот так завладел вашей комнатой. И всеми этими подушками. Я на них как султан.

Папа прочистил горло. Все это время он молчал, пребывая в шоке, как я решил, из-за состояния ног Силвэниеса, а также из-за перспективы спать теперь в цокольном этаже с дядей Фрэнком, храп которого сотрясал весь дом.

— Да, ну что же, ничего не поделаешь, — только и ответил он.

— Я уверен, что пройдет совсем немного времени, и я встану.

Папа кивнул головой.

— Хорошо. Спасибо за то, что ходили с мальчиками на Хэллоуин. Томми и Тедди сказали, что им все очень понравилось. Конечно, за исключением этого несчастного случая.

Неожиданно Силвэниес протянул руку и схватил руку папы.

— У вас чудесная семья. Такие хорошие сыновья. Вы много в них вложили. — Он прикрыл глаза и прошептал: — Тео, вы хороший отец, очень хороший.

Я поднял на папу глаза, ожидая целой симфонии неловкого покашливания, которое обычно следовало за такого рода замечаниями. Однако он промолчал, и когда я вновь посмотрел на него, то увидел в уголках рта тень улыбки, а в глазах — незнакомое выражение. Он медленно вытянул руку из руки Силвэниеса.

— Ладно, Тедди, — прошептал он мне, — пора идти спать. Не забудь почистить зубы после всех этих сладостей. — Он улыбнулся мне, погладил по голове и вышел.

Я стоял как громом пораженный. Папа почти никогда не напоминал мне о том, что надо почистить зубы, и еще того реже гладил по голове. В оцепенении прошел в ванную комнату и ради папы чистил зубы аж несколько минут.

Когда я закончил чистить зубы и уже хотел ложиться, Томми спросил меня, брат ли я ему еще. Он сидел на полу, сосал большой палец, свободной рукой прижимая к себе мешок со сладостями так, как будто это был спасательный пояс.

— Джерри Райян говорит, что ты мне брат только наполовину.

— Я не знаю, — ответил я. При этом вопросе сердце у меня упало. — Наверное, наполовину.

Томми все сосал большой палец, что у него было признаком глубокой задумчивости.

— На какую половину ты мой брат?

— Что? Не знаю. Так обычно не бывает.

— По-моему, на эту, — сказал он, прикладывая руку сначала к талии, а потом двигая ее к голове. — Вот на эту.

— Мальчики, надо спать. — Это был папа. Он стоял в дверях нашей комнаты, держа старый зеленый спальный мешок, который, как я помнил, мама купила на распродаже в уилтонской дискотеке — ежегодное мероприятие по сбору денег. Сначала я решил, что он просто проходил мимо по пути в кабинет, чтобы прочитать еще какие-нибудь документы. Раньше в тот вечер я слышал, как гудел факс, и был уверен, что его ждала новая пачка документов, которые надо просмотреть. Но он прошел к моему письменному столу и погасил настольную лампу. Потом прочистил горло:

— Мальчики, должен вам кое-что сказать.

В горле у меня пересохло. Я вообразил, что это как-то связано с Бобби Ли. Накануне я слышал, как дядя Фрэнк сказал тете Бесс, что из-за того резонанса в обществе, который получило это дело, оно сейчас находится на пересмотре, и судья скоро вынесет свое решение.

— Я подумал, а не поспать ли мне сегодня с вами. Ваш дядя очень громко храпит. Как вы на это смотрите? Диван в гостиной слишком мал, а в кухне мне спать не хочется.

— Хорошо. — Я постарался, чтобы он по голосу не догадался о моем волнении и недоверии. Я не мог представить себе, чтобы папа спал вместе с нами, да к тому же на полу.

— Хорошо так хорошо, — сказал папа, аккуратно расстилая спальный мешок на полу в середине комнаты, между мной и Томми.

— Тедди, папа будет спать с нами, — громко прошептал Томми, залезая в кровать.

— Только эту ночь, ребята. Полагаю, что весьма скоро мне придется перебраться в цокольный этаж, — проговорил папа, медленно забираясь в спальный мешок. Устроившись там, он сказал: — Уже очень поздно. Почти полночь. Надо поскорее уснуть.

С минуту все молчали, и я испугался, что папа сразу же уснет. Я не мог допустить, чтобы такое событие происходило в молчании.

— Жестко на полу? — Я с большим трудом мог разглядеть его, потому что глаза еще не привыкли к темноте, и когда я посмотрел в его направлении, все, что видел, это темная бесформенная куча.

— Ну, — услышал ответ, — как тебе сказать. Но привыкну. В колледже мне часто приходилось спать на полу. Мой сосед по комнате, мистер Куинн, тот, что теперь наш адвокат, тоже сильно храпел. Поэтому я часто спал в комнате другого сокурсника, этажом ниже.

— В Гарварде?

— Да. Там. — Я слышал, как он ворочается в спальном мешке.

— Ты ходил по соседям на Хэллоуин, когда был маленьким? — спросил Томми. Голосок у него был тихим и тоненьким, и я понял, что он засыпает.

Папа прочистил горло.

— Да, ходил, с вашим дядей. Мы вместе ходили по улице, то в одну, то в другую сторону. Да, помню, именно так.

Образ веселящегося папы-мальчика, ходящего по соседям, взволновал меня.

— А кем ты был одет?

— Ну, уже не помню, — тихо ответил он. Я ожидал, что после этого он замолчит, но он продолжал: — Однажды я оделся гангстером. В те годы гангстеры были в моде. Надел папину старую фетровую шляпу. У нас обоих были игрушечные автоматы. Такие черные, очень похожи на настоящие. — Он говорил как-то неуверенно, как будто пробирался через темную, заваленную вещами комнату. — Миссис Фроссо, пожилая женщина, наша соседка, увидев нас, вызвала полицию. Когда мы подошли к ее двери, нас уже ждали полицейские, поэтому мы побежали.

— Почему вы побежали?

— Даже не знаю. Наверное, потому что мы испугались. В нашем квартале полиция появлялась нечасто. Полицейские побежали за нами. — Тут папа рассмеялся, сухим, хриплым смехом, совершенно незнакомым и чудесным. — Да, — продолжал он. Теперь он говорил быстрее, а слова выходили из него прерывистыми группками. — Они гнались за нами несколько кварталов, перебегали улицы, пробежали сквозь парк. Преследовали они нас только потому, что мы убегали. Помню, в конце концов мы спрятались в каком-то гараже, забравшись в чью-то машину. Там они нас и нашли.

— А что потом?

— Они нас вытащили, привезли в полицейский участок и позвонили родителям. Оказалось, что полиция охотилась за двумя несовершеннолетними вандалами, испоганившими всю округу. Все это было сплошное недоразумение, но оставило массу впечатлений. Мы тогда перепугались. По крайней мере, я. Как теперь вспоминаю, Фрэнк не особенно переживал по этому поводу. Но соседи довольно долго говорили о случившемся.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Лет десять-двенадцать. Я был как ты теперь. А Фрэнку лет семь-восемь.

— Где вы жили? Вы ведь тогда жили не в Уилтоне, да?

Папа усмехнулся — еще один новый, непривычный звук.

— Нет, нет. В то время мы жили в северной части Чикаго, в самом городе, на Лоренс-авеню. Там жила греческая община. Все там были греками.

— Можно туда как-нибудь съездить?

Последовала пауза.

— Почему нет, — наконец ответил папа. — Можно. Наверное, мне будет приятно еще раз там побывать. Я там не был тридцать лет.

Комната погрузилась в тишину. Меня разволновал папин рассказ и то, как он мне это рассказал. Я хотел задать другие вопросы о его жизни, хотел проговорить с ним всю ночь, но было поздно, а я устал сверх всякого предела. Лежа в постели так близко от папы, я почувствовал себя защищенным. Этого чувства у меня не было с тех пор, как умерла мама. Я на минутку прикрыл глаза.

— Ну что же, — услышал я папин голос. — Думаю, на сегодня разговоров достаточно. Надо поспать. Спокойной ночи, мальчики.

Томми ничего не ответил. Но я смог все же прошептать: «Спокойной ночи, папа» и стал сползать в сон.

Глава 12

— Ничего не могу с собой поделать, люблю чизбургеры, всякие, люблю, и все тут, — сказал Бобби Ли, наливая на тарелку лужицу кетчупа, расползшегося по ней, как нефтяное пятно. Знаю, что они вредны, но ничего не могу с собой сделать. У каждого свои недостатки. А у тебя они какие? — спросил он, откусывая от бургера. — Девчонки-резвушки?

Я проигнорировал его замечание и попытался проглотить ломтик жареной картошки. Из-за настойчивых вопросов Бобби Ли мне становилось все сложнее следовать выбранной стратегии молчания. Рано или поздно мне придется заговорить.

— Да, маловат ты для баб, — сказал он.

Мы сидели в «Новом семейном ресторане Уилла» и ели ранний обед. Вначале Бобби Ли хотел пойти в «Макдональдс», но после разговора с адвокатами было решено, что у «Уилла» нам будет легче уединиться. Они были совершенно правы: в этом ресторане мы с Бобби Ли были единственными посетителями, помимо адвокатов Бобби Ли и моего папы, которые сидели за соседним столиком и пили кофе. Снаружи я видел Мориса, привезшего меня и сейчас сидевшего и курившего в машине с приспущенным оконным стеклом.

— Здесь не плохо, — с полным ртом сказал Бобби Ли, оглядывая пустой ресторан.

Я тоже огляделся. Он был прав. За последние несколько месяцев ресторан Уилла совершенно преобразился. Толстый слой жирной и липкой грязи со стен был счищен, сделав их поверхность ярче, чище и как-то радостнее. Диваны-уголки, старые, обтрепанные, в пятнах, и столы исчезли. Их сменили столы с блестящей поверхностью, покрытые черным лаком, скользкий пол был выложен черными и белыми плитками, от которых рябило в глазах. Даже карточки меню были новыми и красочными. Они предлагали блюда впечатляющими фразами, вроде «Нам было бы приятно предложить вам…» или «Несколько чудес с гриля Уилла». В дальнем углу процесс обновления еще не был завершен: стену снесли, и за висящей занавеской проступали очертания лестниц и ведер с краской. Об идущем ремонте свидетельствовала табличка, стоявшая на пюпитре: «Приносим извинения за пыль». Усаживая нас, Уилл объяснил, что для особых случаев он пристраивает небольшой зал.

— Захотелось бы тебе съездить ко мне в Теннеси?

Я пожал плечами.

— Думаю, тебе там понравится, — сказал Бобби Ли, жуя жареную картошку. Потом выражение его лица изменилось, и он посмотрел на тарелку. — Поганая картошка, — сказал он и махнул рукой, подзывая официантку. Несмотря на все изменения, я узнал ее: это она какое-то время назад обслуживала нас с Томми и дядей Фрэнком. Она так и не отбелила себе зубы.

— Принесите мне другую картошку. Эта плохая.

Прежде чем уйти, официантка посмотрела на Бобби Ли долгим взглядом.

— Любишь бургеры?

Я кивнул.

— Твоя мама тоже любила. Мы только их и ели в Мемфисе. Ты помнишь, как мы ели гамбургеры в Мемфисе?

— Нет, — я разрешил себе это сказать, решив, что отсутствие воспоминаний о моей прежней жизни было тем пунктом, по которому следовало высказываться определенно.

— Ну конечно, ты же был совсем крохой. — Он долго тянул через соломинку кока-колу из банки. — Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Врачом или адвокатом? Я слышал, у тебя хорошие отметки. Знаю, ты любишь рисовать. Хочешь стать художником?

Я кивнул. Было ясно, что моя стратегия молчания на Бобби Ли впечатления не производит. Он, казалось, не обращал никакого внимания на то, что я, отвечая на его вопросы, не говорил. Я потягивал колу и думал, не будет ли более эффективна такая стратегия, когда буду отвечать на его вопросы, но лишь односложными, бесцветными словами.

— Да, ты еще маленький. У тебя впереди уйма времени. Ты можешь делать то, что хочешь. Только не ходи в армию. Это могу точно сказать. Я попытался служить там, но там мне совсем не понравилось. Мой брат Карл, это твой дядя, тоже пошел в армию. Ему там нравится. Но он всегда отличался от нас. Он и моя сестра Барбара, это твоя тетя. Мы звали ее «Растущая Барби». Они с Карлом всегда нападали на меня, учили. Барби живет в Кентукки, кажется, в Лексингтоне. Давно ее не видел.

Я ничего не говорил. Но мне хотелось сказать Бобби Ли, что эти люди, Карл и Барби, меня совсем не интересуют, мне неинтересно знать, кто они и чем занимаются. Я понимал, что он пытается навести мосты в общении со мной, ввести меня в свою жизнь, но мне хотелось домой и больше ничего.

— Значит, ты, как Эйми, много рисуешь. Да, любила она порисовать. И потанцевать. Черт, как она танцевала! Очень жаль, что с ней это произошло. Она плоховато водила машину. Всегда гнала. Я постоянно просил ее сбавить скорость. И, по-моему, зрение у нее было не очень. Помню, как-то она сказала мне, что ей нужны очки или контактные линзы. Но она так их и не купила. А зря. Тут она их носила?

Я покачал головой.

— Может, если бы носила, то увидела съезд с шоссе. Я слышал, ей голову оторвало.

В животе у меня все перевернулось, и на задней стенки гортани возник ужасный вкус.

— То есть как? — спросил я, хотя, как ни печально, все понял. Я вспомнил, как слышал в нашем доме эти слова, произнесенные шепотом вскоре после аварии.

— Ей срезало голову, — пояснил он. — Или, может, отрубило.

Я чувствовал, что в животе у меня открылось отверстие, куда провалилось сердце. Я проглотил комок в горле и оглянулся назад, чтобы посмотреть в окно на машину Мориса.

— Твоя мама была хорошенькая. Трудно представить ее без головы. Ты был на похоронах?

Я все смотрел в окно. Морис откинулся на спинку сиденья, и его почти не было видно. Я надеялся встретиться с ним взглядом и послать мольбу о помощи. Вкус в гортани становился все противнее.

— Должно быть, грустно это было, ее похороны. Жаль, что не знал. А то бы приехал, несмотря ни на что. Голову ей приделали обратно? — спросил он, втянув еще немного коки. — Ну, для похорон? Они сейчас все могут сделать. Я знал одного парня, которому оторвало руку, когда он ремонтировал газонокосилку, так он взял ее и поехал в больницу. Там руку пришили на место. Год спустя ему отрубило другую руку. Они и эту пришили. Когда мы встретились с ним после второго раза, я сказал: «Эй, мужик, завязывай ты с этой косилкой!»

Он сильно втянул колу через соломинку, опорожнив стакан.

— Где ее похоронили? Здесь где-нибудь, поблизости?

Я кивнул головой.

— Надо бы к ней сходить. Почтить память. Несмотря ни на что, у нас были и хорошие времена. Особенно в школе, в старших классах. Мы, правда, водились с отвязными ребятами, но нам было весело. Она никогда тебе не рассказывала? Она не рассказывала, как сделала стойку на руках в церкви? Прямо перед всей паствой? Ей было четырнадцать. Прямо рядом со священником. Она как раз сказала небольшую речь. Она представляла свой класс в воскресной школе. Тогда она часто ходила в церковь. В церковь Святой Агнессы. Когда закончила говорить, встала на руки и прошлась на них немного. До этого она сказала мне, что сделает это, если я хоть раз приду в церковь. И когда я все-таки пришел, она это сделала. Черт, смешно было. Я все думал, что она вернется и мы снова будем жить вместе. Надо бы сходить к ней на могилу. Может, хочешь сходить со мной? Вместе бы ее память почтили. — Он вытер руки салфеткой, и я заметил, что под ногтями у него были полоски грязи. — Что это за фамилия такая, Папас? — неожиданно спросил он.

— Это моя фамилия. — Я был так потрясен, представляя маму без головы, что уже не мог следить за собой и не отвечать на его вопросы.

— Это я и так знаю. Хочу сказать, какая это нация? Какая страна?

— Это греческая фамилия. Мой папа грек.

При слове «папа» Бобби Ли метнул в меня взгляд. Потом взял остатки чизбургера и вонзил в них зубы.

— Грек. Черт, греков я не знал. Только одного когда-то. Не любил я его. Коротышка, а расхаживал так, как будто все ему чем-то обязаны. А сам еле-еле по-английски говорил.

— Мой папа не такой.

Бобби Ли перестал жевать, перегнулся через стол и прошептал:

— Он не твой отец. Он твой опекун или что-то вроде.

— Он мой папа, — настаивал я, опустив глаза на стол. — И я останусь с ним и с Томми.

Бобби Ли принялся что-то говорить, но к нам подошла официантка с тарелкой другой порции жареной картошки. Я чувствовал на себе его взгляд, видел, как его рука протянулась, чтобы взять ломтик картошки, который он тут же бросил обратно на тарелку.

— Эй, женщина, вернись. Эта картошка совсем холодная и, наверное, на вкус не лучше дерьма, — сказал он. Я поднял глаза. Его ястребиные глазки сузились, а лицо покраснело.

— Так вы знаете, какое дерьмо на вкус? — спросила официантка. Она тоже рассердилась.

— Эй, ты меня глазами ешь с тех пор, как я сюда пришел, — сказал Бобби Ли. — Что, зацепил?

— Да, зацепил, — ответила официантка шепотом, — хороших людей. Почему бы тебе не убраться обратно в свое болото и не оставить в покое эту семью?

— Сама отсюда убирайся, чертова дура, — сказал Бобби Ли. Но сказал слишком громко, и адвокаты перестали разговаривать, а Гас вышел из-за своего нового сияющего прилавка с очень старой бейсбольной битой в руках.

— Черт, какие проблемы? — заорал Бобби Ли на Гаса.

Адвокаты вскочили и бросились к нашему столику. Бобби Ли встал, поджидая их. Он стоял, выпрямившись и выпятив грудь, с полусогнутыми руками и пальцами, сжатыми в кулаки.

— Убирайтесь подальше от меня, вы, муравьи вонючие. Мне надоело, что меня в этом вонючем городишке все оскорбляют. Надоело, понятно?

— Роберт, сейчас не время, — пытался утихомирить его адвокат.

— Черт, заткнись! Я плачу тебе деньги, которых у меня нет, а все, что мне говорят делать, это сидеть и ждать неизвестно чего. Ты мне уже говорил, чтобы я успокоился, залег на дно, я так и делал. Но мне надоело ждать. Сейчас я кое-что сделаю. — Он схватил меня за плечо. — Этот мальчишка мой. Я его не бросал. Знать не знал, что с ним. Теперь нашел и хочу забрать. Вы все заставляете меня совершать преступление!

— Было соглашение, чтобы за этими встречами наблюдали, — заявил Куинн, папин адвокат. — Отпустите мальчика.

— Не тебе говорить, что мне делать с сыном, — ответил Бобби Ли.

— Отпусти мальчика. — Я обернулся и увидел, что к нам быстро идет Морис. — Немедленно отпусти. — Такого выражения лица я у него не видел. В глазах горел огонь.

— Что ты хочешь? — спросил Бобби Ли.

Морис остановился в нескольких дюймах от Бобби Ли и молча стоял, разъяренный и ростом в несколько километров. Бобби Ли оглядел комнату. Посмотрел на каждого, на адвокатов, на Гаса. Потом опять на Мориса. Я почувствовал, что его пальцы ослабели.

— Ты победил по очкам, — сказал он Морису. — В следующий раз не выйдет.

Он отпустил меня.

Дни ползли медленно. Наш дом погрузился в молчаливый страх. Я видел тревогу в глазах тети Бесс, слышал ее в голосе дяди Фрэнка, начавшем вдруг терять резкость. Папу видел редко, он либо был в кабинете, либо разговаривал внизу с адвокатами. Что касается Бобби Ли, то он пропал. После инцидента в «Уилле» мы его не видели и не слышали, все новости доходили через адвокатов. Почти все эти дни, наполненные страхом, я проводил в своей комнате, делая уроки, просматривая список покупок и ожидая.

Я подозревал, что битва против Бобби Ли идет не совсем гладко. Однажды после обеда услышал, как дядя Фрэнк с папой обсуждали какой-то компромисс, который предложил им Бобби Ли, но его условия они не обсуждали. Однако в конце концов папа на него не пошел.

— Ни при каких обстоятельствах, — услышал я его твердый голос. — Это совершенно неприемлемо. Я даже разговаривать об этом не желаю.

В виду (по моему мнению) растущей опасности вынужденной поездки с Бобби Ли в Теннеси, я решил взять дело в свои руки и стал разрабатывать альтернативный план, хотя и рискованный, но все же дающий мне надежду: решил инсценировать собственную смерть.

Я напишу предсмертную записку, в которой сообщу о своем решении скорее уйти из жизни, чем жить с Бобби Ли на холмах. Мне надо было еще составить правильный текст, который должен занять несколько страниц, иметь иллюстрации и фактически стать небольшой книжкой, которая бы стала убедительной настолько, чтобы Бобби Ли поверил в мою смерть и оставил нас в покое.

Мой план (пока только намерение) имел один изъян: все предсмертные записки подтверждались наличием мертвого тела. Я боялся, что отсутствие моего трупа вызовет недоверие и создаст больше проблем, чем решит. Несколько дней я мучился, рассматривая разные варианты, пока не пришел, как мне казалось, к нужному решению. В пяти милях в другом пригороде была речушка под названием Перечный ручей, впадавшая в более крупную реку, Брэндон-ривер, и ставшая легендарным котлом с варевом из отходов самого едкого состава и, вероятно, соответствующего вкуса. Моя «Книга самоубийцы» выявит мои намерения броситься в этот ручей и утонуть в нем. Она также подчеркнет тщетность поисков моего тела, поскольку токсины Брендон-ривер уничтожат все следы.

План включал также туфли и брюки, оставленные на берегу речушки, и место, где можно будет спрятаться, например, штат Монтана или подвал в доме Чарли Гавернса. В период после самоубийства я каким-то образом дам знать родным о том, что жив. Потом все вместе мы станем строить новую жизнь, в которой переедем куда-нибудь на отдаленный остров или высоко в горы и изменим свою внешность.

Как-то в субботу, ближе к вечеру, дописав до середины первую главу книги, я услышал, что к комнате подходит папа — его тяжелые шаги трудно было не узнать. Я выпрямился на стуле, ожидая, что он сейчас объявит мне какую-то неприятную новость. Почти весь день папа говорил по телефону, говорил тихо, с сумрачным лицом, записывая что-то в блокнот своей ручкой с золотым пером. Я ожидал самого худшего.

— Тедди, — начал папа, войдя в комнату. Я поднял на него глаза. Я только что закончил рисовать пару туфель, одиноко лежащих в камышах у Перечного ручья. Даже написал слова: «Ушел навсегда, искать не надо».

— Тедди, — повторил он извиняющимся тоном. Только тут я заметил, как странно он одет. На нем были узкие белые шорты и такая же узкая белая рубашка. Он смотрел на меня, этакий робкий снежный человек. — Не хочешь поиграть в теннис?

— Все время смотри на мяч, Тео, — сказала миссис Уилкотт. И тихо добавила: — Наверное, нам надо было хоть слегка позавтракать.

Миссис Уилкотт и я сидели на скамейке на крытом корте в Уилтонском загородном клубе и смотрели, как папа промахивался, пытаясь ударить по мячу, с частотой, опровергавшей закон средних чисел. Но рано или поздно по мячу он все равно ударит.

Мысль вступить в загородный клуб принадлежала миссис Уилкотт. Я понял это, как только увидел ее у дверей клуба под зеленым с золотом гербом, в коротенькой белой юбочке и с маленьким белым бантиком в волосах, который как будто только что слетел из облака и мягко спланировал точно ей на голову. Несмотря на свою неприязнь к ней, я, как и прежде, отдавал ей должное: она была хорошенькая. Стоя с наброшенным на плечи белым свитером, она выглядела светозарным ангелом, приветствующим гостей у входа в рай.

Пока мы ехали, папа старался объяснить мне, почему мы вступили в этот клуб, самый старый и самый престижный в Уилтоне. Расположенный за городской чертой, на единственном у нас холме, клуб был довольно отдаленным от нас местом, который до настоящего момента мало занимал мои мысли.

— Я подумал, почему бы не заняться чем-нибудь из того, что они предлагают. У них два бассейна, курсы по обучению игре в гольф и теннис и, как говорят, отличный ресторан, который, я думаю, понравится твоей тете.

Но вместо того, чтобы чувствовать приятное волнение (этот клуб выглядел как один из тех, о которых рассказывают в иллюстрированных журналах), я впал в новый приступ паники из-за того, в каком направлении развивались события: загородный клуб для папы сегодня, Теннеси для меня завтра, думал я.

— Как ты там? — закричала миссис Уилкотт папе. Он поскользнулся на корте и оступился, упав на колено. Он помахал ей рукой, встал с колена, прижав руку к пояснице.

Папа никак не мог попасть по мячу. С каждым новым промахом он, казалось, становился все меньше и меньше, пока наконец не стал ростом всего в несколько дюймов. Мне было неловко смотреть на него, такого жалкого. И я переключил внимание на его инструктора по теннису, мисс Кейхилл, которую нашел довольно симпатичной, в стиле больничной медсестры. После того как папа сказал миссис Уилкотт, что ни он сам, ни я никогда не играли в теннис, она решила, что было бы неплохо, если бы для начала он позанимался с тренером. Он с готовностью согласился на урок, сказав, что я смогу учиться у него.

— Хорошая попытка, — крикнула мисс Кейхилл, когда папа в очередной раз промахнулся, закрутившись и задергавшись так, что напомнил мне одну телепрограмму по учебному каналу, посвященную разным припадкам. — Старайтесь не терять ракетку, — крикнула она ему с другой стороны сетки. — Держите крепко. Со временем начнете ее чувствовать.

Папа кивнул головой, потом согнулся под прямым углом с расслабленно висящими впереди руками — в положении, которому его научила мисс Кейхилл. Сама мисс Кейхилл послала мяч свечкой вверх через голову и грациозно отбила его папе. Я смотрел, как мячик описал в воздухе плавную дугу, не вызывая никаких опасений, перелетел через сетку, один раз подскочил и беззлобно, но сильно ударил папу прямо в лоб. Тот даже не попытался отразить его.

— С вами все в порядке? — крикнула мисс Кейхилл.

— Да, все хорошо, — ответил папа. Он не объяснил, почему даже не поднял ракетку.

Мисс Кейхилл взглянула на него и сказала:

— По-моему, на сегодня достаточно.

— Я все время запаздываю, — ответил папа, с видимым трудом идя к тому месту, где мы сидели. Вблизи вид у него был ужасный. Лицо в красных пятнах, волосы встали и торчали в разные стороны. Дышал он так тяжело, что я подумал, не предложить ли ему противосердечные таблетки, которые захватил из дома и которые лежали у меня в кармане.

— Реакция выработается со временем и практикой, — сказала мисс Кейхилл. — В целом, как вы себя чувствовали на корте?

— Ну, если говорить честно, то несколько неуклюжим, — признался папа. — Мне всегда было трудно координировать зрение с движением. Но, тем не менее, физическая нагрузка приятна.

— По-моему, вы были просто великолепны, — сказала мисс Кейхилл и улыбнулась. Потом наклонилась вперед и кончиком полотенца промокнула пот на папином лбу. Она хотела сделать это еще раз, но тут миссис Уилкотт резко встала с места и оказалась между ними.

— Тео, по-моему, тебе нужно выпить большой стакан лимонада в гостиной клуба, — сказала она.

— О да, — согласился папа. — Боюсь, я сейчас расплачиваюсь за все те чудесные пироги, которые ты пекла для нас, Глория.

— Из-за пирогов можно потерять скорость, — заметила мисс Кейхилл. — Вам и правда надо следить за тем, что вы едите. Нежирные продукты с высоким содержанием протеина прибавят энергии.

Вид у папы стал смущенным, он сказал: «Да».

Губы у миссис Уилкотт растянулись в улыбке, но только на секунду.

— Тедди, а ты хочешь немного поиграть? — спросил папа.

— Нет.

Мисс Кейхилл отбросила несколько волосков со своих глаз.

— Уверен? Это интересно.

— Если не хочется, то зачем заставлять? — заметила миссис Уилкотт голосом, в котором я почувствовал что-то острое. — Он у нас уже играет. В футбол, да, Тедди?

Я пожал плечами.

— Время следующего занятия мы согласуем позднее, — сказала миссис Уилкотт.

Мисс Кейхилл бросила на нее взгляд. Она была молодая и худенькая, и у нее были влажные серые глаза, в которых крылось нечто таинственное.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда насчет времени позвоните мне сюда, в клуб. Я работаю почти все дни. — Чуть подняв уголок рта, она послала папе едва заметную улыбку, и медленно пошла от нас, слегка помахивая руками в точном согласии с колыханием ее белой юбочки.

Сосредоточенно, но без всякого выражения, миссис Уилкотт смотрела, как уходит мисс Кейхилл. Потом вдруг пришла в себя, наклонила голову набок и улыбнулась:

— Кто хочет лимонада? — прощебетала она.

Здание Уилтонского загородного клуба было очень длинным, такой лабиринт из устланных коврами коридоров и темных комнат, облицованных красным деревом. Несмотря на бассейны, теннисные корты и поля для гольфа, клуб был погружен в тишину и неподвижность, в нарочитый, жесткий покой, который никто из посетителей, в основном пожилых людей или людей папиного возраста, не смогли бы и не захотели нарушить. Клуб, построенный в 1901 году, обновлялся лишь дважды, в последний раз двадцать пять лет назад, — факт, который миссис Уилкотт, возглавлявшая комитет по модернизации, находила совершенно возмутительным.

— Придется поработать, — сказала она, потягивая бутылочную воду.

— Да, представляю, — ответил папа.

Мы сидели в гостиной клуба рядом с огромным окном, выходившим на первый фарватер поля для гольфа — широкую дорогу, поросшую рыжеющей травой, расстилавшуюся перед нами, как посадочный путь в аэропорту. По словам миссис Уилкотт, здесь много лет назад проводился открытый чемпионат «Уэстерн Оупен», и эту землю мерил шагами сам Арнольд Палмер.

— Да, это производит впечатление, — согласился папа.

Я тянул лимонад и смотрел в окно. В клубной гостиной мы были одни. Это была старая комната, почти без мебели, с высоким, таким далеким, потолком и темно-коричневым ковром, чем-то напомнившим мне мрачные палаты миссис Плэнк. Допив стакан до половины, я понял, что хочу домой.

— В следующие полгода нам надо собрать два с половиной миллиона долларов, — сообщила миссис Уилкотт.

Папа, также смотревший в окно, погрузившись (по моему убеждению) в мысли о Бобби Ли, повернул к ней лицо и переспросил:

— Что, простите?

Миссис Уилкотт улыбнулась:

— Нам надо собрать два с половиной миллиона долларов на реконструкцию клуба.

Папины глаза округлились:

— Зачем?

— Чтобы сохранить целостность этого здания.

С минуту папа помолчал, потом кивнул головой:

— Ну конечно, — сказал он, — целостность.

— Мы готовимся провести в следующем месяце мероприятие по сбору средств. Это будет гала-вечер. Надеюсь, ты не забыл сделать пометку в своем календаре, Тео. — Она наклонилась вперед и коснулась папиной руки. — Ты ведь просил напомнить тебе об этом.

— Ах да, конечно. Сбор средств. Да. Мы собираемся прийти. Я хотел сказать тебе об этом, Тедди, — сказал он, обернувшись ко мне.

— Тебе надо взять напрокат другой смокинг, — сказала миссис Уилкотт. — Вообще-то, лучше бы его купить. Это будет разумнее.

— Смокинг. Да, да.

Миссис Уилкотт посмотрела на меня.

— Ты тоже придешь к нам, Тедди, ты и все твои родные. Мы наняли чудесный оркестр. Я уверена, что вы с Бенджамином сможете уговорить юных леди потанцевать с вами.

Я кивнул головой, хотя то, что она предложила, было совершенно нереально.

— Твою тетю мы тоже приглашаем, — сказала миссис Уилкотт. — И дядю Фрэнка, конечно. Мы все будем сидеть за одним столом. На таких праздниках мы очень веселимся.

Я допил лимонад, и моя соломинка зацарапала по дну высокого стакана из тонкого стекла. Из-за будничного тона, которым миссис Уилкотт говорила о гала-вечере, я подумал, не объявили ли его недавно национальным религиозным праздником, как Рождество или Пасха.

— Как жаль, что Силвэниес сломал ногу. Но я надеюсь, что он сможет прийти к нам на День благодарения, — добавила она. Повернулась ко мне: — Бенджамин взволнован тем, что встретится там с тобой. Специально для тебя я испеку яблочный пирог.

Это сообщение удивило меня. В День благодарения у дядя Фрэнка был день рождения, и я знал, что по этому поводу тетя Бесс собирается приготовить праздничный обед. Я выразительно посмотрел на папу, но он не заметил моего взгляда и продолжал смотреть в окно.

— Мистер Силвэниес также собирался выступить с чтением драматического отрывка в конкурсе талантов, — добавила миссис Уилкотт.

Папа наконец включился в разговор.

— Что, прости? Какой конкурс талантов?

Миссис Уилкотт улыбнулась, развернула и снова сложила салфетку, с силой прижав ее к столу обеими руками.

— Да, мы очень хотели, чтобы он принял участие в нашем празднике. А то каждый год в конкурсе участвуют одни и те же люди.

Папа кивнул головой.

— Меня попросили спеть, — призналась миссис Уилкотт. Она выжидающе посмотрела на папу, как будто только что сделала важное сообщение, и гордое, но немного неуверенное выражение на ее лице повергло меня в уныние. Я понимал, что она ждет от папы определенной реакции, но он опять перевел глаза на окно. Я отвел взгляд и попытался соломинкой достать последний остававшийся в стакане кубик льда. Мне не хотелось видеть, что она разочарована.

— Всего две песни, — быстро добавила она. — Меня попросила Сидни Уотсон из нашего комитета. Я давно не пела. Но она так настаивала. Очень настаивала. — Миссис Уилкотт вновь развернула и сложила салфетку.

— Ну что же, мы с нетерпением будем ждать этого вечера, — сказал папа, но прозвучало это как-то неуверенно. — Смокинги обязательны?

— Не для мальчиков. Но тебе придется надеть смокинг. Особенно если учесть, что ты будешь сидеть за главным столом.

Папа кивнул, но ничего не ответил. Я видел, что он устал и хотел поскорее уехать. Ночи с адвокатами и урок тенниса — для него было слишком. Я боялся, что он сейчас заснет, прямо за столом.

Однако миссис Уилкотт как будто не замечала его состояния, или просто не хотела с ним считаться. Еще двадцать минут она с большим напором говорила о том, как будут сидеть приглашенные, о программе вечера, о меню и об оформлении вечера цветами. На фоне полного папиного молчания речь ее казалась еще оживленнее. Дважды к нам подходил официант и наполнял стаканы, я уже просто плавал в лимонаде.

— О, Тео, — сказала миссис Уилкотт, потягивая воду. С ней что-то случилось, она вдруг стала непривычно неловкой и нервозной. Она опять развернула салфетку и пристально посмотрела на папу. — Мне очень неприятно приставать к тебе с этим, но в комитете хотят знать, даешь ли ты согласие быть почетным председателем на этом празднике. В прошлом месяце я уже говорила тебе об этом. Ты обещал подумать.

Папа на это никак не отреагировал. С отстраненным видом он смотрел в окно. Я прикончил еще одну порцию лимонада, и на этот раз попытался вытащить ледяной кубик пальцами. Когда я перевернул стакан, из него вылетели два подтаявших кубика и покатились по столу.

Миссис Уилкотт бросила на меня строгий взгляд, на лице у нее было раздраженное выражение. Потом она прекратила теребить салфетку и наклонилась к папе.

— Тео! Я сказала, что комитет просит тебя быть почетным председателем. От тебя ничего особенного не требуется. Ты просто скажешь пару слов, и все.

Папа наконец обернулся к ней, и в его глазах мелькнул слабый огонек воспоминания.

— Что? Ах да. Быть председателем, все верно. — Он поморщился. — Глория, я подумал над этим и решил, что не подхожу для этой роли.

Миссис Уилкотт выпрямилась на стуле и стала теребить небольшое золотое ожерелье, свисавшее у нее между грудей.

— Почему?

— Как я уже говорил, я еще не член клуба. Мы пока не подписали официальные бумаги.

— Но это простая формальность. — Она перегнулась через стол. — О, Тео, ты просто великолепно подходишь! Ты такой известный историк. Отличный писатель и замечательный отец. — Говоря это, она улыбнулась мне.

Папа медленно выдохнул. Я был удивлен тем, что он оказал ей хоть какое-то сопротивление. До этого он всегда уступал. Я отнес такое поведение за счет напряжения последних недель, напряжения, которое, по-видимому, закалило его.

— Я буду чувствовать себя неловко.

— Твое присутствие придало бы событию определенный вес. Да и самому делу, ради которого оно состоится.

— Делу, — повторил папа. — Знаешь, я считаю, что есть гораздо более достойные, более подходящие… — Он замолчал и взял стакан с замороженным чаем.

Миссис Уилкотт с минуту внимательно рассматривала папу, потом улыбнулась и наклонилась над столом. Я перестал тянуть жидкость через соломинку. Сквозь теннисную блузку ясно видел ее бюстгальтер и верхнюю часть грудей, выпиравших из него. Несколько прядок упало ей на лоб, и когда она подняла руку и медленно их отодвинула, я подумал, что она самая красивая женщина в мире.

— Все, что тебе надо будет сделать, — мягко сказала она, — это несколько минут поговорить, рассказать об истории Уилтона и о роли клуба. Потом объявить общую сумму анонимных пожертвований. На сцене с тобой буду я. Когда я в первый раз спросила тебя об этом, ты сказал, что сделаешь это.

— Ну что же… — сказал папа. Он собирался еще что-то сказать, но передумал. Просто устало улыбнулся и откинулся на спинку стула, подальше от миссис Уилкотт. Он посмотрел на нее, задержав взгляд, как будто старался найти компромисс, потом сделал нечто, просто потрясшее меня. Он прочистил горло и встал. Миссис Уилкотт удивленно выпрямилась, а в глазах у нее появилось смешанное выражение замешательства и злости. Насколько я помнил, он впервые сам заканчивал встречу с ней.

— Нам пора, — сказал он.

Глава 13

Миссис Уилкотт стояла совершенно неподвижно, когда раздвинулся занавес, и стало видно, что стоит она, чуть сместившись в сторону от центра сцены. На лице у нее было выражение радостного ожидания, как будто она ждала какого-то приятного известия. Когда заиграла музыка, она пошла к середине сцены, двигаясь с небрежной грацией, медленной, плавной походкой, сразу заставив зрителей расслабиться. Наблюдая, как она идет в своем коротком черном платье, в черных чулках, на высоких каблуках, я готов был поверить, что вижу саму супругу дьявола.

— Ну и ноги у нее, наповал бьют! — заметил дядя Фрэнк, потянувшись за своей диетической кока-колой. — Этого у нее не отнимешь.

Устраиваясь у микрофона, она присела на высокий табурет рядом с большим белым фортепиано и с тихим, почти святым, выражением лица в последний раз оглядела публику. Потом кивнула аккомпаниатору, маленькому человечку в больших очках, и запела.

Первая песня у нее была нежной и печальной, песня об ушедшей любви. Когда она пела, то приложила руку к груди, а когда дошла до, как мне показалось, самого грустного места, закрыла глаза и покачала головой, этим напомнив мне о том, что доктор Уилкотт бросил ее ради профессионалки-теннисистки. Закончив, она бессильно уронила голову, и ее подбородок почти касался груди. Зал наполнился аплодисментами.

Она зашевелилась на своей табуретке и улыбнулась.

— А теперь давайте немного приободримся. — Она заложила ногу на ногу, и у всех мужчин в зале перехватило дыхание.

— «Мелкие капельки дождя падают и падают все мне на плечи…», — запела она.

Дядя Фрэнк взглянул на меня через стол и покачал головой.

— Ты, конечно, слишком мал, чтобы помнить «Шоу Гонга», — сказал он.

— «И, как человек с длинными ногами…»

Слушая миссис Уилкотт, я не испытывал той неловкости, которой боялся. До того я надеялся, что произойдет какое-то недоразумение или оплошность, что, например, она забудет слова, или стул под ней сломается, или платье разорвется, но, как обычно, она полностью владела ситуацией. Несколько месяцев назад, когда она пела для папы, голос у нее был низким и резковатым. Сегодня он был легким и нежным, он заворожил весь зал. Сидя на сцене на высоком табурете, скрестив свои потрясающие ноги, она, казалось, парила в нескольких футах над всеми нами, в каком-то своем, особом потоке. Я оглянулся, чтобы посмотреть, какое впечатление это произвело на Томми, но он спал, положив голову на стол. Я бросил взгляд в сторону папы, но из-за темноты его лица не было видно. Смирившись с судьбой, тем более что до окончания вечера было уже всего около часа, я откинулся на спинку стула и погрузился в свои мысли.

Неделя до этого вечера была лихорадочно-беспокойной. Папин адвокат, мистер Куинн, часто приходил к нам и сидел с папой допоздна. Несмотря на занятость, посещала нас и миссис Уилкотт, убеждавшая папу согласиться на роль почетного председателя. Ее просьбы и то, что она беспокоила его ими в такой момент, доводили дядю Фрэнка до бешенства.

— Как этот комитет не понимает, что у тебя сейчас много других дел, более срочных? — взорвался он как-то после обеда. — Черт, ясно же, к чему она клонит. Она решила, что если ты согласишься быть почетным гостем, то тебе придется выложить денежки. Ты же ее приз, Тедди, ее почетный приз. Она хочет похвастаться тобой перед другими: «Посмотрите, этот Денежный Мешок у меня в кармане!» Я уже давно все понял. Больше ей ничего не нужно. Знаю этот тип дамочек, уж поверь мне.

— Не думаю, чтобы все было так, как тебе кажется, — спокойно ответил папа. До самой поездки в загородный клуб он не говорил, что согласился на роль почетного председателя и на то, чтобы сказать несколько слов об истории Уилтона.

Этот гала-вечер, как я и думал, оказался страшно нудным, со множеством речей и тостов за Уилтонский загородный клуб. Конкурс талантов был таким же скучным. До миссис Уилкотт был танцевальный номер (выступали два супружеских танцевальных дуэта), соло на скрипке и мучительно-тягучий монолог из какой-то комедии в исполнении мальчика-подростка, сына одного известного адвоката. Именно во время этого монолога Бенджамин, сидевший рядом со мной, но в упор меня не видевший, улизнул, чтобы поиграть в спортзале.

Несмотря на скуку, вечер, кажется, удался. Здесь были сотни людей, державших в руках стаканы, приветствовавших друг друга, говоривших друг другу комплименты, целовавших друг друга в щеки. Но особое впечатление производил бальный зал. Огромный и тускло освещенный, с высокими, декорированными древесиной дверными проемами и высокими окнами, как в готическом соборе, он напомнил мне громадный похоронный зал. Цветочные композиции на каждом столе, которые выбрала миссис Уилкотт, представляли собой живописное сочетание цвета и нежного запаха. Тетя Бесс даже спросила официантку, можно ли нам взять свою домой.

Но больше всего мое внимание привлекали женщины Уилтона. Короткие блестящие платья открывали их голые спины и обнаженные руки, и я во все глаза их разглядывал. Но, несмотря на все достоинства их внешности, ни одну нельзя было сравнить с миссис Уилкотт.

Она была особенно красива, а ее платье, когда она проходила по залу, приковывало к себе взгляды как мужчин, так и женщин. Скользя в толпе, она, казалось, вся светилась. Папа со всеми нами следовал за ней, как в хвосте яркой кометы. Когда мы проходили мимо, некоторые пытались вовлечь папу в разговор, задавали вопросы о моем деле, желали нам успеха, но он молчал. За весь вечер он не сказал больше трех слов, и я думал, как же он будет говорить свою короткую речь.

— Слава Богу, закончила! — сказал дядя Фрэнк.

Миссис Уилкотт спела песню и в ожидании аплодисментов вновь смущенно склонила голову. Ее выступление особенно понравилось мужчинам. Ортопед, доктор Мак-Доннел, сидевший за соседним столиком, аплодировал стоя.

Пока ей хлопали, она медленно шла к нашему столику, выражая публике свою признательность улыбкой и каким-то необычным движением руки: ее запястье медленно отклонилось в сторону и чуть назад. Когда она села между Томми и мной, я почувствовал, что тело ее пышет жаром.

— Где Бенджамин? — шепотом спросила она меня. Миссис Уилкотт продолжала пребывать в уверенности, что мы с Бенджамином лучшие друзья, даже несмотря на то, что за весь вечер мы с ним не обменялись ни словом.

— Мне кажется, он сейчас играет в баскетбол, — ответил я, не отрывая глаз от сцены, где какой-то пианист неистово бил по клавишам, все ускоряя темп.

Миссис Уилкотт, похоже, не слышала мой ответ. Она оглядывала зал, улыбаясь и взмахивая рукой. Я отодвинул от нее свой стул. Немного ранее, когда мы только приехали на вечер, она небрежно заметила, что мне надо подстричь волосы и купить новые туфли.

— Тео, твое выступление через несколько минут, — тихо сказала она папе через стол. Только тут я увидел его лицо. Оно было искажено, глаза остекленели, а кожа стала белой, как мел.

— Глория, я думаю, что не смогу выступить, — тихо ответил он. — Прости, пожалуйста.

— Почему?

— Не думаю, что смогу пройти через это.

Миссис Уилкотт позвенела своим золотым ожерельем.

— О, Тео, мы же все обговорили. Все, что тебе надо сделать, это сказать несколько слов. Свою речь. Только речь, которую мы уже отрепетировали. На сцене ты будешь не больше трех минут. И я буду стоять рядом.

Папа облизнул губы и покашлял в кулак.

— Думаю, что не смогу, — опять сказал он. — Во всяком случае, не сегодня.

— Что с тобой, Тео? — спросила тетя Бесс. — С сердцем плохо?

— Со мной все в порядке. Просто мне неудобно выступать перед такой большой толпой. Я уже давно не читал лекций. И даже когда читал, то группы были небольшими.

— Он не сможет этого сделать, Глория, — сказала тетя Бесс. — Просто не сможет.

— Должен смочь, — бросила в ответ миссис Уилкотт. — Это уже напечатано в программе. Я всем обещала. — Сказав это, она сразу же улыбнулась, и голос ее вновь зазвучал, как голосок белочки. — Прости, Тео, если ты и в самом деле не можешь, то мне придется сделать это самой. Если ты и в самом деле не можешь. — Потом прибавила: — Но я хотела бы, чтобы это сделал ты. Всего несколько минут.

Папа вздохнул и опустил глаза на стол.

— Что же, я попробую. — Но встав, он качнулся и схватился рукой за стол. Пока я наблюдал за ним, во мне росло незнакомое прежде чувство, чувство гнева.

— Господи, Тео, вид у тебя, как у покойника, — забеспокоился дядя Фрэнк. — Сядь.

— Со мной все хорошо, — сказал он, хотя было очевидно, что это не так. Миссис Уилкотт быстро встала.

— С ним все в порядке, — заявила она.

— Нет, не в порядке, — возразил я. Неожиданно для себя я спрыгнул со своего стула и пошел к папе. — Оставьте его в покое. Ему нехорошо. Оставьте нас всех в покое. — Теперь я стоял между ней и папой. Я едва замечал, что музыка закончилась и что вокруг аплодируют. Миссис Уилкотт попыталась пройти мимо меня, но я не отступал.

Она остановилась и как-то особенно посмотрела на меня, как будто рассматривала какой-то очень далекий предмет, вдруг впервые оказавшийся поблизости. Я чувствовал тепло ее тела, чувствовал, как ее самообладание трещит по швам, как она отпускает повода.

— Ему нехорошо, — повторил я, но уже спокойно.

— А ты помолчи! — выпалила она. — Сядь. Немедленно сядь на свой стул, мальчишка! Я столько сил вложила в этот вечер. Какие же вы все! С вами просто невыносимо! — Голос у нее был такой, как будто вот-вот расколется пополам и я порежусь об острые кромки его осколков.

— Не говорите с ним так! — вмешалась тетя Бесс, с трудом поднимаясь со стула. — И что это значит, «вы все»?

— Господи боже, да сядьте вы все, не устраивайте сцен, — сказал дядя Фрэнк. Он быстро оглядел зал. Люди переставали говорить и некоторые уже смотрели в нашу сторону. Доктор Мак-Доннел совсем развернулся на своем стуле и с открытым ртом пристально смотрел на нас. Потом дядя Фрэнк прибавил: — Да, вообще-то, и в самом деле, что это значит, «вы все»?

Миссис Уилкотт бешено теребила свое ожерелье, скользя пальцами вверх и вниз по цепочке и дергая так сильно, что оно могло порваться.

— Так ты идешь? — тихо спросила она папу.

Папа взглянул прямо ей в лицо и выпрямился.

— Нет. Не иду. — Хотя глаза у него теперь были ясные, а вид нормальный.

После того, как миссис Уилкотт огласила общую сумму сбора и поблагодарила всех за участие в вечере, дядя Фрэнк, тетя Бесс, Томми и я уехали. Как и предполагалось, папа остался с миссис Уилкотт потанцевать и выпить, хотя я предполагал, что он не будет делать ни того, ни другого.

— Эта баба, она штучка еще та, — сказал дядя Фрэнк, когда мы сели в старый «Бьюик». — Она напоминает мне Корки.

— Кого? — спросил я.

— Корки Петерсон. Мою бывшую жену, одну из твоих многочисленных тетушек, которых ты так и не имел счастья лицезреть. Эта особенно выделялась многими качествами.

Когда мы приехали домой, я сразу пошел спать. Я был совершенно вымотан. Томми заснул через минуту и задышал медленно и ровно. Я попытался тоже уснуть, но обнаружил, что думаю о миссис Уилкотт и о своем поступке. Хотя я был смущен и удивлен тем, что сделал, но не жалел об этом. После своего последнего появления на сцене миссис Уилкотт игнорировала меня, и мы расстались не попрощавшись.

Засыпая, я все перебирал события вечера, когда услышал папин голос:

— Тедди, ты не спишь?

Я сел на кровати.

— Нет, то есть да. Почему ты дома?

В темноте он подошел к моей кровати, наступив на одежду Томми, сваленную кучкой на полу.

— Я вызвал такси и уехал пораньше, — сказал он. — Не думаю, чтобы мое отсутствие кого-нибудь огорчило. — Он сел ко мне на кровать. Даже в темноте я видел, как он устал. Мешки под глазами были как мягкие горные хребты. — Тебе понравился вечер?

— Нет, — ответил я. Какое-то время он сидел, а его опущенные плечи образовали дугу. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо. Наверное, у меня был простой страх сцены. Когда я начинал читать лекции, то был молодым и легкомысленным, мне все легко давалось. Но все же, у меня много лет не было такого ощущения, — он помедлил, а потом продолжал: — Ощущения, что это выше моих сил. Теперь все выше моих сил. — Он покашлял, прочищая горло.

— Мне не нравится миссис Уилкотт. — Я понимал, что это замечание может иметь неблагоприятные последствия, но мне стало все равно. Я ожидал резкой реакции, хотя бы удивления, но папа молчал.

— Ну хорошо, — наконец произнес он. — Сегодня она была несколько напряжена. На ней лежала большая ответственность, она была организатором всего торжества. Мне просто не надо было соглашаться выступать. — Тут он вздохнул. — Хотя, конечно, ей не следовало так с тобой разговаривать. Я сказал ей об этом.

— Сказал?

— Да. Да, сказал. Выразил ей свое разочарование.

Я был потрясен. Не мог представить, чтобы он это сделал.

— Что она сказала?

— Ну, я бы не хотел сейчас вдаваться в подробности. Но все к лучшему.

— Ты женишься на ней?

Раздался странный звук, который я определил как хриплый смешок.

— О нет, нет. Уверяю тебя, этого не произойдет.

Мы сидели на моей кровати и слушали, как дышит Томми.

— Тедди, — наконец сказал он. — Очень скоро мы получим известие о решении по нашему делу. Когда мы уезжали на вечер, мне позвонили. Звонил адвокат. — Он остановился. У меня закружилась голова, и я на секунду закрыл глаза, ожидая, что он объявит о том, что мне надо уехать. Но папа только покашлял. — Пока мы ничего не знаем, но в ближайшие дни нам сообщат. Они вынесут решение гораздо раньше, чем мы предполагали. Я уверен, все будет хорошо.

Я не знал, что мне ответить, поэтому молчал.

— Ладно. — Он встал, прогнув матрас, когда отталкивался от него рукой, чтобы подняться. Пошел к двери.

— Ты тоскуешь по маме? — спросил я.

От такого прямого вопроса плечи у него дернулись, но голос остался ровным.

— Мы все по ней тоскуем. — Он помолчал. — Я знаю, она старалась. Старалась быть такой, как надо. Со мной, с нами. Со всеми. Она хотела, чтобы у нас все получилось. Она хотела, чтобы все были счастливы, особенно ты и Томми. Но, к сожалению, все вышло не так, как она себе представляла. — Он улыбнулся. Улыбнулся так, что мне захотелось плакать. — Вы унаследовали ее хорошие черты. Ты и Томми. Ее сильный дух. — Больше он ничего не сказал. Просто стоял. На улице проехала машина, и ее фары осветили стену, потом свет ушел. — Несмотря ни на что, я тоскую по ней. Каждый день, — сказал он наконец, потом он ушел.

К Уилкоттам на День благодарения мы не пошли. Мы остались дома и отпраздновали день рождения дяди Фрэнка, съев ногу ягненка. Папа ничего не сказал о причине такого изменения планов, равно как не отвечал и на бесчисленные телефонные звонки миссис Уилкотт. Вместо этого накануне Дня благодарения он принес из местного супермаркета «ДеВрие» ногу ягненка.

Я был доволен такой переменой и наслаждался, сидя на полу в гостиной у нашего так редко зажигаемого камина. Я смотрел, как пламя лижет его кирпичи, и ел сыр «фета» с маслинами. Тетя Бесс приготовила огромный поднос с закусками, но я предпочел греческие маслины, против которых не мог устоять.

— Все это так причудливо, — заметил Силвэниес. Он сидел в сияющей новизной инвалидной коляске, которую купил ему папа, ноги у него были укутаны красным пледом, а в руке он держал бокал с вином. — Все это напоминает мне фильм Нормана Рокуэлла.

Дядя Фрэнк поднял на него глаза, потом посмотрел на Мориса, в полном спокойствии сидевшего на диване и читавшего в свете камина номер «Нешнл Джиогрэфик». Слышно было, как в кухне тетя Бесс спрашивает папу, когда он будет разрезать ногу.

— В огне есть нечто такое, ну, такое, такое умиротворяющее, — сказал Силвэниес.

Дядя Фрэнк покачал головой.

— У тебя поэтическое восприятие мира, ты знаешь об этом, Силвэниес?

При этом замечании дяди Фрэнка Силвэниес улыбнулся.

— Дорогой Фрэнк! Скажите нам, чувствуете ли вы сегодня, что стали мудрее? Сегодня вы стали старше. Неужели это принесло вам еще и дар ясновидения?

Дядя Фрэнк неотрывно смотрел на огонь, и его подбородок задумчиво опустился. Весь день он был тихим, слонялся по дому в одежде, еще более черной, чем обычно, рассеянно просматривал специальный праздничный выпуск «Роскошной жизни», на обложке которого красовались снегомобили-амфибии и круизные яхты. Тетя Бесс сказала, что он никогда не любил свои дни рождения, потому что они напоминали ему о смерти и о состоянии, которого он так и не сделал.

— Пенни за твою мысль![12] — сказал Силвэниес.

Дядя Фрэнк ухмыльнулся:

— Больше ты заплатить не сможешь!

Силвэниес рассмеялся:

— Фрэнк всегда думает о деньгах. Даже в свой пятьдесят пятый день рождения.

— В пятидесятый, — поправил его дядя Фрэнк.

— Ну да, конечно, — согласился Силвэниес. — Я же забыл о твоем уникальном способе исчисления времени. — Он отпил вина.

Морис перевернул страницу журнала.

— Я помню день, когда мне исполнилось пятьдесят три года. Помню так, как будто это было вчера. Пусть это будет уроком для тебя, Тедди. Время летит, поэтому наслаждайся, пока можешь.

— Тебе бы поздравительные открытки писать, — заметил дядя Фрэнк.

— Кстати, о писательской деятельности: как идет твоя книга? В последнее время я не часто видел тебя пишущим.

Дядя Фрэнк пожал плечами:

— Медленно идет.

— У тебя застой?

— Что?

— Застой?

— Что ты имеешь в виду, «творческий застой», что ли?

— Да.

— Нет.

Опять установилась тишина. Морис перевернул еще одну страницу.

— По-моему, у тебя застой, — снова начал Силвэниес.

— Черт тебя возьми, нет у меня застоя. Просто решил немного отдохнуть. Хватит говорить об этом.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Силвэниес. — На этом мы завершаем нашу изысканную беседу. — Он втянул в себя еще немного вина, а я потянулся за пятой (и последней) маслиной. Тетя Бесс разрешила мне взять только пять. Поэтому я ел их медленно и долго катал эту роскошь языком во рту, прежде чем прокусить мягкую, горьковатую кожицу, дойдя зубами до самой косточки.

— Морис, — обратился к нему Силвэниес, — вы там так тихо сидите. О чем думаете?

Морис, которого отвлекли от журнала, оторвал от него глаза.

— Я читаю.

— Да, и о чем вы читаете?

— О древнем индейском кладбище, найденном в Нью-Мексико.

— А, — протянул Силвэниес, — ну конечно. О кладбище. Подходящее чтение для сегодняшнего праздника. Фрэнк, ты задумывался о том, где тебя похоронят?

Дядя Фрэнк опять ухмыльнулся, не отрывая глаз от огня.

— Меня, конечно же, кремируют, — сказал Силвэниес. — Сожгут дотла.

Меня это заинтересовало.

— Почему?

Силвэниес прикончил вино и поставил пустой бокал на кофейный столик. Потом меланхолично сложил перед собой указательные пальцы вместе и покачал ими взад-вперед, думая о чем-то.

— Это из-за Элвиса, — сказал он спустя какое-то время.

Никто ни о чем не спросил. Морис бросил на него быстрый взгляд, потом вновь вернулся к журналу. Я вынул косточку изо рта и аккуратно положил на тарелку рядом с остальными, выложенными цепочкой.

— Да, из-за Элвиса Пресли, — продолжил Силвэниес. — Много лет назад я зашел на кладбище Грейсленд, где он похоронен. Это в Мемфисе.

— В Мемфисе? — переспросил я.

— Да, где-то там. Я подумал, что это за спектакль они здесь устроили. Его поклонники, выстраивающиеся в очередь у его могилы, все эти люди, которые оставляют на ней цветы. Ужасно, правда? У меня есть некоторое количество поклонников, и я не хочу такого для себя. Нет, меня сожгут, а пепел развеют. На Бродвее, конечно.

— Может, лучше в Поконосе, — вставил дядя Фрэнк, — или на автостоянке у летнего театра.

Силвэниес одарил дядю Фрэнка завораживающей змеиной улыбкой.

— Очень остроумно, Фрэнк. Как всегда, очень остроумно. — Он вздохнул. — Вижу, все мои попытки вести глубокий интересный разговор ни к чему не приводят, поэтому ограничусь созерцанием огня и погрею возле него свои старые, да к тому же сломанные кости.

— Сломанные кости, — процедил дядя Фрэнк сквозь зубы. — Раз уж ты сам заговорил об этом, то позволь спросить, сколько ты собираешься носиться со своими костями?

Силвэниес послал дяде Фрэнку еще один пристальный змеиный взгляд:

— Прости, ты о чем?

— Ты же слышал. Сколько будешь разыгрывать из себя Рузвельта? Ты вообще собираешься выметаться отсюда?

— Если бы этот вопрос мне задал твой брат, я бы чувствовал себя обязанным ответить на него, поскольку этот дом принадлежит ему. Но, поскольку ты сам здесь не более чем гость, я не считаю нужным отвечать тебе. Но уж если мы заговорили об этом, то скажу, что в ноге у меня стреляющая боль и нога требует лечения.

Силвэниес потянулся, взял бокал, поднял его высоко в воздух и улыбнулся дяде Фрэнку.

— Бесс! — позвал он. — Бесс, дорогая!

Вместо нее в комнату вошел папа и Томми, который с напряженным выражением лица следовал за ним. Они сели на диван рядом с Морисом. Тут я заметил, что в руках у папы детская книжка.

Папа с извиняющимся видом оглядел комнату, помолчал и сказал: «Простите». Потом открыл книжку и прочистил горло. Томми с застывшим лицом уставился прямо перед собой в пустоту. Он, похоже, был в шоке.

— Что ты собираешься делать, Тео? — спросил дядя Фрэнк. — Что ты задумал?

Папа опять прочистил горло и поднял книжку, чтобы все ее увидели.

— Я подумал, что мы с Томми почитаем книжку. У камина. Вот эту. Вместе. В ожидании обеда. У тети Бесс уже почти все готово.

Силвэниес обернулся и посмотрел на дядю Фрэнка, который кивнул головой и откинулся на спинку стула.

С дивана поднялся Морис:

— Располагайтесь свободнее, мистер Папас.

— Нет, пожалуйста, мистер Джексон, у меня и в мыслях не было сгонять вас с места…

— Ничего страшного. Мне все равно нужно принести кое-что из машины. Я вернусь через минуту. И потом, — добавил он, — чтобы читать для мальчиков, нужен покой и уют. Так ведь? — Он посмотрел на дядю Фрэнка и Силвэниеса, но ни тот, ни другой ничего не сказали и не сделали ни малейшей попытки выйти из комнаты.

— Что-то не так? — спросил дядя Фрэнк.

— Я просто подумал… — голос Мориса замер в полной тишине.

Дядя Фрэнк продолжал сидеть на низком стуле, вытянув ноги, с тоскливо-подавленным выражением лица, а Силвэниес принялся поправлять плед на ногах.

— Я скоро вернусь, — невозмутимо сказал Морис и вышел.

— Могу спросить вас, Тео, что вы будете им читать? — спросил Силвэниес.

— О, — произнес папа. Он закрыл только что раскрытую им книгу и принялся изучать обложку. — Это «Если мышке дать пирожок». Ее выбрал Томми. Я спросил, какую книжку он хочет послушать, и он выбрал эту.

— «Если мышке дать пирожок», — повторил дядя Фрэнк. — О чем она, Томми?

Томми посмотрел на пол.

— О том, что бывает, когда мышке дают пирожок.

Дядя Фрэнк понимающе кивнул.

— Ну да, как в названии.

— Потом она захочет много всего другого, — прибавил Томми.

— Хорошо, — сказал папа, открывая книгу. Он прочистил горло. — Начнем, Томми? Читать?

Томми кивнул головой.

— Если мышке дать пирожок, она попросит и молока.

Дядя Фрэнк кинул взгляд в моем направлении и еще глубже уселся на своем стуле.

— А когда ей дадут молока, ей понадобится и соломинка.

Силвэниес зевнул, взял пустой бокал, потом поставил его обратно и стал вновь поправлять плед.

— А когда молоко будет выпито, салфетку потребует мышка та.

Я сидел на полу и смотрел на папу, на его застывшее, напряженное лицо. Читал он без остановок и пауз, медленно, тщательно выговаривая слова, из-за Томми и, как я предположил, из-за себя самого, потому что явно старался овладеть новым для него языком. Он медленно переворачивал каждую страницу, давая Томми время рассмотреть картинки.

— Потом ей нужны будут ножницы…

Пока папа читал первые страницы этой сказки, Томми сначала не отрывал глаз от пола, потом от книги. Когда мышка требовала, чтобы ей почитали сказку, он стал время от времени посматривать на папу, а потом и улыбаться.

Через несколько минут папа закончил читать, медленно закрыл книжку и с облегчением выдохнул.

— Ну, вот и все. Тебе понравилось?

Томми кивнул головой и еще раз улыбнулся.

Папе явно стало лучше, мышцы на лице расслабились, и оно приобрело более мягкие очертания.

— Хорошо, я рад. Эта мышка довольно интересный персонаж.

— Можно ее еще раз почитать? Сегодня на ночь? — попросил Томми.

Я бы сказал, что папа был и удивлен, и польщен просьбой Томми.

— Конечно, можно. На ночь. И другие книжки тоже можно почитать. Есть же еще и другие, их тоже можно почитать. — Папа взглянул на меня. — У нас же есть и другие книги, так ведь, Тедди?

— У нас много книг, — ответил я. — Наверху.

— Что же, договорились, Томми. Почитаем.

— Я знаю, какие книжки хочу послушать, — сказал Томми. — Те, которые читала мама.

При упоминании о маме все опустили глаза. Дядя Фрэнк чуть приподнялся на стуле, а Силвэниес снова взялся за пустой бокал.

Но папу, казалось, это не смутило.

— Мама всегда любила читать вам. Я помню. Да. Да, помню. Надеюсь, тебе понравилось, — он взглянул на Томми и тяжело вздохнул. — Ну ладно, по-моему, у нас есть несколько минут до обеда. Пойдем, посмотрим на эти книги. Ты выберешь те, что мы почитаем позднее. — С этими словами он взял Томми за руку и медленно вывел его из комнаты.

Несколько минут никто ничего не говорил. Я раздумывал над тем, что только что увидел, но не мог прийти ни к какому определенному заключению относительно папиного поведения. Мое внимание занимала последняя маслина, обреченно лежавшая на блюдечке.

Наконец дядя Фрэнк прервал молчание.

— Забавная книжка, как ты думаешь?

— Очень, — согласился Силвэниес.

— Я это говорил Тедди, — пояснил дядя Фрэнк, глядя на Силвэниеса. — Эта книга, вероятно, выше твоего понимания. Ее смысл, надо полагать, ускользнул от тебя. Ты даже не понимаешь, о чем она на самом деле.

— Ладно, Фрэнк, не начинай.

Дядя Фрэнк выпрямился.

— Хорошо, тогда скажи ты, о чем она. Ну, давай.

— Это просто детская сказочка, — ответил Силвэниес. И махнул рукой, закрывая тему.

Дядя Фрэнк покачал головой и улыбнулся. Потом устремил на меня долгий, полный значения взгляд.

— Эта книжонка, Тедди, — сказал он, — о людях, которые все время чего-то требуют. Она о… — тут он сделал небольшую паузу и шевельнул нижней челюстью, решительно выпятив подбородок, — о житейских обстоятельствах.

Я выслушал слова дяди Фрэнка и опять уставился на кофейный столик, и стал пересчитывать косточки от маслин. Теперь их было одиннадцать.

— О житейских обстоятельствах, — повторил дядя Фрэнк. Я почувствовал, что должен как-то на это отреагировать.

— Да, — сказал я.

— Ты понимаешь, почему папа стал ее читать?

На это у меня тоже был ответ. Я снова посмотрел на дядю Фрэнка. Уголком глаза видел, что Силвэниес следит за нашим разговором с напряженным вниманием. Вид у него был обеспокоенный и немного смущенный.

— Потому, что это любимая книжка Томми.

— Потому, что в ней есть мораль. — Тут дядя Фрэнк пронзил меня суровым взглядом и поднял вверх палец. — Знаешь, какова эта мораль, Тедди?

Я даже не пытался отвечать. Прожив с дядей Фрэнком два месяца, я пришел к заключению, что лучше всего разговаривать с ним, ничего не отвечая.

— Не давай людям даже палец, а то откусят всю руку. Даже палец. Даже чертов палец. Понимаешь, читая эту книгу, папа хотел сказать кое-что, тебе и твоему брату. — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Кое-что о жизни. — Тут он встал и вышел в столовую.

После того, как ушел дядя Фрэнк, я закинул в рот последнюю маслину и куснул ее. Только тут я заметил, что Силвэниес наблюдает за мной.

— Тедди, — обратился он ко мне театральным шепотом. — Эта книжка о мышке и больше ни о чем. Только о маленькой, маленькой мышке.

За обеденным столом папа вновь потряс всех, сказав, что нужно прочитать молитву. До этого в нашем доме никогда не читали молитву перед обедом, даже тогда, когда была жива мама. Я просто лишился дара речи — состояние, в которое папа приводил меня все чаще и чаще.

— Прекрасная мысль, Тео, — сказал Силвэниес. — Такую трапезу, как эта, можно приравнять к религиозному празднику.

— Тетя Бесс, окажи нам честь, — попросил папа.

Тетя Бесс воззрилась на него в полном замешательстве.

— Я хочу сказать, прочитай молитву, — пояснил папа.

— Ах, молитву. Я не читаю молитв перед едой, я эту еду готовлю. Пусть кто-то другой прочитает молитву. Это день рождения Фрэнка. Пусть Фрэнк и прочитает.

— Вообще-то, я не молюсь. Что я могу прочитать?

С растущим отчаянием папа оглядел всех сидящих за столом.

— Мистер Джексон! Может быть, вы это сделаете?

Морис чуть качнул головой и дотронулся до своих ножа и вилки, придвинув их ближе к тарелке.

Наступила тишина. Я ждал, что кто-нибудь попросит прочитать молитву меня или Томми, но тут заговорил Силвэниес.

— Для меня будет честью благословить эту пищу, просто честью. — Потом он прочистил горло и возвел глаза к потолку. Какое-то время смотрел на него, не произнося ни слова, с широко раскрытыми, серьезными глазами. Потом туда же посмотрела и тетя Бесс, потом папа и, в конце концов, дядя Фрэнк и Морис.

— Что ты, черт возьми, делаешь? — спросил наконец дядя Фрэнк. — Возносишь молитву о дожде?

— Молитесь вслух, Силвэниес, — попросила тетя Бесс. — Вслух.

Силвэниес покачал головой.

— Простите, Бесс, но боюсь, что бы я ни сказал, это будет слишком мелко и незначительно. Я возложил на себя бремя, которое оказалось мне не по силам. К тому же, — прибавил он, — я только сейчас осознал, что толком не помню ни одной молитвы. Религиозной молитвы, я хочу сказать.

Папа вздохнул и прочистил горло. Он явно испытывал душевные муки.

— Что же, возможно, я сам смогу что-то прочитать. — Он склонил голову. Волосы у него топорщились в стороны, как перекладины креста. — Боже милосердный, благодарим тебя за сию чудесную трапезу. — Тут он сделал паузу и прочистил горло. — И еще благодарим тебя за эту возможность провести время вместе, всей семьей.

С этими словами он поспешно схватил салатницу и передал ее Морису.

Я решил временно не обращать внимания на очевидный и тревожный знак (папа теперь молится прилюдно) и принялся с аппетитом есть, поглощая толстые пласты сочного мяса и сдобренный пряностями рис и картофель, которые тетя Бесс щедро навалила мне на тарелку. Подозрение, что скрытой причиной этой молитвы явился Бобби Ли, могло бы быть достаточным, чтобы в моем животе стал разрастаться шипастый комок, но все было бесполезно: я был страшно голоден, а еда была невероятно вкусной. В конце концов, шипастый комок мог подождать, пока не будет доеден десерт.

— О, Бесс, вы превзошли саму себя. Саму себя! — сказал Силвэниес. — Я обязательно возьму у вас рецепт бобового салата.

— Я купила его готовым, — возразила тетя Бесс, подкладывая ему еще.

— Вот как!

На десерт тетя Бесс специально приготовила торт с маленьким вампиром в середине. На нем была черная шапочка и крохотный воротничок, на вид твердый и сладкий. Я удивился, когда дядя Фрэнк рассмеялся. Весь обед он был хмурым, свирепо поедая то, что было у него на тарелке, от которой его голова была всего в нескольких дюймах.

— Он из сахара, — сказала тетя Бесс. — Мы его съедим позднее. Наверное, оставим мальчикам.

— Спасибо, тетя Бесс, — сказал дядя Фрэнк. Он осторожно взял вампирчика и, сощурившись, стал его разглядывать. Потом передал Силвэниесу, радость которого не знала предела.

— Какая прелесть, Бесс! — сказал он. Когда он наклонился и поцеловал тетю Бесс в щеку, и дядя Фрэнк, и папа, оба отвели глаза.

— Томми, нельзя! — сказала тетя Бесс, когда Томми воткнул палец в середину торта. Морис мягко взял руку Томми и медленно отвел ее. Потом все спели: «С днем рожденья тебя!» — кроме папы, который покашливал в такт мелодии.

— Ну вот, — сказал папа после того, как мы закончили петь, — теперь мне хотелось бы знать, кто будет играть со мной в одну игру.

Все, кроме Томми, перестали жевать и посмотрели на папу.

— Я подумал, — продолжал он, не отрывая глаз от тарелки, — что мы все могли бы сыграть в какую-нибудь игру, например, в «Монополию».

— В «Монополию»? — переспросил дядя Фрэнк. — Ты о чем? Об игре? Той, где надо бросать кубик?

— Да, — подтвердил папа, все еще глядя в свою тарелку.

— Что? — спросила тетя Бесс. Вид у нее был почти испуганный.

— Я просто подумал, что это может оказаться интересным. Ну, как… — он на секунду замолчал, — ну, как вид семейного времяпрепровождения. Я знаю, что у нас есть эта игра, там, в чулане рядом с холлом. — Все не спускали глаз с папы, который принялся рассматривать свои колени. — Я вчера ее видел там. Она в чулане.

— Прошу простить меня, — сказал Морис. Это было первое, что он сказал с тех пор, как мы сели за стол. — Я хочу поблагодарить вас, мисс Папас. Все было просто великолепно. Нога невероятно вкусная. Теперь я пройдусь, погуляю по улице и выкурю трубку. — Он встал, аккуратно задвинул стул под стол и вышел.

— Может быть, ему не нравится «Монополия»? — предположила тетя Бесс. — Чернокожие не любят «Монополию»?

— Я думаю, ему не нравимся мы, — предположил дядя Фрэнк.

— А мне нравится Моу-Мэн, — вставил Томми. — Он Моу-Мэн.

— Да ладно, мне кажется, ему просто не совсем удобно, поскольку у нас семейный праздник, — сказал папа. — Мистер Джексон высоко ценит право на частную жизнь. Хорошо, так будем играть в «Монополию»? Тедди, ты хочешь?

Я кивнул головой.

— Для «Монополии» дети еще слишком малы, — заметил дядя Фрэнк. — Они не знают правил.

— Думаю, что смогу играть, — возразил я. — Один раз я играл с Чарли.

— И я не знаю правил, — сказала тетя Бесс. Во второй раз она показалась мне испуганной. — Как вы играете? Это сложно? Надо что-то читать?

— Это не так уж сложно, Бесс, — Силвэниес успокоительно похлопал ее по руке, послав многозначительный взгляд. — Мне приходилось играть с лучшими игроками.

— Вы меня научите? — спросила она.

Силвэниес низко нагнул голову.

— Конечно, конечно, Бесс. Я научу вас всему, что знаю сам.

Мы убрали со стола и сели играть. Так как очень скоро стало ясно, что и Силвэниес играть не умеет, папе пришлось вслух читать инструкцию, напечатанную на обратной стороне коробки, в результате чего Томми заснул под столом. В начале мы играли неуклюже, часто останавливаясь, чтобы свериться с инструкцией, которую папа положил у своего локтя. Я играл в паре с тетей Бесс и бросал кубик, двигал стаканчик и считал наши деньги. Спустя какое-то время мы стали выигрывать.

— Сын весь в отца, — сказал дядя Фрэнк, выплачивая мне деньги за посадочную площадку на Иллинойс-авеню.

— Мне, наверное, было бы неплохо купить эту гостиницу для железной дороги, — сказал Силвэниес.

— Ты не можешь поставить гостиницу на железную дорогу, — сказал дядя Фрэнк.

— А, — протянул Силвэниес, потирая подбородок. Все время проигрывая, Силвэниес, тем не менее, играл с большим интересом. — Да, видно, придется пересмотреть свою стратегию.

— Ну-ка, Тедди, дай Силвэниесу немного наших денег, — сказала тетя Бесс. — У нас ведь их много.

— О, Бесс, я не могу их принять!

— Вы не можете одалживать ему деньги, — запротестовал дядя Фрэнк, — это против правил.

— Почему не можем?

— Потому что это не разрешается, — повторил дядя Фрэнк.

— Боюсь, Фрэнк прав, — вмешался папа, прищурившись изучая инструкцию. — По-моему, это действительно не разрешается.

— Я выкручусь, Бесс, — сказал Силвэниес, — все будет хорошо. Моя удача впереди. Леди Фортуна еще улыбнется мне. — Тут он кинул кубик, который отскочил от доски и стукнул спящего Томми по ноге.

— Так не разрешается, — опять встрял дядя Фрэнк.

— Ну, Фрэнк, перестань. Эти твои правила. Из тебя просто лезет адвокат, — сказал Силвэниес, и все рассмеялись — кроме дяди Фрэнка.

Скоро вернулся Морис, принеся с собой слабый запах табака. Он сел и стал наблюдать за игрой.

— Морис, мне, кажется, нужна ваша помощь, — сказал Силвэниес.

— Вам надо в туалет? — спросила тетя Бесс.

— Нет, он мне нужен, чтобы изменить судьбу. Вот, — сказал он, протягивая Морису кубик. — Не будете ли вы так любезны?

Морис придвинул свой стул поближе к столу.

— Давно я его не бросал, — сказал он и бросил кубик.

— Ты помнишь, Тео, как мы играли в карты, когда были детьми? — спросил дядя Фрэнк. — Помнишь, как играли ночи напролет, пока мама не приходила и не выключала свет? Тогда мы играли в нашей комнате при свете фонарика.

— Конечно, помню. Все помню.

— И с папой мы играли. И со старым дядей Джорджем. Помнишь дядю Джорджа?

— Конечно. Я прекрасно помню те игры, — сказал папа. Почти всю игру он молчал, прячась за коробку с инструкцией и делая вид, что изучает правила, улыбаясь время от времени. Опять я заподозрил, что за этой игрой кроется Бобби Ли, как и за всем другим, что мы говорили и делали в этот вечер. Но вновь не хотел обращать на это внимание. В этот конкретный момент все было хорошо, все как надо, и этого уже было довольно.

— Да, были деньки, Тео, — продолжал дядя Фрэнк. — Были деньки.

— Да, были. К сожалению, в то время мы этого не понимали. Не всегда понимали. — Потом он на мгновение неловко улыбнулся мне и взял кубик. Вот тут-то я понял, что что-то произошло, что-то происходило уже некоторое время. Я понял, что папа робко покинул свое укрытие где-то там, далеко, покинул навсегда, и бродит в лесу, заблудившись и ища нас. Наблюдая, как он кидает кубик, я внезапно почувствовал страстное желание сказать ему, что все будет хорошо, что мы все здесь, ждем его, ждем, когда он придет к нам. Но этот момент прошел, и я, конечно же, так ничего и не сказал. Просто взял кубик. Была моя очередь.

Глава 14

Муравей Рихтера — буря приближается.

Ф. Эйрис Папас

«Это был человек действия. Он не ждал, когда зазвонит телефон. Он всегда звонил первым. Он был женат три раза, но женщины были не те. Теперь он был женат на своей работе. Он был энтомологом в Министерстве сельского хозяйства США, и ему предстояло принять самое важное за всю его карьеру решение. И самое важное для карьеры всех остальных.

Они покинули Флориду и шли все вперед и вперед на север, разрушая и поедая все на своем пути. Вся государственная военная машина страны, со всей ее суперсовременной техникой, воздушными налетами и мощным оружием, была бессильна остановить их. Это был совершенно новый враг, враг, не признававший никаких правил, враг, у которого отсутствовала совесть, отсутствовала логика, которому не нужны были боеприпасы. Этот враг не шел на переговоры, его нельзя было запугать. И нельзя было окружить.

Этот враг был не похож на всех остальных. Враг, бросивший вызов всем. Этого врага остановить было нельзя. Потому, что это был муравей Рихтера, и миллионы этих муравьев маршировали прямо на Вашингтон, округ Колумбия, на столицу нашей страны.

Зазвонил телефон. Он взял трубку. Звонили из Белого Дома. Он ждал их звонка.

— Шер Стил, — лаконично сказал он в трубку. В ответ услышал голос Гольдмен, ответственной за кадры. Голос у нее был испуганным».

Я читал роман дяди Фрэнка о житейских обстоятельствах с компьютера в цокольном этаже, ожидая, когда папа вернется от адвоката и мы поиграем в «Стратего». В то утро за завтраком он спросил меня, не хочу ли я поиграть в нее после школы. Но когда я пришел домой после занятий, тетя Бесс сказала, что у него незапланированная встреча с судьей и что он не знает, когда приедет. Я инстинктивно воспринял это как плохой знак: любая встреча с судьей — это серьезно, поэтому решил как можно скорее закончить книгу самоубийцы и воплотить в реальность мой план, связанный с Перечным ручьем. На роман дяди Фрэнка я наткнулся, когда сел за компьютер в цокольном этаже, чтобы составить иллюстрированное завещание. Мне он понравился, но показался очень уж коротким — в нем была всего одна страница.

— Что ты здесь делаешь? — спросил дядя Фрэнк, внезапно появившись за моей спиной.

Я вздрогнул и резко выпрямился на стуле, как поджаренный хлеб, выскочивший из тостера, потом стал поспешно шарить пальцами по клавишам, чтобы закрыть файл. Но было слишком поздно.

— Послушай, нельзя читать чужие бумаги, — сказал он, нагнулся и закрыл компьютер. Я смотрел в пол.

— Очень некрасиво с твоей стороны, Тедди. Ты не должен совать нос в то, что пишут другие люди. Я же не сую нос в то, что делаешь ты. Ну, в твои рисунки.

— Прости, — сказал я, не отрывая глаз от пола. Подняв глаза, увидел, что дядя Фрэнк сердито смотрит на меня, сощурив глаза и выпятив подбородок. Я снова уставился в пол, боясь что-нибудь ответить или пошевелиться. Я решил сидеть вот так, не двигаясь, пока тетя Бесс не позовет нас обедать, но до этого оставалось еще несколько часов.

— Где твой отец?

— Внизу. У него встреча с адвокатами, — пролепетал я. Все мое внимание было обращено на пол.

— Так, а что ты об этом думаешь?

— О чем?

— Ну, что ты думаешь об этом? Тут, конечно, не много, но все же…

Я поднял на него глаза.

— Мне понравилось.

— Мне тоже кажется, что в этом заложен определенный потенциал.

— Но это не совсем то, о чем ты говорил.

Глаза у него вновь сузились:

— Что значит «не совсем то»?

— Ты говорил, что роман будет о другом. О житейских обстоятельствах.

— О чем? — Дядя Фрэнк глубоко вдохнул. — Ах, об этом. Знаешь, я собираюсь включить эту тему в ткань романа или проиллюстрировать ее через сюжет.

— Через историю о муравьях?

Дядя Фрэнк кивнул головой.

— Более или менее. И о людях. В романе будут действовать люди. В нем будет больше людей, чем муравьев. Нет, вообще-то, это не совсем так. Муравьев там десятки миллионов. Но люди будут говорить друг с другом, поэтому их можно будет лучше узнать. Лучше, чем муравьев. Муравьи — это, как бы это выразиться, это своего рода метафора.

Теперь была моя очередь кивать головой. Я понятия не имел, о чем он говорит.

— Такие муравьи действительно существуют?

Дядя Фрэнк потер подбородок, выкатив грудь от гордости за собственную осведомленность.

— Существуют, Тедди, еще как существуют. — Он заложил руки за спину и с опущенной головой и скорбным лицом принялся медленно расхаживать по комнате взад-вперед. Наконец остановился у стены, на которой весел выцветший постер «Улицы Сезам». Мама его повесила несколько лет назад. Я не сомневался, что дядя Фрэнк предпочел бы, чтобы это было окно с видом на долину или на горы. — Эти муравьи, Тедди, — продолжал он, разглядывая Эрни и Берта, высовывавшихся из окна служебного вагона товарного поезда, — они сжирают все, что попадается им на глаза. У них только один-единственный естественный враг. Как, по-твоему, что это за враг?

Я немного подумал и высказал предположение:

— Дельфины-злодеи?

— Мухи-горбатки. Никто другой уничтожить их не в состоянии. — Он обернулся и взглянул на меня. — Я уже наводил справки.

— Ты написал про них еще что-нибудь?

Он неловко переступил с ноги на ногу.

— Да нет. Возможно, я найму кого-то, чтобы он написал. У меня гораздо лучше получается выстраивание всего сюжета, картины в целом. Я понял, что мне не нравится писать слова.

Я собирался еще кое о чем спросить, но тут раздались вопли тети Бесс. Я снова резко выпрямился. Зная, что она на кухне смотрит по телевизору новости, подумал, что сообщили что-то о моем деле. Адвокат Бобби Ли в последние дни часто появлялся на телеэкране, выдвигая сердитые требования и обвиняя нас во всем, в чем только можно.

— О боже! — снова закричала тетя Бесс.

— Подожди здесь, — сказал дядя Фрэнк. Вид у него бы встревоженный, и он быстро пошел, почти побежал, вверх по лестнице. Потом я услышал, как и он закричал: «Господи Иисусе! Быть того не может!»

Я почувствовал, что теряю все безвозвратно, почувствовал свое дыхание, почувствовал, как надежда моя испаряется. Не в силах сосредоточиться на чем-то конкретном, стал молиться, сам не зная о чем, и в моем мозгу роились и толкались самые разные обещания и просьбы. Я молился истово, крепко зажмурившись, пытаясь представить себе безухого Иисуса парящим где-то рядом со мной, прислушивающегося к тому, о чем я его прошу.

— Тедди, поднимайся сюда, — крикнул мне дядя Фрэнк. — Тебе стоит на это посмотреть. Они сейчас будут повторять. Беги сюда, скорее.

Я открыл глаза и побежал наверх на кухню, где у маленького телевизора, стоявшего на рабочем столе рядом с микроволновкой, обнаружил дядю Фрэнка и тетю Бесс. Тетя Бесс зажала рукой рот, а дядя Фрэнк покачивал головой.

— Господи Иисусе! — сказал он.

По телевизору показывали Силвэниеса, одетого вампиром, падающего с лестницы дома Уилкоттов в ночь Хэллоуина. Сразу после его падения на экране появилось улыбающееся лицо ведущего теленовостей, объявившего, что, к счастью, Ричард Мелтон, несколько лет исполнявший роль вампира в телесериале «Темная башня», серьезно не пострадал и, по сообщениям, в качестве гостя живет в доме мультимиллионера доктора Тео Папаса, выигравшего деньги в лотерею и вовлеченного в неприятное судебное разбирательство, связанное с усыновлением ребенка.

— Откуда у них эта пленка? — спросила тетя Бесс.

— А как ты думаешь? — спросил ее дядя Фрэнк. — От этой ногастой из соседнего дома.

— От Глории?

— Да. От нашей доброй соседки. Откуда еще? Надо думать, еще и получила за нее кучу денег. — Он выключил телевизор и стремительно выбежал из комнаты.

Я вернулся в цокольный этаж и снова включил компьютер, решив во что бы то ни стало закончить книгу самоубийцы. Но как только принялся в алфавитном порядке перечислять свое имущество, зазвонил телефон. Тетя Бесс снова закричала, но на этот раз по-другому.

— Слава Богу, Тео, слава Богу, наконец-то все позади! — услышал я ее плач. Я выключил компьютер и просто сидел, в душе у меня росла надежда — нежданная гостья. Несколько секунд спустя с лестницы вниз скатился дядя Фрэнк, лицо его светилось просто неоновым свечением, а подбородок был триумфально задран вверх.

— Хорошие новости, Тедди. Только что звонил твой папа. Вся эта тягомотина позади. Все это чертово дело закончилось.

Спустя неделю после того, как судья решил, что недавно обнаруженный документ, который много лет назад подписал Бобби Ли, отказываясь от своих родительских прав, имеет законную силу, мы купили новую машину, черный «Олдсмобиль».

— Приятный цвет, — заметил дядя, обходя вокруг машины, стоявшей на подъездной дорожке. — Черный янтарь?

— Точно не знаю, по-моему, просто черный. — Папа помолчал. — А что, есть разные оттенки? Черного цвета, я имею в виду?

Дядя Фрэнк пожал плечами.

— Это черный янтарь, — заявил он.

— Очень надежная машина, — сказал папа, — просторная. Мы там все поместимся, в ней очень удобно.

Дядя Фрэнк кивнул.

— Простор и надежность. Это ключевые слова, Тео, ключевые слова.

Папа купил автомобиль, потому что в тот вечер, когда судья вынес такое неожиданное решение, наш старый «Бьюик» отдал богу душу на скоростном шоссе на обратном пути домой и намертво застрял там, пока на помощь ему не пришел Морис.

— Что ты сделал со старой машиной? Если бы при покупке ты сдал ее в счет новой, они бы, наверное, все равно ничего тебе за нее не дали? — спросил дядя Фрэнк. Он все еще с некоторым недоверием ходил по дорожке вокруг машины, плотно запахнув на себе длинное черное пальто. Я притоптывал ногами, засунув руки в карманы. Было холодно, и от ветра покалывало лицо. Я должен был пойти к Чарли Гавернсу, и, хотя новая машина и вызывала у меня интерес, все же я уже хотел уйти.

— Вообще-то, я решил оставить «Бьюик», — сказал папа.

— Оставить? Зачем? Что у тебя связано с этой машиной? Что в ней такого особенного? На ней что, ездил Авраам Линкольн?

— Знаешь, вообще-то, я подумал, что на нем мог бы ездить ты, — тихо произнес папа.

Дядя Фрэнк перестал ходить и взглянул на него, как будто папа сказал что-то по-китайски.

— Что?

— Я подумал, что на ней можешь ездить ты. На короткие расстояния. Когда надо что-то купить или обговорить, — пояснил папа. — На встречи. Те, что будут неподалеку.

Дядя Фрэнк все так же неотрывно смотрел на папу, прочищавшего горло.

— Ну, это просто мое предположение, не больше, — сказал он тихо. — Тогда мы оставим машину просто так. Может быть, она еще пригодится.

Дядя Фрэнк покачал головой и медленно пошел прочь.

— Ну, — обернувшись, обратился папа ко мне. — Что скажешь о машине, Тедди? Заслуживает она твоей похвалы?

— Да, — ответил я. Хотя и не такая роскошная, как «Лексус», который я внес в список покупок, она была таким огромным шагом вперед по сравнению со старым «Бьюиком», что трудно было даже представить, что обе машины принадлежат к одному и тому же типу механизмов. — А где старая машина?

— Она в мастерской Сеззаро, они ее чинят. Ну, — снова сказал он, повернувшись, чтобы еще раз взглянуть на машину, все еще неуверенно, но гордо. — По-моему, это практичное приобретение. Мистер Джексон! Вы что скажете?

По дорожке к нам шел Морис. Он внимательно осмотрел автомобиль, потом одобрительно кивнул.

— По-моему, это прекрасная машина, мистер Папас, — сказал он. — Я уверен, вам понравится ездить на ней. — Потом повернулся ко мне: — Ты готов ехать к своему другу?

— Да.

Папа прочистил горло.

— Вы сегодня придете к нам на встречу?

Морис кивнул. Несмотря на возражения адвоката, папа согласился разрешить Бобби Ли прийти к нам и лично объяснить мне, как получилось, что он забыл об этой бумаге, которую подписал десять лет назад. После этого он собирался на какое-то время уехать в Теннеси, хотя судья и сказал, что ему разрешается видеться со мной.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я подвез тебя к Чарли? — спросил папа.

— Мы пойдем пешком. Это же всего через три квартала.

— Ну, тогда я поставлю машину в гараж. Говорили, что сегодня будет дождь. А может быть, и снег.

Мы с Морисом быстро шли, согнув головы под встречным ветром. Был вечер, темнело, начинали мигать зажигающиеся уличные фонари. Я еще глубже засунул руки в карманы и пожалел, что не воспользовался папиным предложением подвезти меня.

— Итак, как ты себя чувствуешь, Тедди Папас? — спросил Морис. С того момента, как судья вынес решение, Морис изменился. Его походка и манера разговаривать стали легче и свободнее, и иногда он говорил очень тихо. Накануне папа предложил ему работать у нас постоянно, но Морис не выказал особого энтузиазма.

— Вы останетесь у нас? — спросил я, когда мы переходили улицу.

— Ну, пока не решил. Вначале я планировал поработать всего несколько месяцев. Мне бы не хотелось уходить от вас до конца Рождества. Хочется поприсутствовать на банкете в честь Томми. Он же получил футбольный приз, ты знаешь?

— Да. Томми мне сказал. Он так рад.

Морис покачал головой, удивляясь успехам Томми.

— Приз «Лучшему игроку», а ведь он стал играть в команде только в середине сезона. Пропустил половину игр. Этим можно гордиться. Он, похоже, счастлив. Еще ему нравится, что папа читает книжки. Он сейчас стал много говорить, ты заметил?

— Да. — В последние несколько дней Томми был гораздо счастливее, чем за все время после маминой смерти; он возбужденно говорил о своей награде и ходил по дому в футбольной форме, даже спал в ней.

— Вот банкет пройдет, тогда посмотрим, оставаться мне или нет. — Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Мальчика в твоем возрасте не обязательно каждый день водить в школу. Я думаю, все очень скоро забудется, и ваша семья заживет по-прежнему.

— Я бы хотел, чтобы вы остались, — сказал я. Морис опять посмотрел на меня и похлопал по плечу.

— Спасибо, Тедди Папас. — Мы остановились у следующего квартала и переждали, пока проедет машина. На минуту ветер стих, и я почувствовал, как мышцы щек у меня расслабились.

— А как дела с тем мальчуганом, с Уилкоттом? — спросил Морис. Он смотрел прямо перед собой, оглядывая квартал.

— Хорошо. — Его вопрос удивил меня. Я никогда не разговаривал с Морисом о Бенджамине. Хотя в последнее время и не о чем было особенно разговаривать. Бенджамин просто не обращал на меня внимания. — Он оставил меня в покое, — прибавил я. — Папа уже не дружит с миссис Уилкотт.

— Да, я ее у вас вижу не часто. Теперь все понятно.

— Она больше к нам не заходит.

Мы свернули в квартал, где жил Чарли, и ветер поднялся снова. Я нагнулся еще ниже, подставив ему затылок.

— Ну что, ждешь не дождешься встречи с Бобби Ли? — спросил Морис.

— Нет, — ответил я. — Но это не надолго.

— Ну, я все равно буду рядом, — сказал Морис. Мы шли уже по дорожке к дому Чарли.

— Я знаю.

Мы с Чарли весь вечер провели за компьютером, просматривая материалы о муравьях Рихтера. Мне хотелось помочь дяде Фрэнку закончить роман, или, по крайней мере, вторую страницу. Я подумал, что чем больше информации раздобуду, тем лучше. Но много сделать не удалось, потому что нас все время прерывала мама Чарли, которая без конца входила в комнату, то чтобы забрать белье в стирку, то принося перекусить или попить. Это была небольшого роста шустрая женщина, которая, казалось, пребывала в постоянном движении.

— Она хочет убедиться, что мы не смотрим порно, — сказал Чарли после ее последнего вторжения. — Она поймала меня несколько недель назад.

— Ты же говорил, что она поставила «кид-чек» и закрыла тебе доступ, куда нельзя.

Чарли взглянул на меня с совершенно бесстрастным выражением лица. Потом закрыл веб-страницу Министерства сельского хозяйства. Через несколько секунд на экране появилась фотография голой женщины на мотоцикле, размахивавшей над головой трусиками.

— Я обойду все «чеки», — сказал он.

Я уставился на фотографию. Эта женщина так радовалась своей наготе.

— Красиво, — сказал я.

Следующие полчаса мы искали и разглядывали картинки с голыми женщинами в разных позах, пока щеки у меня не покраснели.

— Когда женюсь, скажу жене, чтобы все время ходила голая, — сказал Чарли, вновь переключаясь на веб-сайт Министерства сельского хозяйства. Я согласился, что мысль неплохая, и мы вернулись к нашим информационным поискам.

Через какое-то время искушение легкого доступа к обнаженным женским телам оказалось таким сильным, что мы решили в последний раз просмотреть вебсайт «Запретные удовольствия». Но далеко мы не продвинулись. Как только на экране стали возникать изображения наших фавориток, Лайзы и Лоры, в комнату, как истеричная кошка, ворвалась миссис Гавернс и завопила:

— Это отвратительно! Вот как вы используете компьютерные технологии!

Когда она принялась таскать Чарли за уши, я забился в угол и стал лихорадочно придумывать себе оправдание. Что-то, кроме «это все Чарли придумал!». Однако ничего придумать не смог, просто закрыл уши руками, покорившись судьбе. Но все внимание миссис Гавернс было приковано к Чарли, поняв, что вот оно, мое спасение, я выскользнул из комнаты и, сбежав по лестнице вниз, выскочил из дома.

Я пустился бежать. Лил сильный дождь, а я выбежал без пальто. Я попытался прикрыть голову руками, но скоро сдался и предоставил дождю мочить меня насквозь. Я знал, что и Морис, и папа расстроятся, что я убежал, не позвонив им, но выбора у меня не было. Когда приду домой, что-нибудь придумаю. Я побежал быстрее, шлепая прямо по лужам.

Когда я добежал до угла и хотел перебежать через улицу, мимо прокатил какой-то темный автофургон, преградив мне путь. Несмотря на дождь, стекла в нем были опущены.

— Вот это да! Привет, Тедди! Это я, Бобби Ли.

— Привет. — Я не видел его с того случая у «Уилла».

— Залезай. Я тебя подвезу. У меня остался тот рисунок, о котором я тебе говорил. Тот, что нарисовала твоя мама, тот, со звездами и всем прочим. «Галактика ночью». Он у меня здесь.

— Да тут только один квартал остался.

— Давай, мальчик. Это же глупо. Дождь ведь идет. Меня все будут ругать, если скажу, что проехал мимо и не подвез. — Он наклонился и открыл дверь. — Залезай. Давай же.

Я колебался, постоял под дождем еще несколько секунд. Потом залез в машину.

— Пристегнись.

— Да нам же здесь только квартал проехать.

— Делай, как папа велит. Нам еще долго ехать.

— Куда мы едем?

— Я же сказал тебе — домой.

Он проехал мимо нашего дома, даже не притормозив. Когда я спросил, куда мы едем, ответил: «Прокатимся немного, и все». Когда мы выехали на скоростное шоссе, я спросил еще раз, но он не ответил, лишь вытащил из-под сиденья бутылку и стал пить из нее большими глотками. Когда мы сначала проехали Чикаго, я спросил в последний раз, стараясь, чтобы в моем голосе не звучал испуг.

— Давай, закрой глаза, когда проснешься, мы уже почти приедем. Я тебе плохо не сделаю. Давай, спи.

— Папа будет волноваться, — сказал я и тут же пожалел об этом. Бобби Ли обернулся и взглянул на меня. Его ястребиные влажные глазки горели в темноте. Я слышал, как по крыше стучали дождевые капли, тысячи маленьких барабанчиков.

— Твой папа я. Давай, спи.

Я закрыл глаза и пытался отогнать от себя чувство, что тону, крутясь в водопаде. Мне было страшно, мокро и холодно, я знал, что родные сейчас с ума сходят, знал, что скоро они станут меня искать.

Какое-то время я сидел с закрытыми глазами, делая вид, что сплю, ощущая движение, представляя своих родных. Наверно, в конце концов я все же ненадолго провалился в сон, потому что следующее, что я помню, это проблески рассвета, из-за чего стали видны брызги грязи на ветровом стекле. Дождь прекратился. Я снова закрыл глаза.

— Хочешь отлить или еще что? — спросил меня Бобби Ли. — Пойдешь в уборную? Знаю, что ты не спишь. Вижу, глаза у тебя двигаются.

— Не хочу. Куда мы едем?

— Черт, да не знаю я, — спокойно сказал он, глубоко вздыхая. — Черт. Не знаю.

В конце концов мы остановились в мотеле прямо на шоссе, в одноэтажном низком здании с бассейном без воды и с желтой табличкой, сообщавшей, что бесплатно предоставляется кабельный канал домашнего телевидения. Пока Бобби Ли брал ключ, я ждал в машине. У меня появилось странное чувство легкости, безрассудное и опасное. Одежда была все еще мокрой, и когда я двигал пальцами, в туфлях хлюпала вода. Я понял, что заболеваю. Вспомнил о кашлеподавителях тети Бесс, которые были от меня на расстоянии многих световых лет, и чихнул.

— Номер семнадцать, — сообщил Бобби Ли, открывая дверь машины. Ключ он держал так, как будто это был выигранный им приз. — Пошли.

Когда мы вошли в комнату, я пошел в туалет и сел на унитаз, боясь, что меня может вырвать. По другую сторону двери слышал, как ходит Бобби Ли, как он включает и выключает телевизор, как кашляет.

— Ты как там? — спросил он.

— Хорошо.

— Пойду в магазин через дорогу и куплю еды. Я сейчас вернусь.

Когда я услышал, что дверь закрылась, быстро вышел из туалета и схватил телефон, но он не гудел, в нем была мертвая пустота. Я положил его обратно и сел на кровать. Комната была маленькой и грязноватой. По стене ветвились трещины, ковер был весь в пятнах и тонкий. Я подумал о побеге, но у меня не было ни малейшего представления о том, где я и куда мне бежать. Подозревал, что мы в Теннеси, в штате Бобби Ли, но и в этом не был уверен.

Я страшно устал и, несмотря ни на что, уже хотел лечь в постель, когда в комнату ворвался Бобби Ли.

— Пошли! — Это было все, что он сказал.

Когда мы вышли на улицу, я увидел, что к той стороне шоссе, к круглосуточному магазину, подъехала полицейская машина. Я уже хотел позвать на помощь, но Бобби Ли схватил меня за руку и, не церемонясь, потащил к машине.

Мы опять долго куда-то ехали. Я сидел на заднем сиденье, глаза у меня были крепко закрыты. Я смирился с тем, что мы так и будем все время ехать, что обогнем земной шар, станем постоянно движущейся точкой на его поверхности. Потом почувствовал, что теряю вес, исчезаю и лечу куда-то. Чувствовал, что машина взлетает в небо, видел перед собой родных, маму, дом, где все аккуратно и надежно. Потом увидел, как столкнулись две кометы, как вырвалось и затанцевало пламя, почувствовал, что все вокруг движется и меняется. Я открыл глаза и увидел обожженные холмы и безлистые деревья, горящие кресты, расхаживающих вампиров, марширующих муравьев, мертвых солдат восставших южан, их широко открытые остекленевшие глаза. На вершине холма я увидел одинокого солдата, сидящего верхом на лошади с простертыми вверх руками и лицом, обращенным к небу. Я парил над ним, видел мертвые глаза Стоунволла Джексона, видел, как его губы двигаются в безмолвной молитве. Потом мне стало жарко, и я увидел языки пламени, всюду вокруг меня.

Откуда-то издалека услышал голос Бобби Ли:

— Мы подъезжаем. Еще несколько миль.

Я молчал. Мне было тепло, я парил так высоко, что уже было все равно, куда мы едем. Я закрыл глаза и исчез в пламени.

Глава 15

Мы были уже не в машине, это я понял.

— Тебе надо показать мальчика врачу, — проговорил Карл-Медведь.

— Не могу этого сделать.

— Он весь горит. Черт, на этот раз ты влип так влип. Как будто нарочно постарался.

Открыв глаза, увидел, что лежу на диване в небольшой комнате, на стене медвежья голова. Я, не отрываясь, посмотрел на медведя и подумал о том, кто его убил, сколько времени он уже мертв, а потом снова закрыл глаза и задрожал. Какое-то время я дрожал, потом почувствовал, что кто-то укрывает меня одеялом, и увидел над собой толстое бородатое лицо с озабоченными глазами.

— Слушай, Карл, у тебя есть аспирин?

— Черт, нет. Нет у меня аспирина. У меня что, по-твоему, здесь аптека?

— Черт, у всех есть аспирин, — сказал Бобби Ли.

— Да заткнись ты. — Последовал глубокий вздох. — Пойду куплю. Если к тому времени, когда вернусь, ты исчезнешь, возражать не буду, братишка.

— Мы оба будем здесь.

— Я так и думал.

Сама медвежья морда была в тени. Но вокруг ее носа в лучах света танцевали пылинки, влетая в открытую пасть и вылетая оттуда. Я подумал, где же остальная часть убитого медведя, что сделали с его лапами и хвостом.

— Это не аспирин, — услышал голос Бобби Ли, — это тайленол. Ребенку это нельзя. У него желудок еще не зрелый. Почему аспирин не взял?

— Схватил первое, что попалось под руку. В следующий раз позвоню им заранее и спрошу, что они посоветуют для мальчишки, которого похитили и сильно простудили.

— Его никто не похищал, — возразил Бобби Ли. — Он мой сын.

— Твой сын, черт тебя дери! — сказал Карл-Медведь. — Ты никогда не был отцом этому мальчику.

Я закрыл глаза и дал сну затянуть меня в себя.

— Хорошо, — сказал я, хотя это было неправдой.

Карл-Медведь спросил меня, как я себя чувствую. Он сидел рядом со мной, пытаясь накормить меня куриной лапшой. Я с трудом проглатывал скользкие лапшичины — горло горело огнем.

— Знай, парень: я не имею никакого отношения к тому, что ты сейчас здесь. Я только хочу помочь тебе поправиться, и тогда ты уедешь. Чем скорее, тем лучше. Я отвезу тебя домой. Твои, наверное, уже с ума сходят.

— Хорошо, — снова сказал я.

— Ну и ладно, — согласился Карл. Он дал мне еще несколько ложек лапши, встал и запустил пальцы в свои длинные волосы, а потом разгладил бороду. — Ты здорово похож на мать. Просто вылитая Эйми.

Было почти совсем темно — я лежал, накрытый одеялом с головой, и прислушивался к голосам.

— Черт, мне это просто вдруг пришло в голову. Подумал: ведь я это планировал, хотел это сделать. Мне и нужно-то было всего ничего, только чтобы опять встать на ноги. Но мне и гроша ломаного не дали. Черт, это же мой сын. Я подумал, что если стану его растить, то они, наверное, будут помогать ему деньгами. Попечительство или что-то в этом роде.

— Черт, много ты знаешь о попечительстве, — сказал Карл-Медведь. — Все с самого начала было не продумано. Теперь ты его еще и похитил.

— Хватит, задолбал уже. Никого я не похищал. Мне разрешено встречаться с ним, я просто взял его повидаться с родственниками. С его родственниками. Узнать корни.

— Ты не отправлял письма с требованием выкупа?

Прежде чем ответить, Бобби Ли помолчал.

— Не отправлял я никакого письма.

— Да ты просто больной.

— Эй, Медведь, не пори чепухи. Будешь помогать мне или нет?

— Черт, нет. Тебе пора завязать со всей этой чепухой. Отвези мальчишку домой, пока его лицо не стали печатать на молочных пакетах. Скажи им, что они тебя не так поняли. Черт, хорошо, что мать не дожила до этого.

Какое-то время я ничего не слышал и уже стал засыпать, когда голос Карла вернул меня к действительности.

— Ведь дело тут не только в мальчике и деньгах, так? Дело в Эйми. Так?

Бобби Ли промолчал.

— Дело в том, что она бросила тебя ради другого, так? Я знаю тебя, парень. Ты всегда стремился поквитаться. Никто не должен брать верх над Бобби Ли Андерсоном. Так вот, этот старик ни при чем, почему он должен отвечать за то, что произошло у вас с Эйми?

— Этот старик увел у меня жену. Подло увел ее у меня из-под носа.

— Твою жену? Да я помню, что ты с ней почти и не жил. А когда жил, то бил. Заставлял работать в этих клубах, раздеваться там, чтобы заработать на жизнь, пока ты со своими дружками играл на бильярде и напивался в стельку.

Теперь медвежья голова была уже вся в тени, и я снова провалился в сон.

Когда проснулся, где-то рядом лаяли собаки. Одеяла были мокрыми, а я больше не дрожал. Я открыл глаза, стянул одеяло с головы и осмотрелся в поисках Бобби Ли и Карла. Я их не видел, но слышал их голоса, раздававшиеся снаружи.

— Чертовы собаки, никак не заткнутся, — произнес Карл-Медведь. — Брешут на каждую чертову белку.

— Все еще работаешь на винокурне? — спросил Бобби Ли.

— Черт, да. После того, как сгорела «Хевен Хилз», я перешел на «Бим». Мне повезло, эта намного лучше.

— Устроишь мне там работенку?

— Им как раз не хватает такого вымогателя и похитителя, как ты.

— Я серьезно, Медведь. Может, изменюсь.

— Ты знаешь, как делают бурбон[13]?

— Черт, я знаю, как его пьют, это для начала. У меня к этому делу прирожденные способности.

Карл-Медведь хохотнул.

— Не виделись десять лет, а ты все такой же. Ты столько времени там провел, а хоть раз был у нее на могиле? Почтил память?

— Еще нет. Слишком занят был. Но схожу. Может быть, когда уеду отсюда. Посажу там что-нибудь. Цветы или еще что.

— Цветы, черт тебя дери! Да уже почти зима. Ладно, дам тебе кое-что. У меня припасено несколько луковиц, собирался посадить. Луковицы тюльпанов. Я тебе их отдам.

— Медведь, ты что, все еще считаешь себя садовником? У тебя, конечно, самая легкая на свете рука!

— Черт, приезжай сюда весной или летом и посмотри на мой сад. Не согласен, что цветы — не мужское дело.

Теперь уже было по-настоящему темно. Я уже ничего не видел, кроме тени от небольшой лампы на столе в центре комнаты. Я понимал, что ночь, мне очень хотелось убежать к себе домой, в Уилтон, но я заснул и, как опавший лист в осенний день, плавно кружась, полетел куда-то.

На следующее утро я был так голоден, что съел три тарелки кукурузных хлопьев, которые дал мне Карл-Медведь.

— Жаль, но у меня нет ничего другого для тебя, — сказал он. — Надо бы, наверное, сделать яичницу или еще что. Хочешь, съезжу в магазин? Только это займет какое-то время. Живу в десяти милях от города.

— Не надо, все хорошо, — сказал я.

— Эй, ты так часто повторяешь это слово.

— Какое слово?

— «Хорошо».

Я кивнул головой.

— Дать тебе еще кукурузы?

— Хорошо, — ответил я, и Карл-Медведь рассмеялся, потом пятерней, больше похожей на лапу, пригладил черную бороду. Он был огромным, гораздо толще и выше Бобби Ли, и занимал столько места, что у меня захватывало дух. На руках у него были стальные мышцы, а шея напоминала туго завязанный узел. Но, несмотря на размеры, в нем была и мягкость. У него были широко открытые, улыбающиеся глаза. Взглянув в них, я сразу понял, что он совсем не такой, как Бобби Ли.

— Как тебе Кентукки? — спросил он, а я уставился на еще одну тарелку хлопьев.

— Кентукки? — Я-то думал, что мы в Теннеси.

— Кентукки, пятнадцатый штат в Союзе. Здесь живут резвые лошадки и еще более резвые бабенки. Ты сейчас рядом с Бардстауном. Неплохой городок. Спокойный и чистый. Мировая столица бурбона.

Я ел хлопья. В них не хватало сахара, но я не осмелился попросить его. Карл-Медведь и так был добр ко мне, и я не хотел его беспокоить лишними просьбами. Понимал — в нем мое спасение.

Он сложил руки на столе так, как будто собирался молиться.

— Я переехал сюда из Мемфиса много лет назад. Черт, хотелось мне съездить в Чикаго, но не получилось. Может, и съезжу еще, не знаю. Кентукки почему-то держит. Хотя, живи я в Айове, наверное, сказал бы то же самое. Думаю, мне не нравится путешествовать.

— Вы брат Бобби Ли?

Карл-Медведь поднялся из-за стола, подошел к небольшому кухонному столу и налил себе кофе.

— К сожалению. Есть две вещи, которые человек не может изменить. Одна из них — это то, кто твои родные. Если спросишь, какая вторая, — это погода.

Он сел и, прежде чем отхлебнуть из чашки, подул на кофе.

— Знаешь, твоего отца занесло, — сказал он. — Я говорю о Бобби Ли, а не о твоем чикагском отце. Он всегда выбирал не тот путь. — Он снова подул на кофе и отхлебнул глоток. — Расскажу кое-что о твоих родных. Мы не все такой мусор, как он. Я служил в армии и три года учился в университете Боулинг Грин. Работники на винокурне хорошего мнения обо мне, у меня там есть будущее. Хотя, для того, чтобы продвигаться на этой фирме, надо вернуться в университет и получить диплом. Я старался стать лучше, а он нет. Сестра наша тоже кое-чего достигла. Она медсестра в отделении интенсивной терапии в Лексингтоне. Сейчас уже старшая сестра, заправляет там всем. Черт, она даже подумывает поступить в школу совершенствования медсестер. Если другие могут, почему ей не попробовать? Когда я думаю о ней, вижу, что ты чем-то ее напоминаешь.

Он встал, подошел к столу и подлил кофе, потом опять сел за стол, и деревянный стул заскрипел под ним.

— Знаешь, ему не надо было увозить тебя, но думаю, если он сам вернет тебя, то отделается легко, более или менее. Он не сделает тебе вреда. Подожди немного. Скоро будешь дома, может быть, завтра вечером, зависит от движения на шоссе. Я знаю, что рискую, не сообщая в полицию, но он мой брат. И я делаю это ради нашей матери.

При упоминании о матери он замолчал. Отхлебнул кофе, и в черной бороде появилась дырочка — его рот. Взглянув в окно над кухонной раковиной, я увидел солнечные лучи, дробившиеся в голых ветвях деревьев. Других домов видно не было, я понял, что мы где-то в глубине леса. Дом Карла-Медведя был небольшим — всего две комнаты, но в нем было чисто. Вдоль одной стены тянулись книги, а другая вся была увешана картинками, изображавшими рыб и собак. На столе стояла небольшая ваза с засохшими желтыми цветами.

Он заметил, что я оглядываюсь по сторонам.

— Как тебе мой медведь?

Я посмотрел на медведя. Пасть у него была устрашающая, но зубы пожелтели и поблекли, а глаза были просто полированными мраморными шариками.

— Хороший. То есть, хочу сказать, большой.

— Если тебе интересно, я выиграл его в покер около двадцати лет назад, еще когда учился в колледже. Но женщинам говорю, что сам его убил, на них это производит впечатление, особенно если они необразованные. На необразованных женщин легко произвести впечатление. Но, черт, сейчас я не так уж часто привожу сюда женщин. Старею. Как и этот медведь.

Когда я покончил с хлопьями, он взял у меня тарелку и отнес к маленькой раковине в углу, ополоснул ее и тщательно вытер ярко-красным полотенцем. Потом обернулся ко мне и скрестил на груди свои громадные руки.

— Жаль, что обстоятельства не позволяют, а то мог бы остаться тут пожить, мы бы узнали друг друга получше, — сказал он с легкой улыбкой. Потом покачал головой. — Но обстоятельства не позволяют, поэтому уезжай. К своей семье. Там, на севере.

Вскоре с бензозаправочной станции вернулся Бобби Ли, и я залез на заднее сиденье машины, приготовившись ехать. Я все еще чувствовал себя неважно, но температура спала, и я цеплялся за надежду, что мы вот-вот поедем.

— Береги себя, мистер «Хорошо», — сказал Карл, нагибаясь к окну и протягивая мне клочок бумаги с телефонным номером. Потом он повернулся к Бобби Ли и сказал ему: — Если его отец не позвонит мне через двенадцать часов и не скажет, что с ним все в порядке, я звоню в полицию, и они начнут охоту за тобой, как за паршивой собакой. Ты именно это и есть, братишка. Верни его, это твой единственный шанс, даю его тебе в память о нашей матери. Когда вернешься из Чикаго, то дуй прямо в Канаду. Они там не такие ушлые, и может быть, и попадутся на один из твоих трюков.

Бобби Ли смотрел прямо перед собой и ничего не говорил.

— Вот вам, — сказал Карл, передавая Бобби Ли два коричневых пакета. — В одном содовая вода и кое-что перекусить для мальчика, в другом луковицы тюльпанов для кладбища. На случай, если все же дойдешь до него. Вы были знакомы с детского сада, а ты так и не почтил ее память. Что ты за человек такой?

— Черт, да я только недавно узнал, где она. Схожу, не беспокойся, — ответил Бобби Ли. — Как приеду, так прямо и пойду. — Он взял пакеты и положил на переднее сиденье рядом с собой. Потом завел фургон и поехал, выстрелив в Карла гравием из-под колес и дымом.

Мы ехали по сельской местности, которую в другое время я бы назвал красивой, проезжали мимо холмов, которые Бобби Ли называл буграми. «Это просто невысокие холмы, но люди здесь почему-то называют их буграми». Говорил Бобби Ли тихо, выглядел почти спокойно, вел машину, выставив локоть в окно, и ветерок отдувал ему волосы назад. «А вон там гнездо канюка, было, по крайней мере, — говорил он, показывая на поросший деревьями участок земли. — Там, за деревьями, жила стая канюков. На них стоило посмотреть. Помню, как один раз я ехал здесь еще с твоей мамой. Мы тогда думали перебраться сюда. Это было давно. Мы часто сюда приезжали, ее родственница жила в Луисвилле. Ее двоюродная сестра».

Когда проезжали мимо бронзового памятного знака на обочине дороги, он сбавил скорость и показал на него: «Там Бугорный ручей. Где-то там родился Ав Линкольн».

— Я думал, он родился в Иллинойсе, — сказал я, и в самом деле заинтересовавшись.

— Не-а, старина Ав с юга. — Он улыбнулся. — Это так тебя учит твой папаша?

Мы ехали еще какое-то время, по извилистым дорогам, петлявшим и нырявшим, ехали мимо бугров и мимо широких волнистых полей. Был ясный, необычно теплый день, через окно к нам долетал запах земли, сырой и свежий. Вскоре холмы сменились равниной, мы проехали по городку, состоявшему, кажется, из одних чистых и ярких витрин.

— Бардстаун, — пояснил Бобби Ли. — Я часто наведывался сюда со школьными приятелями. Мы ездили на винокурни, старались взять у них образцы продукции. Из Мемфиса досюда не так-то и близко, но у одного из моих приятелей тут на винокурне работал брат, доставкой занимался. Он нам обычно подкидывал пару-тройку коробок. Это окупало дорогу. Был когда-нибудь на винокурне? Там, где делают бурбон? Черт, по-моему, через несколько минут мы проедем мимо одной. Она там где-то, справа.

Мы за несколько минут проехали по улицам Бардстауна и снова выехали на дорогу. Бобби Ли вел машину как-то расслабленно, в глазах у него не было напряжения. Природа успокаивала нас обоих. Я приоткрыл окно, чтобы впустить в машину теплый воздух.

— Это что такое? — спросил я, увидев далеко впереди несколько больших черных зданий. Десятки их были разбросаны по холмам, они смотрели на нас, как погруженные в свои мысли часовые. Когда мы подъехали ближе, увидел, что они старые и обшарпанные, и я был уверен, что они еще и потрескавшиеся, и качаются от малейшего ветерка.

— Там сцеживают бражку, — ответил Бобби Ли, — и выдерживают виски. Открой окно пошире. Теперь вдохни воздух Кентукки. Глубоко вдохни. Давай. Сладко, да? Там у них в воздух уходит много бурбона. Они называют это ангельской долей. Черт, надеюсь, твоя мама тоже получает там свою долю. Старушка Эйми любила бурбон.

Мы проехали мимо последней группы домов. Дорога перешла в четырехрядное шоссе. Бобби Ли закрыл окно и запустил пальцы в волосы.

— Мне не хватает твоей мамы. Я не думал, что так будет, но это так. — Он оглянулся на меня, начал еще что-то говорить, но осекся. Потом наклонился вперед и включил радио. — Есть хочется, — только и сказал он.

Когда мы ехали по мосту, тянувшемуся, казалось, бесконечно долго, я заснул. Когда проснулся, увидел, что Бобби Ли с жестко-напряженным лицом изучает карту. Мы были на автозаправочной станции, на ее задах, под вывеской мужского туалета. Он пил из новой бутылки, прикладываясь к ней довольно часто. В пепельнице дымилась непотушенная сигарета. Сердце у меня екнуло.

— Может, съездить в Юту? — спросил он. — Ты когда-нибудь бывал в Юте? Там мормоны. Ребенку у них там, наверное, здорово расти. Там горы, озера. Народу немного, и мормонов считают хорошими людьми. Они не суют нос в чужие дела.

— Я хочу домой.

— Домой? — переспросил Бобби Ли. Он отложил карту и повернул ключ зажигания. — Дом там, где сердце. Ты не знал? Неужели твое сердце сейчас не со мной? Не с твоим кровным отцом? — Он еще раз отхлебнул из бутылки, держа ее одной рукой, а вторая была на рулевом колесе. — Надо торопиться, мы и так много времени упустили. Мы же не так-то много говорили на тех встречах. Эти кровопийцы-адвокаты на нас глазели. Мне всегда было неловко, да и тебе тоже. Поэтому думаю, у нас есть полное право побыть вдвоем без свидетелей.

— Потом я поеду домой?

— Посмотрим, как все пойдет. Давай купим что-нибудь поесть.

Мы остановились у ресторана на обочине шоссе и сели в отсек в самом конце зала у стены. Сделав заказ, Бобби Ли сказал, чтобы я пересел; он хотел видеть дверь.

— Мне надо видеть, кто входит и выходит. Я люблю смотреть на людей.

Я попытался есть блины, которые он заказал, но у меня разболелся живот, поэтому съел немного бекона и выпил воды. Бобби Ли ел свои чизбургеры, как кролик, втыкая в них два передних зуба и громко проглатывая куски. Мирное выражение лица исчезло, и на его место пришла неприязненная натянутость.

— Что ты думаешь о моем жирдяе-брате Карле?

— Он хороший.

— Да уж, хороший. Задница еще та. Всегда таким был. Зачем я бензин тратил, чтобы к нему заезжать? Он всегда меня учит. Никогда мы с ним особенно не общались. Братья обычно ладят друг с другом. Но не мы. С ним трудно. Знаешь, что такое «вредный человек»? Это тот, который всегда все делает назло и наоборот. Задница, одним словом. Он никогда не уживается с другими людьми. Такие никогда не женятся и живут в маленьком домишке в какой-нибудь лесной чащобе. Неудачник, вот он кто.

Подошла официантка с пивом для Бобби Ли. Пока она наполняла мой опустевший стакан, за соседний с нами столик сел крупный мужчина в голубой спецовке и бейсболке и взял меню.

— Ну, так как это, быть богатым и все такое? Старик купил тебе хоть что-нибудь? Надеюсь, купил, ведь он выиграл сто девяносто миллионов, дерьмо такое. Я читал, что он взял это все одним чеком. Одним чеком. Жмот вонючий. Он же пальцем не пошевелил, чтобы получить такие деньжищи. Это же деньги налогоплательщиков. Он должен был разделить их с другими, сделать и других счастливыми. Что он делает с этими деньгами?

— Не знаю.

— Не знаешь, вот как. А я знаю, что бы сделал. Потратил бы их, хотя все их растратить сложно. Купил бы большой дом и ранчо или ферму. И платил бы наличными. Никаких там залогов или ипотек. «Эй, парень, подойди сюда!», и давал бы ему деньги в руки.

Я пил воду и осматривал ресторан. Вошло еще несколько человек. Привычно и устало сели они кто у стойки бара, кто за круглые столы. В основном это были мужчины в бейсболках с сигаретами во рту. Все они были утомлены и покрыты пылью. Снаружи на стоянке их грузовики отбрасывали огромные тени.

Бобби Ли прикончил свой чизбургер.

— Так что вы с мамой делали там все это время? — спросил он.

— Иногда рисовали.

— Черт, в голове не укладывается: она и этот старик. Она же не любила его. Ей просто было с ним спокойно, и все. Черт, он же совсем древний.

— Он не такой уж старый.

— Черт, да он древнее земной грязи. И она знала, что и он ее не любит. Поэтому он и тебя не любит, — сказал Бобби Ли с горящими глазами. Он не отрывал их от стола.

Он зажег сигарету, махнул рукой, потушив спичку, и выдохнул в воздух дым.

— Эй, это твой грузовик, вон тот? — спросил он крупного мужчину за соседним столиком. — Тот, что везет бурбон?

— Да, сэр, — ответил мужчина, вытирая рот салфеткой. — Но там не бурбон. Там «Джэк Дэниелс».

— Там бурбон, — настаивал Бобби Ли.

— Нет, не бурбон, — сказал мужчина, продолжая есть. — В нем добрый старый «№ 7», и это виски из Теннеси. — Он улыбнулся. — Я знаю, что вы в Кентукки не особо его жалуете, вы же без ума от своего «Джима Бима».

— Есть разница? — спросил Бобби Ли.

— Есть. В том, как его делают. — Он отхлебнул кофе. — Его пропускают через древесный уголь. Вообще-то я толком не знаю, как его делают, просто вожу грузовик, гружу его и разгружаю.

— Много его пьешь?

— Не пью ни его, ни вашего. Не верю я в это.

— Во что не веришь? В виски? Во что тут верить? Открываешь рот и заливаешь в него.

— Я знаю несколько нормальных людей, которые пьют, но сам предпочитаю этого не делать. Я не верю, что это нравится Богу.

— Нравится Богу, — повторил Бобби Ли. Опять выпустил дым в воздух. — Значит, Богу не нравится бурбон, а? Ему скоч нравится, так что ли?

Мужчина рассмеялся.

— Сомневаюсь в этом.

— Ах да, ему же нравится вино.

Мужчина продолжал есть, громко жуя. Бобби Ли выпустил еще одну порцию дыма и слегка кашлянул. Слышно было, как снаружи зарычал грузовик, проезжая мимо нас по шоссе.

— Что, нравится водить машину? — спросил Бобби Ли.

— Да, сэр. Она еще крепкая и хороша на ходу. Неплохо помогает мне.

— Помогает в чем?

— Заработать на жизнь.

— Да? У тебя есть дети?

— Четверо.

— Четверо, — протянул Бобби Ли. — У меня вот только этот. — Мужчина обернулся ко мне и улыбнулся. — Только один этот, — повторил Бобби Ли. — Слушай, а им нужны люди на «Джеке Дэниелсе»?

— Может, и нужны. Им всегда нужны хорошие водители.

— Я могу водить грузовик, — обрадовался Бобби Ли. — Слушай, я умею водить. Платят они хорошо?

— Да, сэр, — подтвердил мужчина, проглатывая кусок. — Платят они хорошо.

— У меня брат работает на «Биме».

— Большая компания, я слышал.

Бобби Ли отпил пива из своей бутылки.

— Но с другой стороны, вести грузовик целый день, не знаю. Надоедает, наверное? Скучно. Все время одно и то же. Одни и те же дороги.

— Я люблю, когда все знакомо. Можно думать, — сказал мужчина.

— Думать о чем, боже ты мой?

— Иногда именно о Боге мне и нравится думать.

— Так ты и вправду веришь в Бога? — спросил Бобби Ли. — Я не верю. Ты верь, если хочешь, а я не верю в то, что не могу увидеть.

— С чего ты взял, что Бога нельзя увидеть? Он же во всем, что ты видишь вокруг.

— Да? Ну, тогда мне нужны очки.

— Надо смотреть внимательнее, и увидишь Его.

— Ага. Он явится посмотреть на меня, если захочет. Что же, найти меня несложно. А почему ты так уверен, что Он существует?

— Да просто знаю, и все. Он спас меня однажды.

— Спас тебя. Ты что, на войне был?

— Нет. Но однажды чуть не задохнулся насмерть. От куриной кости, когда мы собрались на барбекю.

— И что же Бог сделал? Стукнул тебя по спине?

— Нет. Но я уже умирал, и тут я почувствовал Его присутствие, и кость сразу же развернулась у меня в пищеводе.

Бобби Ли ничего не ответил. Только едва слышно повторил слово «пищевод» и выпустил дым из носа, как разъяренный бык.

— Да ну, я курицу вообще не люблю, — сказал он.

Скоро мужчина закончил есть и встал, обтирая руки о зад спецовки. Проходя мимо, он подмигнул мне и сказал «спокойной ночи».

— Пока. Увидимся на небесах, приятель, — ответил Бобби Ли. — Береги пищевод. — Потом замолчал и закурил еще одну сигарету.

— Веришь в Бога? — спросил он меня.

— Да.

— Да. Мать твоя верила. Понятно, что и ты веришь. Часто молишься?

— Иногда.

— Я не верю, что Он есть. Если есть, то почему случается столько всего плохого? Почему так случилось, что твоей матери оторвало голову? Только подумай, что она там, в небе, парит над нами без головы? Чушь собачья!

— Не знаю, почему, — ответил я. У меня опять появилась слабость, я почувствовал, как в животе подпрыгнул и стал расти шипастый клубок.

— Думаешь, молитва помогла вам выиграть в лотерею?

— Нет.

— Черт, если бы молитвы работали, я бы стал молиться, только и делал бы, что молился. Но молиться ветру в поле не собираюсь. Чертов гребаный Бог.

Бобби Ли пугал меня все больше и больше. Сейчас он вел себя по-другому, гораздо резче, глаза у него потемнели и стали как две бегающие бритвы. Я уже думал попросить помощи у какого-нибудь пропыленного посетителя у стойки, но прежде чем сдвинулся с места, он схватил меня за руку и сказал, что надо идти, прямо сейчас.

Ехали мы долго. Бобби Ли пел под хрипящее радио, пел печальным голосом, звучавшим, как ночной дождь.

— Спорим, ты не знал, что папка у тебя певец, — сказал он. — Твоя мать и я, мы много пели вместе. Помню, у нее был красивый голос. — После этого он надолго замолчал.

Солнце покидало небо, опустилось уже низко и залило лобовое стекло мягким оранжевым светом, напомнившим мне о лете. Я смотрел, как кентуккский свет постепенно меркнет, становится все более и более серым, и пожалел, что не могу уйти вместе с ним, скрыться где-нибудь в потаенном, безопасном месте. Потом закрыл глаза и стал молиться, хотя уже не был уверен, что Бог слышит меня.

— Пить хочешь? Могу взять тебе банку. Или две, — сказал Бобби Ли, въезжая на автостоянку при «Тайронс Лодж». Было уже темно, и, съехав с шоссе, мы довольно долго ехали по однополосной дороге. Стоянка была засыпана гравием, и когда Бобби Ли вылез из машины, я услышал, как при ходьбе его грязные ботинки хрустят по камешкам.

— Пошли, парень, — сказал он, открывая дверь. — Возьмем тебе кока-колу или еще что-нибудь. Знаю, что уже поздно, но когда я говорю «иди», значит, иди.

Я пошел за Бобби Ли к «Тайронс Лодж», низкому зданию, покосившемуся на сторону. На стоянке было еще две машины. Я слышал отдаленную музыку, становившуюся все громче по мере того, как мы приближались к зданию. Когда мы подошли, Бобби Ли помедлил у входа, положив руку на ручку двери.

— Если спросит кто, говори, что ты мой племянник из Лексингтона, — сказал он. — Даже не упоминай о Чикаго или о чем-то таком. Хотя кто здесь о чем спросит.

Внутри было темно и жарко, и я вспомнил о физкультурном зале в школе Св. Пия. С потолка свисало несколько тусклых ламп в зеленых абажурах. В дальнем углу несколько мужчин играли в бильярд, с губ у них свисали сигареты. На стенах были зеркала с рекламой пива. А позади стойки была картинка с женщиной в купальном костюме, лежащей на пляже.

— Сходить бы с ней поплавать, — сказал Бобби Ли.

Когда мы приблизились, бармен даже не поднял головы. Он не отрывал глаз от журнала.

— Мне нужно взять чего-нибудь попить, — сказал Бобби Ли. — Одну порцию, может, две.

Бармен на секунду поднял глаза, потом вернулся к своему журналу.

— На вид ему нет двадцати одного года.

— Да он просто такой маленький, — ответил Бобби Ли. — Дай мне «бад», а мальчику коку. — Бармен передал Бобби Ли наши стаканы, и Бобби Ли дал ему деньги, которые он вытащил из передних карманов своих джинсов.

Мы стояли у бара. Мне не так уж и хотелось пить. Поэтому я просто держал свой пластиковый стаканчик, и моим разгоряченным рукам был приятен его холод. Бобби Ли, наоборот, опустошил бутылку за три-четыре глотка, затем заказал еще одну, заплатив еще двумя смятыми долларовыми бумажками. Он уже наполовину опустошил и вторую бутылку, когда взгляд его упал на бильярдный стол в дальнем углу. Там играли двое мужчин, худой и толстый, оба в бейсболках, они молча катали шары по зеленому столу. Бобби Ли допил вторую бутылку пива и со все растущим интересом стал наблюдать за игрой.

— Неплохо они играют, — сказал он бармену.

Тот ничего не ответил и стал белым полотенцем протирать стаканы. Это был мясистый здоровяк с густыми усами с проседью и длинными баками. Когда он отвернулся от нас, я увидел, что в ухе у него блестит золотая сережка.

— Тот парень классно играет, — наконец сказал он. — Резвый Пес, вон он, вон там. — Он показал на одного из двоих.

— Резвый Пес?

— Джек Резвый Пес. Он сорвет куш.

— Только не мой, — заявил Бобби Ли. Потом взял свою пустую бутылку. — Налей-ка еще, «Премиум», старина.

Бобби Ли легко выиграл первую игру. Он ходил вокруг стола быстрой, изящной походкой, которой я раньше у него не видел. В своей узкой футболке он выглядел совсем юным и тонким, а кий легко парил у него в руках. После игры он схватил двадцатидолларовую бумажку, которую Резвый Пес положил на стол, и поднес ее к свету.

— Здорово смотрится, да, Тедди? — сказал он, позвав меня. — Особенно когда ее заработаешь.

— Сыграем еще раз, — предложил Резвый Пес. Он вынул сигарету. — Удваиваю ставку.

— Ты, верно, богач. Или щедрый такой?

Я сидел в другом углу и смотрел, как Бобби Ли снова укладывает шары. У меня уже болела голова. А влажная жара бара придавала всему неясную размытость и ощущение замедленности. Я тряхнул головой, отгоняя дрему. Моя надежда на то, что в «Тайронс Лодж» мы не задержимся, улетучилась. Я уже не верил, что к утру мы будем дома в Уилтоне, не верил, что мы вообще когда-нибудь поедем домой.

Во время первой игры Резвый Пес вел себя тихо. Он двигался медленно, низко пригибался к столу, а нацеливаясь на шар, закрывал один глаз. Руки у него были длинные и жилистые, и он был такой же худой, как Бобби Ли. Его приятель, толстяк, игравший с ним, когда мы вошли, теперь сидел у стойки бара рядом с музыкальным автоматом и покачивал головой в такт песне. Он часто закрывал глаза и начинал подпевать. Кроме бармена, в баре мы были единственными посетителями.

— Слушай, как вышло, что тебя стали звать Резвым Псом? — спросил Бобби Ли, намазывая мелом кий.

Резвый Пес не отрывал глаз от стола. У него были длинные висячие усы, закрывавшие рот.

— Имя мое Джек. Понятия не имею, почему они называют меня по-другому. — Он кивнул в сторону стола. — Разбивай.

Я закрыл глаза и слушал, как шары с нежным стуком ударяются друг о друга, потом положил голову на столик и, думая о доме, стал улетать куда-то далеко. Думал, что делает сейчас папа, беспокоился, не стало ли ему плохо из-за моего исчезновения. Был уверен, что тетя Бесс сходит с ума, а дядя Фрэнк ходит по комнате и ругается. Я плотнее закрыл глаза и пожалел, что не дома.

Когда спустя некоторое время открыл глаза, ситуация изменилась. Человек, сидевший у музыкального автомата, теперь стоял рядом с Резвым Псом, что-то шепча ему. Бармен вышел из-за стойки и тоже стоял рядом с бильярдным столом, сложив руки на груди. Музыкальный автомат не играл, в комнате стало жарче, а сама она казалась меньше.

— Касание, — заметил Резвый Пес. Я увидел, как шар метнулся через стол и исчез в лунке. После удара Резвый Пес выпрямился, и мне показалось, что под усами у него промелькнула улыбка.

Бобби Ли уставился на Резвого Пса и долго не отводил глаз. Потом медленно обернулся и долгим взглядом посмотрел на двух других мужчин.

— Вы, парни, считаете себя крутыми, так? — Он запустил руку в передний карман и вытащил скомканные бумажки и бросил их на стол. Несколько банкнот упало на пол.

Потом, не отрывая взгляда от Резвого Пса, сказал:

— Пошли, Тедди.

Мы отъехали, остановились на пустынной стоянке у галантерейного магазина и почти час чего-то ждали. Когда я спросил Бобби Ли, почему мы остановились, он приказал мне заткнуться и отхлебнул из бутылки, которая была у него под сиденьем.

Я то засыпал, то просыпался, во сне передо мной проходили разные картины: папа читал Томми книжку, я стоял в цепочке у школьной двери, я видел мисс Грейс, Чарли.

Потом мне приснился мой десятый день рождения, я увидел маму, стоящую в дверях в белой футболке и с волосами, завязанными в конский хвост, увидел, как шевелятся ее губы. Но в этот раз, поверх всего шума, расслышал, что она говорила: «Будь осторожен, будь осторожен».

Меня разбудила хлопнувшая дверца машины. Я выпрямился и выглянул в окно.

На другой стороне улицы увидел Бобби Ли, стоящего под фонарем на парковке у «Тайронс». Он на кого-то кричал. Я вышел и увидел, как к нему шли Резвый Пес и человек, сидевший у музыкального автомата.

— Вы, парни, махлевали по-черному. Хочу вернуть свои деньги, — крикнул Бобби Ли.

Я перешел через дорогу и встал рядом с Бобби Ли, который меня, однако, не заметил. Из «Тайронс» вновь послышалась музыка.

— Приехал к нам и решил, что можешь забрать у нас денежки? Ты, дерьмо вонючее, — сказал Резвый Пес.

— Он похитил меня, — неожиданно крикнул я. Я тяжело дышал, сердце у меня отчаянно билось. Я не собирался этого говорить, но слова сами прорвались наружу. — Позвоните в полицию, пожалуйста, позвоните моему папе.

Резвый Пес и второй уставились на меня, сбитые с толку и не знающие, что делать. Но, прежде чем они смогли среагировать, Бобби Ли набросился на них и принялся бить и пихать ногами, кричать. Первым сдался Резвый Пес, который схватился за живот, потом за голову, по которой ногой наотмашь с глухим звуком бил Бобби Ли.

— Я тебе не пес, резвиться с собой не дам, — кричал Бобби Ли. — Он волчком развернулся назад. — Ты куда, парень?

Толстяк хотел убежать в бар. Но Бобби Ли поймал его и сбил с ног ударом сзади по голове. Толстяк неловко упал, и пока он лежал, Бобби Ли наносил ему удары. Наконец тот перестал двигаться.

— Жирный идиот, — орал Бобби Ли. — Они решили, что нарвались на деревенского олуха, не способного постоять за себя. Решили забрать мои денежки, обставить меня. Зашел к ним, чтобы выпить пивка и покатать шары, а они меня взяли и обчистили. Это вам урок, ублюдки.

Быстрота нападения и результаты ошеломили меня. Я не мог понять, как одному Бобби Ли удалось избить двоих, да еще так жестоко. И все же не страх поднимался в моей душе, а ярость.

— Ублюдки чертовы, — орал он.

Держась за голову, Резвый Пес неуверенно поднялся на ноги, покачался и снова упал, лицом к небу. Я слышал, как он судорожно глотает воздух. Бобби Ли медленно вернулся, подошел и встал над ним, высоко подняв сжатый кулак.

— Хватит его бить! Не бей больше! — Размахивая кулаками, я бросился к Бобби Ли. — Хватит! Хватит! Хватит!

Сначала Бобби Ли отворачивался от меня, но потом схватил мои руки и сжал их. Только тут я увидел, что в руке у него толстый железный прут.

— Пошел в машину, пошел сейчас же в машину!

— Хочу домой! Хочу домой! Отвези меня домой. Ненавижу тебя. — Я пытался ударить его, но он уворачивался. — Ненавижу тебя. Ненавижу!

— Заткнись! Сказано тебе: в машину!

Извернувшись, я вырвался и побежал. Добежав до конца автостоянки, повернулся лицом, подобрал несколько камней и стал бросать в него. Он подскакивал и приплясывал, увертываясь от камней, но бежал ко мне. Когда он был в нескольких футах, бросил в него небольшой валун, тот попал лицо. Бобби Ли закрыл нос рукой и завопил:

— Чертов недоносок!

Он бросился ко мне, снова схватил за руки и сжал так сильно, что мне стало больно. Взбешенный, он часто дышал, все лицо у него было мокрым от пота и крови. Он поднял руку, чтобы ударить меня. Взглянув вверх, я увидел, что черный железный прут занесен прямо над моей головой. Я попытался снова ударить его, потом, ожидая, что железный прут вот-вот опустится на мою голову, закрыл глаза.

— Ты прямо как твоя поганая мать! — заорал он.

Я открыл глаза. Он все стоял, занеся надо мной прут.

Тут из дверей «Тайронс» вышел толстый бармен.

— Какого черта, что здесь происходит? — кричал он. — Что случилось?

— Пошли в машину, — сказал Бобби Ли. Он опустил прут и стал толкать меня. — Пошли в эту чертову машину, быстро.

Глава 16

Быстро темнело. Небо из голубого стало серым, а потом черным, на нем высыпали звезды, смотревшие на нас сверху в безмолвном мерцании. Мы шли по кладбищу, где похоронили мою маму. Было холодно.

— Где это, куда идти? — спросил Бобби Ли. Он держал пакет с луковицами тюльпанов, которые отдал ему Карл-Медведь, и покачивался.

— Вон там, — ответил я, показывая направление.

После столкновения у «Тайронс» я заснул в машине и забыл о том, что со мной случилось. Проснувшись, увидел на горизонте очертания Чикаго, и на меня вновь нахлынула надежда. Но вместо того, чтобы ехать в Уилтон, Бобби Ли съехал с шоссе и сказал мне, что мы едем на могилу к маме, а потом в Юту, где начнем новую жизнь.

— Там, — сказал я, — вон там.

Бобби Ли споткнулся о ветку и сказал «черт!». Стоя у него за спиной, я подождал, пока он встанет и ототрет грязь со штанов.

— Черт. Эти штаны у меня единственные. Я думал одолжить что-то из одежды у Карла, но его так разнесло, что даже не стал спрашивать. Эта, что ли?

— Да. — Я стоял в нескольких футах у памятника с крестом на вершине.

Бобби Ли уставился на мамин памятник, но ничего не сказал. Он просто положил пакет с луковицами на землю и засунул руки в карманы. Я стоял за ним и пытался тоже смотреть на памятник, но у меня опять закружилась голова, поэтому я стал смотреть вниз на землю.

— Давай, парень, иди сюда, почтим ее память вдвоем, как одна семья. Двое главных мужчин в ее жизни. — Он схватил меня за руку и заставил подойти ближе к могиле. — Привет, Эйми, — сказал он. Вынул бутылку и отхлебнул из нее. — Надо же, это, оказывается, еще чуднее, чем я думал.

Он сел на землю, сложил ноги, как индус; так делал Томми, когда смотрел телевизор.

— Любил мать? — спросил он. — Ты любил мать? Она-то тебя любила, знаю. Черт, тебя она любила больше, чем меня. Да ладно. В этом ничего такого нет. Матери и должны любить своих детей. Эй, что ты там делаешь, перестань, иди ко мне и сядь рядом.

Я все стоял и обратной стороной ладони вытирал слезы, бежавшие у меня по щекам. Ветер обдувал мое мокрое лицо, и оно закоченело, а губы стали солеными. Не знаю даже, когда я стал плакать.

— Да, правильно, на могиле матери и надо плакать. Так полагается. Ладно, — сказал он. И отпил еще. — Я бы дал тебе этого лекарства, но мне оно самому нужно, чтобы поправиться. Садись. Скоро пойдем, так что прощайся с ней.

Я сел рядом с ним на холодную землю и стал смотреть на могильный памятник. С момента драки он стал тихим и спокойным. Я думал, что он ударит меня, когда мы уехали со стоянки у «Тайронс», но буря улеглась, и мы несколько часов ехали в полном молчании, только тихо работало радио. Дважды он предлагал мне что-то поесть из пакета, который дал ему Карл.

— Эйми Элизабет Папас, — прочитал он. — Любящей матери и жене. — Я тоже посмотрел на памятник и смотрел до тех пор, пока от слез не перестал различать его очертания. — Знаешь, все повернулось по-другому, — сказал Бобби Ли. — Не так, как я хотел. Я хотел жить с твоей матерью, жить со своей женой, быть отцом, иметь много детей. Но все пошло как-то не так. Наверное, где-то столкнулись кометы, и все переменилось. — При упоминании о кометах я взглянул на Бобби Ли. — Это Эйми придумала сказку про кометы, которые столкнулись, и жизнь у людей изменилась. Черт, наверное, они все сталкивались и сталкивались. Жизнь все время менялась. Нельзя было ни на что рассчитывать.

Я поглубже засунул руки в карманы и от ветра зарылся лицом в воротник. Я услышал, как над головой у меня пролетает самолет, такой низкий отдаленный звук, удалявшийся и вскоре замерший вдали. Несмотря на свой страх перед поездкой в Юту, я хотел вернуться в машину, потому что там хотя бы было тепло. Я уже не плакал, только хлюпал носом.

— Мы с ней давно знали друг друга, с самой школы. Я скучаю по ней. Нам было весело вместе. Мы смешили друг друга. Прямо как дети.

Бобби Ли принялся руками рыть в земле неглубокую ямку, выковыривая землю.

— Землю приморозило. Не поддается.

Покопав еще немного, открыл коричневый пакет, высыпал в ямку сразу несколько луковиц и быстро присыпал их землей. Пока он делал это, я думал, не побежать ли мне на стоянку и не позвать ли на помощь, но голова кружилась, я уже парил где-то над землей, в то же время понимая: что бы я ни сделал, Бобби Ли схватит меня.

— У тебя такие же большие глаза, как у Эйми. У нее были большие глаза. Красивые. Я как-то попытался нарисовать их, когда мы еще ходили в школу, но я не художник. Я нарисовал их слишком большими, она мне все время припоминала это. Черт, она-то здорово рисовала. Да уж. — Тут Бобби Ли сказал такое, чего я от него не ожидал: — Я любил ее. И почему все так вышло? Этот старик увез ее от меня. — Он опустил голову между колен, и мне показалось, что он заплакал. — Ладно, мы с тобой тоже отличная пара, так? Замечательная. Сидим вот и плачем вдвоем. — Он утер глаза ладонью и тоже шмыгнул носом. — Значит, ты веришь в Бога. Тогда как, по-твоему, что Он обо мне думает? О том, что я делаю? Наверное, не особенно-то Он меня любит, ничего Он у меня из пищевода не вытаскивал. — Он снова приложился к бутылке, но потом поставил ее на землю. — Ладно, скажи ему, что я не такой плохой, как все обо мне говорят, ну, в этих газетах и всюду. Я любил твою мать. Я не злой, ничего такого. Я не хотел, чтобы все так получилось.

Сгорбившись, я еще глубже забрался в свое пальто. Дул ветер, и голые ветки царапали черное небо. Бобби Ли снова вытер глаза.

— Я не думал причинить тебе зло, там, на стоянке, — продолжал он. — Ладно, по крайней мере, сейчас мне кажется, что не думал. Иногда теряю над собой контроль. Не понимаю, что делаю. Черт, а ты тоже не промах, — сказал он, осторожно ощупывая свой нос, немного распухший. — Бросай свои рисунки, займись бейсболом. Бьешь точно в цель.

Мне нечего было ему ответить. Я только еще больше сгорбился, почувствовав, что ветер продувает меня насквозь.

— Черт. Пошли. Все это просто сумасшествие какое-то.

— Куда мы поедем? — спросил я, вставая и уже начиная дрожать от холода.

— Не знаю. Все, что знаю, это то, что у меня нет денег, что холодно и что я хочу есть. Пошли.

На заплетающихся ногах, низко опустив голову и обходя могильные памятники, я пошел с ним обратно к машине. У меня сильно болел живот, и я всеми силами старался не воспарить еще выше, хотя испытывал при этом странное чувство легкости.

Когда мы подходили к машине, я увидел, что под фонарем кто-то стоит. Сначала это была лишь тень, потом у нее прорезался голос.

— Отпустите мальчика, — сказал папа. В руке у самого бедра он что-то держал.

Бобби Ли схватил меня и отступил на шаг.

— Какого хрена, что ты здесь делаешь?

— Пожалуйста, мистер Андерсон, я пришел за Тедди. Если захотите уйти, идите. Мне нужен лишь Тедди. Вы не имеете права забирать его у меня. Ни малейшего права. — Голос у папы был твердым. Я его не узнавал, я не слышал у него такого голоса.

— Как ты нас нашел? — спросил Бобби Ли. Потом догадался: — Чертов Карл, — едва слышно процедил он.

— Отдайте мальчика, — сказал папа и направился к нам. Только тогда, когда свет упал на предмет в его руке, я увидел, что он держит саблю Стоулволла Джексона.

Увидев саблю, Бобби Ли еще ближе притянул меня к себе, крепко удерживая рядом с собой. Мою наполненную легкостью голову вдруг обдало волной паники. Я понимал, что, даже с саблей в руке, папа не мог сравниться с Бобби Ли.

— Ты так ведешь себя, потому что получил все эти деньги, а теперь хочешь получить еще и моего сына. Спорить могу, что ты подкупил судью.

— Отдайте мальчика. Я не причиню вам вреда, мистер Андерсон. Я дал слово вашему брату, что без надобности не буду привлекать власти.

— Ты забрал у меня жену. Сына моего не получишь, — сказал Бобби Ли. Я почувствовал, как напряглось все его тело, и подумал, при нем ли тот прут.

— Пустите Тедди, — сказал папа. Он стал обходить нас сбоку, медленными шагами описывая вокруг нас полукруг, одной рукой направив на нас саблю. Бобби Ли и я поворачивались вслед его движениям.

— Опусти саблю, старик, опусти, пока я тебя не изуродовал. Брось на землю ключи от машины и бумажник. У меня проблемы с наличностью. Бросай сюда.

— Отпустите Тедди. Дайте ему уйти. Можете потом уходить, но сейчас отпустите его. — Он продолжал обходить нас, выставив вперед саблю.

— Да заткнись ты! — заорал Бобби Ли. — Это мой парень. Слышишь меня? Я сказал, бросай эту штуку и давай сюда деньги. Болван старый. А то я тебя пополам разорву.

— Папа, — крикнул я, — у него железный прут! Пожалуйста, делай что он говорит. Он дрался одновременно с двумя и обоих уложил.

Но папа все продолжал идти, ни на секунду не отрывая глаз от Бобби Ли.

— Все будет хорошо, Тедди, — спокойно ответил он мне.

— Ты, козлина старый, — услышал я голос Бобби Ли. Он еще крепче схватил меня и развернул перед собой, выставив вперед. — Хватит хороводы водить, слушай, что говорит мальчишка. Больше повторять не буду.

— И я больше просить не буду, — ответил папа. Потом опустил саблю и печально покачал головой. — Сожалею, мистер Андерсон, но вы не оставляете нам выбора. — Я услышал, что за нашей спиной что-то происходит. Услышал скрип гравия. Бобби Ли со мной обернулся, и мы увидели, что над нами вырос силуэт Мориса с высоко занесенным над головой кулаком. Глаза у него горели.

— Что за черт? — заорал Бобби Ли.

Но Морис развернулся и ударил Бобби Ли прямо в нос.

Бобби Ли выпустил меня, закрыв нос руками.

— Черт! — кричал он. — Черт!

Затем Морис ударил его еще раз, и Бобби Ли отлетел назад и, не произнеся ни звука, кучей хлама упал на землю. Он лежал там без движения, пока не приехала полиция и не забрала его.

Глава 17

Дядя Фрэнк стоял в холле перед зеркалом и поправлял мне галстук. Руки у него сновали туда-сюда, он заново отгибал мне воротник и расправлял рубашку.

— Для первого выхода нужен именно такой костюм. Люди испытывают уважение к костюмам. Это как военная форма. В этом была моя ошибка — когда я жил в Лос-Анджелесе, не часто надевал костюм. А костюмы наводят на людей страх.

Тетя Бесс хотела, чтобы на ее свадьбу мы надели форму конфедератов, но папа убедил, что это не совсем удобно. В начале недели он повез нас с Томми в Чикаго и купил нам по синему костюму, красному галстуку и белой рубашке. Когда приехали домой и показали дяде Фрэнку наши консервативного вида костюмы, он сказал, что в них мы смотримся как агенты секретной службы, и спросил папу, не назначили ли нас в охрану кортежа президента. На следующий день, после школы, дядя Фрэнк снова повез нас в Чикаго, и мы провели там несколько скучнейших часов, переходя из одного магазина в другой, примеряя десятки костюмов, пока наконец дядя Фрэнк не решил остановиться на двух двубортных костюмах цвета «черный янтарь», которые, по его мнению, были как раз такими, какие требовались для подобного случая.

— Костюм — это одежда успеха, — сказал он на обратном пути. — Заметьте, это правило придумал не я.

Свадьбу готовили впопыхах. Всего неделю назад Силвэниес предложил тете Бесс выйти за него замуж, упав при этом на одно колено — конечно, чрезвычайно изящно. Это было вечером после обеда, за которым он выпил целую бутылку красного вина. Своим мелодичным голосом, звенящим, как струя воды, льющаяся в пустое ведро, произнося слова, которые сладкими каплями падали ей на сердце, он попросил тетю Бесс сделать его счастливейшим человеком в мире. Не обращая внимания на возражения дяди Фрэнка и его требование сначала подготовить не оставляющий никаких лазеек брачный контракт, папа лишь спокойно одобрил этот брак и, широко улыбаясь тете Бесс, пожал Силвэниесу руку.

— Я знаю, что это именно то, чего она ждала в последнее время, — сказал он Силвэниесу. — Счастлив за вас обоих.

— Черт, пора нам выметаться отсюда, — сказал нам дядя Фрэнк и, взяв Томми за руку, второй рукой открыл дверь, — мы уже опаздываем. Хотя спешить особенно не на что.

— Почему тетя Бесс выходит замуж за этого монстра? — спросил Томми.

— Потому, что он сделал ей предложение.

— Он сделает ее вампиршей.

— Более чем вероятно.

У машины на подъездной дорожке нас ждал Морис — руки в брюках, трубка в зубах. Шел снег, и крупные хлопья падали мне на лицо, налипая на ресницы.

— Чертов снег. Кто бы мог подумать! — сказал дядя Фрэнк, залезая в старый «Бьюик».

Морис открыл для нас заднюю дверь.

— Мне кажется, в этом нет ничего неожиданного, — заметил он. — Январь на дворе.

Дядя Фрэнк послал в небо хмурый взгляд: время года — это еще не оправдание. Снег падал ему на накладку из волос и покрывал ее, как глазурь шоколадный торт.

— Надеюсь, хоть такая погода заставит их немного повременить. Пару годков, если повезет. — Он сел в машину и подкрутил ручку, выдвинув сиденье вперед. — Морис, вам достаточно места? Можно отодвинуть сиденье назад. Детям место не нужно.

— Все хорошо, — ответил Морис. — Все ремни застегнули? Томми! А вы, мистер Папас?

— Я не пристегиваюсь. Эту машину разбить невозможно.

— Вы рискуете, — заметил Морис.

Дядя Фрэнк завел машину.

— Я люблю риск.

Неделю после поездки с Бобби Ли я провел в постели, спал и разговаривал с папой, с тетей Бесс и дядей Фрэнком, и силы постепенно возвращались ко мне, а температура и ощущение парения над землей постепенно уходили, и наконец ушли совсем. Все это время нас донимали телефонными звонками с телевидения и радиостанций, все просили дать им интервью. Папа и Морис отказывались, говоря, что им неинтересно обсуждать чисто семейные дела. Но дядя Фрэнк, вопреки папиной просьбе, появлялся в одной программе за другой, и с трогательным чистосердечием и драматизмом рассказывал нашу историю, объясняя все случившееся чисто житейскими обстоятельствами. Его выступления были настолько популярными, что ему предложили работу временного ведущего в ночной чикагской радиопрограмме «Ночной разговор», которую он сразу же переименовал в «Откровенный разговор». Он был счастлив, и за обедом с апломбом говорил о том, что сделает эту программу общенациональной и внедрится на телевидение, потеснив «крутых парней».

— Вчера вечером вы слушали мою программу? — спросил дядя Фрэнк Мориса, остановившись на красный свет. — У нас был астролог. Тот, кто предсказывает события.

— Мне жаль, но я ее пропустил, — ответил Морис.

— Я пришлю пленку. — Потом добавил: — Знаете, а мое приглашение еще в силе.

— Спасибо, но я буду чувствовать себя на радио неловко.

— Ну, на случай, если передумаете, — сказал дядя Фрэнк. — Я смог бы поднять свой рейтинг. Ведь мой контракт заканчивается через шесть недель.

Зажегся зеленый свет, и наш «Бьюик», присев, рванул вперед.

Шел сильный снег, и нас постоянно заносило, а колеса «Бьюика» скользили по дороге. Мы были на пути к «Уиллу», где тетя Бесс готовилась начать новую жизнь в кондоминиуме, который папа купил ей в качестве свадебного подарка. Тетя не венчалась в церкви, потому что в последний момент Силвэниес вспомнил, что он еврей.

— Все это нагоняет тоску, — говорил дядя Фрэнк, когда мы подъезжали к автостоянке. — Все это. Я так себя ругаю. Ведь сам ввел в дом этого типа. Она оставшиеся дни проведет, растирая ему ноги.

— Но, похоже, она с ним счастлива, — сказал Морис, когда машина остановилась.

— Ей семьдесят семь лет. Она слишком стара для такого счастья.

— Никогда нельзя быть слишком старым для счастья, — сказал Морис, открывая дверь.

Силвэниес с папой ждали нас в новом банкетном зале «Уилла», который изначально Гас намеревался использовать, как зал для поминок. Силвэниес, совершенно неотразимый в голубом смокинге с галстуком-бабочкой в розово-белый горошек, напомнившем мне мятное мороженое, бросился к двери, чтобы встретить нас.

— Господи Иисусе, — воскликнул дядя Фрэнк, — ты прямо как прокладка «либрес».

Силвэниес улыбнулся. На лбу у него были капельки пота.

— Это мои зимние цвета, — объяснил он. — Бесс выбрала весь ансамбль. — Он опустил глаза на меня и улыбнулся улыбкой влюбленного змея. — Должен сознаться, волнуюсь. Я же столько лет не женился.

Помимо членов семьи, единственными гостями на этом торжестве были Куинн, папин адвокат, и миссис Роудбуш. При виде меня она улыбнулась, и я удостоверился, что ее искусственные зубы были на месте и в рабочем состоянии. Я уже давно ее не видел, с самого Хэллоуина, и был рад, что она здесь.

В банкетном зале было два больших окна, выходивших на автостоянку, если не считать наших машин, совершенно пустую. В честь такого события Гас закрыл ресторан для посетителей, и это было самое меньшее, что он мог для нас сделать, потому что, по словам дяди Фрэнка, это папа дал ему денег на переоборудование ресторана. Я стоял у окон и смотрел, как падает снег, как он тихо и величественно покрывает своим саваном наш «Бьюик».

Какое-то время я смотрел на снег, потом достал из кармана потрепанную бумажку. Это была мамина записка, которую она написала в моем возрасте. Ее в тот день прислал мне из тюрьмы Бобби Ли, ее и рисунок, странную картинку с изображением звезд и планет на темном фоне и надписью: «Галактика ночью». Написанная на обычной бумаге детским почерком, который я не мог узнать, записка поясняла рисунок: «Галактика ночью, все звезды и планеты на нужном месте, в целости и сохранности. Поддерживая друг друга, они так и будут висеть до самого утра».

— Очень живописно. Снег. Красиво, правда, Тедди? — Это подошел папа.

— Да, — ответил я. И убрал записку.

С той ночи, когда они с Морисом боролись с Бобби Ли на автостоянке, он старался как можно больше времени проводить с Томми и со мной, и хотя временами чувствовалось, что дается ему это с трудом, все же жить ему потихоньку становилось все легче и легче. Иногда он еще удалялся от нас, и мысли его парили где-то не здесь, но все же я знал, что он рядом со мной и всегда со мной останется.

— Кажется, начинают. Нам, вероятно, пора садиться, — сказал папа. Я последовал за ним к недлинному ряду стульев, повернутых лицом к окнам.

Войдя в зал, тетя Бесс в длинном голубом платье с единственной белой розой в руках принялась плакать и проговорила: «О Боже!» Потом она подошла к Силвэниесу.

— Ты просто неземное видение, — сказал он, когда она заняла место рядом с ним перед судьей, другом Куинна. Церемония шла гладко до тех пор, пока Силвэниес не попытался прочитать стихотворение, которое вспомнил, и стал спотыкаться на каждом слове. Когда же тетя Бесс сказала: «Они ждут нас, чтобы накрыть на стол», он замолчал и просто поцеловал ее в губы.

— У меня есть еще кое-что, что я хотел бы вам прочитать, — объявил Силвэниес, разворачивая какой-то клочок бумаги. Дядя Фрэнк пробормотал «Господи Иисусе Христе!», а тетя Бесс опять сказала что-то про стол, но Силвэниес настаивал.

— Это займет всего несколько секунд.

Он надел очки с маленькими стеклами; раньше я никогда не видел, чтобы он носил очки. Оглядел комнату и улыбнулся, нагнетая напряжение. Потом снова свернул бумажку и убрал ее.

— В жизни человек сталкивается со множеством других людей, — начал он своим мелодичным голосом. — И если вам повезло встретить хороших людей, тех, кого вы полюбили, пусть они будут рядом. Ибо вместе вы многое обретете, вместе вы многое узнаете. Друг о друге и о самих себе. — И, закончив, он поцеловал тетю Бесс.

— Это строки из нашего последнего фильма, — сообщил дядя Фрэнк, гордо озирая зал. — Из заключительной сцены.

Некоторое время мы все стояли и смотрели, как тетя Бесс вытирает слезы платком Силвэниеса.

Потом папа повернулся ко мне:

— Ну что, Тедди, сядешь рядом со мной?

Боковым зрением я видел, как кружатся снежинки, танцуя в свете фонарей, падая на землю, как частички облаков, приплывших из рая.

— Хорошо, — сказал я. Он взял меня за руку и повел к столу. — Хорошо.

Джим Кокорис — один из выдающихся американских писателей современности. Роман «Богатая жизнь» был признан критиками одной из лучших книг 2002 года. Рецензии на книгу вышли практически во всех глянцевых журналах США, а сам автор в одночасье превратился в любимца публики. Глубокий психологизм, по-настоящему смешные жизненные ситуации, яркие, запоминающиеся образы, удивительные события и умение автора противостоять современной псевдоморали делают роман Кокориса вещью «вне времени».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Блюдо из разрезанных пополам фруктов с орехами и мороженым наверху (примеч. перев.).

2

«Откровенно» по-английски звучит сходно с именем дяди Фрэнка (Frankly) (Примеч. перев.).

3

По-английский Rush означает «спешка». (Примеч. перев.).

4

Примерно 173 см (примеч. перев.).

5

Примерно 168 см (примеч. перев.).

6

Стоунволл по-английски значит «Каменная стена» (примеч. перев.).

7

По-английски «угест» — это название августа (примеч. перев.).

8

В переводе «государственный деятель» (примеч. перев.).

9

Персонаж одноименного фильма с Энтони Куином в заглавной роли, беззаботный, неунывающий гуляка (примеч. перев.).

10

Телеигра (примеч. перев.).

11

По-английски «спираль» (примеч. перев.).

12

Означает: «О чем ты задумался», выражение идет от детской игры (примеч. перев.).

13

Пшеничное или кукурузное виски (примеч. перев.).

Content

Джим Кокорис
БОГАТАЯ ЖИЗНЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания