Марика Девич

Не Господь Бог

Книга написана при участии соавтора, консультанта, психолога-психотерапевта Ларисы Викторовны Романовой

Глава 1

Я маму свою обидел.

Уже никогда-никогда

Из дома вместе не выйдем…

На стене анатомички в пузатом телевизоре шёл советский мультик по мотивам стихотворения Эммы Мошковской.

Рука в медицинской перчатке поставила на поднос чашку с остатками заварки, а затем, взяв скальпель с того же подноса, сделала уверенный ровный разрез от груди до пупка в немолодом недвижимом женском теле.

…И самолёт прилетит.

И выйдет оттуда мама

И мама меня простит.

Сотни иголок вонзились в лицо, опущенное в наполненную измельчённым льдом раковину.

– Я не смогу! Нет, пожалуйста! Я туда не пойду!

Высокий молодой мужчина лет тридцати на вид, в дорогом тёмно-синем деловом костюме, с воспалёнными глазами и прилипшими ко лбу волосами поднял отчаянное лицо к женщине, которая стояла наготове с бумажным полотенцем. Она мягко, как мать, промокнула его лоб, тщательно выбритые щёки и подбородок, для чего ей пришлось привстать на цыпочки в туфлях-лодочках, а ему, напротив, наклониться, как коромыслом, к ней.

У Дмитрия Алексеевича Ушакова, без пяти минут главы одной из крупнейших госкорпораций в стране, была истерика. И с этим надо было срочно что-то делать.

Журналисты на улице и в холле Росгаза оживились. Вместе с ними оживилась и служба безопасности. В зале приёмов острый глаз главного офис-менеджера следил, чтобы бутылочки с водой, микрофоны и таблички были выставлены в идеальном порядке. Здание было оцеплено, все ходы и выходы перекрыты. Рукопожатие старого управленца с новым, молодым и перспективным, на фоне модерновой башни из стекла и бетона руки модного архитектора на Лахте должно было широко освещаться в СМИ.

И вот за десять минут до важного события умница Дима Ушаков с IQ 169 по Айзенку рыдал, как мальчик, на плече у своего личного психолога Елены Андреевны Прокофьевой. Она не мешала ему – слёзы способствуют быстрому восстановлению психики. А нужно было очень по-быстрому. Часы неумолимо приближались к шести вечера, когда должна была начаться пресс-конференция. Раздался деликатный стук секретаря-референта в дверь кабинета, под напряжёнными взглядами целой делегации сотрудников, обеспокоенных задержкой.

Ушаков как ватный медведь рухнул на стул, обречённо покачал опущенной головой. Прокофьева влепила ему пощёчину, вторую. Голова мужчины откинулась назад. Взгляд стал осмысленным. Бледные щёки обрели румянец.

– Хватит ныть! Ты встанешь и выйдешь к ним!

– Все поймут, что это ошибка! Что я самозванец! Что я просто всех обманул, занял чужое место! – отчаянно взмолился Дима. Но Лена была неумолима.

– Ты на своём месте! Это твоя награда. Иди и возьми её! – встряхнула она его за плечи.

– Меня выгонят вон у всех на виду! Ты этого хочешь?! – выкрикнул зло Дима.

Агрессия – это уже было лучше, чем паника. Елена применила последний аргумент, он всегда выручал её с Димой даже в самих тяжелых случаях.

Прокофьева подошла к креслу, взяла за плечи, посмотрела в глаза, прижала к груди его все ещё мокрую голову.

– Если бы она тебя сейчас тебя видела…

– Зачем ты мне это говоришь? Она бы унизила меня перед всеми! – голос Димы ушёл в визг.

Лена отодвинулась и посмотрела ему в глаза:

– Так неужели ты ей это позволишь?

Спустя миг Дмитрий Алексеевич Ушаков энергично вышел из кабинета, пружинисто прошагал через ручеёк сотрудников компании, склонявших головы перед ним так, как склоняются домино. Это была армия, гвардия белых воротничков. Тут были свои деды и новобранцы, свои солдаты и офицеры, свой устав, своя форма, называвшаяся дресс-кодом, строгая субординация и жёсткая дисциплина, своя пехота и даже авиация с вертолётной площадкой на крыше, и теперь Дима будет тут главным.

Ровно в 18:00 Ушаков под обстрелом вспышек камер пожимал руку своему предшественнику, седовласому Власову, своему наставнику. Ни для кого не было секретом уже, что ротация происходит потому, что великий экс Власов отбывает в Москву, наверх, в Минэнерго.

Несмотря на разницу в росте с великим Власовым Дмитрий не опустил плеч и пожал руку с приветливой улыбкой на свежем, очень свежем от льда и пощёчин, лице.

Лена смотрела сверху, отодвинула панель, несмотря на строгий запрет технадзора. Она знала: такого уровня люди, как Власов, оценивают людей по рукопожатию. Влажная вялая рука нередко становилась решающим аргументом для смены решения. Но с Ушаковым, она знала точно, рукопожатие вышло сухим и крепким. Дима поднял голову. Они с Леной, конечно, не могли встретиться глазами, но он знал, что она стоит там и смотрит на него.

– Ты справился, ты умница, ты – молодец.

Лена была Землёй, которая проводила своего сына в космос.

Невысокого роста, подтянутая, худощавая, с тёмными вьющимися волосами и яркими карими глазами-украшением на милом чётко очерченном лице. Красавицей она себя не считала, впрочем, дурнушкой тоже. Есть «интересные лица», которые могли быть и в той, и в другой категории, в зависимости от состояния души, влюблённости, и макияжа, конечно. Лена макияжем не пользовалась.

Центральный вход, лифты были полны секьюрити, журналистами, устремившимися после рукопожатия у дверей на фоне золотой надписи «Росгаз», за делегацией на 22 этаж в конференц-зал.

Деловой костюм Лена снимать не стала. Несмотря на бейдж – он же магнитный ключ доступа – Лена предпочла спуститься на парковку пешком, по пожарной лестнице. Задержалась только, чтобы переобуть деловые лодочки на кеды. По пути у неё зазвонил телефон: это была Машка, дочь Лены.

– Скоро буду, – заверила Лена, – лечу.

Приложение показывало, что такси будет у служебного выезда офиса через две минуты. Лена закурила, представляя себе, что сейчас творится с обратной, парадной стороны здания, а она тут – в кедах, с сигареткой, красота. Раздался звук шин – но это было не такси, а служебный мерседес Росгаза.

Водитель открыл заднюю дверцу, из машины вышла девушка лет двадцати восьми, со вкусом одетая, благоухающая ароматами дорогого салона, недостаток красоты компенсировавшая ухоженностью. Это была девушка Ушакова, Катя Лапина, одна из переводчиц компании. Манерный жест шофёру, излишне вывернутые лопатки, взгляд, брошенный на себя в боковое зеркало, выдавали постоянный внутренний контроль – как её видят со стороны. К служебному мерседесу она ещё явно не привыкла, но старалась не подавать виду. При столкновении с Леной лицо девушки выдало растерянность.

– Елена Андреевна? – удивлённо спросила невеста Димы Ушакова. – А что вы тут…

– Здравствуйте, Екатерина, да вот, Дмитрий Алексеевич попросил приехать, – объяснила Лена.

– Вот как. А мне Митя велел приезжать только к фуршету, – сказала Катя.

– Дмитрий Алексеевич, очевидно, решил не мучить вас официозом, – опять смягчила выпад Лена.

– Вас он тоже решил не мучать официозом? – спросила девушка. – Вы на саму церемонию не идёте?

Это было не первая их встреча. Лена привыкла на тормозах спускать осторожные выпады девушки Ушакова в свой адрес, не дразнить попусту. Лена знала: Катя ничего не имела против неё конкретно, она просто хотела быть единственной в сердце жениха, его половинкой. Катя была сбита с толку, не понимала, как к ней относится психолог Димы, хорошо или плохо, не могла разгадать за нейтральным тоном, и это её нервировало. Вдруг от этого зависела их с Димой свадьба, которой она так ждала?

– Моя миссия закончена, а тусовки я не люблю, – объяснила Лена. – А вы великолепно выглядите, Катюша, прекрасно будете смотреться в кадре с Димой.

– С Митей. Мне больше нравится называть его Митя, – уже с вызовом заявила девушка.

– Ему это не нравится, – мягко заметила Лена, садясь в машину.

– А я его приучу, всего доброго! – Катя оставила за собой последнее слово и направилась к лифтам, которые вели в зал приёмов.

Лена посмотрела вслед девушке не с той реакцией, на которую та рассчитывала. Во-первых, когда тебе сорок, ревность девушки почти вдвое моложе вызывает даже некое чувство гордости, во-вторых, было жаль, что Дима не выбрал более умную девушку, впрочем, он ничего случайно не делал. Ну, её дело было предупредить. Прибыло такси.

Такси летело по окружной к Лениному дому, в сторону набережной Мойки, на улицу Чайковского, уже у съезда у Лены зазвонил телефон. Молодой женский голос рвался из трубки:

– Заберите меня отсюда! Пожалуйста!!! Прошу вас! Помогите!

Голос звучал отчаянно, как сигнал SOS. Может, кто-то бы и удивился, подумал бы, что абонент перепутал частный номер с 911, но голос Лене был давно знаком, поэтому она просто сказала:

– Адрес.

– Я не знаю!

– Можешь спросить кого-то?

– Нет! Я не могу выйти! – голос достиг самого высокого тона, какой хорошо знаком любителям триллеров.

Но и он не вывел из себя Лену:

– Пришли своё местоположение. И жди меня.

Дождавшись сообщения с точкой, Лена попросила таксиста развернуться на ближайшем развороте и ехать на новый адрес. И побыстрее. Таксист бросил любопытный взгляд в зеркало заднего вида: кто эта тётка?

Таксист уехал, оставив Лену у японского ресторанчика средней руки. На вид это было вполне безобидное место. Лена вошла и огляделась в затемнённом зале, оформленном в таком японском стиле, как себе Японию представляли армяне на Василеостровской.

– Бронировали столик? – спросил администратор в не слишком чистой рубашке. Ресторанчик был простенький, без претензий. Народу в зале было немного. Романтические парочки в основном, стайка девчонок. Внимание Лены привлек молодой человек, одиноко сидящий за столиком. Он оглядывался, как будто потерял тут кого-то. На столе стояла розочка в вазе, бутылка шампанского и два бокала, один полупустой, а другой парень уже выпил в ожидании и лёгком беспокойстве.

– Вас ожидают? – ещё раз напомнил о себе администратор.

– Ещё как, – ответила Лена.

Ей хватило этой минуты, чтобы оценить обстановку. Лена решительно направилась прямо к туалетным комнатам, услышав в спину, что туалеты у них вообще-то только для посетителей. За руки её хватать администратор не стал, потому Лена беспрепятственно попала в предбанник туалетных, общий для леди и джентльменов Васильевского Острова.

Сбежавшая возлюбленная, не допившая второй бокал, скулила за дверью кабинки женского туалета. Лена опустила взгляд и увидела туфельки.

– Саша? – позвала она.

– Елена Андреевна!

Дверь распахнулась, и на Лену выпала рыжая кудрявая девушка с заплаканным покрасневшим лицом. Она размазывала слёзы и сопли о лацкан безупречно белой офисной блузки Лены, говоря через всхлипы.

– Вы его видели? Он ушёл?

– Нет, ждёт! – ответила Лена.

Сашка взвыла ещё пуще. Лене во второй раз за сегодняшний день пришлось применить окунание лицом в холодную воду. Лёд можно было достать на кухне, но Лена не стала привлекать внимание. Девушка, кажется, пришла немного в себя. Не вопила, так, икала изредка.

– Ну вот, так уже лучше, – сказала Лена, вытирая салфеткой щёки девушке, как ребенку и приглаживая прилипшие волосы.

– Симпатичный парень, кстати. Терпеливый такой. Что случилось? – спросила Лена.

– Опять, – только и ответила Сашка.

Сашка была клиенткой Лены. Сбежавшая невеста. Вернее, до свадьбы у неё не доходило, достаточно было первого свидания. Сколько их было у неё, первых свиданий, не сосчитать. Вторых не было.

– Значит так, всё шло нормально, пока он… Не взял меня за руку.

– Саша, как мы с тобой учили? – спросила Лена девушку, как воспитательница в детском саду.

Вместе с Сашей она повторила в унисон:

– Ты мне очень нравишься, но я пока не готова сократить нашу дистанцию, дай мне время.

– Два помню я всё! – сказала уже одна Сашка. – Толку?

– Практика, Саша, практика, – напомнила Лена.

– Я не хочу практиковаться на нём, Елена Андреевна, ему и так досталось.

– Нравится?

– Очень! – с жаром ответила Сашка и тут же погасла. – Что он теперь обо мне подумает?

– Значит, так, – взяла Лена ситуацию в свои руки. – Сейчас мы тебе припудрим носик, подкрасим глазки. Скажешь, аллергия или орешек, сама выбери. Теперь всё хорошо. И затем заветную фразу, которую мы с тобой повторяли. Договорились?

Сашка кивнула, но тут лицо её перекосило. Встревоженный долгим отсутствием девушки молодой человек пришёл сам.

– Саша? – сказал он, переводя взгляд с самой Саши на незнакомую женщину. – Ты в порядке?

– Да, подавилась, аллергия на орехи, – сказала Сашка вполне уверенно.

– Мы ж ещё не успели заказать, – заметил парень. – А это кто?

Сашка моргнула, уличённая, но Лена повернулась к ним, как будто только заметила, и делая вид, что поправляет помаду.

– Вы ко мне обращаетесь? – спросила она.

Молодой человек смутился:

– Мне показалось, вы разговаривали. Эмоционально даже.

– Просто перепутали косметички, простите, – сказала Лена, прибирая косметичку в сумочку и направляясь к выходу.

– Ты же не красишься, – заметил парень.

Сашка не растерялась, она уже взяла себя в руки:

– Может, хватит мне допросы устраивать?

– Извини, – пришла пора смутиться уже парню.

Лучшая атака – нападение, Елена Андреевна одобрила, выходя из туалетной, обернулась, чтобы подмигнуть и показать, что всё хорошо и подать знак к заученной фразе.

– И можно тебя попросить не хватать меня за руки? Я пока не готова к близким отношениям, – Сашка уяснила урок.

Вышло слегка заученно, но кажется, первое свидание Сашки впервые стало для неё не последним.

Лена вернулась домой уже затемно. Она обняла прекрасное существо в наушниках и чмокнула в теплую родную макушку.

– Машуня, прости! Клиентку спасала! Ещё пробка! Прости-прости!

Дочка была настоящей красоткой. «Откуда что», – удивлялась Лена. В отличие от неё Машка была высокой, как её отец, стройная, тонкая и звонкая, с густыми каштановыми волосами до плеч, которые, к огорчению матери, прятала в небрежный пучок на затылке, а прекрасные зелёные глаза, доставшиеся ей тоже от отца, прятала за очки в огромной пластмассовой оправе. Машка могла б ходить по подиуму, сводить мужиков с ума, если б не была так зациклена на учёбе.

Лена сняла и бросила на диван пиджак. Машка тут же автоматически его взяла и повесила на место. Лена была бардачница, Машка обожала порядок. Лена не любила крутиться у зеркала, Машка от него не отходила, тратя на несуществующий прыщик три часа и ещё три – на брови, которые Лена, будучи вечно не в тренде, называла брежневскими, втайне, конечно, от дочери, которая в тренде была всегда. Лена ничего не понимала в финансах, а Машка поступила на экономический в СПБГУ, причем без всякого блата. И сейчас все мысли её были о стажировке в Америке.

Америка была её мечтой, в то время как Лена предпочитала старушку Европу. Они были разные и всё-таки они были вместе. Порой Лене казалось, что их связывает только её банковский счет, но бывали денёчки, когда вредная Машка уступала место нежному Мышонку, они девочками падали с чайком и сладостями на диван смотреть запоем любимый сериал, и это были лучшие моменты. Хотелось их заморозить до следующих запоздалых подростковых закидонов. Как например, сегодня.

Дочка заметила на отвороте пиджака следы спасения Сашки.

– Сопли что ли? Фу, – дочка сморщилась и откинула пиджак от себя, как чужой носовой платок, чем, собственно, им и был он час назад.

– Спасаешь своих бедняжек, а на дочь родную плевать! – сказано это было уже без былой обиды.

– Ну прости. Там был SOS, паническая атака прямо в ресторане.

– Это которая балерина с анорексией? – у Машки на каждого пациента находилось определение и уже не менялось. – Мне филадельфию, – без перехода добавила дочка, выбирая доставку еду у матери в телефоне. Телефон самой дочки, само собой, был надёжно закрыт сложным паролем и личными границами.

– Нет, это которая невеста сбежавшая. А мне горячий дракон.

Когда принесли еду, они включили телек и сели ужинать.

В выпуске новостей замелькали кадры из Лахты.

Машка чуть не подавилась, указав палочкой в экран:

– Это же!

– Да, назначили главой Росгаза, представь, самый молодой руководитель страны, так-то, – не без гордости сказала Лена, опустив утреннюю истерику своего пациента.

– А был-то задрот.

– Маш.

– Ну а чего, неправда что ли? – дожёвывая, пожала плечами Машка. – Мам, ты у него спросила насчет стажировки?

– Не сегодня же. И вообще, неудобно.

– Неудобно, мам, в общей очереди! Ты из своих пациентов могла бы верёвки вить, а ты…

– Милая, ты же знаешь, что я так никогда делать не буду, – Лена встала убрать со стола.

– Ну и дурочка, – ответила дочка.

– Это да, – легко согласилась Лена.

В вип-палате ведомственной больницы Росгаза плоский экран во всю стену транслировал репортаж. Седой мужчина лежал, надёжно прикованный трубками к аппарату. У бывшего директора IT-департамента случился инфаркт. Рядом на стуле сидел мужчина помоложе. Они оба коренастые, с сильными челюстями, крепко стоящие на ногах самцы, один седой, другой – с едва начавшей пробиваться проседью, смотрели в экран. Отец и сын Корзуновы.

– Как же так! Пап! Это я должен был быть сейчас на его месте! Ну или хотя бы ты! – не сдержался Корзунов.

Отец скользнул взглядом по углам палаты: в одном из них, конечно же, камера. Корзунов старший понизил голос, похлопал сына по руке.

– Я слишком стар, а ты недостаточно молод. Курс на инновации, модернизации, сам слыхал.

– Поверить не могу! Мне сорок! Я столько этого ждал! А этот, молокосос, самозванец!

– Тихо-тихо, – остудил отец. – Не совсем самозванец.

Корзунов-младший не понял, о чём это отец говорит.

– Надо тебе кое-что узнать об Ушакове. Тебе это не понравится. Но нам это поможет.

Корзунов знаком показал сыну склониться ещё ниже, к его губам. От услышанного у сына вытянулось лицо, он отпрянул.

– Почему ты раньше молчал?

– Всякой информации своё время, – отвалился на подушки и расплылся по ним брылями Корзунов-старший.

На экране Власов пожал руку Диме. Корзунов-старший поставил на паузу.

– Нет, ты не будешь на его месте. А я и подавно. Не хочу. В выигрыше не тот, кто на экране, а кто за ним.

Лена и дочка уселись на диван перед ноутбуком.

– Чего посмотрим?

– А мы что, уже досмотрели «Гордость и предубеждение»?

Тренькнул звонок в дверь.

– Ванька, – подняла глаза к потолку Машка.

– Так открой, – удивилась Лена.

– Он всё равно в Америку не поедет, смысл?

Ванька Левкин был ровесником Машки, её бывшим одноклассником. Лена знала, что с ним у Машки был первый поцелуй, и, возможно, с другими после него и не было. Поступив в универ, Машка с головой ушла в учёбу, а Ванька, хоть и учился в хорошем вузе, о карьере много не думал: ему предстояло ближайшие годы, лучшие годы, когда другие ребята совершают всякие глупости, посвятить заботе о стариках. Он жил с бабушкой и дедушкой в квартире этажом ниже, те не молодели, а Ваня был ответственным и любящим внуком, воспитанным в чувстве долга. Ваня был старомодным. А Машка – другая.

Иногда Лене казалось, что нынешняя молодёжь – люди вообще с другой планеты. Отогнала мысль, похожую по смыслу на «раньше и фанта была послаще», и тем не менее… Циники. А может и не циники, а просто вслух говорят, не боятся показаться плохими. Озабочены ЗОЖ, ЭКО, и это не о беременности совсем, наоборот, мода на чайлд-фри, внешностью а-ля натурэль, девственностью до свадьбы, карьерой, политикой, защитой животных. Лена вспомнила из своей юности самое безобидное: фиолетовые лайкровые лосины и чёрные стрелки.

– Её нет, Вань, я скажу, что ты заходил, – Лена терпеть не могла врать, не из принципа, а потому что одно враньё почти всегда тянет за собой всю цепочку, которую приходится поддерживать и которая непременно рано или поздно обрушится, как карточный домик.

Но Машка смотрела умоляюще, был выбор: она пошлёт парнишку или мама временно отложит их объяснение, которое, конечно же, неизбежно.

– Я не обязана с ним объясняться вообще-то, – сказала Машка, когда мать вернулась в гостиную.

– Ну, прячься, – пожала плечами мать.

– Я не прячусь, просто не хочу объясняться. Включаю? – спросила Машка, наливая чай.

– Валяй, – ответила Лена, забираясь на их уютный мягкий диван. На сегодня с воспитанием молодёжи было покончено.

– Только, чур, на английском, и без субтитров, – заявила Машка.

«Даже в развлечениях ищут выгоду», – с восхищением подумала Лена, к которой дочка прилегла на колени, выбрав сериал на английском, а не соседа Ваньку с его русскими поцелуями.

Дима и Катя ехали после банкета на заднем сиденье его служебной машины.

– Ты был великолепен, ты так достойно держался!

– Это не моя заслуга, это всё Лена, – устало сказал Дима, расслабив галстук.

– Лена, – Катя вспомнила встречу на парковке. Вечер был омрачён.

Иногда невесте Димы казалось, что жених не любит её. Но ведь почему-то он сразу активно проявил неслужебное к ней внимание. Катя знала, что была у Димы одна, в этом была уверена, при такой-то его загруженности. Ей ли не знать – она была с ним рядом, изо дня в день, переводчиком-референтом. Он её все не звал к себе жить и не делал ей предложения. И это её ужасно нервировало. Катя обиженно отвернулась к окну.

– Ревнуешь, – констатировал Дима.

– Просто не понимаю, – повернулась она.

– И не поймёшь. Не забивай голову.

– Не могу, иногда мне кажется, что я совсем не знаю тебя. И нужна ли я тебе вообще.

Дима на миг задумался.

– Смотри, что у меня есть для тебя.

Дима достал чёрную бархатную коробочку, сверкнуло кольцо с бриллиантом, своим блеском растопив весь лёд, что стал было нарастать айсбергом между ними. Дима надел ей кольцо на палец и поцеловал руку.

– Выйдешь за меня?

Катя, не веря глазам, подняла на Диму счастливый взгляд.

– Значит, теперь я могу быть твоим личным психологом, и днём, и ночью, тебе не придется делиться с чужими, – сияя глазами, заявила Катя.

Она действительно была не слишком умна, как давно заметила Лена.

– Лена мне не чужая, – разом изменился голос Дмитрия.

– А что, если она воспользуется твоими секретами?

Дима отодвинулся, между ними опять пробежал холод.

Катя дёрнулась. Кольцо потускнело.

– Она больше, чем психолог для тебя, да? Что вас связывает? Ты так привязан к ней, Митя, как к родной мамочке!

– Не пытайся настроить меня против неё. Никогда. И больше никогда не называй меня Митя.

Девушка отпрянула от побледневшего лица жениха.

Год назад.

Администратор просунула в дверь голову.

– Леночка, к вам пришли!

Заметив, что «Леночка» курит в окно, покачала головой. Администратор кабинета Лены, Людмила Исааковна, пожилая одинокая интеллигентная женщина благородной внешности, курения не одобряла. В свои шестьдесят пять Людмила Исааковна выглядела великолепно, носила строгие костюмы, всегда была при причёске, на каблуках и не теряла надежды встретить свою судьбу. Она была когда-то первой учительницей Лены и, кажется, до сих пор считала себя ею. Несколько лет назад, придя в гости к знакомым, Лена увидела свою учительницу на месте консьержки, и неожиданно для себя сама предложила ей место администратора своего кабинета, хотя до этого чудесно управлялась со своей записью, и по большому счёту никакой администратор Лене был не нужен.

Лена закрыла окно, помахала, чтобы разогнать дым, посмотрела на часы и отметила, что клиент пришёл без опозданий. Тютелька в тютельку. Дверь приоткрылась. Молодой человек, длинный, как жердь и сутулый, как коромысло, смущённо ввинтился в пространство кабинета.

– Здравствуйте, я от доктора Мичурина, – достал он из кармана визитку, добавив, – от хирурга.

Парень нерешительно огляделся, не зная, куда девать свои длинные руки с визиткой. Лена спохватилась, показала жестом на кресло. Ей стало понятно его смущение.

Мичурин, хирург и по совместительству отец дочки Лены, направил парня к ней. Он оперировал одному парню фимоз, оказалось, тот к своим двадцати девяти годам ещё девственник, поэтому Мичурин решил, что психолог пациенту не помешает, что ему надо обрести немножко уверенности перед первым разом.

– Ах да, он говорил о вас. Присаживайтесь, пожалуйста! Могу называть вас Дмитрий?

Лена ободряюще улыбнулась, заметив, как он спрятал ладони между колен.

– Митя мне, пожалуй, привычнее. Так звала меня мама, я, собственно, поэтому, верней, не поэтому, – смешался парень.

Лена села напротив.

– Михаил Владимирович предупредил о вашем заболевании, как после операции чувствуете себя? – спросила Лена.

Парень махнул рукой, как будто только что вспомнил. Покраснел.

– Я бы не хотел обсуждать это.

– Вы разве не по поводу задержки сексуального развития? – Лена взяла блокнот и удивленно зависла с ручкой.

– У меня умерла мама, – выдал он.

– Сочувствую, – Лена не сразу перестроилась на другой повод визита. – Давно? – спохватилась она.

– Три года назад.

Лена опять удивилась: он сказал это так, как будто получил известие только что, и это известие перебило актуальную для него проблему половой дисфункции. Она всмотрелась в него повнимательнее.

Парень выглядел как преждевременно состарившийся подросток и одет был, как герой советских фильмов годов 80-х. Рубашка в голубую мелкую клеточку была застегнута на все пуговицы и немного маловата, было видно: сдавливает горло. Шерстяные, отглаженные стрелкой, брюки были затянуты ремнём и поддёрнуты едва не под мышки, выглядывали застиранные белые носки, начищенные туфли с тупым мысом. Флисовая серая жилетка с катышками завершала образ. Может, это новая мода, за которой она не успела уследить. «Фрик?» – предположила она про себя. Тёмные, вьющиеся, непослушные, явно давно нестриженные волосы, очки в какой-то блёклой, из прошлого века, оправе, четко очерченный прямой нос, густые брови, яркие, небывалого синего цвета глаза.

«Красивый парень, если бы не привычка горбиться, уводить глаза в сторону и теребить руки», – подумалось психологу. Взгляд её уткнулся в крупные, красивой формы руки и обгрызенные под корень ногти.

– Вы были очень близки? – это был не вопрос, констатация. Лена сразу поняла, что пришёл маменькин сынок. Одной этой закатанной жилетки хватило бы. Лена пододвинула парню салфетки, увидев, как он дрогнул лицом, собираясь заплакать. Бумажные салфетки всегда были под рукой, слёзы тут были не редкостью.

– Это я виноват в её смерти!

Лена такое слышала много раз.

– Люди склонны винить себя после смерти близкого человека, это нормально, – сказала она.

– Вы не понимаете! Мама узнала о том, что больна, рак, она написала прощальную записку и открыла газ.

– Сочувствую вам, – кивнула Лена активным слушанием – это единственное, что сейчас нужно было пациенту. – Но это было её решение.

– Я не заслуживаю сочувствия! Она из-за меня это сделала! А через несколько дней позвонили и сказали, что диагноз ошибочный, перепутали анализы, – закончил Митя.

Да, и такое бывало в Лениной практике. Иногда ей казалось, что она попала в один из сериалов, которые смотрела Людмила Исааковна. Было и такое, что ни в каком кино не приснится, жизнь придумывала такие перипетии, что невозможно выдумать ни одному писателю. И тут были живые люди, не актёры, им было больно по-настоящему.

– Это ужасно, – она дотронулась до Митиной руки. – Но вашей вины тут нет.

– Мама была для меня всем. Мне так её не хватает, – заплакал парень.

– Понимаю, – Лена протянула ему новую салфетку.

Но он воспользовался собственным носовым платком. Лену обдало запахом, не нафталина, но чем-то похожим, запахом стариковского быта. Митя высморкался.

– Ее звали Инна Петровна.

– Инна Петровна, – повторила Лена и ободряюще кивнула.

– Она всю свою жизнь посвятила мне. Отца у меня не было, верней, он погиб до моего рождения. Он был лётчиком-испытателем.

– Какая трагедия! – много же свалилось на этого парня.

– Это была мамина трагедия, я не успел узнать его, – сказал Митя. – А с мамой они очень любили друг друга, но не успели пожениться. Их свадьба трижды переносилась из-за его службы, так мать осталась беременной, её все осудили, даже отец отверг. Мы были с ней одни-одинёшеньки на всём белом свете.

«Одинёшеньки», – повторила про себя Лена. Вновь на неё пахнуло нафталином. Ну и парень! Откуда он взялся такой? Эта жилетка, этот носовой платок. Их ещё выпускают?

– Мама была заслуженным учителем России. Она преподавала математику. Мама всю себя посвятила школе! Её все очень любили. Уважали, ценили. Вы бы слышали, что говорили о ней на похоронах!

Слова лились из парня рекой. Это стало походить на затянувшуюся эпитафию.

– Мама тяготилась своим положением, в то время ведь незамужних матерей-одиночек не слишком жаловали, к тому же, я всё время болел, – Митя не мог остановиться в воспоминаниях о своих винах перед мамой, о её страданиях из-за него.

– Митя, давайте вернёмся к вам, – предложила Лена.

Молодой человек спохватился, как будто его поправила учительница у доски.

– Я хорошо учился! Вернее, отлично, почти, – зачем-то добавил он.

– Не сомневаюсь. Уверена, вы были хорошим сыном, – сказала Лена.

Митя резко засобирался уходить, хотя время визита ещё не вышло.

– Спасибо, что выслушали, – мелко кланяясь, как в былые года, попятился к дверям Митя, словно боялся сказать что-то лишнее на похоронах, где о покойном – только хорошее.

Как Лене хотелось потрясти его за плечи, чтобы достать из него то, зачем он пришёл, что болит. А в том, что там болело, Лена не сомневалась. Эти болезни хороших мальчиков и девочек были ей хорошо знакомы.

Митя несколько раз прощался, два раза пытался выйти то в дверь туалета, то в подсобку, и едва не сбил на входе пальму Людмилы Исааковны, но та, кажется, к парню благоволила и даже на прощание смела невидимую пылинку с его куцего драпового пальто с пришитым ниткамине в цвет хлястиком на спине. Бездетная старая дева всплеснула руками с умилением.

– Какой приятный, вежливый юноша! А вот! Вы только посмотрите на это!

Она передала Лене заполненный парнем перед приёмом формуляр с согласием на обработку персональных данных. Необычайно каллиграфическим почерком было выведено имя, фамилия, отчество. Давненько не видала Прокофьева такого почерка.

– Молодёжь со своими смартфонами скоро вовсе разучится писать, а тут, – восхитилась администратор. – Дайте угадаю, он, наверное, учителем начальных классов работает, хотя нет, слишком молод.

– Ему двадцать девять, и он айтишник, – сказала Лена и исчезла с формуляром за дверью.

Шерлок Холмс из секретаря был так себе.

Спускаясь по лестнице от психолога, Митя заметил, что у него развязались шнурки. Почему-то ним это случалось постоянно. Он наклонился, чтобы завязать их, но тут на него натолкнулась девушка и едва не сбила с ног.

– Ну, чего встал, слепой что ли, – сказала она и поскакала наверх, оставив Митю с его шнурками.

– Извините, – Митя неуклюже развернулся всем телом, как будто по очереди перемещая в пространстве свои руки-ноги. Он знал: такие девушки не для него, а какие для него, он не знал, если они вообще существовали. На улице был сильный ветер, косил ледяной дождь, и, сунув голову в плечи ещё глубже, Митя пошёл к автобусной остановке.

Лена сидела за столом в своём кабинете. До прихода нового клиента было немного времени. Она задумчиво изучала формуляр. Почерк может о человеке рассказать многое. Даже то, что он не хотел бы показывать. Левый край полей сужен – это выдавало в Мите эгоизм, бережливость, даже скупость. Строчки, сжатые к концу строк, рассказали ей о суетливости, страхе не успеть сказать, быть непонятым, наклон букв плясал, выдавая беспокойство, почерк был мелким, раскрывая изворотливость, быстрый ум. Лена продолжала с интересом разглядывать формуляр. По этому почерку был виден отличник, прилежный и усердный невротик. Человек, глубоко неуверенный в собственной безопасности, в тревоге, в беде. Подскакивали, как на сломанной печатной машинке, уголки букв. Какая противоречивая натура! Случай её заинтересовал ещё больше. Из приёмной раздались громкие голоса.

Лена оставила формуляр и выглянула на звук:

– Машка?

Девушкой, едва не сбившей Митю, была дочка Лены.

– Дело срочное, – заявила она матери, даже не поздоровавшись. – От отца подпись нужна.

– А поздороваться, юная леди? – заметила Людмила Исааковна.

– Здрасьте, – ничуть не смутилась Машка. – Мам, ну одевайся быстрей.

Дочка бесцеремонно влезла в шкаф с верхней одеждой, надела на мать пальто. И та послушно сунула руки. Но тут же выдернула – из рукава выпрыгнул маленький серый котёнок.

– Мам! У вас тут приют или офис?

– Да я знать не знала! Откуда они тут взялись? – всплеснула руками Людмила Исааковна.

Офис Лены превращался по весне в садовый центр с рассадой, а к холодам – в приют. Людмила Исааковна вовсю пользовалась служебным положением, пристраивая котят и щенят в добрые руки. И, надо сказать, ей это частенько удавалось. Пациенты психолога, по большем части люди нелюбящие, нелюбимые и растерянные, нередко уходили с тёплым пушистым комочком за пазухой. Всё же с секретарём Лена не прогадала. Клиенты любили администратора, на её стойке частенько можно было заметить то коробочку конфет, то чай. В общем, обе женщины были вполне довольны друг другом. Что бы там ни ворчала Машка.

– Ну давай! Давай быстрей! – Машка потащила мать за руку к двери. Та опомнилась.

– А сама не можешь к отцу съездить?

– Так я от него!

Лена не поняла.

– Меня его очередная чика с лестницы чуть не спустила. Думала, я ей конкурентка! А папе не дозвониться! Поехали, на тебя его пассия не накинется.

– Чего это ты так уверена? – спросила Лена.

– Ну ты старая, мам.

Лена хотела было возмутиться. Но не стала.

– У меня пациент на подходе, Маш.

– Да мы мигом!

Они поспешно вышли, на ходу вызывая такси. Вошёл хмурый пожилой дядька, проводил взглядом.

– А вы куда?

Дочка ничего не дала сказать матери, чтоб та не вернулась на работу, вывернулась за неё.

– У нас там суицид, дело срочное! Но мы мигом!

Стояла глубокая осень. На Крестовском закрывались фонтаны. Белки устроили переполох, носились по ветвям красных клёнов и желтых лип, опережая налетающий ветер. Облака были похожи на рваную марлю, ватные горы скопились над Невой. Теплоходы, отправляясь от пристани, давали длинный гудок и уходили в размытый акварельный горизонт.

Всё это, конечно, было прекрасно. Но на задворках, где находился Ленин офис, свистел ветер вперемежку с колким дождем, и, как назло, не было ни одного такси. Вымерли.

Таксист, которого они с Машкой вызвали в приложении, запутался в переулках и в итоге просто пропал. Они замёрзли, Машка проклинала всех таксистов на свете и отчитывала безлошадную мать.

– Мам, вот когда ты машину купишь уже? Ну сколько можно? У тебя и права есть, давай!

– Маш, ну не сейчас же! Скоро морозы грянут, гололёд, а вот весной подумаем!

– У тебя каждый год одно и тоже!

К счастью, появилась маршрутка и они рванули к автобусной остановке.

В грязном салоне Машка с большей силой продолжила пилить мать.

– Вот и таскаемся из-за тебя по этим маршруткам вонючим!

– Чем тебе маршрутка не хороша? Вонючая, вах! А с матерью ты как разговариваешь вообще? – сделал замечание грузин, выдыхая в окошко дым папироски, однако дым всё равно летел в салон.

У Машки разговор был короткий:

– Хорош тут дымить на людей! Я пожалуюсь!

Маршрутчик выкинул бычок, но отомстил: затормозил на светофоре так, что мать с дочкой подскочили со своих мест до потолка. До конца пути ехали уже молча.

В приёмной пациент, как помидор, наливался возмущением. Ему было назначено на 15:00, а часы показывали 15:30. Пенсионеру спешить было некуда, но сам факт!

– Это как понимать вообще?

– А знаете, вы очень похожи на актера Джека Николсона, я так люблю его фильмы! Вы любите кино? – спросила Людмила Исааковна.

Помимо приюта и теплицы она использовала приёмную офиса Лены также в качестве приложения для знакомств.

«Николсон» хмуро посмотрел на часы.

– Чайку хотите? – предложила Людмила Исааковна. – А котёночка?

«Николсон» был явно не тот тип, кто подбирает котят. Но на чай милостиво согласился, бдительно уточнив:

– Бесплатно?

Дверь квартиры Мичурина открыла девица лет двадцати пяти в мужской рубашке на голое тело и посмотрела с возмущением на Машку.

– Опять ты? Ну и наглость!

Затем она заметила Лену, которая появилась из-за Машкиного плеча, и на миг зависла. Девушка отца что-то прикинула в своей голове.

– Эй, – крикнула она в квартиру, – ты с несовершеннолетней закрутил, что ли?

– Я совершеннолетняя вообще-то, – приврала семнадцатилетняя Маша.

Лена прервала этот спектакль. Её ждал пациент.

– Простите за вторжение. Это его дочь, а я мать его дочери. Не более.

Появился Мичурин, явно только что из душа, с мокрыми волосами и в наброшенном банном халате. Бывший Лены пребывал в великолепной физической форме: поджарист, подтянут. Ни малейшего намека на животик, так часто возникающий у мужчин его возраста. Он был постарше Лены лет на пять, но яркие зелёные глаза, тёмно-каштановые волосы с небольшой сединой и задорное мальчишеское выражение на лице делали его моложе своих лет.

– Мичурин, привет! – поздоровалась Лена.

– У меня к тебе дело срочное, па, – сказала дочка.

– Почему ты сразу не сказал про дочь? – девушка готова была накинуться на Мичурина.

– Так не открывай дверь, пока я в душе, – парировал Мичурин.

«Папина чика» стремительно покинула квартиру. Мичурин, кажется, совсем не переживал.

– Мичурин, а почему ты ей не сказал? – спросила Лена, провожая закрывающиеся двери лифта.

– Зачем? Моя личная жизнь никого не касается, – ответил Мичурин, впуская в квартиру дочь с бывшей.

Не женой. Они никогда не были женаты. Лена с Мичуриным были знакомы с мединститута. Она всегда называла его по фамилии, так ей было проще и легче с ним общаться.

В тот год у Лены умер отец. Отец был известным в Ленинграде хирургом и вёл научную работу на кафедре в их институте. После похорон Лена заперлась дома. Тогда и пришёл Мичурин, любимый ученик отца, извинялся, что опоздал на поминки, что-то врал насчёт пробок. Но видно было по его взъерошенному виду, аромату духов и помаде на воротнике, что даже смерть любимого наставника не смогла повлиять на его жизнелюбие. Мичурин имел репутацию прожигателя жизни: злые языки о нём говорили, будто в медицину пошёл, только чтоб крутить романы с молоденькими медсестрами. Папе это было неважно. Он ценил Мичурина как профессионала, себе равного, отмечал его золотые руки, а главное – «чуйку». Это, говорил папа, для хирурга самое важное.

Лена рассказывала Мичурину о своем детстве, о том, каким замечательным отцом был её папа, не по призванию, по несчастью. Мама Лены умерла вскоре после родов кесаревым – осложнение, тромб. И Прокофьев стал ей папой в квадрате, отдувался за обоих родителей. Лена была самой лучшей, самой красивой, самой умной девочкой на земле. А отец был самым лучшим для неё, равных ему по уровню она не видела. Она говорила о том, что Мичурин чем-то похож на отца, говорила спасибо, что выслушал, потому что ей так не хватает отцовского тепла и нежности.

Как так получилось, что они обнимались, как последние люди на земле, и она сама попросила его остаться, потянулась поцеловать? Всё произошло само собой. А может, всему виной был отцовский коньяк, которым отпаивал её Мичурин? В любом случае, Лена тогда впервые за долгое время спокойно уснула. А Мичурин пролежал всю ночь рядом, не меняя положения, испытывая к дочке Прокофьева невероятную нежность. Он думал, что должен взять за неё ответственность. Не должен, хочет. Такое к его тридцати с ним случилось впервые. Но наутро Лена проснулась, смутилась и заверила, что ответственности за неё никакой брать не надо, справится сама. Даже когда через месяц узнала, что беременна. Мичурин немедленно предложил ей замуж. Лена мягко отказала. Решили так: дочку записывают на отца, он помогает, чем может, а расписываться и жить вместе не будут. Вернее, она так решила. Она всегда за себя всё решала, даже той их единственной ночью. Он потом понял: Лена не была влюблена, просто на него в ту ночь упал луч любви Лены к её отцу.

– Пап, подпиши! Мне сегодня крайняк в деканат сдать. Надеюсь, у тебя нет судимости, – протянула бумагу Маша.

– Я тоже надеюсь. Продвигается твоя Америка? Уже точно известно, что берут в программу? – спросил Мичурин, подмахивая бумагу.

– Куда они денутся. Просто хочу заранее всё подготовить, чтоб без сюрпризов.

Получив желаемое, дочка по-хозяйски прошла в кухню отца и без спроса полезла к отцу в бар – там всегда была среди алкоголя вредная кока-кола. Тут Лена была не властна – не её территория.

Лена чмокнула Мишу в щёку, собралась уходить.

– Ну пока, Мичурин, спасибо! Машка, идем!

– Даже чайку не попьёте? – расстроился, кажется, Мичурин.

– Меня пациент ждет, Мичурин.

– А мне в деканат, – сказала Машка, допивая колу.

Миша тепло обнял девчонок.

– Может, встретимся, пообедаем вместе? – предложил он. – Редко видимся.

– Конечно, на связи, – легко согласилась Лена.

Машка вызвала лифт, она желаемое получила, погрузилась в телефон. Мичурину было жаль расставаться с ними так скоро.

– Погоди, – нашёл он повод. – А как там мой девственник? Дошёл до тебя?

Лена кивнула.

– Ага, приходил.

Миша подождал подробностей, но не дождался:

– Ну, расскажи. Что там у него?

– Мичурин, ничего я тебе не скажу. С ума сошёл? Врачебная этика.

– Ладно тебе. Я ж переживаю за свою работу, инструмент ему поправили, его ж теперь разрабатывать надо. В дело запускать, ты уж постарайся, такой агрегат пропадает.

– Мне не обязательно знать о его размерах, ладно?

– Не, ну там реально есть над чем работать, – развел руками Мичурин.

– Циник! – сказала Лена.

Подъехал лифт.

– Стойте, девчонки, деньги-то нужны? – уже в закрывающиеся двери лифта спросил Мичурин, залезая в карман.

– Не, хватает, – уезжая, отмахнулась Лена.

Мичурин проводил взглядом. В присутствии Лены он вёл себя как пацан. Если честно, ему хотелось, чтобы Машка рассказывала матери о том, что у него не переводятся «чики», он хотел заставить Лену ревновать, а она не ревновала. Мичурин был для Лены всего лишь отцом её ребенка.

Лена с дочкой вышли из новостройки, где жил Мичурин, и направились к метро.

– Вот блин! Папа тебе деньги предлагает, а ты отказываешься! Вот и купили бы машину! – завела свою пластинку дочка, заворачиваясь в шарф по самую макушку.

– Да тут идти-то десять минут, ходить – полезно, – бодро ответила Лена. – И вообще, я никого не хочу напрягать и не хочу никому быть должна.

– Так он не в долг же! Он был бы только рад! – возмутилась дочка. – Что ты за человек!

Лена молча чмокнула дочку в лоб, и они разбежались в противоположные линии метро.

На кладбище было тихо. Трое рабочих стояли кучкой, глядя на стоящего у могилы матери Мити. Наконец он сумел скопить и поставить ей новый памятник, из гранита, с рисованным портретом вместо фото. Но на картинке мама была совсем на себя не похожа. Почему Мите вечно не везло со сферой услуг? С тем, что в кафе холодное приносят, в прачечной отдают рваное, он привык. Но это был памятник маме, и оттого было досадно и горько.

– Что, нравится?

Мите не нравилось. Но он понимал, что глыба гранита – не чайник электрический, менять никто ничего не будет. А денег больше у него не было.

– Сколько? – просто спросил он.

– Полтос, как договаривались, – пожал плечами рабочий.

Но тут рабочего толкнул в бок рядом стоящий, что понаглей:

– Полтос за памятник, командир, и тридцаточка за работу.

Митя, который уже достал заготовленную пачку, замер.

– Мы же на пятьдесят за всё договорились.

– Не, это ты с горя видать попутал.

– И двадцатку за портрет. Восемьдесят это без портрета, – добавил наглый. – Это не нам. Художнику.

– Он у нас умелец, мать что девочка получилась, не хуже, чем в Эрмитаже, – поддержал второй.

– Это ещё мы тебе скидку сделали, хороший ты человек, – залакировал третий.

Митя вздохнул, покосился на портрет, с которого смотрела красивая и совсем непохожая на маму женщина, но полез в карман. Не устраивать же скандал с этими барыгами на её могиле. Не хотел, да и не умел.

– Сто лет стоять будет, не боись, – заверил первый. – Мамка родная, не чужой человек.

– Только б еще чутка накинуть, за грунт, грунт что зря, проседает, зараза, – успел вставить наглый.

– Коля, не нажимай на человека, – заступился первый.

Это у них была заученная партия.

– Не, ну можно и без присмотру, – легко согласился наглый, – только если памятник завалится – не наши проблемы.

– Тут глаз да глаз – только успевай поправляй, – поддержал второй.

Митя отдал всё, что было.

– У меня с собой больше нет.

Получив деньги, барыги отпустили по-доброму:

– Да не переживай, отдашь как сможешь, мы ж с пониманием.

Когда Митя шёл на маршрутку, главный барыга отслюнявил товарищам, и себя не забыл.

– А ну как не отдаст, – усомнился первый.

– Этот-то? Куда ж он денется, он же сюда каждый день таскается. Принесёт, как миленький, ещё извинится. Лошара, – припечатал наглый, прикуривая.

– Да сами лошары, можно было ещё полсотни накинуть, – заметил второй.

– Ну вы уж Бога побойтесь, – сказал совестливый, – хороший сын, матерь любит.

– Да ему баб ебать, а он всё к мамке, крепко видать прикрутила, мамаша, – хмыкнул наглый.

– Бедолага, – пожалел вслед Митю совестливый.

Митя залез в маршрутку. Он точно помнил, что мелочь должна была остаться. Под презрительным взглядом спешащих пассажиров и водителя он вывернул карманы и обнаружил в них лохматую дырку.

– Наверно, выпала.

На него смотрели устало и молча. Митя под их взглядами попятился и вылез, извинившись. Баба пожала плечами: чего сел? Раз денег нету – топай пешкарусом.

Маршрутка рванула с места, обдав Диму грязью. Он даже не выругался, как сделал бы любой на его месте. Неудачный день, сказал бы кто-то. Но неудачным был любой день Митеньки Ушакова.

Распрощавшись с дочкой в метро, Лена вернулась в офис. Пожилой дядька таки дождался. Ещё от двери она услышала его ворчание. «Николсон» изливался администратору.

– Ждут! Ждут, суки, когда я помру. А я им – выкусите!

– Всё-таки родные дети, что же вы про них так, – робко вставила Людмила Исааковна.

– А как есть, так и говорю! Сволочи! Ох! Опять! Аж искры с глаз, давление скачет. Всё из-за них!

– Чайку-чайку! – тут же пришла на помощь администратор.

– Да что вы мне всё свой чай суете? Я им уже по горло сыт! Где это ваша психологичка уже?!

На этих словах вошла Лена, извинившись, не столько перед мужиком, сколько перед администратором. Лена открыла дверь своего кабинета, освобождая Людмилу Исааковну от его компании.

В кабинете первым делом «Николсон» заявил, что платить он ничего, конечно, не будет. Лена легко согласилась.

– Так какая у вас проблема, Валерий Фёдорович?

«Николсона» звали Валерий Фёдорович.

– Так я же говорю – давление скачет! Врач сказал: не нервничать, все от нервов, вот пропишите мне что-нибудь, антидепрессанты, или что там, от этих сволочей, чтоб я не реагировал.

– Я не выписываю лекарства, – с облегчением, что скоро избавится от посетителя, сказала Лена.

– Так а что ж сразу мне не сказали! Сидят тут, врачей из себя строят! Мошенники! Шарлатаны!

– Ну отчего же, я врач, вот диплом, пожалуйста. Но я лечу не лекарствами, а психотерапией.

– Ну так лечите! – приказал «Николсон».

– Извольте. Первый приём бесплатно, последующие двадцать тысяч рублей. Можете записаться у администратора. Думаю, нам понадобится сессий десять, не меньше.

Спустя миг он выскочил из кабинета, как ошпаренный.

– Жалобную книгу! – заорал «Николсон».

Людмила Исааковна немедленно её сняла с крючка и положила перед разгневанным мужчиной, чем даже его слегка смутила. Он приготовился к бою, а бой провалился.

– Ручку, – приказал он и тут же её получил.

Тряся брылями, Николсон изливал свой праведный гнев, пока не уморился. Он кинул ручку, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

– Я до вас ещё доберусь! Мошенники!

– До свидания, – вежливо сказала Людмила Исааковна вслед.

Людмила Исааковна мысленно вычеркнула кандидата в женихи из списка. Она всем предлагала напоследок котёночка, но этому даже за деньги бы не отдала.

– Вот грубиян, – сказала Людмила Исааковна, аккуратно стирая обратной стороной ручки жалобы скандалиста. Ручка была-то о двух концах, лайфхак администратора, до первой проверки.

– Ну, вообще-то я сама создала эту ситуацию, – с сожалением сказала Лена.

– Я вас умоляю, Леночка, он всё равно нашёл бы из-за чего поскандалиться, я таких знаю.

– Да, почерк буйного нарцисса, – глянула Лена в остатки каракулей в жалобной книге.

– Три листа накатал, – пожаловалась администратор, заканчивая стирать каракули.

– Вынос эмоций из тела на бумагу – лучший способ избавиться от гнева, – заметила Лена.

Узнав, что больше никого нет, она с чистой совестью поехала домой. А Людмила Исааковна до ночи использовала халявный служебный интернет, чтобы пристроить котят в добрые руки. Дома её никто не ждал, а Лену ждал ужин с дочкой и очередной сериал.

Глава 2

Питерские хмурые утра не помянул только ленивый. Лена закинула в себя крепкий чёрный кофе, дочь заправилась свежевыжатым овощным соком и овсяной кашей, отчитав маму за неправильный образ жизни. Они были разные и всё-таки они были вместе.

Лена вошла в приёмную, там было тихо. На десять был назначен тот самый Митя Ушаков. Придёт-не придёт? Людмила Исааковна с утра поехала отвозить двоих котят, поэтому Лене самой пришлось кормить кошку-мать согласно инструкции и корму, оставленным администратором на стойке в приёмной. Кошка была приятная, не липла, и не выпрашивала, вела себя с достоинством. С оставшимися при ней детьми кошка была строга. «Людям бы стоило поучиться у кошек», – подумала Лена.

Митя Ушаков пришёл тютелька в тютельку.

– Итак, Митя, давайте сегодня всё же поговорим о вас.

– А разве в прошлый раз мы говорили не обо мне? – удивился молодой человек.

Созависимость – это когда один не мыслит себя без другого, даже если тот второй уже мёртв. Лена не стала этого говорить вслух, а только напомнила:

– Мы закончили на том, что вы были хорошим сыном, отличником. Мама, наверное, вами очень гордилась.

Лена знала, что делает. Нащупав больную точку в прошлый раз, сейчас она нажала туда сознательно, чтобы ускорить процесс и избежать ещё полутора часов панегирика покойной. Следя за реакцией, узнала эту тень, пробежавшую по его лицу, и эту тень она видела на лицах отличников много раз. Ответ знала. Митя весь сжался.

– Если бы. Я так старался!

Хорошие мальчики и девочки были самыми частыми её клиентами.

– Но ваших стараний всегда было недостаточно, верно?

Митя, кажется, удивился: откуда знает? Потом опустил глаза. Руки его перебирали салфетку, накручивая, разрывая. Он этого не замечал. Правая половина лица немного, почти незаметно, дёргалась от нервного тика, когда он начал говорить о прошлом.

– Я только что узнала, и не от тебя.

Голос мамы был полон трагизма. Тапочки с помпончиками. Митя поднял взгляд от пола – мама даже дома всегда была одета в платье. Не признавала брюк. Мама держала тетрадь Мити по русскому языку. В тетради была четвёрка.

– У половины класса вообще двойки, – Митя боялся поднять взгляд.

– Ты – не все. Ты носишь со мной одну фамилию, в том-то и вся беда, – мама встала со стула, открыла шкафчик, пахнуло валерьянкой.

– Мама, – было вскинулся Митя, он хотел опровергнуть, но презумпция невиновности не была включена в школьную программу. – Прости меня. Тебе дать воды?

Митя вскочил, но мама уже сама капала себе в хрустальную рюмочку валосердин, наливая из чайника воды, покачнулась, словно теряя сознание. Митя опять вскинулся, но мать предпочла опереться на шкаф. Но мужественно выпрямилась, вытерла слёзы, лицо сделалось бледным и решительным:

– Я уже обо всём договорилась. Перепишешь в чистовик, отдашь Марии Николаевне. Мне пришлось унизиться, чтобы уговорить её принять твою работу, унизиться на виду у всей учительской. Им было приятно. Спасибо тебе, Митенька.

– Мама!

Митя вскочил, схватил за руку, прижаться бы лбом, попросить прощения, хоть на коленях, но мать брезгливо отодвинула его руку и вышла к себе в спальню, закрыв дверь. Мите бы подумать, что матери не обязательно было унижаться перед всей учительской, а отвести в сторонку Марию Николаевну, однако эта мысль не пришла ему в голову. Он дёрнулся в сторону спальни матери, встал перед дверью, услышав оттуда всхлипы. И вернулся за стол. Не будет ему прощения. Четвёрка смотрела на Митю острыми краями, глубоко врезаясь в худосочную впалую грудь. От физкультуры у хворого Ушакова было освобождение.

– Эти четвёрки были проклятьем! Это даже не двойки, которые можно исправить! Понимаете? Для мамы это было вопросом чести.

– Понимаю.

– Я ведь был её визиткой, её лицом, – пояснил Митя.

– Её лицом, – повторила Лена.

Картинка в её голове сложилась. Дальше она могла бы рассказать о нём все сама.

– А чем ещё, помимо оценок, вы старались не огорчать мать?

– Что вы имеете в виду? – дернулся Митя.

– Ну, как складывались отношения с одноклассниками? Вас не обижали за то, что вы сын учительницы, отличник?

– Почему вы спросили? – молодой человек побледнел.

– Так часто бывает, – предположила Лена.

– Да, бывает, – сказал Митя, глядя куда-то за плечо Лены.

– Давай, Ушарик! Вези, лошарик!

В бока ему вонзились ноги здорового второгодника Ивашкина, который оседлал Митю, как лошадку. Митя мычал, но молчал. Он не звал на помощь, какой cмысл. Слёзы капали в дырку в линолеуме. Молчание «лошарика» ещё больше подстегнуло Ивашкина.

– А чего так медленно? Надо его подстегнуть! Егоров! Сучков! А ну-ка!

Это был приказ верным подпевалам Ивашкина. На Митю навалились еще двое, вытащили ремень и спустили штаны, Ивашкин оседлал его снова, но уже не просто так, а погоняя ремнем по заду. На стрёме стоял белобрысый Ванька Егоров, подсматривавший, чтоб не вошла училка раньше времени. Егоров и Сучков не были садистами, как и остальные ребята из класса, которые сбились в кучку, посматривая на происходящее со своих парт. Просто никто не хотел оказаться на месте Ушарика-лошарика. Ивашкина все боялись.

Прозвенел звонок, Егоров дал знак:

– Ребя, шухер!

Ивашкин соскочил с Митиной спины, рывком поднял его за рубашку с пола, толкнул на место.

Когда вошла учительница, все ученики уже сидели на своих местах. Место Ушакова было за первой партой, лицо было красным. В воздухе носились смешки, всё это было весьма подозрительным.

– Ушаков, к доске.

Это было самое худшее, что могло случиться сейчас. Митя лихорадочно засовывал ремень в брюки, поправил рубашку, но не успел навести порядок. Математичка повернулась от доски, где записала острым каллиграфическим почерком дату прописью и «Классная работа».

– Ушаков?

Математичка подняла брови, не понимая причины задержки.

Зато ребята понимали и хихикали, глядя как Митя, краснея и спотыкаясь, засовывает край рубашки на ходу. Ему подставили ногу и убрали. Митя встал у доски, цифры сливались.

Митя вздрогнул и быстро-быстро начал писать на доске. В шею больно ударился запущенный с последней парты мокрый комочек жёваной бумаги. Рука Мити сбилась.

– Садитесь, Ушаков. Неверно.

– Как?! – Митя, марая рукав формы мелком в руке, лихорадочно забегал глазами по доске, пытаясь перерешать, но вышло ещё хуже, он стирал и писал, пока всё не превратилось в меловую возню, и он сам, кажется, был внутри неё. Закружилась голова. Он очнулся, когда учительница забрала мелок из его руки и приказала:

– Идите на своё место. И застегните ширинку.

Митя бросил взгляд вниз и обмер – ширинка была расстегнута, из неё торчал край рубашки. Желая провалиться под землю, он застегнулся, марая впереди брюки мелом. Спасая себя полуобморочным состоянием, через который не пробивались жёваные бумажки, уколы, насмешки, Митя поплёлся к парте, не чуя ног, провожаемый взглядом математички и встречаемый глазами одноклассников. До конца урока он больше не поднимал головы.

Прозвенел звонок. Математика была последним уроком у 6 «Б», для всех одноклассников он был освобождением, но не для Мити Ушакова. Мать сидела над журналом, подняла взгляд и молча смотрела, как приближался ученик. С каждым шагом ноги становились все тяжелее, наливались свинцом.

– Я знал правильное решение, просто! – отчаянно сказал Митя.

– Просто что?

– Я… они. Я растерялся.

В дверь класса просунулась рука Ивашкина и показала кулак.

Прозвенел звонок. Мать захлопнула журнал класса, не глядя на него. Как будто Мити не было, как будто он был невидимкой. Вошли другие ученики, мать улыбнулась девочке – та была дочкой завуча.

– Олесенька, принеси, пожалуйста, журнал из учительской. Ты такая собранная девочка.

Олеся, гордая ответственным поручением, – журнал принести поручалось только любимчикам, побежала выполнять. Такая не собьёт стульев на пути, не поскользнётся на паркете, не потеряет, не забудет.

Митя наклонил голову и вышел из класса.

На том беды его не кончились. Когда он вышел на школьное крыльцо, увидел, что Ивашкин со свитой не ушёл, как остальные, по домам, а поджидал Ушакова. Видно, после куража в классе на виду у всех, он позже остыл и испугался: вылететь из школы ему не улыбалось. Отец, даром что алкаш, избил бы до полусмерти. Пока что он отца не одолевал, дай время. А пока Ивашкин все же слегка нервничал.

– Эй, Лошарик, что, нажаловался мамке?

– Ничего я не нажаловался! Отстаньте от меня!!! – попытался Митя пройти мимо. Но не тут-то было.

– Молодец, Лошарик! Весь в папку – герой-лётчик, – похлопал по плечу Ивашкин.

– Ага, а мой космонавт! Мамка ему так сказала, герой, да кто верит? – вякнул Егоров, у которого тоже папаши не было: так с ним всё было ясно, все на районе знали, что «он их с матерью, сука, бросилиушёлккакойтотваричтобонсдох».

Митя кинулся на них.

– Мой отец правда был лётчик! А твой – алкаш конченый! А твой вообще зэк!

– Наши хоть настоящие! – заржали ребята, не обидевшись. Чего на правду-то обижаться.

Его повалили, бить не били, так, поваляли. Из кармана выпало пять рублей. Ивашкин их поднял, подкинул на руке и положил к себе.

– Ребя, тут на пачку хватит, пошли, а ты шуруй. Шуруй-шуруй.

Митя боялся удара в спину, косился за плечо. Ивашкин сделал ложный выпад, Митя закрыл зад руками, предупреждая пинок. Все заржали. Митя понял, что сегодня легко отделался, и засеменил к воротам. Догонять не стали, достали сигареты.

По дорожке к своему дому шёл одиннадцатилетний старичок с ключом на шее, он схватился за грудь, удостоверился, что, слава Богу, ключик не забрали и не играли в собачку, как было в прошлый раз. Шёл и думал, что скажет маме, если спросит про деньги, что дала на хлеб к обеду.

Дома Митя сразу же, не раздеваясь, а только скинув ботинки, побежал в ванную чистить одежду, чтобы мама ничего не заметила, а потом на кухню, скорее поставить вариться гречку к маминому приходу. Митя с мамой жили в малогабаритке, он делал уроки на кухне, спал в проходной на раскладном кресле, а в спальне жила мама, туда он входил, только когда она сама звала его. Митя аккуратно развесил одежду, чтоб не было заметно, что она влажная. И до тех пор, пока не стемнело, делал уроки особенно усердно.

Закончив уроки, накрыл на стол. Хлеба он попросил у соседки бабы Зины, два кусочка свежего белого и чёрного положил около маминой тарелки. Смахнул крошки со стола, поправил скатерть и сел ждать маму.

Ключ в двери повернулся и вошла уставшая Инна Петровна.

– Успел! – Митя бросился к ней с тапочками.

По её выражению он пытался угадать настроение. Вдруг кто-то хуже, чем он, вдруг его дневной позор кто-то перебил, был другой плохой ученик или не поздоровалась соседка.

– Мамочка, а я уже всё поделал. И математику, и русский, и биологию выучил. Гречку будешь?

– Аппетита нет.

Не пронесло. И хлеб, который он попросил у соседки, черствел на столе. Ничего маме было от него не нужно, ни хлеба, ни гречки, которую он укутал в полотенце, чтоб не остыла. Мама голодает из-за него. И не будет ему никакого прощения. Что он может сделать? Как искупить вину?

Он вспомнил мультик про мальчика-летчика:

– Я маму свою обидел.

Уже никогда-никогда

из дома вместе не выйдем…

Тишина в квартире бетонной плитой давила на голову, сжимала виски, Митя боялся пошевелиться на стуле, чтобы скрипом, всхлипом не выдать себя, слиться со стеной. А со стены смотрел на него мужчина с прямым ясным взглядом в форме пилота военной авиации с траурного портрета. Дверь комнаты мамы по-прежнему была плотно закрыта.

– И выйдет оттуда мама,

и мама меня простит.

Но мама не выходила.

Раздался звонок в дверь. Митя вздрогнул и почти обрадовался. Хотя тут же испугался: а если это баба Зина, вдруг скажет при маме, что Митя хлеба попросил, а тогда мама спросит, где деньги, что были на хлеб… Митя не мог расслабиться ни на минуту, что за жизнь у него была? Он кругом был врун, трус и позорник. Митя открыл, но это была не баба Зина – без спроса в квартиру ввинтилась весёлая и громкая соседка тёть Люба, потрепав на ходу по голове:

– Здоров, жених! Соли не одолжите? Стала скумбрию солить, а соли нема.

Соседка огляделась.

– Где мамка-то? Один?

Митя замер, взгляд его упёрся в глубокий разрез тёть Любиного халата, откуда выпирали бесстыдно пышные груди, не сдерживаемые лифчиком. Тётя Люба была лимитчицей, хохлушкой, «порочной женщиной» – как говорила мама, «блядью» – как шептались бабки у подъезда. Водила к себе мужиков, да и женатые заглядывали, поговаривали, никому не отказывала. И не стыдилась ведь, нагло глядела на порядошных: хоть плюй в глаза, божья роса. Митя готов был разрыдаться, тело его не слушалось, глаза прилипли к разрезу халата, ноги подкашивались, руки вспотели предательски. Он с трудом опустил глаза, но вышло ещё хуже – какие аппетитные ямочки были на голых женских коленках.

Из комнаты, услышав звонок, вышла мама, она, конечно, увидела и красное Митино лицо, и вздыбившиеся штанишки, и вспотевшие ладошки угадала тоже.

– Ах какой! Ты гляди! Ну-ка, давай бегом. Да приходи вечерком, пирожком угощу, – рассмеялась соседка.

Потрепала мальчишку по голове.

– Здоров, Инн, будь ласка, одолжи соли.

Митя рванул к кухне. Но мать за плечо притормозила.

– Нету у нас соли. Извините, – сказала мать.

– Да ладно вам. Соли пожалели, – соседка одарила взглядом, впрочем, не слишком-то обидевшись, – у других попрошу. Господи…

– Соли мне не жаль, мне жаль семьи, которые вы разбиваете, и детей ваших, которые на это смотрят, – сказала мать.

– Своего пожалей, квёлый, что лук варёный, мои-то весёлые. Скажи, завидуешь, – соседка вышла.

Мать хватанула воздух ртом. Но тут же нашлась.

– Да ты пьяная! От неё же несет за версту, ты чувствуешь, Митя?

– Что?! – возмутилась соседка, – да я днём в рот не беру! А тебе б не помешало хоть иногда расслабиться. Вобла сушёная.

Митя представить себе не мог, что с его мамой кто-то может так разговаривать. Казалось, закрывшейся дверью её ударило по лицу.

– Она сама вошла, мам, я её не пускал. Не слушай её, пожалуйста! – сын бы всё отдал, чтобы залечить мамину рану от укуса соседки. Он даже осмелился протянуть руку и дотронуться до плеча матери, которая стояла у окна.

– Ах ты защитник, да ты же первый пустил сюда, стоял, слюни пускал, я всё видела, – мать приблизила к нему лицо с побелевшими от злости глазами.

Мама брезгливо отодвинула сына.

– Эту вонь отсюда не выветрить.

Митя смотрел, как она распахивала все окна. Но этого было недостаточно, она вперилась в сына, который тоже кинулся открывать окно в кухне, помочь, искупить.

– Да это же от тебя. Бога ради, избавь меня от этого.

Митя не понял, что ему делать.

– В душ! – показала мать тупице.

Стоя в душе и взяв мочалку в руки, Митя тёр с остервенением своё непослушное тело и глотал слёзы. Людмилино тело картинкой стояло у Мити перед глазами. И эта картинка не стиралась. Лил на восставшую предательскую плоть ледяную воду, ненавидя себя.

Отдернув занавеску, мама смотрела Мите ниже талии. Он закрылся мочалкой, мать зло деернула его за руки.

– Мойся, чтоб я видела!

Под её взглядом Митя тёр свой позор. Мать выхватила мочалку и тёрла сама, затем швырнула мочалку в раковину. Вышла. Митя прислонился к холодному кафелю и заплакал.

А спустя месяц он узнал, что детей у тёть Любы забрали в детдом по сигналу бдительных соседей.

– Это была не мама, не по её вине! Наверняка, тёть Люба и правда пила, – сказал Митя.

Лена ничего на это не ответила. Её другое интересовало.

– Скажите, Митя, мама часто наблюдала за вами, дотрагивалась, пока вы принимали душ?

– На что вы намекаете? – молодой человек не ожидал такого поворота.

– Часто она входила к вам в ванную?

– Мама запрещала запирать замки, боялась, что я могу потерять сознание! Что я могу поскользнуться! Она была! Она была!

– Святой, – закончила за юношу Лена.

– Да! Святой! У мамы даже никого не было! – молодой человек, кажется, готов был наброситься на Лену.

– У неё были вы. Вы ведь были уже достаточно взрослым мальчиком, подростком, – пояснила Лена. – А когда вам было двенадцать, шестнадцать, двадцать, мама продолжала так делать?

Митя изменился в лице. Она попала в точку.

– Я не потерплю таких домыслов и грязи про мою маму!

Молодой человек схватил куртку и выскочил вон из кабинета.

Он быстро шёл, почти бежал по коридору к выходу, в очередной раз чуть не свалив пальму Людмилы Исааковны. Не попрощался и хлопнул дверью. Людмила Исааковна даже не успела предложить последнего оставшегося котёночка, удивленно смотрела ему вслед. Лена вышла из кабинета.

– Что вы ему сказали, Леночка? Такой интеллигентный мальчик, и даже не попрощался.

– Правду. Произнесла вслух то, что он всю жизнь боялся себе сказать. Это больно, – сказала Лена.

– Знаете, моя дорогая, если так пойдёт, все клиенты разбегутся. Ну нельзя же так.

– Не волнуйтесь.

– Как же не волноваться, Леночка? Этого напугали, того прогнали, вы так разоритесь! Совсем не умеете вести бизнес.

– По-моему, проблем с зарплатой у вас не было, – заметила Лена.

– Так я не о себе, о вас волнуюсь! Аренда, налоги, дочка, расходы, вы сама женщина-то не старая, – всполошилась женщина.

– Ради Бога, Людмила Исааковна, не волнуйтесь. А парнишка, он вернётся. Будьте уверены. Они всегда возвращаются, – заверила Лена.

– Что-то не верится, – покачала головой администратор.

– Хотите пари? – Елена протянула руку Людмиле Исааковне.

– А если выиграю? – спросила администратор.

– Двухмесячный отпуск! – предложила Лена, подуставшая от пальм и котят.

– Я не хочу в отпуск, – отдёрнула руку Людмила Исааковна.

Работа была смыслом её жизни, тут было интересней, чем в телевизоре, зачем ещё отпуск?

– Ладно. Если выиграю я, вы уберёте эту чудовищную пальму, – сказала Лена и скрылась у себя в кабинете.

Людмила Исааковна хлопнула глазами. Чудесная пальма! Она стащила её с ресепшена из-под носа охранника. Это ей стоило, между прочим. Теперь она не просто не верила, а очень надеялась, что юноша не придёт.

Через неделю ровно в 10:00 Митя Ушаков стоял на пороге.

Лена выдохнула колечко дыма в окно, и лукаво посмотрела на надувшуюся Людмилу Исааковну:

– Вам дать номер грузчиков?

Администратор впустила парня и закрыла дверь, глядя на пальму. Возвращать дерево на ресепшен она не собиралась.

Лена приветливо кивнула, как ни в чём ни бывало.

– Рада, что вы вернулись, Митя. Проходите!

Митя в нерешительности топтался в дверях.

– Я в прошлый раз вам нагрубил. Простите меня, пожалуйста.

– Принято, прощено. Да проходите же! – потянула Лена и усадила молодого человека в кресло.

– Мне сегодня приснился сон, – сказал он, по привычке спрятав руки между колен.

– Поэтому вы пришли? Из-за сна? – удивилась Лена.

– Он повторяется, он про маму. Он уже замучил меня.

Из кресла Митя смотрел на стоящую перед ним Лену снизу вверх, глаза были красными, волосы взъерошены.

– Расскажете?

– Стыдно.

– Давайте на кушетку, расскажете в потолок.

– Неудобно, как я разлягусь тут перед чужим человеком, – смутился парень.

– Падайте! Вы деньги заплатили, я врач. Чего меня стыдиться?

Спустя миг Митя вместил своё длинное тело на кушетку и заговорил.

Сон Мите Ушакову был всегда один и тот же. С самого раннего детства, сколько он себя помнил.

Тёмная птица билась в окно, требовательно, настойчиво. Она всё время меняла очертания, из легкой маленькой превращаясь в огромную и густую. Птица растекалась по всему оконному стеклу, как клей, пытаясь зацепиться когтями, желтыми, с чёрными траурными краями. Они проникали через стекло, тянулись к его горлу. Невозможно было пошевелить ни рукой, ни ногой, тело не подчинялось. Дикий ужас охватывал его, а голоса, чтобы кричать, не было. Он стремительно уменьшался до размера любимой плюшевой игрушки, теперь его легко было зацепить, когтями его подтягивали к стеклу, так что приходилось поворачивать в сторону голову, чтобы не раздавить лицо, распластанная щека, приплюснутый распахнутый глаз, он видел себя и с той стороны, и с другой. Когти крепко держали его, а тело птицы превращалось в розовую плоть, из которой вырисовывались женские груди, соски бесстыже торчали в разные стороны, дразнясь. Он больше всего на свете хотел жадно захватить их своим расплющенным ртом, но мешало стекло. Где-то сверху начинал раздаваться громкий размеренный стук клюва по стеклу, оно рассыпалось на мелкие крошки, Митя наконец с жадностью и сладострастием присасывался к груди, но потом случалось самое ужасное: подняв голову, он видел маму, и они вместе, он, мама, груди, птицы, летели в бездонный чёрный колодец.

Митя тяжело и часто дышал, дрожал всем телом. Под изумлённым взглядом Лены пациент скрутился всем телом бок, подтянул колени к груди, и обхватил себя руками, пытаясь закрыться. Лена прохладной ладонью коснулась его холодного, в испарине, лба.

– Пожалуйста, – попросил он.

– Митя, – тихо позвала она.

Парень вздрогнул, открыл глаза, очнулся, взгляд стал осмысленным. Митя резко сел, обессиленный. Первым делом он оглядел себя, как будто боялся, что забылся и сделал что-то неподобающее.

– Я вас напугал, простите.

Прокофьева была профессионалом своего дела, это было подтверждено опытом, дипломами и сертификатами, записью на месяц вперед и благодарностями пациентов, передававших её номер из рук в руки. Она вытаскивала из тяжёлых клинических депрессий и суицидов, но навык абстрагироваться от чужой боли так и не пришёл. Лена положила ладони на его свёрнутые широкие плечи, заглянула в глаза.

– Всё хорошо, – сказала она, – вы в безопасности. Это был просто сон.

Парень опёрся крупными ладонями о край кушетки и наклонился вперед, качнувшись, как будто собирался прыгнуть с края пропасти.

– Мама знала, что вас мучают кошмары?

– Я спал в проходной, конечно, знала. Я же кричал во сне, – Митя говорил, повернув голову в сторону, избегая смотреть в глаза. – Она меня насквозь видела. Откидывала одеяло, я был без трусов, простынь испачкана. Простите за эти подробности.

– За что же простите? Это были поллюции, – сказала Лена. – Это нормально.

– Это были улики, следы моего позора.

Вот он и сказал то, зачем пришёл.

Мальчик-старичок в застиранной серой маечке, прикрываясь руками от беспощадного света трёхрожковой люстры, шёл в ванную. Мать проводила взглядом и сорвала простынь с матраса. На нём остались мокрые кляксы. Сжав губы в нить, мать перестелила чистую постель, подняла комок грязного белья с пола и направилась в ванную.

В углу ванной стояла стиральная машинка, но мама стала стирать простынь в раковине, кажется, она забыла о технике, или не хотела испачкать ею остальное бельё в барабане. Мама тёрла простынь хозяйственным мылом, стирая в кровь костяшки пальцев, на глазах сына, который намывался мочалкой в старой стоячей ванной. Если бы он мог, он бы тоже стёр самого себя до полного исчезновения. Задернуть занавеску он не осмеливался, опасаясь вызвать новую вспышку гнева любым лишним движением. На часах было три ночи.

– Три, а может и четыре утра, я уже точно не помню. Это продолжалось, пока и я, и простынь не становились чистыми. Пока от меня не переставало вонять, – пояснил Митя.

– До каких пор у вас были такие бессонные ночи? – уточнила Лена.

– Это закончилось только с её смертью.

Лена с миг осознавала услышанное. Дима продолжил, смутившись ещё больше.

– Знаете, мне и сейчас порой кажется, что от меня исходит неприятный запах, что люди его чувствуют. Вы чувствуете? Только честно.

Голос парня опять сделался детским, высоким: нужно было набраться смелости, чтобы такое спросить. Лена сглотнула, глядя в его огромные страдающие глаза. Он в страхе ждал ответа.

За столько лет практики Лена так и не смогла привыкнуть к изощрённости родительских пыток, тем более изощрённых, что те раны, которые они наносили своим детям, были надёжно спрятаны от глаз свидетелей внутри, их нельзя было предъявить, как синяки или переломы. Может, законом и предусмотрено наказание за истязание детской души, за уничтожение человеческого достоинства ребенка, только Лена ни разу не слышала, чтобы кого-то осудили за это.

Она должна была сказать мягче, иначе, позже. Но сказала сейчас. Твёрдо, ясно и прямо.

– Митя, ваша мать страдала нарциссическим расстройством личности. Такие люди не испытывают эмпатии к другим людям. Вы слышали о таком? Можете уйти, если не готовы это принять.

Митя молчал. Но не бросался прочь от правды, как в прошлый раз.

– Вы, трепетный одарённый ребенок, были, по сути, заложником. Ваша мать на протяжении многих лет изо дня в день ломала вас как личность, ваше человеческое и мужское достоинство. Вот что такое ваш сон, ваш фимоз, ваша девственность в двадцать девять лет.

Митя отшатнулся, зрачки глаз расширились, стали как тот колодец, куда он падал вместе с матерью. Но он не убегал.

Лена знала, если человек пришёл, значит, зерно подозрений в почву брошено. Рано или поздно жертва родительского абьюза понимает, что убежать всё равно не получится. Куда бы ты не бежал, вместе с собой багажом ты везёшь свои тело, мысли, душу, воспоминания, свои сны. Поэтому многие старики-родители, утверждавшие в детстве над детьми свою власть, срывавшие зло, что нельзя было сорвать снаружи, на взрослых, на супругах, на начальниках, так ненавидят «этих психологов» в старости. Боятся, что рухнет домик, построенный без фундамента, а только на одних лишь поздравительных открытках, фальшивых тостах и редких телефонных звонках, из жалости, вины и долга.

Митя смотрел в стену, ему было невероятно больно.

– Может, она любила меня как-то по-своему?

– Нарциссы не умеют любить, у них нет этого в базовой комплектации. Не заложено.

– Значит, дело не во мне? Не в том, что я был таким плохим?

Лена знала, как важен для него ответ.

– Вы одарённый, красивый, хороший человек, но вам этого никто никогда не говорил, – сказала Лена.

Митя поднял глаза и спросил:

– А у кого-то ещё так было? У вас были такие случаи?

И Лена заранее знала, что такой вопрос будет. Страшно быть одним таким, с клеймом на лбу, отверженным, как больной волчонок, изгнанный из стаи. Если таких больных несколько – это уже шанс на выживание.

– К сожалению, это происходит куда чаще, Митя, чем принято считать в нашем обществе духовных скреп и святого материнства. Эта броня покрепче депутатской неприкосновенности.

– И как другие живут? Как с этим жить?

– Ключевое слово тут – жить, Митя. Идёмте.

Лена потянула его с кушетки к дверям.

– Куда? – испугался Митя.

– Жить, Митя! Жить!

В салоне красоты пахло свежесваренным кофе. Митя был усажен в мягкое кожаное крутящееся кресло. Праздничное освещение, зеркала, приятная музыка, безупречная вежливость и бархатные пуфики напомнили ему о театре, куда они ходили с мамой два раза в год.

– Вам с молоком? Сахар?

Митя принял стаканчик от порхающей сотрудницы в униформе, и конечно же, при неосторожном движении расплескал, но вместо нагоняя получил извинения и заверения, что всё в полном, полном порядке. Опасаясь опять разлить или поперхнуться, он отставил кофе и напряженно следил глазами за Леной и стилистом, к которому она его привела. До него донеслось:

– Все битком, дорогая, запись за месяц вперед. Но только ради тебя!

Ровесник Мити, Игорь, был сам себе рекламой, красив, как артист, безупречен, ухожен от макушки до кончиков ногтей. Лена была верна своему парикмахеру уже много лет. А он, судя по всему, был многим обязан ей.

Лена подумала, что в порядке исключения расскажет Мите об истории их знакомства с Игорем. Несколько лет назад парень попал к ней после попытки самоубийства. В подмосковном военном гарнизоне, где они жили, отец-подполковник, пьющий от безысходности, бессмысленности и беспросветности, избил Игоря до полусмерти, когда тот не выдержал и признался, что внуков дедушке с бабушкой ждать от него не стоит. Как спал по подсобкам, и драил полы за возможность видеть работы у мастеров. Как приходил в отчаяние от того, что заработанные, лучше и не вспоминать как, деньги, потраченные на учёбу, пропали зря: конкуренция велика; как Лена вселяла в него веру, как держала за руку, когда он осмелился подойти к мастеру и попросил дать ему всего один шанс. Теперь к нему очередь, только этого никогда не увидят родители – отец запретил даже упоминать о нём, а мать никогда не осмелится…

– Это как же вы себя так не любите? Сколько вам лет? – Игорь весело и необидно зацокал языком и покрутил кресло в разные стороны.

Лена не собиралась приходить на помощь. Она присела в сторонке, попивая кофе и полистывая глянцевый журнальчик с довольной улыбкой чеширской кошки.

– Ой, да не бойся, больно не будет! – успокоил Игорь, всплеснув рукой и дотронувшись нежно до плеча испуганного клиента. Митю осенила страшная догадка. Не может быть! Никогда в жизни он не бывал в таких местах, и это был первый голубой, которого он видел не по телевизору в своей жизни.

Через пару часов все было кончено. Из зеркала на Митю смотрел интересный молодой человек, с модно взъерошенными спереди волосами и аккуратно постриженными висками.

– Бэкхем, вылитый Бэкхем! Нет, вы полюбуйтесь на него, да я просто бог! – Игорь изящным жестом снял и откинул в сторону шёлковую пелерину.

– Бог! Бог! – искренне похвалила Лена.

Пока Игорь порхал вокруг новой клиентки, с которой расцеловался, как с родной матерью, Лена обратилась к Мите, который по-прежнему сидел, не двигаясь, в кресле.

– Митя, вас не узнать! Что же вы молчите? – спросила Лена.

Тот обернулся к ней и спросил:

– Сколько это стоило? Это бесплатно?

– С ума сошли? Платно и очень, – Лена прошептала ему на ушко, и добавила, – ну плюс- минус…

Митя чуть в обморок не упал.

– Я только вчера получил зарплату, это же половина, – прошептал он, боясь, что кто-то услышит.

– Да, надо зарабатывать больше, – сказала Лена безжалостно и пошла попросить счёт.

Однако Игорь от гонорара великодушно отказался, попросив только Митю попозировать для рекламы.

– Меня? – переспросил Митя.

– На нашу страницу. А вообще-то с таким лицом нужно по ящику выступать! Да, Ларочка?

Новая клиентка, в которой Митя с изумлением узнал телеведущую новостей Ларису Савицкую, обернулась и оценила:

– Хорош.

– Когда по телеку крутили рекламу марки, мама говорила, что её в китайских подвалах делают дети-рабы из дешёвой нефти.

Митя вынырнул из очередной яркой толстовки с капюшоном. С джинсами, которые отлично сидели на узких бедрах, вроде определились. Девочки-консультантки принесли очередной ворох рубашек, а ещё спортивных штанов, футболок и кед.

Митя вопросительно смотрел на Лену, ожидая, чтобы она одобрила его выбор.

– Не слишком?

Лена обернулась:

– Вы мне? Откуда мне знать?

Не хватало ещё чтоб девушки, которые поглядывали на парня с любопытством, подумали, что он пришёл с мамочкой. Лена делала вид, что вообще случайно тут оказалась и с интересом рассматривала ядовито-желтую вязаную шапку. И уже через неё голый торс парня в одних джинсах, когда он снял очередную рубашку. Бицепсам явно не хватало объёма, прессу – кубиков, телу – загара, но девчонок-консультанток это не смущало, одна из них подала голос:

– Вижу, вы никак не определитесь. Вам помочь?

– Если честно, было бы неплохо, спасибо! – поблагодарил Дима.

Девушка деловито перекинула то, что круто, в одну сторону, что не круто – в другую, быстренько разрешив все сомнения.

Переодевшись в старое, Митя направился к кассе.

– Столько вещей. И недорого получилось, – сказал он, рассчитавшись картой.

– Дорого – не круто, – сказала девушка между делом, передавая ему огромный пакет. – Спасибо за покупки.

Лена тем временем, соблюдая конспирацию, оплачивала желтую шапку. Митя уже было собрался уходить, как девушка его окликнула:

– Простите, пожалуйста, можно спросить?

Митя замер, поправил на себе жилет, как перед важным ответом:

– Да.

– Ваш жилет… – сказала с улыбкой девушка.

Митя вздрогнул, покраснел, ждал издевки. Но девочка смотрела с искренним интересом:

– Похож на то, что был на мистере Дарси, ну, в первой «Бриджет Джонс»! Такой прикольный, это какая марка?

Митя беспомощно посмотрел на Лену. Но та не собиралась приходить на помощь.

Митя, в облегчении от того, что над ним никто не будет смеяться, ответил, пожав плечами:

– Хэнд-мэйд.

Девушки дружно засмеялись. Та, которая осмелилась, засмеялась громче всех.

– Отличная шутка. А вы милый. Может, позвоните мне как-нибудь, я бы с удовольствием поучилась. Хэнд-мэйду.

Девушка написала свой номер и дала Мите. Он едва устоял на ногах.

На выходе из магазина они перестали шифроваться, и Лена пошла с ним рядом. У Мити тренькнула смс-ка: отчёт из банка, он встревожился.

– Я за день и-за вас почти всю зарплату потратил!

– Я ж говорю, зарабатывать надо больше, – ничуть не смутилась Лена. Она заметила оптику.

– Стоп! У вас чудовищные очки! Идёмте!

– Слушайте! – впервые возмутился Митя. – Я как в передаче «Снимите это немедленно».

– То есть, телевизор вы всё-таки иногда смотрели?

Они вышли из торгового центра с пакетами наперевес.

– А вы необычный психолог. Никто так не делает, – сказал Митя.

– А я делаю, – просто ответила Лена. – Силой никого не держу. Можете в любой момент выйти из игры.

– Нет, я, пожалуй, останусь, – твёрдо ответил Митя.

– Тогда вас ждет ещё одно испытание на прочность, – улыбнулась лукаво Лена.

Лена вместе с тренером по боксу Виктором со скамейки наблюдали, как в углу тренажёрного зала Митя, уже переодетый в спортивную форму и бойцовские перчатки, не слишком ловко скачет вокруг груши.

– Как бы он себе запястье не отбил, твой товарищ, уверена, что ему нужна груша? – с сомнением покачал головой тренер.

– Больше, чем гантели. Как дочка? – спросила она.

– Начала потихоньку есть, твоими молитвами, – сказал Витя.

Дочка Вити должна была участвовать в отборе на детско-юношеский чемпионат по плаванию. В один день у девочки случился спазм желудка – это когда человек не может принимать пищу. Во-о-бще. Даже через катетер. Дочка Вити не могла больше принимать в себя тренировки, белковые коктейли, ранние подъёмы, и вообще ненавистное ей плавание. Она хотела рисовать, но о том, что она хочет, родители-спортсмены не спрашивали. Пока этот вопрос не поставила ребром сама жизнь. Дочка потеряла двенадцать килограмм при весе в сорок.

– Вашими усилиями. Это вы перестали от своей девочки ждать результатов. И просто позволили жить, – сказала Лена. – Сила сопротивления, ты же сам помнишь, равна силе давления. Может ещё когда и вернется в спорт.

– Если только сама захочет, – замахал руками тренер. – Чуть родного ребёнка в гроб не вогнал.

– Это потому что ты сам на пьедестал не вышел, я тебе всё это говорила.

– Спасибо тебе, Лен, если б не ты… Позвали тебя к дочке, а оказалось, нам надо было головы лечить. О чем мы только думали? Какой же я был упёртый придурок.

– Вить, не вини себя. Пользы от этого никому нет. Главное, что себе в этом признались, тут нужно мужество, ты не представляешь, какая это редкость, когда родители признают ошибки. И пытаются что-либо изменить.

– Лучше поздно, чем никогда, – горько хмыкнул тренер.

– А никогда не поздно, Витя, – Лена бодро встала, – ну что, идём к нашему? Сделаете из него человека?

– А как же, – уверенно ответил тренер, став обычным, мускулистым суровым мужиком без страха и упрёка.

– Девочки, поможете? – Витя обратился к двум тренершам. – Они его вдохновят, можешь мне поверить.

Глядя на бодрых подтянутых девушек с круглыми попками и железным прессом, Лена не сомневалась. Вспомнила, что сама-то в клубе не была пару месяцев точно, и бег забросила. Не только она Мите станет стимулом, но и он ей.

Выходя из зала, она взяла с Мити обещание, что они теперь каждый вечер ровно в восемь будут вместе бегать «пятёрочку» по набережной, вместо сессий в кабинете.

Лена с Митей, его новой спортивной сумкой и огромным пакетом вещей, стояли у спортклуба, пытаясь поймать такси. Сегодняшний день, прическа, новая одежда обычного тридцатилетнего столичного парня, изменили его.

Но кажется, только внешне.

– Может, на метро? – начал канючить парень. – Или вон маршрутка. Просто я не привык, это всё слишком для одного дня.

– Слишком – это заставлять пожилую женщину идти до метро.

– Вы не пожилая!

– Ах Митенька, вы такой воспитанный мальчик! – подколола Лена.

– Перестаньте, а?

– А вы ловите такси.

– Так никто не останавливается. Заняты все! – возмутился Митя.

– Конечно, все давным-давно используют приложение.

– Приложение?

– Вы правда айтишник?

– Просто не пользовался такси, – рассердился Митя.

Лене нравилось, что он сердится. Вообще-то первыми, на ком можно безопасно для жизни тренировать все свои эмоции, должны быть родители в семье, но только не для хороших мальчиков и девочек, которым запрещено иметь право на чувства. Разрешено было иметь только обязанности, главная из которых – быть всем удобным.

Наконец, рядом остановилось такси. Митя открыл перед Леной дверь, закинул пакеты с вещами в багажник и приготовился сесть рядом с ней.

– Нет-нет, – остановила она, – вы вперёд. Ваш адрес первый, покажете путь, и вы платите.

– Я? – удивился Митя.

– Что вы так смотрите, Митя? Не я же. Вы мужчина. Вот и привыкайте.

Митя с миг похлопал глазами, сел вперед.

Лена наклонилась к плечу парня:

– И, знаете, что? Я больше не хочу называть вас Митя. Договорились, Дима?

Лена заметила, как он расправил плечи, указывая таксисту дорогу.

Такси затормозило у Диминого дома, на одной из глухих линий Васильевского острова.

– Вы здесь живёте? Мы почти соседи, – заметила Лена, рассматривая пятиэтажный дом, пока парень вытаскивал своё добро из багажника.

– Простите, а можно к вам на минуточку? – спросила Лена.

Ну и наглость, почти восхитился Дима. Себе он такого никогда не позволял.

– В туалет очень хочется, – пояснила Лена. Чем ещё больше повергла его в краску.

Да, Дима изменился, но не до такой степени, чтобы услышать подобное от дамы, но и не настолько, чтобы отказать человеку в столь деликатной просьбе.

Арка, двор колодец, покосившаяся лавочка, хилые кусты, колченогий горнист с советских времён, вороны, разрывающие пакет мусора около одноглазого подбитого фонаря, довершала картину покрашенная коричневой масляной краской дверь парадной. Кодовый замок был сломан, и, похоже, никто не собирался его чинить.

– Полдома надеется на снос и расселение, полдома пишет протесты, так что, видимо, это надолго, – пояснил Дима.

В парадной воняло мочой и мусоропроводом. Они поднимались на третий этаж пешком, лифта предусмотрено не было. Лена оглядывала облупленные стены, стихийные завалы из старых колясок, дырявых тазов и прочей рухляди.

Дима смутился, впуская гостью в обитую дерматином дверь тридцать второй квартиры.

– Я не ждал гостей, вы уж извините.

Вопреки его извинениям, в прихожей, и, насколько можно было заметить отсюда, во всей квартире стоял идеальный порядок.

– Чаю? – дежурно спросил Дима.

Вежливость в него была встроена на уровне инстинкта, как зевок.

– Пожалуй, – неожиданно легко ответила Лена, как будто забыв о том, что сильно хотела в туалет, а на улице ждёт таксист.

Лена разулась, Дима подставил ей засаленные гостевые тапочки, не заметив её скрытой улыбки.

Ах, эти старые добрые традиции подавать гостям ношеные десятками чужих ног тапочки! Они казались ужасным анахронизмом, как и всё в этой квартире, застывшей в эпохе советского застоя. Выцветшие бабочки на обоях, отклеившийся угол открывал штамп «Ленинградская фабрика бумажных изделий. 1975». Вытоптанные ковровые дорожки с орнаментом, паркет ёлочкой, гобелены и дух затхлости, ожидания плохих новостей, таблеток от моли, рассованных по карманам никому не нужных бобровых шапок и пудовых каракулевых шуб, с ноткой валерьянки, конечно же. Единственной новой вещью, словно случайно оказавшейся тут, являлся жидкокристаллический экран компьютера, с мощным моноблоком многоядерного процессора.

В ванной на полу был уложен выцветший «кабанчик», коричневый длинненький такой кафель. Сантехника была старой, но содержалась в стерильном состоянии. На вешалке висели ветхие, истерзанные сотнями стирок полотенца. Лена открыла воду, посмотрела на себя в зеркало – в сговоре со скудным освещением оно подчеркнуло все её недостатки, искажало буграми и уродовало лицо. Соседи, видимо, зажгли газовую колонку, раздался гул, Лена вздрогнула, стало жутковато. Смыла воду в унитазе, даже не поднимая крышки, поспешила к двери, на которой, как и говорил Дима, щеколды не было.

Вдруг краем глаза Лена заметила тёмную тень. Она быстро обернулась – то была не тень, а старый байковый тёмно-фиолетовый халат, под ним, мысочек к мысочку, стояли женские тапочки с помпонами. Лена принюхалась. Разве может халат женщины, умершей три года назад, так стойко хранить запах её парфюма? Немыслимо. Леной овладело любопытство: стараясь не шуметь, она открыла полочку. В ней и обнаружились полупустые духи «Невские», а ещё потрескавшаяся тушь, засохшая помада тона «Болгарская Роза» и крэм в тюбике под названием «Элегия».

«Стена плача», – догадалась Лена. Она понюхала духи. «Какой мерзкий приторный стойкий запах,» – подумала она, и в то же миг духи выскользнули из рук, осколки упали в раковину, порезав Лене ладонь. Дима робко постучал на звук:

– Вы в порядке?

Лена открыла дверь. Дима увидел разбившийся флакон.

– Это были мамины любимые, – сказал Дима. – Им лет сто.

– Простите, пожалуйста. Ваша мама, похоже, наказала меня за любопытство. Я открыла ящик в поисках мыла.

Лена завралась – мыло тут лежало почти новым куском, но Дима не обратил внимания, смотрел со страхом, как капает кровь с её ладони в белую раковину:

– Есть лейкопластырь? – спросила Лена.

– Должен быть здесь, – отморозился Дима. – Мама всегда тут хранила лекарства.

Дима открыл другой ящик, там обнаружились лекарства, слишком много лекарств для столь маленькой семьи. Лена не встречала в своей практике ни одного здорового ребенка у святых матерей, посвятивших себя своему чаду. Больными управлять легче, ясно.

– Может, марганцовка? Мама всё обрабатывала марганцовкой, – предложил Дима.

– За марганцовку теперь и посадить могут.

Нашёлся йод, Дима помог наложить пластырь. Лену выворачивало от этого тошнотворного запаха. Это было просто невероятно, чтобы старые духи заставляли щипать и слезиться глаза, въедались в кожу, одежду, волосы.

Дима всмотрелся обеспокоенно:

– Вам нехорошо?

– Просто надо на свежий воздух.

От чая с любимым маминым печеньем курабье Лена отказалась.

– Дима, можно я задам вам один вопрос? – спросила она.

– Конечно, – ответил Дима, который не знал, что теперь делать с ситечком полным заварки, если гостья не хочет чай.

– Вы любите курабье?

Дима завис, задумался.

– Да нет, вообще-то. Мама любила, а я как-то до сих пор покупаю на автомате и…

– А чай? А это ржавое ситечко? А эти чудовищные обои, эти полотенца! Неужели вам приятно всем этим пользоваться?

Дима, судя по взгляду, никогда не думал об этом.

– Зачем вы храните верность тому, что причинило вам столько боли? Этим мутным зеркалам, этим старым шкафам, они ведь забиты мамиными вещами доверху, верно? Сколько ещё вы будете поклоняться ее халату, духам, тапочкам?

– Мне нужно время, – сказал Дима глухо, ставя фарфоровую чашку обратно на её место к хрусталю в стенку. – Я не могу так сразу.

– Три года, Дима. Три. Года. Вашей жизни. Другой может и не быть.

Когда за Леной закрылась дверь, Дима опустился на стул, обитый чёртовым гобеленом, и впервые смотрел на своё жилище другими глазами, глазами чужого человека.

Лена вошла в квартиру, с удовольствием вдыхая знакомый запах своего жилья, смесь корицы, грейпфрута, кофе. Сняв обувь, она крикнула в гостиную, где горел свет и работал телек:

– Мышонок, привет! Угадай, чего я тебе купила!

Лена наклонилась, чтобы достать из пакета достала яркую шапку и вдруг уткнулась взглядом в мужские ботинки сорок четвертого размера.

Лена была сбита с толку, с одной стороны, кроме соседского Ваньки и техников по интернету у них не водилось лиц мужского пола, с другой – имеет право, это же и её жилплощадь.

– Маша? – позвала она.

Перед ней вырос Мичурин собственной персоной. Из-за его плеча объявилась Машка и всё объяснила:

– У папы соседи ремонт затеяли! Он у нас переночует.

– Сверлят и сверлят, а я с суток. Лен, ты не против?

– Вообще-то нет, – пожала плечами Лена. – А чего они закон не соблюдают?

– Я тебя умоляю, на лапу участковому дали, и фигачат круглые сутки. А у меня сегодня четыре операции и все cito.

– Знаешь анекдот: куда бы ты не переехал, твой сосед с перфоратором переедет за тобой?

Они засмеялись, потом прислушались.

– Главное, чтоб сюда не нагрянули папины чики, – у дочки с чувством юмора был порядок.

– Спокуха, хвостов не привел, – заверил Мичурин.

На столике перед телеком красовалась в коробке ещё горячая пицца.

– Угощайся! – разрешил Мичурин.

– Пицца на ужин это кошмар, – сказала Лена, с наслаждением откусив большой кусок.

Дима стоял у распахнутого настежь окна. Вдохнул холодного воздуха с улицы во все лёгкие. Бросился к следующему. Рамы были старыми, скрипучими, поддавались с трудом. Не закрывая окон, Дима вернулся, настроил радио, надел наушники и стал сдирать обои. Какой-то русский рэпер пел о свободе. Дело пошло быстрее, взвивались полосы старых пожелтевших обоев, как флаги победителя над освобождённым городом.

Лена, заложив за голову руки, смотрела в потолок, как будто видела, что происходит с её подопечным, во всяком случае, догадывалась. День прошёл не зря.

Вошёл Мичурин в пижаме, захваченной им из дома.

– Лен, зарядки нету? Забыл.

Лена подала с тумбочки.

– Айфон? Лови!

Мичурин поймал, но уходить не торопился.

– Ты чего такая довольная?

– Ты спас четверых, а я одного. Водила по магазинам, и даже напросилась к нему в гости.

– Ого. Это нормально для психолога? Даже я к своим в гости не хожу, ну если только к очень хорошеньким.

– Конечно ненормально. Но он испытал сегодня такое потрясение, что я боялась отпускать его одного. Опасное состояние.

– А, я уж подумал, у тебя роман, – подколол Мичурин, при этом внимательно следя за её реакцией.

Лена зевнула и выключила лампу:

– Я, в отличие от некоторых, не путаю постель с работой. Спокойной ночи.

Мичурин, кажется, остался доволен её ответом и вышел.

Он вернулся к своему спальному дивану и сунул свою ненужную вторую зарядку под подушку, хитрец.

А Дима так и уснул среди обоев, слишком уставший, чтобы переодеться в пижаму и лечь в свою по-солдатски узкую кровать. Он был счастлив.

Глава 3

Но утром, когда в семь прозвонил будильник, и улыбка с лица, и решимость начать новую жизнь исчезли. Дима дважды переодевался из нового в старое и обратно, взъерошивал и приглаживал обратно волосы. Он смотрел на то, что устроил в квартире, и его охватывал ужас. У него было чувство, что вчерашний день, вечер были куражом, он накуролесил, набедокурил, он обнаглел. Если бы у него было время, он немедленно бы наклеил обои обратно, но времени уже не было. В 08:01 он твёрдо решил, что оденется по-старому.

Но в 08:02 тренькнуло смс от Лены: «Я всё вижу!»

– Откуда? – написал он.

В ответ пришёл лукавый смайлик.

И Дима вдруг разом расслабился, рассмеялся. Да черт возьми, в самом деле, что за глупость? Бояться прийти в офис в новой одежде, с новой прической, в новых очках. Всего-то. Смайлик Лены придал ему решимости. В 08:12 Дима успел вскочить на подножку трамвая, успел, и ни одного красного сигнала светофора до самого офиса не встретилось.

Диме казалось, что сегодня впервые он поднял глаза выше уровня ног и увидел здание Лахта-центра. Как это может быть, спрашивал он себя, что он впервые видит, в каком прекрасном, величественном здании он работает? Может, он просто раньше никогда не запрокидывал голову? Дима счастливо засмеялся и направился к турникетам.

Приложил карту, но зазвучал сигнал, и загорелся красный крестик «Стоп». Дима не понял, что происходит. Из стеклянной будки вышел ветеран Афгана, пожилой охранник Михалыч. Дима крутил карту, приготовившись оправдываться, что видимо положил пропуск к сотовому и тот размагнитился. Просить пропустить на честное слово, а обед потратить на бюро пропусков.

– Олег Михайлович, я…

Дима был единственным, кто называл охранника Михалыча полным именем- отчеством.

– Ушаков? Ты что ли? – Дима был единственным, кого Михалыч звал только по фамилии и на ты.

– Здрасьте, Ирочка, добрый день, Григорий Алексеевич, – приветствовал он других.

– Можно пройти? – спросил Дима.

Охранник не спешил жать зелёную кнопку, дивился на Диму:

– Постригся что ли?

– Ага, так можно пройти-то? Опаздываю.

– Ну, иди- иди, модник! Надо же, не признал. Впервые со мной такое!

Подошёл второй охранник, Петька, и, не стесняясь Димы, который нетерпеливо ожидал застрявшие на других этажах лифты, Михалыч подивился:

– Ушаков, вырядился, и постригся, как педик, я не признал.

– Ушаков… не помню. Из руководства?

– Да не, айтишник, – подсказывал Михалыч, – ну тот, ебанько в жилетке.

Им было невдомёк, а может и по барабану, что Дима мог услышать, в десяти шагах от них дожидаясь лифта.

Лифт приехал, Дима вошёл в него, бледный и взмокший, но побыть одному не довелось, в лифте были три сотрудницы: секретарь Вика, офис-менеджер Светка, а ещё новенькая Катя, переводчица на испытательном сроке, пока не имевшая права голоса и не успевшая освоить выращивание губ, ногтей и ресниц.

Самая красивая, Вика, грубо выругалась. Все знали правила: три опоздания равно прощай премия.

– Вниз что ли опять приехали?!

– Мы опять на первом? – простонала Светка.

– Извините, – сказал Дима, хотя вообще-то не он отвечал за лифты, которые, как часто казалось сотрудникам, двигались по каким-то своим законам, законам хаотичного броуновского движения.

– Новенький? – спросила Света.

– Молодой человек! Вы из какого отдела? – нежно пропела Вика.

Девушки резко привели себя в тонус, развернулись самыми выгодными позициями лица, как для селфи, и были жестоко разочарованы, узнав Ушакова.

– Это Ушаков, Свет.

– Ушаков, а ты оказывается такой хорошенький! Жалко, я тебя раньше не замечала, – присмотрелась Света.

– Вы тоже, девушки, очень красивые, – ответил он вежливо.

– Вообще-то мы давно не, – Вика была в своем репертуаре слегка уставшей от жизни гламурной избалованной сучки. Все знали, что она спала с Костиком Корзуновым, начальником отдела, и потому считала себя королевой.

– Не слушай её, сегодня пятница, пятница-развратница, вечерком все идут в бар, ты как? – спросила Света.

– Я?! – удивился Дима.

– У тебя жених, Света, – опять напомнила Вика.

К двенадцатому этажу Дима вспомнил, что у него в кармане телефончик продавщицы из магазина одежды, к двадцатому, что завтра у него занятия в фитнес-клубе, на двадцать четвёртом из лифта он вышел воспрявшим духом.

На двадцать четвёртом располагался родной IT-отдел, где Дима трудился на должности специалиста четвёртый год. Он направился через опен-спейс, который придумали, чтобы планктон всегда был на виду у начальства.

Сосед по столу, толстяк Антон, который всегда что-то жевал, уронил кетчуп на грязную футболку.

– Ушаков?

Обернулись модный хлыщ Гришка Савельев и многодетный с ипотекой Серёга Плотников.

– Ушаков?

Следом все другие сотрудники оставили свои дела и с интересом уставились на Ушакова.

– Что за аншлаг, коллеги? – раздался за спиной голос начальника отдела Кости Корзунова.

Красавчик, альфа-самец, завидный жених, сорокалетний холостяк, сын первого зама, с модной небритостью на смуглом хищном лице, благоухающий дорогим парфюмом, по случаю пятницы без галстука, в расстёгнутой рубашке и с закатанными по локоть рукавами, открывавшими крепкие волосатые руки. При его появлении всё возбуждалось и просыпалось. Он направлялся к своему отдельному кабинету с табличкой КОРЗУНОВ К.П., и остановился, заинтересовавшись паузой в работе сотрудников.

– Константин Павлович, доброе утро. У нас тут Ушаков в джинсах пришёл, – объяснила Вика.

– Такой симпатяжка, да? – поделилась Светка с другими сотрудницами.

– Не знал, что джинсы до сих производят такой фурор, думал, у нас тут новый ремейк служебного романа снимают, – бросил Корзунов.

– Константин Павлович, вы такой юморист, – засмеялась Вика.

– Теперь он будет выглядеть так всегда! – поддержал подхалим Савельев. И поскольку Корзунов улыбнулся приколу, следом засмеялись уже все.

Корзунов направился в свой кабинет, насвистывая музыкальную тему из «Служебного романа»:

– Тата-тата-тата-та.

И её тут же подхватили другие.

– Людмил Прокофьевна, пройдите на своё рабочее место, – протрубил через скрученный в рупор лист из принтера Савельев.

– Хорош, Гриш, – сказал Дима.

– Чего ты, Ушаков, обиделся? Классно постригся, кстати.

– Хорош, – Дима затрясся, и знал, каким жалким выглядит. Но сделать с собой ничего не мог.

– Глянь, он сейчас прямо заплачет. Во даёт человек, юмора не понимает.

Савельев толкнул его в плечо. Но Дима уклонился, прошёл к своему рабочему месту.

По дороге попалась новенькая Катя, проявила сочувствие, дура, сделав всё ещё хуже:

– Не обижайтесь на них, они не со зла. Вы правда, отлично выглядите.

Не глядя ни на кого, Ушаков прошёл мимо, спрятался за свой экран. Антон, как свинья, похрюкивал, заглядывая за монитор:

– Чего ты, Митяй, прикольно ж. Митяй, ты чего. Мы ж по-дружески.

Засунуть бы бутерброд в это свинячье рыло. Хихикает, а у самого блеск в глазах. Сука. Раньше «лошарой» отдела был Антон. Ему повезло с приходом Ушакова. Впрочем, жирдяй, как и Савельев, садистами не были, просто Корзунова боялись. Просто боялись потерять место.

– Тата-тата-тата, – утренний мем про Людмил Прокофьевну крутился по всему отделу до вечера.

До конца рабочего дня Дима не поднимал глаз.

У Лены на кушетке была новая пациентка. Симпатичная рыжая девушка лет двадцати пяти на вид делилась переживаниями насчёт своей личной жизни.

– Так значит, у вас никогда в жизни не было вторых свиданий? – уточнила Лена.

– Никогда, – ответила девушка.

– Вы так боитесь близости?

Девушка резко села и посмотрела на неё, как на дуру.

– Вы меня слышали? Я целый час распиналась! Я не боюсь близости! Просто мне попадаются одни придурки! Сразу норовят целоваться, хватают за руки. Ненавижу.

– А что такого, что вас кто-то пытается взять за руку? Почему тактильный контакт вызывает у вас такую реакцию?

– Потому что все они похотливые придурки, – раздражаясь, объяснила опять девушка.

– А вы хотите чисто платонических отношений? Вы вообще, хотите отношений?

– Ясно, хочу. Мне двадцать пять, у всех на работе есть отношения. Не хочу, чтоб думали, будто я лесбиянка или что-то со мной не так.

– А если бы не думали, вы сами стали бы кого-то искать?

Девушка растерялась, и даже, кажется, рассердилась:

– Меня бесят ваши тупые вопросы, если честно, и ваша манера отвечать вопросами на вопрос. Не знаю, зачем я только пришла.

Рыжая выскочила.

Лена вышла следом в приёмную. Людмила Исааковна загрустила:

– Если в тридцать такие красотки не могут никого найти, на что же рассчитывать мне?

– Подслушивали?

– Что вы! – обиделась Людмила Исааковна. – Просто в формуляре девушка указала цель визита: проблемы в личной жизни.

– О, её беспокоит совсем другое.

– Я её вычеркиваю из расписания? – зависла ручкой Людмила Исааковна над журналом. – Или она вернётся?

– Снова пари?

– О нет, я вам верю, – охотно пошла на попятный администратор.

– А пальма-то до сих пор тут, – напомнила Лена.

– Леночка, она так удачно закрывает трещину на стене!

– Не помню никакой трещины. Вижу только, что она служит отличным собачьим тренажёром. Людмила Исааковна, – в сердцах сказала Лена, когда из тёплого ботинка вывалился щенок.

– Вот негодяи! Я их сегодня же всех пристрою, один и остался, клянусь!

Лена вышла, улыбаясь. В ботинке было тепло, в руках осталось ощущение тёплого комочка. Жалко, что у Машки была аллергия, а то бы она взяла одного, а может, и парочку.

По дороге домой Лена впервые подумала вот о чем: а почему Людмила Исааковна не берёт животных к себе домой? Надо спросить, в самом деле, пусть из своей квартиры делает приют.

А дело было в том, что никакой квартиры у Людмилы Исааковны давно не было. Она продала квартиру за долги сына, иначе бы его посадили. Взяв остатки, сын уехал в Испанию, на поиски приключений. А Людмила Исааковна устроилась консьержкой, чтобы ночевать в будке на тахте, и рассказывала всем, что работает не для денег, а для общения. В тот день, когда они случайно встретились с Леной, которая пришла в этот дом к кому-то в гости, Людмилу Исааковну уличили, и в конце дня потребовали освободить каморку. Ей было некуда идти. Лена не подозревала, что спасла Людмилу Исааковну, всегда безупречную, с причёской, в макияже, на каблуках, от жизни на улице.

Людмила Исааковна прошла мимо охранника на ресепшене, помахав ему на прощанье, дождалась, когда он отойдёт, и проскользнула в офис обратно. Развернула матрас, который днём прятала за пальмой, застелила бельём, которое стирала в прачечной для студентов, достала контейнер с едой и разделила ужин с последним щенком.

Лену ещё на площадке у лифта встретил умопомрачительный аромат запечённого мяса, она удивилась: это точно из её квартиры? Но когда на пороге встретил Мичурин в хозяйственном фартуке с корабликами, который Машка носила на уроки труда, сомнений никаких не осталось.

– Решил приготовить вам нормальный ужин, девочки, в обмен на приют, – сообщил он.

– Мичурин, а ты чего до сих пор тут? – поинтересовалась Лена.

– А мы решили, мам, – с аппетитом жуя, пояснила дочка, – сегодня вечерком в кино сходить, пятница же.

– Слушай, выглядит потрясающе, только я на пробежку, – объяснила Лена, выходя в спортивном костюме.

– Отложи, ты уже два месяца не бегала, ещё денёк подождет, – Мичурин положил ей большой кусок мяса.

Соблазн был велик, но стрелки часов приближались к половине восьмого. А сессия-пробежка с Ушаковым была назначена на восемь на набережной.

– Не могу! Оставьте кусочек! – Лена убежала.

– Нам больше достанется! – сказала дочка. У Мичурина пропал аппетит. Что это за пробежка, которую нельзя отменить? Лена никогда не славилась дисциплинированностью.

Лена бегала на месте, чтоб не замёрзнуть – было уже 20:15, а Ушакова всё ещё не прибыло.

Чёрт, она не взяла его телефон. Лену стали терзать сомнения. Что, если вчера она допустила ужасную ошибку? Что, если в ночи парень опомнился и наказал себя «за предательство» – именно так называли свои откаты и провалы жертвы родительского абьюза. Долгие годы в покорном служении родителям сделали чувство вины условным рефлексом. Лена это знала. Но почему-то вчера ей показалось, что Дима – исключительный случай. Что он сразу попал в дамки. Дамки свободы.

Спустя полчаса бега трусцой она уже звонила в старый звонок, он отозвался в квартире. За дверью стояла убийственная тишина.

Вдруг дверь позади неё открылась, выглянула бабуля лет восьмидесяти:

– Вы кто ещё такая? – проскрипела она, вглядываясь тщетно подслеповатыми глазами.

– Извините, вы соседа своего давно видели?

– Час назад с работы пришёл, я в глазок видела. А вы Митеньке кто?

– Знакомая, – ответила Лена уклончиво.

– Никогда девушки к нему не ходили, – заявила старушка.

– Я с работы, – успокоила соседку Лена.

– А, – бабка бдительная была.

Лена спохватилась:

– А у вас есть его номер?

– Нету, на что мне? Все равно еле вижу. Дверь у меня открыта: Митя за мной присматривает, до чего же хороший парень, светлая память Инне Петровне, он мне и в аптеку, и в магазин.

Лена слушала краем уха, в беспокойстве достала телефон, и набрала номер администратора.

– Людмила Исааковна, простите, срочно. Ушаков не оставлял телефон для связи?

Людмила Исааковна была в шаге от журнала. Но сказать об этом – выдать себя. Поэтому она сорвала, что журнал записи в офисе, а ключи она увезла домой.

К счастью, дверь вдруг сама открылась:

– Ну что вам ещё!

Дима был тут, собственной персоной. Заплаканный, с прилизанными волосами, в застиранной рубашонке, такой, каким Лена увидела его на первом приёме.

– Это с работы, баб Зин, – объяснился он, впустил Лену в квартиру, чтобы избежать досужих ушей соседки. Баб Зина считала себя преемницей Инны Петровны, она ей на могилке пообещала, что присмотрит за Митенькой.

Они стояли в пыльной ободранной квартире.

– Дима, вы не пришли на пробежку. Я волновалась, что-то случилось?

– Случилось. Меня высмеяли, по вашей милости. Какой же дурак! Чувствовал себя как в классе! Во что вы меня втянули? Стало только хуже. Лучше бы всё оставалось на своих местах!

Лена подумала и сказала:

– Следующий приём будет не в моем кабинете.

– Я не собираюсь, как идиот, бегать с вами.

– И не на пробежке.

Дима раскрыл рот.

– Не вздумайте наклеивать обои обратно. Да уже и не получится.

Лена вышла. Дима закрыл дверь. Самое досадное было в том, что он знал заранее: не ослушается.

С утра Машка разбудила чуть свет.

– Мам, собирайся!

– Куда? – Лена посмотрела на будильник. На часах было девять утра. Суббота.

– Мы же договорились вчера, что вместе съездим погонять на картинге. Ты ж любишь скорость, я знаю.

– У меня на сегодня свои планы. И вообще, выйдите, дайте одеться хоть.

– Интересно, какие планы у тебя, о которых я ничего не знаю, – удивилась дочь.

– Да, – возник Мичурин в дверях, готовый тоже послушать.

– Да что такое! – возмутилась Лена, – нарушаете границы мои бессовестно.

Поняла, что не отстанут.

– Выездная сессия у меня. А вы развлекайтесь, что я вам? Ребёнку необходим папа.

– Какому ребёнку, мам? – возмутилась дочка.

– Может, мы тоже не поедем, дома телек посмотрим, а, ребёнок? – Мичурин начал сливаться. Машку он, конечно, любил, но роль воскресного папы никогда ему не была особо близка.

– Пап, ты же обещал! – глаза дочки округлились. Ребёнок, такой вот ребёнок была ещё их общая дочка Маша.

Отец с дочкой отправились на картинг, а Лена – в другую сторону. В сторону Диминой бывшей школы. Дима уже стоял там. Он был обязательным и пунктуальным человеком. Он стремительно искал в голове уважительные причины, чтобы отказаться. Грубое воспитание не позволяло.

– Даже не думайте слиться, – попросила она.

– Вы уверены, что это нужно? – поёжился он от ветра.

– Без вариантов, – сказала Лена.

– Как вы думаете, там кто-то из старых остался? – молодой человек испуганно моргнул.

– Очень на это надеюсь, – сказала Лена, беря парня под руку.

По мере приближения к школе Ушаков всё больше терял решимость. Каждый шаг отдавался воспоминаниями: вот горка, с которой катались ребята, все, кроме Мити, который до смерти боялся порвать штаны. Вот булочная, куда Митя заходил за хлебушком, когда у него не отбирали деньги. А вон и школьная спортплощадка – место первого в жизни многих школьников курения. Теплотрасса, где на стекловате получали первый сексуальный опыт и потом страдали от крапивницы на голых ягодицах.

– Ну хоть какие-то плюсы, – сказал Дима, – благодаря маме я не курю, не пью и до сих девственник.

– Смотрите-ка, да он уже шутит! Значит, и правда выскочили, а я-то, если честно, боялась за вас, – призналась Лена.

– Боялись за меня? – удивился Дима.

Лена уже устремилась к школьным воротам.

Школа, где он раньше учился, была открыта, занятий сегодня не было, только кружки. Лена кивнула ободряюще Диме, который открыл перед ней дверь, они вошли и сразу столкнулись с пожилой тёткой. Та мыла полы тряпкой, кажется, более грязной, чем сам линолеум.

– Татьяна Ивановна? – узнал Дима.

– Здрасьте, – удивилась техничка настолько, что даже не стала ругать за следы на полу. – А вы кто?

– Митя Ушаков, сын Инны Петровны, не помните?

– Митя! Да как же тебя не помнить! Один ты ко мне всегда по имени-отчеству, вот что значит воспитание, – сказала техничка Лене, приняв, очевидно, ту за подругу или за жену. – А как все Инне Петровне завидовали, какой сын!

Дима склонил голову, Лена пожала ему руку, укрепив внимательную техничку в догадке, что они – пара.

– Покажешь свой класс? – напомнила она Диме о цели визита.

– Татьяна Ивановна, можно? Мы быстро, – попросил Дима техничку.

– Да ради Бога, в седьмом литературный кружок, а этот стоит пустой, я там ещё и не мыла.

Линолеум с дыркой, конечно, поменяли уже, и не раз, вместо дешёвых штор висели казённые жалюзи, новые стулья за новыми партами торчали вверх ножками, окна сменили на пластиковые, и через них с улицы не проникало ни звука. Оттого тишина в классе казалась плотной, как в вакууме.

– И что я должен делать? – спросил Дима.

– Просто слушайте себя, – сказала Лена, она осталась у притолоки, гостьей.

Дима нерешительно потоптался, зачем-то снял и поставил на пол стул за первой партой, где, очевидно, было его место – прямо перед учительским столом, но сесть не решился. Затем подошёл к учительскому столу, за которым на стене блестела новеньким экраном интерактивная доска. И сам учительский стол был новенький, с дырочкой для вывода проводов компьютера. Дима с видимым облегчением обернулся к Лене.

– Тут всё новое.

– Не всё, – улыбнулась она.

Дима и сам уже заметил старую зелёную доску, её не сняли. По старинке на полочке лежали белые мелки, сухие губки. Очевидно, доска теперь использовалась не так часто. Дима задумчиво взял мел в руки, повертел его, посмотрел на Лену:

– Дурацкая затея, ничего я не чувствую, – сказал он несколько раздражённо.

Если бы Лена стала убеждать его остаться, он бы ушёл, но Лена стояла молча. Он почувствовал себя обязанным что-то сделать, чтоб уже уйти отсюда со спокойной совестью. Дима взял мел и написал на доске своим каллиграфическим почерком:

«Десятое октября. Классная работа.»

Вдруг он вздрогнул, схватился за шею и обернулся, с возмущением глядя на жёваный комочек бумаги, который упал у его ног, отрикошетив от шеи.

– А так? Чувствуете?

Лена успела переместиться от двери, уже была за последней партой. Она невозмутимо оторвала ещё один кусочек от салфетки, пожевала и стала крутить двумя пальцами, формируя комочек. На столе лежала разобранная шариковая ручка без стержня. Он застал её с поличным. Но Лена смотрела на Диму у доски невозмутимо, без выражения, она знала, как Дима видит её сейчас: ему кажется, что она смотрит нагло и вызывающе, что класс наполнился людьми, что на него устремлены два десятка глаз – жалостливых, насмешливых, убегающих в сторону.

Дима сглотнул и отвернулся в полном смятении, он сжал мел и на автомате принялся подчеркивать написанное. Мысли скакали. Да, именно так он и увидел, мало того, он догадался: эта сука, которой он ещё и сам заплатил деньги, привела его в класс, чтобы поиздеваться над ним, чтобы его унизить. Он отвернулся потому, что боялся, боялся себя: как же хотелось засунуть ей ручку прямо в её ухмыляющийся рот, глубоко в глотку, чтобы увидеть, как она корчится от боли, как он корчился у доски. Только ведь он не сможет. Никогда Митя Ушаков не тронет женщину, да и никого он не тронет.

С последней парты Лена видела, как парень, будто заведённая механическая кукла, пишет одно и то же слово на доске, буквы становились все крупней, мел крошился от надавливания, он не писал, он исполосовывал, бил, терзал доску, пока на ней не осталось живого места. Лена видела его затылок, доска смеялась ему в лицо – «ЛОШАРА».

Лена взяла пустую ручку и метко направила в Диму ещё один шарик. Он перестал писать, обернулся и пошёл на неё.

Навис на ней и заорал:

– Не смей! Иначе я размажу тебя об парту. Ты слышала меня?!

Дима выдыхал через сомкнутые зубы, ноздри трепетали.

– Да, – повторила Лена. – Я тебя слышала. Они все тебя услышали.

Дима отпустил её, бросился обратно за свою парту. Пока он рыдал, уронив голову на руки, вздрагивая плечами, Лена не мешала ему, тихонько взяла губку, намочила в раковине и стала стирать с доски.

Техничке показалось, что из другого конца коридора раздались крики. Она пошла на звук.

Ушаков и Лена стояли у окошка, от Татьяны Ивановны не укрылось, как Митенька смахнул слезу с покрасневших век.

– Ностальгия по любимому классу, – удовлетворила её любопытство Лена.

– А я из коридора слышу, орёт кто-то, перепугалась.

– Может, на литературном кружке по ролям читают?

– А орать-то зачем? – успокоилась тётка.

Доска сияла чистотой.

Лена дала женщине заранее приготовленную коробочку конфет.

– Спасибо. А это вам.

В дверях класса техничка все никак не могла отпустить бывшего ученика.

– Ты, Митенька, на вечер выпускников приходи, не забывай родные пенаты.

– Непременно, – заверил Дима.

Тётка расплылась вслед, сунула в рот конфетку. Да не просроченные, мягкие, дорогие, конфеты-то. Не терпелось дождаться понедельника, рассказать всем, что сын Инны Петровны приходил в родные пенаты, да с бабой постарше, небось его в рукавицах держит не хуже матери: одет с иголочки, да на лицо непьющий, и не разжирел, как многие, да на прощанье конфет подарил, так-то. Не то, что некоторые, и имя не вспомнят.

Они вышли за калитку школы, Дима бросил прощальный взгляд на окна класса.

– Поздравляю, – Лена протянула руку.

Это, кажется, было последнее, что Дима ожидал от неё услышать:

– С чем?! Хорошо, не разнёс весь класс. Если честно, я ужасно на вас разозлился.

– Знаю, – лукаво сказала Лена. – На то и доска, всё стерпит.

– Не напоминайте, стыдно, полный неадекват, – ответил Дима.

– Наоборот. Наконец ты стал реагировать адекватно, может, даже где-то в тебе живёт хулиган, – засмеялась Лена.

Они остановились в сквере, где по осени ребята устраивали кучу-малу в листве, а потом поджигали её и убегали от сердитого дворника. Все, кроме Мити.

Лена подняла руку, увидев такси. Дима её отодвинул, достал бумажник:

– Я подвезу.

Лена улыбнулась, Дима открыл дверь и сел впереди, обернулся:

– Адрес.

Они вышли у Лениного дома. Дима был задумчив.

– О чём вы думаете сейчас, Дима?

– Почему я был такой лох, что раньше не дал им отпор, вот о чём.

– Тогда это было лучшее, что ты мог сделать, чтобы себя спасти. Был слишком мал, иначе бы ты просто не выжил. Но сейчас ты стал взрослым. Прямо сегодня, Дим, ты повзрослел. С этим я тебя и поздравляю.

Дима наклонился и порывисто обнял её.

– Спасибо.

Лена встала на носочки, чмокнула на прощанье, похлопала его по широкой спине.

– Покажи им там всем в понедельник!

Дима отпустил такси и зашагал прочь пешком, хотелось пройти, переварить, он поддал ногой листву, распугав голубей и счастливо рассмеялся. Лена провожала его взглядом.

Они не заметили притормозивший на светофоре внедорожник. А вот Мичурин заметил всё: и поцелуй, и объятья. Зелёный сменился на красный, но Мичурин не сразу заметил.

– Девственник?! Чёрт бы меня побрал.

Мичурин припарковался у дома Лены. Дочка ускакала домой, а хирург в задумчивости все сидел за рулем. У него зазвонил телефон: просил консьержку сообщить, когда в доме закончат сверлить, вот она и сообщила. Мичурин поблагодарил, дал отбой. Он был растерян. Из подъехавшего такси вышла Лена. В отличном настроении. Она тоже заметила его.

– О, уже вернулись? Как покатались?

– Отлично!

– А где Машка?

– Заваливает инсту нашими крутыми фотками с гонок. А ты как? – спросил Мичурин.

– И я. Отлично провела время.

Мичурин подождал подробностей, но Лена только ясно улыбалась в своей удовлетворённости от выполненной работы. Лена встряхнулась, бросив взгляд на его машину:

– Уже уезжал? Как там твой ремонт?

– Не мой, а соседский. Все ещё сверлят, заразы, – соврал Мичурин, не моргнув глазом.

Дома Лена обрушилась на диван, вытянула ноги. Вид у неё был, как у влюблённой – закинула руки за голову, на лице расслабленная улыбка. Мичурин видел такое выражение у своих партнёрш после секса. Он был больше знатоком человеческих тел, нежели знатоком человеческих душ. Для Мичурина объятья мужчины и женщины, не приходившихся друг другу родственниками, могли означать только одно. Женско-мужскую дружбу, по мнению хирурга, придумали для голубых. Чёрт возьми, Ленка не была его, но она хотя бы была ничьей, а теперь он сам подогнал ей другого, молодого.

– О, пап! Ты не уехал? – обрадовалась Машка.

– Не против, если я ещё у вас задержусь?

– Ура! – Машка бросилась на шею отцу.

Вот бы и Лена так радовалась гостю. Но она только и сказала:

– Значит, теперь на ванну у нас три кандидата. И я первая!

Лена встала с дивана и исчезла в ванной.

– Я после тебя! И первая с утра! – тут же нашлась Машка.

– Я вторая! – донеслось из ванной, где скрылась Лена.

Мичурин развел руками.

– А я?

– А у тебя душевая есть на работе! – ответила Машка.

Лена мылась в душевой кабине, через матовое стекло было видно, как она с наслаждением поднимает лицо к тёплым струям из душа, они стекают вниз по её губам, по изящной шее, на маленькие торчащие груди, вниз, по узким бедрам и плоскому животу, гибкой спине, по тонким стройным лодыжкам. Мичурин вошёл за бритвой и встал, незамеченный.

Мысль о том, что её имел недавно молодой любовник, а в этом Мичурин не сомневался, почему-то взволновала и даже, если честно, возбудила его. В природе бы они растерзали друг друга, самка досталась бы сильнейшему. Скинуть бы с себя одежду, отодвинуть стекло, легко поднять её и усадить на свои бедра, чтобы она уткнулась ему в шею горячими губами, и теплые струи лились бы на них обоих, заглушая стоны, когда он заставит её кончить вместе с ним. Через запотевшее стекло Лена почувствовала его присутствие, обернулась, впрочем, без страха и смущения.

– Мичурин, врываешься.

– Хоть щетку с бритвой можно взять, – в тон ей буркнул Мичурин. – Мне пора на сутки.

– Подашь халат? – попросила она, сама не дотянувшись рукой до вешалки.

Он протянул. Отвернулся к зеркалу, беря свои зубную щетку и бритву и глядя, как Лена завернулась в большой махровый халат.

– Что? – спросила она.

– Заводишь меня, – честно ответил Мичурин.

– Это у тебя давно свиданий не было, сидишь тут у нас на карантине, – ответила Лена и вышла. Что до её невнимательности, так чему удивляться. Куда внимание – туда энергия. Сейчас энергия и внимание Елены Андреевны Прокофьевой целиком и полностью были направлены на Ушакова.

Никто так не умел делать минет, как Вика. Главная офисная стерва сейчас стояла перед Корзуновым-младшим на коленях в приспущенных к щиколоткам трусиках и смотрела снизу вверх умоляющим взглядом невинной девочки, у которой член в глотке оказался по чистой случайности. Вика знала, как Костик любит, она сама была затейница и фантазёрка. И в роли «нижней», и в роли госпожи ей цены не было. Они оба любили БДСМ и все эти штучки. Костик дорожил Викой, но знал точно: ни за что на свете этой сучке нельзя дать это понять. Такие девочки любят кофе грубого помола.

Костик застонал и задрожал всем телом, всё крепче сжимая в кулаке Викины густые длинные волосы, и наконец разразился, в её влажный полуоткрытый рот, на запрокинутую шею, на грудь с маленькими и вкусными, как шоколад, сосками.

Костик завалился в подушки, следом за ним последовала Вика, в душ не спешили. Впереди был ещё десерт. Рука Костика привычным жестом потянулась к тумбочке, наощупь зашелестела тонкой папиросной бумагой, он поднес к лицу трубочку и втянул носом воздух, радушно передав Вике, которая сделала то же самое. Он чихнул, следом она, взметнулась белая пыль. Они хохотали, как ненормальные. Впрочем, они и были ненормальные, обоих это вполне устраивало.

В самый неподходящий момент раздался звонок Костиного мобильного. Он не собирался брать. Но у Вики сработал инстинкт помощницы руководителя – она бросила взгляд на экран, увидела абонента и переменилась в лице.

– Это Павел Андреевич.

Костик чертыхнулся, но взял протянутый ему телефон.

– Да, пап.

– Звоню убедиться, что у тебя всё готово.

– В смысле? – Костик встряхнулся.

– Ты же помнишь, что у нас завтра?

Последовала пауза.

– Конечно, – твёрдо ответил Костик.

– Весь кайф обломал, ты не знаешь, о чем это он? – сказал Костик после отбоя.

– О большом Совете по ВШК-74, – Вике было очевидно.

– Совет по Вышке назначен завтра?! – спросил Костик.

Вика глянула на часы: полночь превратилась в 00:01.

– Вообще-то уже сегодня.

Костик чертыхнулся.

– Ты что, забыл? – догадалась Вика.

– А ты на что?!

– Я напоминала, вчера.

– А надо было сегодня!

– Ну, увольте меня, – не испугалась Вика.

Костик выдохнул, стремительно соображая, как поправить дело к утру. А как начальство поправляет?

– Звони, пусть занимаются.

Вика пожала плечами и села обзванивать сотрудников отдела.

Когда очередь дошла до Ушакова, он не сразу услышал звонок. Под музыку, с большим энтузиазмом он бросал в мусорные пакеты барахло из шкафов: серые полотенца, пожелтевшие, не обновлявшиеся годами простыни, обувь, побитые молью шапки, жилетки, дешёвые искусственного шёлка блузки с бантами и пластмассовыми брошками на груди, прижжённые утюгом свои брюки. Он забил уже третий мешок под завязку, как в радио возникла пауза и он услышал звонок.

Дима было хотел дать отбой. Но звонок был настойчив. Дима вздохнул и нажал зеленую кнопку. Он почти не удивился, услышав строгий голос Вики.

– Ушаков? Не спишь?

– Ну, вообще-то, – промямлил Дима.

– Константин Павлович просил убедиться, что у вас всё готово к завтрашнему Совету по проекту ВШК -74.

– Мне не говорили, что завтра, – хлопнул глазами Дима.

– Уже сегодня, Ушаков!

– А почему я?!

– У Сергея заболели все дети, Савельев сам отравился…

– А Антон?

– А Антон не берет трубку. Я сейчас перешлю все материалы, Константин Павлович надеется на тебя. Совет в десять, не подведи отдел.

Голая Вика, отдающая строгим голосом распоряжения голого же начальства – это было забавно. Вика завалилась обратно в подушки, и они продолжили с Костиком то, на чём их прервали.

А Ушаков, что Ушаков. Он оставил свое дело и сел за чужое. Итоговый Отчёт руководителя IT-отдела Корзунова К.П по проекту ВШК -74.

А внизу маленькими таким буковками, как в договорах по ипотеке – «ответственный» Ушаков. Поникли плечи, когда он увидел в рабочей почте вываливаемые на него письма с гигабайтами данных.

Лошара. Козёл отпущения.

«Покажи им там всем в понедельник!» – вспомнил он напутствие Лены.

С какое-то время он сидел, с тоской глядя на экран. И вдруг плечи его распрямились.

– Хер с вами. Будет вам отчёт.

Ушаков решительно, кнопкой «delete» удалял то, что уже было сделано без всякой жалости. Затем засучил рукава и стал писать отчёт с нуля, время от времени сверяясь со столбцами данных. Это был совсем другой Ушаков. Тот, который занимался своим делом, он работал с тем же рвением, с каким недавно набивал старьем мешки. По-старому больше не будет. Будет по-новому.

В понедельник Ушаков пролетел со своим драным портфелем мимо Михалыча, даже не поздоровавшись. Ишь, обнаглел.

Вика отметила цепким взором появление Ушакова и направилась к нему.

– Ушаков, готов доклад? Давай скорее! – нетерпеливо сказала секретарь шефа.

– Я не успел распечатать, – извиняющимся голосом сказал Дима.

– Давай флешку, Господи, сами, – Вика выдернула флешку из рук Ушакова и отправилась раздавать команды.

Кате – срочный перевод доклада на английский, двенадцать копий для инвесторов.

Инвесторы уже стали стекаться к Лахте, Совет по Вышке должен был начаться в десять. В конференц-зале последние приготовления: техника, микрофоны, вода, всё должно было пройти безупречно. Начальник охраны Барков расставлял фигуры секьюрити на своем поле, перекрывались лишние входы-выходы, острый глаз и твёрдая рука проверяли камеры видеонаблюдения, лифты, пожарные лестницы и стоянку. Члены Совета по Вышке представляли большую ценность, в самом прямом смысле этого слова. Большая часть из них числилась в списке Форбс.

Костика Корзунова трудно было смутить: чувства стыда, недостойности, страха неудачи и прочей шелухи, в которую заворачивают родители для удобства детей, были ему чужды, он с самого рождения был лидером, баловнем и любимчиком. Но даже он волновался. В туалетную комнату своего кабинета Костик зашёл убедиться в своей безупречности. Вошла Вика.

– Отчёт готов?

– Да, сэр.

– Этот Ушаков такой исполнительный. Надо ему выписать пирожок, – Костик поддёрнул галстук и поднял повыше подбородок.

– Обойдется, лучше мне выпиши.

Вика было потянулась приласкаться, но шеф тут же отстранил.

– Не сейчас.

Он направился к выходу.

– Где моя копия?

И тут же получил от Вики свою копию отчёта в солидной корпоративной тиснёной папке.

Такие же папки лежали перед членами Совета, на двух языках. Костик дождался, пока на экране пройдёт общая видеопрезентация ВШК-74 – под бравурную музыку (тема обошлась компании в двадцать миллионов рублей) на экране продемонстрировали смоделированную в 3Д (сорок четыре миллиона) станцию и путепровод.

– Впечатляюще, – переглядывались члены Совета. – Но во сколько всё это выйдет?

Корзунов-старший ободряюще кивнул сыну:

– Руководитель IT-отдела готов представить сводный отчёт по проекту ВШК-74. Прошу вас.

Костик уверенно открыл папку-подсказку, дал команду пустить на экран данные: цифры, схемы, графики.

– Данный проект, без сомнений, станет настоящим прорывом в области добычи природных ресурсов не только в нашей стране, но и на мировом рынке. Это, безусловно, потребует значительного повышения финансовых вложений как со стороны компании, так и бюджетных средств и частных инвестиций, что обусловлено использованием новейших научно-технических разработок в области энергоресурсов. Согласно данным об экономической целесообразности, рентабельность проекта…

Костик запнулся, заметив некоторое замешательство ранее скучавших над цифрами членов Совета. Они указывали друг другу на что-то в своих отчётах и переговаривались. Власов и Корзунов-старший обменялись обеспокоенными взглядами.

– Что за хрень? – пробормотал Власов и окунулся в доклад.

Он поднял глаза на Корзунова-младшего:

– Вы сами читали отчёт?

Инвесторы крутили головами, гул недоуменных голосов нарастал.

– Очевидно, это опечатка? – пришёл Корзунов-старший на помощь сыну. Тот пялился в доклад и не понимал, в чем там дело.

– На ста листах опечатка? – прошипел Власов.

– Мы сейчас все выясним и исправим, Лев Яковлевич, – заверил Корзунов-старший.

Власов наподдал шепотом:

– Немедленно!

Костик открыл двери и отдал приказ Свете и Вике, ожидавших за дверями в ожидании распоряжений руководства.

– Ушакова сюда, быстро!

Толстый отчёт обрушился на стол перед Димой со звуком шлепка коровьего навоза об пол. Дима отвел глаза от экрана компьютера и посмотрел на разъяренную, как фурия, Вику. Один за другим сотрудники приподнимались за своими столами и с любопытством собирались ближе к месту событий.

– Что там? Ушаков, кажется, накосячил с отчётом. Слава Богу, я вчера отбоярился. А я трубку не стал брать. Жалко чувака. Инициатива наказуема, – слышал он голоса, когда его, как провинившегося холопа, вели через ручеёк к барину, только что не пихая сапогом в горбатую спину.

Все отводили глаза. Никто не хотел оказаться на его месте. И опять, как это уже было с ним, Дима видел перед собой офис, полный мальчиков и девочек шестого «Б». Испуганные, убегающие, насмехающиеся, наглые, пять десятков глаз, и среди них одна пара сочувствующих – Олеси ли, Кати ли. Всё как тогда.

Разница была в том, что по проходу к доске шёл не съёжившийся Митя, а высокий и взрослый Дима.

– Бедный Дмитрий, – прошептала сердобольная Катя.

– Он кажется, совсем не боится, – заметил Савельев.

Дима свое отбоялся.

– Нет, это не опечатка. Всё верно, – решительно сказал ответственный Ушаков и обвёл присутствующих совсем не холопским взглядом.

Повисла пауза. Больше всех удивился Костик. Он почувствовал одновременно облегчение: значит, на его отделе косяка не было. И вместе с тем, был сбит с толку, как и все.

– Если не ошибка, то что это? – спросил один из членов Совета.

– Это рациональный расчёт, скорее прежние расчёты были ошибкой. Говоря простыми словами, использование современных технологий в данном случае не должно увеличивать себестоимость, а наоборот сокращать, логично.

Власов протёр очки и уточнил у старшего Корзунова:

– Как его?

– Ушаков.

– Хотите сказать, мы сэкономим более семи миллиардов? – заметил один из членов Совета. – Как это возможно?!

– Это объективные факты, – спокойно ответил Ушаков.

Зашумели инвесторы, Корзуновы, отец с сыном, растерянно переглянулись. Власов решительно поднялся со своего места, обратившись ко всем.

– Господа, предлагаю взять паузу, чтобы тщательно и без спешки ознакомиться с докладом.

– Для вас это тоже новость? – спросил седой.

Власов умел держать лицо, благодушно заулыбался.

– Разумеется, нет. Не удержался от соблазна слегка встряхнуть членов Совета от спячки.

– Эффект неожиданности, – закивал седой. – Давно пора было встряхнуть это болото.

– Вы большой интриган, – коверкая русский, заметил толстяк в чалме.

Власов за руку попрощался с каждым, возникло оживление, неординарный ход заседания поднял всем настроение. У дверей дорогих гостей провожали чины поменьше: оба Корзуновы.

– Идите, идите, – махнул им Власов. – А вас, Ушаков, я попрошу остаться.

Ушаков скромно стоял всё это время в сторонке. Кажется, приглашение не стало для него сюрпризом.

Все вышли, остались они двое.

Власов молча всматривался в парня. Тот смотрел ясно, прямо и доброжелательно.

Власов указал на кресло напротив.

– Прошу.

Дима сел. Власов достал коньяк.

– Сами додумались до этого алгоритма? – поинтересовался он.

– Просто сопоставил данные, – ответил он. – Всё гениальное просто.

– За рулём? – спросил Власов, налил себе и вопросительно посмотрел на Диму.

– Нет, у меня и прав нет.

– Ну, значит, немного можно. А служебную вам дадим.

Власов поднял квадратный стакан, чокнулся с Димой. Тот выпил и закашлялся.

Взгляд Власова мягчился, глаза подернулись влажной дымкой.

– Парадоксальное мышление, новые подходы, бесстрашие… И я был таким, сынок. А то ведь кругом одни распиздяи, в рот смотрят, приказа ждут. Ну, всем будет по заслугам.

Власов подмигнул и допил остатки коньяка.

Сказать, что приказ руководства о повышении Ушакова до начальника отдела взамен младшего Корзунова вызвал шок, значит не сказать ничего.

Глава 4

Мичурин занимался сексом с Анечкой, новенькой медсестрой. Она пришла на смену Полине, которая перешла в другое отделение после той перепалки в дверях квартиры Мичурина. Ане о Полине никто в глаза, конечно же, не сказал. Кто такое в глаза скажет? Поэтому она, как и её предшественницы, считала, что отсутствие кольца на пальце Мичурина говорит о том, что у неё есть шансы заполучить его в мужья, наивная.

Когда они уже были близки к высшей точке, ожил громкоговоритель:

– Мичурин, просьба срочно подойти в первую операционную.

Аня вцепилась в спину острыми ноготками, Мичурин ускорился и вот уже то, что должно было произойти у них с Леной в душевой, произошло с Аней в ординаторской. Перенос – так, кажется, это в психологии называется.

– А ты? – спросила раскрасневшаяся Аня, глядя как по-солдатски споро Мичурин натягивает форму. Он просто поцеловал её в лобик и убежал в операционную.

Он как-нибудь потом, сам, или с другой. В своём роде Мичурин был джентльменом.

Привели после ДТП мотоциклиста, пацану двадцать два года. Это было чёрт знает что. Ну, запустили бы сердце и что? Пришлось бы ампутировать ноги. Позвоночник восстановлению не подлежал. Травма головы несовместимая с жизнью. Мозг был мёртв.

«Вот на хрена везут в хирургию?» – разозлился Мичурин. – «Почему, черт возьми, я должен быть тем, кто констатирует смерть?»

Швырнул перчатки, маска зацепилась, зараза, хлопнул дверью. А хотелось заплакать. Лицо у мальчишки было симпатичное, курносое, на носу веснушки. Длинные рыжие реснички вздрагивали, как живые, от кондиционера. Очень живое лицо.

На пороге Лениного кабинета возникла рыжая, которую не звали на второе свидание:

– Здрасьте.

– Добрый день, – поздоровалась Лена без удивления и открыла пошире дверь.

– Вы были правы. Я боюсь отношений, – девушка плюхнулась в кресло.

– Да, заранее ставите защиту даже там, где не собираются обижать.

– Заметно, да?

– Вы из неблагополучной семьи, так? Или интернат? Вам приходилось постоянно быть начеку.

– Как вы догадались?

Девушка вскинулась, потом с миг подумала и достала из дешёвого матерчатого рюкзака газетную вырезку.

На ней был большой заголовок. РЕБЁНОК-МАУГЛИ. ПЯТЬ ДНЕЙ НАЕДИНЕ С МЁРТВЫМИ РОДИТЕЛЯМИ. 1999 ГОД.

– Ребёнок-маугли – это я.

– Сколько себя помню, всегда было громко: пьяные гости, весёлые песни, бой посуды, звуки ударов, драки, крики о помощи, стук соседей по батареям. Я не могла к этому привыкнуть, хотя должна была. Я ведь не покидала этой квартиры, она была на семнадцатом этаже, кажется, о моем существовании никто не знал или все забыли, или просто никому дела не было. Однажды, когда стало тихо, я знала, это продлится недолго, вышла на кухню, чтобы быстро успеть утащить к себе что-то из остатков еды. Они оба – и мать, и отец – были мертвы, но я почему-то решила, что они просто спят. Я перестала бояться выходить из своей комнаты. Кажется, это были самые спокойные дни моей жизни… Потом соседи учуяли запах из нашей квартиры, и всё началось заново: шум, крики, только уже в интернате… – Сашка говорила, и Лена не останавливала поток воспоминаний.

– Где вы живёте сейчас? – спросила она.

– Туда я не смогла вернуться… Снимаю, работа – дом, никуда не хожу. Я не слушаю музыку и не хожу на дискотеки. Не выношу громких звуков.

– Коллектив?

– Стараюсь ни с кем не соприкасаться.

– Значит, у вас было пять дней покоя и тишины… И те пять дней застряли в памяти как самые спокойные в вашей жизни? – констатировала Лена.

– Это ненормально, я понимаю, – сказала Сашка.

– Вам было четыре.

Они помолчали. Девушка свернула вчетверо газетную вырезку. Других фото из детства у неё не было.

– Я беру вас в терапию. Но это займет время, – сказала наконец Лена.

– У меня нет денег платить.

– Я буду работать бесплатно. Это интересный для меня случай.

– Тем, что я – маугли? – усмехнулась девушка.

– Вы приняли тогда решение, что с мёртвыми вам безопаснее, чем с живыми. Кем вы сейчас работаете, Саша?

Девушка улыбнулась:

– Угадайте.

– Спасаете людей?

– Холодно.

– Волонтёр.

– Холодно.

Девушка загадочно махала головой.

За дверью, подслушивая, Людмила Исааковна тоже ломала голову:

– Защитница животных?

Лена и администратор продолжали гадать и после ухода девушки. В формуляре та не указала профессии.

– Может быть, она тоже психолог? – предположила Людмила Исааковна.

– Или с детишками работает в садике? – предположила Лена.

– Нет, она работает не в тесном контакте с людьми.

– Конный спорт?

– Она же сказала, что не животные.

Они зашли в тупик, когда раздался телефон – звонил Дима, чтобы пригласить Лену в бар.

– В бар? – администратор подняла выщипанные в ниточку брови.

– Я иду в бар, Людмила Исааковна, – весело подтвердила Лена.

– Раньше за вами такого не водилось, Леночка, – заметила она.

Лена чмокнула своего администратора и убежала. Ту не оставляла загадка.

– Может, та девушка выращивает цветы?

Сашка работала патологоанатомом. В морге было тихо. С холодными и мёртвыми ей было спокойнее, чем с тёплыми и живыми. Но и тут шум. Вкатили каталку с новым трупом.

– Сашка, принимай.

Сашка откинула простынь – это был умерший на столе Мичурина паренёк.

Мичурин вышел к родным. Они по походке, по лицу хирурга сразу всё считывают, и всё равно надеются. Мичурин говорил о травмах, несовместимых с жизнью, перечислял их голосом, неприятным самому себе, высказывал дежурные слова, свое сожаление. Знал, что они следят за лицом, не слышат. И обязательно скажут:

– Этого не может быть.

Отрицание – гнев – смирение. У некоторых это занимает годы, у некоторых всю жизнь.

– Несовместимы с жизнью, – говорил Мичурин.

– Мы сделали всё возможное, – говорил Мичурин.

– Мне очень жаль, – закончил Мичурин.

– Его привезли сюда живым! Живым! – закричит мать. Может, за грудки схватит.

Мичурин молча постоит, не пытаясь вырваться. Второй родитель, отец, оторвёт мать, отведёт в сторону. Медсестра предложит успокоительное.

Всё это уже было, было.

Однажды к дню рождения в ординаторской коллеги вывесили плакат, не поленились подсчитали, число операций. За плечами Мичурина было их не менее десяти тысяч. В жизни бывает по-всякому, любимая поговорка учителя-Прокофьевой, перешла к Мичурину. И чудеса были, а как же. И было так, что чудес не случалось. Бывало, что простой аппендицит оборачивался смертельным осложнением, бывало, семидесятилетняя бабушка выживала после взрыва бытового газа, а здоровая внучка нет.

Мичурин переживал каждую смерть, в ординаторской знали, что потом его лучше не трогать, ходил мрачнее тучи, анализировал свои действия, он был к себе строже любого суда. Оно может он был бы и рад, а вот не приходило вместе с опытом. Это их роднило с Леной. Неравнодушие.

Мичурин знал, что можно позвонить Лене. Она найдёт слова, в которые он не верил, но которые его утешат.

Он вышел в белом халате из больницы на минутку – подышать воздухом, уже знал, что позвонит Лене. Скажет, ключи забыл, она сразу поймёт по голосу: у тебя пациент умер? Но когда он позвонил Лене, она не слышала звонка.

Слишком громкой была музыка в баре, куда её притащил Дима, чтобы сообщить новость.

– Не может быть! – удивление Лены сделало радость Ушакова ещё радостнее.

– Начальником отдела?! Так сразу? Это больше, чем мы могли ожидать. Я тебя поздравляю!!!

Лена обняла Диму.

За спинами родителей темнелся поп. Этого ещё не хватало. Мичурин был атеистом, церковь он понимал как прибыльный бизнес. Вызвали причастить, по прейскуранту. Есть спрос – есть и предложение.

– Можно батюшке в палату, пожалуйста, – взмолились родители.

Мёртвого причащать смысла не было, отпевать – не место, но всё равно Мичурин позволил. Навредить это больному уже не могло. Впрочем, как и помочь. А живым – помогало. Пусть.

– Доктор, главврач будет ругаться, – медсестрой была та Аня. На людях они держались на расстоянии.

– Если узнает.

– Может, пусть уже в морге потом.

– Здесь ещё люди, а в морге уже тела.

Мичурин вышел с работы, закурил и набрал Лене ещё раз. На этот раз она была недоступна.

Модный бар, куда её привёл Дима, находился в бывшем бомбоубежище, внутри гремела музыка, а световое шоу придавало ощущение нереальности. Лена огляделась. Бар, где не было ни стульев, ни столиков, но все готовы были стоять в очереди снаружи, и толпиться внутри вокруг лакированной круглой барной стойки в красном свете причудливых люстр. Бармены крутили бутылки и выдергивали штопоры, как циркачи. Винами была уставлена вся стена позади бармена – от пола до потолка. Тем и славился, даже закусок не подавали, тапасы – по-испански, крохотные бутерброды, меньше, чем в театральном буфете, разве это была закуска?

– Это самый модный винный бар в Питере, в офисе сказали, – пояснил Дима. – Сюда наши крутые ходят. Вон, кстати.

В углу он заметил знакомых по офису. Светка сегодня проставлялась за помолвку, демонстрируя всем колечко на пальчике.

Светка похвалилась колечком:

– Как вам, девочки?

– Оооо, – восхитилась Вика и тут же деловито поинтересовалась, – это же бриллианты, надеюсь, а не фианит?

– А тебя Корзунов сегодня не позвал к себе после работы? – парировала Светка.

– Я к нему еду, когда я хочу, – отбила удар Вика.

Девушки вцепились бы друг другу в волосы, но тут Катя заметила Ушакова.

– А это Дмитрий?

– Гляди-ка, правда, Ушаков, – удивилась Вика.

– И не один. С дамочкой, – Светка прищурилась, чтобы получше рассмотреть.

Дима их заметил и коротко поднял руку, в знак приветствия, тут же отвернулся к своей спутнице.

– Интересно, кто она ему? – спросила Катя.

– Для мамочки молода, для девушки старовата, – гадала Вика.

– Подруга? – предположила Катя.

– Гей? – расстроилась Светка.

В бар вошли Савельев и Антон.

– Катька, не грусти, у нас Савельев свободен, – приободрила Светка.

– Я? С чего мне грустить? – смутилась Катя.

– Да ладно, – хором произнесли сотрудницы, от глаз которых ни что не укрывалось.

Савельев предложил сменить заведение, узнав, что тут Ушаков. Он теперь начальство, негоже при начальстве напиваться, можно ляпнуть лишнего, и конец карьере. Вика подивилась, раз такой продуманный – что же торчит в своей карьере десять лет и всё в одной должности. А должность – подай-принеси. Для Вики такие, как Серега с ипотекой и Савельев с Антоном, не существовали.

Светку забрал жених. Соврал, что мимо ехал, а на самом деле – ужасно ревнивый. Вначале отношений это всегда льстит.

Вика сделала вид, что ей позвонил Корзунов, для всех Константин Павлович, и уехала на такси, «к нему», а на самом деле – к себе, в ебеня. Костик в начале их сексуальных отношений дарил ей подарки, но на квартиру она его так и не смогла раскрутить. Вика приехала в свою съёмную однушку, Костик ей не звонил. А когда позвонила она сама, сбросил звонок. Слишком был занят разборками с отцом.

Дима, замечая за плечом в углу сотрудников, смутился. Но вспомнил, что он теперь их начальник – ну, пусть посмотрят. Он слишком жестикулировал, слишком весело смеялся, слишком громко звал бармена.

– За тебя! – сказала Лена, и они чокнулись.

Когда Дима заметил краем глаза, что сотрудники свалили, расслабился. Они выпили.

И еще раз. И ещё, и ещё.

– Может, хватит?

– Это так весело, брось, – махнул Дима.

– Дим, ты впервые употребляешь алкоголь? – догадалась Лена, когда Дима уткнулся лицом в стойку.

Мичурин вышел, переодетый уже в цивильное, на стоянку. Там родители паренька расплачивались с батюшкой, предложили его подвести, но тот отказался – дойдёт пешком, прогуляется, тут до Даниловского было недалеко.

Но когда Мичурин предложил его подвезти, сразу согласился.

– Как вы? – спросил его батюшка в машине.

– У хирурга не принято спрашивать после смерти пациента, как он. Есть у меня человек-психолог, кому я обычно звоню в таких случаях, но она не отвечает, – поделился Мичурин.

– Ну, мы тоже своего рода психологи. Люди хотят успокоения души. Через признание, исповедь, покаяние. И мы, и они – приёмники этих исповедей. И те, и другие отпускают грехи. Мы покаянием, Бог простит, они – детскими травмами.

– Интересная какая у вас позиция, – сказал Мичурин.

Священник и не настаивал, спокойно смотрел в окно.

– У каждого своя судьба, вы себя не вините.

– Если я буду каждый раз себя винить, батюшка, – Мичурин хотел надеть маску врача, но ему это не удалось.

Глаза священника, молодого, с жидкой бородой, пацана совсем, смотрели ему в самое сердце, редко у кого встретишь такие глаза. Переливались, за края выливалась любовь. Сам как Иисус Христос, ей-Богу.

Поэтому Мичурин, которому не ответила Лена, поделился со священником:

– Не могу к этому привыкнуть. Чёрт побери.

– Винить себя – гордыня.

Мичурин удивился.

– Ничего от тебя не зависело.

Мичурин почему-то вспомнил из истории, что на Руси царю простолюдины тыкали, ты царь-батюшка, говорили, свой царь-то, родной. Обычай «выкать» пришёл из Византии, и употреблялся в значении «чужой», гость. Священник, лет двадцати пяти, не более, ему говорил: «Ты».

– Не льсти себе. Ты не Господь Бог.

Похлопал по плечу и ушёл.

Мичурин высадил священника у Монастыря, тот предложил ему заходить, если его личный психолог опять будет вне доступа.

С юмором оказался молодой поп, Мичурин решил непременно поделиться этим с Леной. Он набрал опять ей, и опять она не ответила. Мичурин встревожился. Раньше не знал такого и не тревожился.

Лена в такси везла тело Димы.

– Черт возьми, надо было догадаться, что ты пил впервые в жизни!

– Лен! Спасибо тебе, – заплетающимся языком Дима клялся в вечной дружбе. – Если бы не ты, Лен! Как же я тебя люблю! Лен!

Они перешли на ты, но сейчас учить манерам она его не собиралась.

– Я тоже тебя, Димка, очень люблю!

Дима поднял глаза, икнул и выдал:

– Правда?! Лен…

И вдруг обнял её и попытался поцеловать.

Лена так удивилась, что не сразу взяла себя в руки. Вернее, его.

– Ты обалдел что ли, Дим?

Она отстранилась.

Дима, кажется, резко протрезвел.

– Ничего, бывает, – простила Лена.

– Это не то, что ты подумала! Прости!

– Господи, уймись, Дима. Ничего я не подумала, кроме того, что у тебя рвёт стоп-кран и пора тебе завести девушку.

– Правда? Ты на меня не злишься? Лен…

Кажется, небольшой вброс адреналина перестал действовать, и Диму опять унесло. Он уснул у неё на плече. Лена попросила открыть боковое стекло, чтобы воздух обдувал его спящее лицо. И пообещала хорошие чаевые за помощь в доставке клиента к дверям квартиры.

За чаевые таксист помог втащить Диму в его квартиру, попросив надбавить ещё за то, что без лифта. Диму обрушили на диван. Лена расплатилась с таксистом. Тот присвистнул от вида комнаты с ободранными обоями, бумажной горой посредине, но ничего не сказал. «Таскаются по дорогим заведениям, а живут как бомжи», – подумал паренёк из китайской глубинки. Ему б питерскую квартиру, он бы всю родню перевёз, мигом бы навели порядок.

Лена осталась, сняла с Димы ботинок, он открыл глаза.

Голая Лена извивалась в объятьях молодого любовника, он перевернул её так, что она оказалась сверху, закинула голову и застонала от наслаждения.

– Боже, какой же он у тебя огромный!

Мичурин чуть не врезался во впереди ехавшую машину. В его воспалённом мозгу вспыхивали одна за другой картины секса Лены с «девственником».

Мичурина передернуло. Сводник, соединитель сердец.

– Не льсти себе.

Прозвучал в голове голос попа. Ни фига ты ни ангел смерти, ни щекастый купидон, Мичурин. Душа пациента предпочла вернуться на небеса. Лена предпочла не тебя. Вот и всё.

Жаль, он не видел, как Лена, сняв с Димы второй ботинок, укрыла его пледом и вышла, тихонько закрыв за собой дверь.

Мичурин делал вид, что спит, когда Лена вернулась. Прошла на цыпочках мимо него в свою спальню, задев по пути тумбочку и угол ковра, чертыхнулась и засмеялась, пьяница. Жаль, что он не спросил её, она бы ответила и всё бы разрешилось. Ещё посмеялись бы. Обсудили бы и смерть, и батюшку, и красное испанское «Тinto», и модный бар. И может, пьяная Лена сама бы поцеловала его – алкоголь и лунный свет любого сведут с ума.

И потом спали бы спокойно. Но нет. Люди вслух говорят что угодно, кроме того, о чём действительно стоило бы сказать вслух.

Вот и ворочался Мичурин до утра, мучимый ревностью.

– Кто сказал, что от испанского «Тinto» не будет похмелья, тот нагло врёт, – Лена вошла с больной головой. Взяла у Людмилы Исааковны бутылку, из которой та поливала цветочки, и жадно отпила.

– Может, вопрос в количестве? – строго спросила Людмила Исааковна, шепнула. – К вам уже люди пришли.

Лена обернулась: она не успела заметить на диванчике ожидающего мужчину с пакетом и букетом. Тот встал, шагнул навстречу, здоровый, улыбающийся увалень. Лена готова была поклясться, что впервые его видела.

– Это вам в благодарность, что вернули жену в семью!

Вот оно что. Лена изменилась в лице при виде алкоголя, бутылки дорогого шампанского, и ретировалась в уборную.

– Простите.

Посетитель удивлённо хлопнул глазами:

– У Елены Андреевны аллергия на алкоголь, – пояснила Людмила Исааковна.

– А, – удивился посетитель.

– Давайте мне! – припрятала к себе в шкафчик секретарь. – Итальянское? Обожаю.

Дима был тоже не в самом лучшем виде на своем рабочем месте. Его дешёвый старый деловой костюмчик и застиранная рубашка нуждались в глажке, под глазами синяки, раскалывалась голова. Поднял глаза – все смотрели на него, и, как только заметили, что он заметил их, тут же закивали, приветливо здороваясь.

– Мить, видать, вчера хорошо отметил? – участливо спросил Антон на правах старого офисного друга.

Дима махнул – не начинай.

Тут же поскочил Савельев:

– Голова болит?

– Добудь аспиринчика! – попросил Дима.

– Мигом, – кивнул Савельев.

– Смотри не упади, Савельев, – сказала Вика. Она подошла, держа стакан, в котором шипела таблетка.

– Спасибо, Вика, – Дима выпил залпом.

– Константин Павлович вас вызы… приглашает, не могли бы вы зайти к нему? – сказала Вика, деликатно подождав, пока он опустошит стакан.

Дима пошёл.

– Интересно, что будет, – гадали сотрудники.

Зная характер Корзунова-младшего… Его ведь ещё ни разу в жизни не щёлкали по носу. И главное, кто?

Дима с некоторой опаской вошёл в кабинет начальника IT-отдела Корзунова К.П. и застыл. Корзунов собирал, насвистывая, свои вещи, освобождая ящики. Содержимое коробок, дарёные коллективом кружки и прочее просто ссыпал в плетёную урну. Он заметил Диму:

– Ну что так робко, Ушаков. Проходи, устраивайся поудобнее.

Дима хлопал глазами, Корзунов развернул ему кресло.

– Вы на меня не злитесь? – спросил Дима, поняв, что прозвучало по-детски. Но это было первое, что пришло на ум.

– Ну что за детский сад, – ответил Корзунов, вернувшись к прощальным сборам. Он покрутил то ли золоченый кубок, то ли вазу с гравировкой:

– Нравится?

Дима не успел ответить, как эту штука тоже полетела в корзину.

– Впрочем, тебя самого скоро завалят этой хернёй.

Наконец, Корзунов-младший закончил и весело посмотрел на Ушакова.

– Надо уметь принимать поражения.

– А вы куда? – спросил Дима.

– В отпуск, в тёплые края, давненько я там не был. Ну, бывай, Ушаков. Бывайте, привыкайте, теперь к вам по имени-отчеству.

Дима было вызвался помочь вынести всё, но коробка у Корзунова получилась лёгкая, он сунул её подмышку. А всё остальное он забирать не собирался:

– Викуля уберет. Виктория, легка на помине.

Возникла Вика.

– Что, Виктория, не желаете со мной в тёплые края?

Вика посмотрела на него с безразличием:

– Шутите, Константин Павлович? Кто ж меня отпустит. У меня теперь другое начальство. Дмитрий Алексеевич, нужна моя помощь?

– Вот сучка, – беззлобно сказал Корзунов и шлепнул Вику по заднице.

– Что вы себе позволяете! – возмутилась Вика с видом оскорбленной невинности.

– Удачи, коллеги! Не поминайте лихом.

Костик, насвистывая, вышел лёгкой походкой.

Вика проводила взглядом и обернулась к Диме с самой нежной своей улыбкой:

– Как аспирин, подействовал?

– Как это, отправили в отпуск? – спросил он.

– Это вежливая форма увольнения, Дмитрий Алексеевич, вы разве не знали? Он ведь как-никак, сын акционера. Не мы с вами.

Вика взялась ввести Дмитрия Алексеевича в курс дел, не тех дел, что обсуждаются на совещаниях. Для начала положила на стол лист преференций.

– Вот, пожалуйста, новый трудовой договор из отдела кадров, подпишите тут и тут, пожалуйста.

Дима было послушно потянулся за ручкой, ручка у него была в кармане, своя, шариковая. Но Вика посмотрела ласково, качая головой.

– Вы не спешите, изучите, может, вас что-то не устраивает, можете высказать свои пожелания. Кроме того, – Вика положила на стол ещё кипу бумаг на подпись, – В связи со вступлением в должность начальника отдела, ваш социальный пакет расширен, завизировать новые визитки и печать, ну и так, по мелочи. Вы, пожалуйста, отметьте галочками, что вам из этого необходимо и, если нужно, впишите недостающее.

Дима прочел выборочно:

– Служебное жилье в пешей доступности, автомобиль класса «А» с водителем, визитки, представительские расходы. Зарплата в размере…

Дима сглотнул, пытаясь скрыть радостный шок.

– О, взгляните ещё на последнюю страничку, там годовая премия, – промурлыкала Вика.

Диме нужно было время, чтобы переварить свалившиеся на него блага. Он откашлялся, взял себя в руки.

– Я посмотрю, оставьте.

– Конечно, Дмитрий Алексеевич, я рядом, если что.

Вика было вышла, но вернулась, кое-что вспомнив. Она достала сменную форму с фамилией Корзунова из-под стеклянной таблички на двери кабинета и тут же её порвала надвое, явно испытывая от этого явное удовольствие.

Как только секретарша ушла, Дима наконец выдохнул и осмотрелся. Он бывал в этом кабинете, разумеется, на летучках, на ковре, получал нагоняи. По ту сторону стола, и чаще всего стоял – Корзунов не слишком церемонился, забывая предложить присесть. А теперь Дима мог сесть в кресло, и даже в нём покрутился. В кабинете ещё пахло дорогим парфюмом Костика, и Диме передалось это ощущение приятной власти, вальяжности, успешности.

В панорамном окне отразилось небо. Город лежал, как на ладони. Вот она преференция сильных мира сего – смотреть свысока.

Дима недолго полюбовался в окно, затем стал исследовать своё новое место работы дальше. Бар с дорогими напитками – Костик не стал мелочиться – не только початые, но и запечатанные бутылки стояли в ассортименте, коньяки, виски, их названия Дима видел только в рекламе. Ну и в баре, куда они ходили с Леной. В голове, кстати, ещё витали отголоски похмелья. Но это было приятное чувство расслабленности, лёгкого головокружения.

Кстати, о Лене.

Он набрал её номер:

– Угадай, где я.

Он включил видео звонок, но Лена ответила аудио:

– Прости, не могу ответить.

– Что так?

– Ты спрашиваешь? У меня жуткое похмелье.

– А мне подали воду с аспирином.

– А я выпила воду для поливки цветов. Перенаберу.

Лену, очевидно, накрыл новый приступ тошноты. Она дала отбой.

Всё-таки совместные пьянки сближают, и на «ты» легко перешли, и непринуждённость появилась, всё так совпало, а может, эта лёгкость возникла от его нового положения. Дима Ушаков и Дмитрий Алексеевич, которому заказывали визитки, печати и именную табличку – это были два разных человека.

Он заметил дверь, которую раньше не замечал. Ну конечно, начальству полагается собственная уборная. Он открыл дверь: то была не просто уборная – унитаз, писсуар, биде, душевая кабинка, махровые полотенца, мягкие трёхслойные салфетки, даже понюхал освежитель воздуха, он тоже пах, как дорогой парфюм.

– Круто.

За раздвижными дверями была небольшая гардеробная – пустые вешалки. Только галстук валялся, то ли оставленный по невниманию, то ли, как дарёная сувенирка, был дешёвкой. Дима в этом не разбирался. Пока. Дима увидел себя в большом зеркале и осёкся. Он всё в том же засаленном костюмчике, который они выбирали вместе с мамой в каком-то магазине, где, кажется, отоваривались родственники усопших. Они с Леной накупили шмотки для пятниц, а вот о деловом гардеробе не позаботились. С такой зарплатой он просто обязан обзавестись всеми этими вещами, и часами, конечно. И обувью – бросил он взгляд на свои стоптанные ботинки. И ремнями. Он повертел галстук Корзунова, пожалуй, оставит себе. На память.

Пока Дима изучал свой кабинет, Савельев развёл активную общественную деятельность.

– Ребят, надо бы на подарок собрать Дмитрию Алексеевичу.

– Дмитрию Алексеевичу, – передразнил Антон, – ну ты жополиз, Савельев.

– Ты чего это, жирдяй, приборзел?

– Кому Дмитрий Алексеевич, а кому Митяй, сосед по рабочему месту. Мы с Димоном не разлей вода все эти четыре года. Так что будь повежливее, – Антон закинул ноги на стол, что далось ему не без усилий.

Савельев не нашёлся, что ответить, он заметил смешки в коллективе и обернулся:

– Собираем, ребят, или как? Смотрите, я от себя поздравлю, а вы, как хотите.

Коллектив стал неохотно сдавать. Савельев подошёл к многодетному Серёге. Протянул «шапку», коробку из-под канцтоваров.

– Серёга, сдаём.

Серёга был погружен в расчёты, оторвался от компьютера:

– Чего?

– Сдаём новому начальству на подарок.

– Нету у меня, – отрезал Серёга. – Нужны им ваши подарки, а у меня каждая тысяча на счету.

– Ладно, многодетным скидка, давай сколько есть.

Серёга пошарил в бумажнике и выдал 500.

– Ну ты уж не прибедняйся, – сказал Савельев, – у тебя зарплата больше, чем у меня.

– У меня расходов знаешь сколько, тебе посчитать?

Савельев не хотел, но Серёга уже стал загибать пальцы:

– Ипотека, стройка-дача, кружки, лагеря, смеси, нянька, памперсы, витамины, жрачка на пятерых, ещё тёща сверху.

Савельев сдался: всё-всё-всё.

– А девочки тоже сдают? – недовольно спросила Светка, но сдала. Вика заявила, что у неё индивидуальный подарок начальству.

Катя сдала безропотно, хотя в кошельке только и была тысяча, она пока была на испытательном сроке и получила только аванс, который весь потратила на приличный костюм и хорошую стрижку.

– А что вы ему подарите? – спросила она.

Савельев пока не знал, но обещал подумать, когда обойдёт остальных.

Определённо, сегодня у Димы, дни которого раньше были сплошным несчастьем, был особый день. Тренькнул телефон, смс-ка оповещала о вечере выпускников в школе. Лена, хитрюга, оставила напоследок техничке его номер?

Первой реакцией его было замереть, в памяти, как вчера, предстала игра в «лошарика». Воспоминания прервал звонок Лены.

Лена набрала Диме:

– Так что ты хотел сказать? Дай угадаю! Извиниться за то, что лез целоваться спьяну?

Дима сидел в своем кресле.

– Извини, я вообще ничего не помню.

– Забыли. Я тоже была пьяна. Но мы здорово отметили твою победу.

– Как забавно, что эту радость я могу разделить только с тобой. Лен…

– Да? – Лена не поняла паузы.

– Меня позвали на вечер выпускников. Как думаешь, пойти?

– Непременно! Обязательно идти! Это знак! Я буду гордиться тобой, очень-очень. Удачи тебе!

– Погоди, ты что, прощаешься? – Дима перестал крутиться в кресле.

– Ты превзошёл мои ожидания, твоя терапия окончена, я тебя поздравляю!

– А я думал, с кем пойти выбирать офисный гардероб. И может, ты составишь мне компанию на вечере?

Лена засмеялась, приняв за шутку:

– Уверена, теперь у тебя отбоя от желающих составить тебе пару, теперь не будет. Сделай их там!

Лена дала отбой, счастливо выдохнула в удовлетворении от себя. Чудесный день.

Дима ответил согласием на приглашение.

Лена, освежившись, выпроваживала благодарного посетителя.

– Спасибо! Мне очень приятно, что у вас всё наладилось!

Мужик всё никак не уходил, ему хотелось поделиться:

– После вас жену просто как подменили, раньше отвернётся к стене, спрашиваю: Что случилось? – Ничего. – Я тебя обидел? – Нет. И ходит надутая, поди угадай. А теперь: Милый, я злюсь, когда люди поступают таким образом, могу я тебя попросить больше так не делать? А я и знать не знал, что ей не нравится, когда я ногти стригу на газету. Что вы с ней сделали, скажите мне!

Лена скрывала смех, от которого голова могла разболеться ещё больше.

– Ничего особенного, азы психологии. Называется «я-выражения», когда начинаете диалог с «я», говорите, что вам не нравится, в третьем лице, и заканчиваете просьбой. Вот и все чудеса.

– Слушайте, а я могу ей так сказать? Дорогая, я немного бешусь, когда женщины звонят мне на работу каждые полчаса, могу я тебя попросить больше этого никогда не делать?

Мужик сделал свирепое лицо, Лена всё-таки рассмеялась и тут же схватилась за виски.

– Я бы оттуда убрала слово «женщины», просто скажите «люди».

– Люди, я запомнил. И что думаете, послушается?

– Уж точно услышит, всё лучше, чем кидаться тапками.

– Вы, конечно, мастер своего дела, – оценил мужик, протянул визитку. – Если что, обращайтесь. Я кого хочешь могу по базе пробить. Обращайтесь.

– Да мне вроде ни к чему, но всё равно спасибо, – вежливо отказалась Лена. На визитке было написано «Детективное агентство».

Но когда мужик уже уходил, она его притормозила:

– А хотя… Есть одна просьба.

Детектив с готовностью развернулся со всем вниманием.

Дима опустил трубку и задумался. У него на лице были написаны смешанные чувства. Радоваться или плакать? Но раздумьям помешал стук в дверь. Вика.

– Дмитрий Алексеевич, один вопросик. Насчет служебной квартиры. У вас такое лицо… Я могу вам чем-то помочь?

Дима стряхнул с лица выражение, бодро улыбнулся:

– Вы хорошо знакомы с правилами дресс-кода?

– Всегда соблюдаю. А что? Какие-то нарекания?

Вика себе нравилась и знала, что нравится другим, правила дресс-кода она нарушала нещадно: её юбка была короче, чем полагалось, уже, чем допускалось, блузка была всегда расстегнута не на одну, а на три верхних пуговицы. Пока никто не жаловался.

– Не нарекания, просьба. Полагаю, это можно списать на служебные дела, ну и расходы тоже.

Дима встал из-за стола под взглядом изумленной, но готовой на всё Вики.

Водитель открыл дверь Вике, затем Дмитрию Алексеевичу.

– В торговый центр на Невском.

Шофёр кивнул:

– Как скажете.

Дима сел на заднее сиденье рядом с Викой.

Вышколенный служебный шофёр невозмутимо нажал на копку и задвинул шумоизолирующую загородку, отделяющую задние сиденья от него. Он привык, что те, кого он возил, решают за рулем свои дела, а служебные или неслужебные – это его не касалось.

Дочка пришла из университета и с огорчением смотрела, как отец собирает пожитки в спортивную сумку.

– Спасибо, девчонки, что приютили.

– Пап, может хоть маму дождёшься? Она пораньше сегодня обещала.

– Да и так загостился, поеду.

Мичурин чмокнул дочку в макушку и ушёл.

Не успела Машка погрустить, как вернулась мама.

– А папа только уехал, вы не пересеклись?

– Уже? Ну слава Богу, ванна теперь в полном твоём владении.

Она прошла в гостиную, взяла подушку и одеяло, которые Мичурин аккуратно после себя сложил, и убрала в шкаф. Маша смотрела, стоя молча.

– Маш, может какой новый сериал поищем? – обернулась Лена. – Ты в порядке?

– Нормально, – буркнула дочка и скрылась в своей комнате.

Лена пожала плечами, её сейчас занимало одно дело, очень интересное дело. Игра в детектива.

– Ты мог бы гордиться своим сыном, если он твой сын, – сказала Лена задумчиво, глядя в экран компьютера. Там было изображение Героя Советского Союза, лётчика Алексея Шумакова. Информации было минимум, даже странно.

Раздался звонок, это был благодарный детектив.

– С 1985-й по 1990-й Шумаков был в Афганистане, он не покидал Кабул.

– А могла женщина к нему туда приехать?

– Вы шутите?

– Ясно, – ответила Лена. И задумалась.

Легенду мать Димы слепила так себе, не удосужившись проверить, вырезала из газеты. Впрочем, зачем. Это же была версия только для одного маленького мальчика, который безоговорочно верил матери.

Дима посмотрел на себя в зеркало своего кабинета. Они с Викой выбрали ему новый гардероб. Он был доволен. Вика подошла сзади, поправила воротничок, сняла невидимую пылинку.

– Ваши бывшие одноклассники вас не узнают. Наверное, все уже обзавелись парами. Вы же не пойдёте один? Мы им утрём нос.

Вика достала ключи и помахала перед носом Димы:

– А потом я покажу, где в вашей новой квартире отключается сигнализация и как пользоваться посудомойкой.

– Откуда ты знаешь? – спросил Дима. И тут же догадался:

– Там ведь раньше жил Корзунов? У тебя к нему, кажется, особые чувства?

– К этому хаму? Чувства? Шутите?

Дима поправил волосы, бросил Вике:

– А вызовите сюда, пожалуйста, Екатерину.

Вика застыла.

– Переводчицу?

– Да, забыл её фамилию.

Когда явилась напуганная до смерти переводчица Екатерина Лапина, прямо при Вике новый руководитель отдела спросил её о планах на вечер. Конечно, у Кати не было никаких планов. Вот и отлично, она пойдет с ним на вечер выпускников.

– В качестве кого? – удивилась Катя.

– В качестве девушки, если вы не против, говорить будем только по-русски, – ответил Дима, наслаждаясь и реакцией Кати, и ещё больше – реакцией Вики.

Это было неожиданно. И для самого Димы тоже. Он открыл, что игры, в которые играют люди, самые увлекательные.

Катя не могла в тот день сосредоточиться на работе и допустила четыре ошибки в переводе, чего с ней никогда не случалось. Перевод ей вернули вежливо – новость о том, что Дмитрий Алексеевич назначил Екатерину своей девушкой, быстро разбежалась по офису.

Дима попросил Катю повязать ему новый галстук, галстук Костика, придававший ему уверенности, как перышко Дамбо. Но всё равно в служебной машине по пути в школу у него вспотели ладони.

– Волнуетесь? – заметила Катя его состояние.

– Будет лучше, если мы там будем на «ты», – сказал Дима.

– Конечно. Как скаже-те, жешь. Ой, простите, мне надо будет привыкнуть, – завиноватилась отличница-переводчица. Она была хорошей девочкой. Именно поэтому Ушаков выбрал в девушки её, а не офисную шлюху.

Мерседес подъехал к школьным воротам и встал.

– Фигасе! – присвистнул пропитый мужик, куривший в компании бывших одноклассников. В нём трудно было узнать Ивашкина. Он и тогда был второгодником, а сейчас казался старше других лет на двадцать, сказались бурные годы и плохая печень. В отличие от других в рубашках, на нём был старый замызганный свитер.

– Это кто у нас такой? – на свист Ивашкина обернулся к воротам полысевший коротышка Егоров.

– Ушаков?! – первым узнал школьного лошару потолстевший Сучков.

– Да ладно, – всмотрелся Ивашкин.

– Да ещё с тёлкой, – цокнул языком Сучков.

– С какой ещё тёлкой? – прогудела незаметно вышедшая в поисках мужа жена Сучкова, под стать мужу дородная баба, она была старше Сучкова и по пугливому взору мужа явно была главной в их паре.

Но тот самый Ушаков уже приблизился.

– Какие люди! – протянул Ивашкин.

Дима на миг сжался. Но он тронул галстук и оглядел бывших своих обидчиков с лёгкой улыбкой Костика.

– Здорово! Вижу, все наши тут.

– Наши люди на мерседесах не ездиют, ну ты Ушаков, даёшь, бля, ну вообще, – словарный запас Егорова не пополнился с шестого класса.

Жена Сучкова хлопала накрашенными ресницами, пихая мужа в бок.

– Это кто это, Лёш? На мерседесе?

– Одноклассник бывший, был задрот и нате, – Сучков был поражён переменой.

– А ты как был, так и остался, чего встал, с женой-то хоть познакомь! – пихнула жена Сучкова.

Сучков вышел вперед:

– Сколько лет, сколько зим! Тебя прям и не узнать!

– Да ты тоже изменился, все мы… – с той же лёгкой улыбкой ответил Дима. С некоторой даже снисходительностью.

– Это где ж такие мерсы дают?

– Не мой, служебный, – пожал плечами Дима.

– Дмитрию как руководящему работнику Росгаза положено, – вставила Катя. Для того и была взята.

– Росгаза, нехило, – оценил Ивашкин.

Все знали, что такое Росгаз. Ключевое слово «газ». Это как нефть. Даже лучше.

– Ну, Ушаков, ты даёшь! – восхитился Сучков.

Вклинилась жена, не дождавшись, пока её дурак-муж представит.

– Люда, очень приятно! А мой-то и не говорил, что у него такие школьные друзья, – пошла внаглую Сучкова.

– Катя, – сказала Катя и нерешительно посмотрела на Диму, статус окончательно не уложился в её гладко причесанной головке.

– Моя девушка, – осчастливил Катю Дима, спокойно так и слегка вальяжно, – ну, что стоим, пошли. Школу тебе покажу, – взял Дима свою девушку за руку, и, не дождавшись ответа, шагнул в открытые двери школы.

Катя мило улыбнулась и пошла следом, оставив бывших одноклассников хватать ртом воздух.

– Фигасе! – только и смог выдать бывший лидер Ивашкин. В отличие от Егорова его словарный запас не пополнялся с третьего класса.

Ну а что ещё они могли сказать? Росгаз, галстук и мерседес придавили авторитетом.

– Митенька! Таки пришёл! – обрадовалась принаряженная техничка.

Заметив Катю, которая оглядывалась с интересом в украшенном бюджетными шариками коридоре, доверительно шепнула бывшему ученику.

– Ах, Митенька, каков! То с одной был, а уж и с другой, бери эту, помоложе, та-то староватая для тебя, – непрошеным советом лезла техничка. Виной тому было красненькое, которым были щедро заставлены накрытые по случаю парты в актовом зале.

Было шумно и душно. Дима с Катей приехали с опозданием, все уже успели поднабраться за воспоминаниями, ахами, кто как изменился, и тайным злорадством, что кто – то изменился не в лучшую сторону. Стол бывшего класса Мити был в дальнем углу. При их появлении повисло молчание, а Олеся, староста-отличница, любимица математички, аж поперхнулась шампанским «Российское» по 399 рублей. Трудно было узнать Олесю в тётке с ранними брылями и дешёвой синтетической кофте, которая обтягивала бока и делала её похожей на гусеницу.

– Митенька! Да это же наш Митенька Ушаков! – ринулась к Диме Мария Николаевна, русичка. Та самая, перед которой было так стыдно за «четвёрки».

Успела поднабраться больше всех, судя по липучим объятьям и смачному поцелую, едва не попавшему Диме в губы, если б он не увернулся в сторону.

– Светлая голова! Светлая! Я это всегда говорила! Что же не приходил раньше? – пристыдила училка.

Годы Марию Николаевну и раньше не красили, а теперь вовсе превратили в сморщенное яблочко с крашеными щеками. Русичка из последних сил молодилась, но пьянство хоть скрашивает, но не красит жизнь старых дев.

– Да всё дела, работа, – пожал Дима плечами.

Стало жаль училку, и даже смешно. Как же он боялся их всех, какими важными фигурами они казались ему, не важнее, чем мама, но всё же.

Отойдя от шока, вернулась с перекура вся честная компания. Сучков даже успел получить подзатыльник от жены за то, что у них Нива, а может за то, что у Люды никогда не было таких ножек, как у девушки Ушакова, и уже никогда не будет. Люда намеревалась взять реванш у жизни полезным знакомством, хотя бы.

– А где же ты работаешь, Митенька, что такой занятой? – не отставала русичка.

– А он у нас, Марь Николавна, в Росгазе начальником, не хухры-мухры, – подскочил Егоров.

Мария Николаевна, хоть и была изрядно напившись, тотчас же собралась.

Новость о том, что Ушаков из «Б» теперь начальником в Росгазе, немедленно разлетелась среди одноклассников. Кате делали комплименты, подливали шампанского в надежде через неё подготовить почву для возможного трудоустройства.

Никто из класса особо не преуспел, ни соцработница Олеся, ни Егоров, тоже айтишник, но перебивавшийся по случайным заказам, ни Сучков-экономист, вместе с супругой-бухгалтершей вместе работавшие в кредитной конторе, у которой вот-вот отнимут лицензию. Катя ничего обещать не могла, но внимание было, ей конечно, приятно. Она всё оглядывалась на Диму, пытаясь вырваться из окружения просителей, но тот был занят разговором с училкой. А разговор неожиданно вышел весьма интересный.

Успехи Митеньки училка связала с хорошим воспитанием его мамаши.

– Матушка, всё матушка ваша, покойница. Земля пухом. Вот оно, правильное воспитание! Уж как она вас держала, ух! В учительской всем наказывала, строго-настрого, чтоб пятёрки не ставить Митеньке!

– Что? – остановился Дима, который было хотел отвязаться от пьяной русички.

– А чтоб не перехвалили, не испортили мальчика! Вот и лепили вам четвёрочки, порой и жалко было, уж как ты старался, не то, что эти, – махнула рукой Мария Николаевна в сторону честной компании.

– Вот сука, – против своей воли вырвалось у него.

– Сука, правда сказать, та ещё была сука, раз уж ты сам прозрел, – охотно переменила жанр училка.

По трезвости б потрясла священными скрепами, да винишко толкало в расширение границ, развязывало язык. Уж больно хотелось посплетничать. Не любили в школе Инну Петровну, высокомерная, скрытная, держалась особняком, она ведь тогда уже пролезла в завучи, попробуй-ка возрази.

– А ведь все знали, – доверительно пахнула в ухо русичка несвежим дыханием.

– Что знали? – вернулся Дима из своего ошеломления правдой. И тут же на него обрушилась новая.

– Ну, кого она хотела обмануть, тебя разве, – по-бабьи уже совсем выдала Мария Николаевна. – Лётчик, Господи. Ой, – спохватилась русичка. – Ты же в курсе?

– Да, ясно, не маленький, – Диме с трудом удалось не выдать шок.

«Не лётчик, а кто?» – едва не вырвался вопрос, но он просто подлил ей ещё красненького. Сам не пил, внимательно слушал. А Марию Николаевну мало кто слушал.

– Всё морали читала, моралистка, но каково? С отцом ученика, я всё понимаю, женщина одинокая, и я одинокая, но я себе такого никогда не позволяла! – русичка попыталась выпрямить спину, но едва не упала.

Вот и стало понятным, отчего так разоткровенничалась. Они были две одинокие училки в школе. Мария Николаевна так и не позволила себе то, что позволила другая – в одиночку родить ребеночка. Пусть и от родителя ученика.

– Как его фамилия? – склонился Дима к училке.

Та подняла пьяненький взгляд и икнула. Взгляд был острый, внимательный.

– Так ты не знал, – прозрела она. – Ой что-то я, кажется, лишнего, пойду, пойду освежусь.

Училка быстро-быстро засеменила к туалетам. Дима понял, что от неё больше ничего не добиться.

Заметив, что Дима освободился, Катя наконец вырвалась из компании к тому, с кем пришла. Но компания потянулась за ней следом.

– Митяй, слушай, по старой дружбе, – подкатил Егоров.

– Он отличный специалист! Исполнительный! – нахваливала Люда своего дурака. Тот все тушевался. – А у меня самой какой опыт! Квартальные, аудит, я всё!

Ивашкин был мрачен. Он работал сторожем, хоть и говорил, что охранником. Но в данный момент был безработным и потому просто попросил в долг.

У Димы на лице была работа мысли, и эта мысль была далеко от кадровых вопросов, хотя… Это можно все увязать. Почему нет?

– Ничего обещать не могу, – вздохнул он в сторону Егорова с четой Сучковых.

А Ивашкина спросил:

– Сколько?

– Ну, хоть пятихаточку.

– Пятерку на сигареты, инфляция – хмыкнул Дима, доставая тысячную.

У Ивашкина загорелся глаз.

– Хороший ты мужик, Митяй, я всегда знал, ты уж не обижайся, – поспешно протянул он дрожащую красную лапу за купюрой.

– Кто старое помянет, глаз вон, – Дима купюру протянул, но из рук не выпустил.

– Есть одна идея, ребята, поможете?

Ещё бы они отказались.

А дело было такое. В архиве найти журнал по математике тридцатилетней давности, правда об истинной цели умолчал: Дима хотел добыть список учеников Инны Петровны Ушаковой. Всем нашлось занятие: одному ключик в учительской, другому отвлечь внимание, третьему на стрёме стоять. И Кате тоже нашлось – вместе с Димой она перебирала пыльные журналы, заинтригованная: зачем? Дима бросил: – «Прикола ради, вспомнить школьные проказы», проказы, которых он себе никогда не позволял. Но в архивах были журналы только за последние семь лет. Более ранние, как выяснил ушлый Егоров, сгорели в пожаре. Он же пошукал в компьютере в учительской, в базу данных такие старые сведения не вносили.

Надежды Димы отыскать список учеников года, когда отец одного из них помог его матери зачать ребёнка, не оправдались. Настроение Димы резко ухудшилось. Он дал на сигареты Ивашкину, остальным позволил дать ему их жалкие контакты, и направился к выходу. Если бы Катя его не догнала, он бы, наверное, её тут забыл.

Когда в машине она его спросила об этом, скрываясь за шуткой, Дима не улыбнулся, вяло извинился. Значит, правда, мог бы и забыть. Почему так быстро они ушли с вечера, где все были «такие милые», Дима вовсе ответил грубо – жалкие придурки.

Около дома он высадил Катю, бегло чмокнув в щёку, и не дождавшись, пока она отойдёт, набрал номер Лены.

– Надо встретиться, Лен, срочно.

Катя успела увидеть и телефон руке, и это «Лен», это было даже не «Лена». «Лен» – так говорят своим. А она своей не была. В глазах девушки стояли слёзы. Ей так нравилось быть девушкой Дмитрия Алексеевича, а он уехал к другой.

Лена вышла из дома, села на заднее сиденье рядом с Димой.

– Я был отличником! Я всегда был отличником!!! И моим отцом был не лётчик.

– Дим, это не вся ложь твоей матери. У тебя есть дедушка.

Дима открыл рот.

– Он же давно умер!

– Нет, – ответила Лена, – твой дедушка жив. И может быть, он знает, кем был твой настоящий отец.

Было поздно, когда они въехали на территорию загородного дома престарелых. Там были сильно удивлены, узнав, что у старика Ушакова есть другие родственники, кроме дочери, которая, сдав отца, никогда не навещала его.

Предложенную взятку не взяли. Проявили милосердие. Всем персоналом тут дружно любили ток-шоу о встрече родных спустя многие годы, и тут у них. Кто бы пропустил такое в их серой рутинной жизни?

Медсестра вошла с ними:

– Пётр Леонидович, к вам пришли.

К ним обернулся жалкий старик в больничной пижаме и наброшенной на нее поверху шерстяной кофте. Слезившиеся глаза с трудом сфокусировались на парне и женщине.

– Я ваш внук, – сказал Дима.

– Внук? – наморщил старик лоб.

– Это сын вашей дочери, – подсказала Лена.

– У меня нет никакой дочери!

Старик затрясся всем телом, правая сторона застыла, с уголка закапала слюна.

Медсестра с Леной переглянулись и деликатно вышли. Там, за дверьми, персонал столпился в ожидании бурных слёз, но не получил свою дозу. Лена плотно закрыла за собой дверь, обломав кайф.

Им есть о чём поговорить.

Лена обратилась к медсестре:

– Значит, он здесь прозябает последние тридцать лет? Бедный старик.

– Бедняга, к нему никогда никто не приходил.

– Интересно, почему дочь так с ним поступила?

– Кому охота возиться с неврологическими, – пожала плечами медсестра.

– Ты как? – спросила Лена Диму, когда они подъехали к её дому.

– В порядке, – ответил он. – Мне надо это переварить.

– Вас отвезти домой? – спросил Дмитрия Алексеевича водитель.

– Да, домой, – ответил Дима. Но когда они подъехали к элитному кварталу, спохватился: в старый дом, не новый. Он кое-что там забыл.

Он забыл на стене портрет чужого мужчины, которого считал отцом. Ему надо было вернуться, чтобы в последний раз поплакать о своем прошлом. Чтобы навсегда попрощаться с тем наивным Митенькой. Больше его нет.

Когда Лена вошла домой, дочка стояла у окна.

– Мам, ты приехала на мерсе?

– Бедный успешный мальчик, – сказала Лена, устало снимая туфли.

– Бедный, – хмыкнула дочка. – Папа не зря ревновал.

– О чем ты? – спросила Лена.

– У него к тебе чувства, мам. А ты даже не заметила.

– У Мичурина? Ты шутишь?

– Мам, он надеялся тебя вернуть! Ты ж психолог, и ничего не заметила.

Лена все ещё хлопала глазами, когда дочка пошла в комнату, закрыв за собой дверь.

Дима вошёл в разгромленную квартиру. Он сметал фоторамки, топтал их, хрустело стекло.

Раздался стук в дверь, вошла старушка баба Зина. Дима не запер дверь.

– Митенька, ты что это тут устроил? – спросила соседка, оглядываясь.

– Пошла вон, вон! Старая карга! – надвинулся на неё Дима.

– Митя! Да как же тебе не стыдно?

– Стыдно?! – Дима в ярости пошёл на бабулю, она выскочила вон.

Дима опустился на диван, взял телефон и позвонил Вике:

– Говори адрес и жди меня там!

Вика не стала задавать лишних вопросов.

Она едва успела отключить сигнализацию, как Дима набросился на неё и задрал юбку, он рвал ей рубашку, впивался в её грудь. Перед его глазами металась птица, он развернул Вику и насадил на себя, прижав её спиной к стене. Обнажённые груди, птица, и они вместе летели в бездонный чёрный колодец.

Людмила Исааковна вышла из офисного здания вместе со всеми, кто тут работал. Помахала вечно сонному старенькому охраннику. Сходила в магазин, купила себе готовой еды, только разогреть, как удобно. Затем вернулась, как делала это каждый день. К десяти вчера, она знала, охранник всегда уже спал под свой настольный пузатенький телевизор. В офисе было пустынно и тихо. Людмила Исааковна проскальзывала мимо, к чёрной лестнице, чтобы не разбудить шумом лифта, входила обратно в офис, как другие приходят обратно домой. Жалюзи она заранее закрывала, они были плотными, и все же она старалась не включать верхний свет.

Потом она совершила свои обычные вечерние процедуры, необычным во всем этом было лишь то, где она делала это. Голову приходилось мыть в раковине, а тело – в тазике, ванной в офисе предусмотрено не было. В том же тазике она стирала белье, вешала на батарею, к утру обычно всё высыхало.

Переодевшись в халат и накрутив волосы на мягкие бигуди, она тщательно нанесла крем на лицо, шею и область декольте с кольцами Венеры, глядясь в зеркало туалетной комнаты. Матрас уже был расстелен, постель готова. На пол со стола была переставлена настольная лампа – Людмила Исааковна любила почитать на ночь, как и все «домашние» её ровесницы. Всё было, как обычно. И вдруг произошло нечто неординарное.

Раздался звонок в дверь.

Людмила Исааковна застыла: кто это может быть? У Лены свои ключи, она звонить бы не стала. Да и что ей тут делать в такое время? Клиенты? Время уже не приёмное. Охранник. Точно. Заметил, что она вернулась. Или пробился свет через жалюзи? Тогда можно сказать, что она вернулась, потому что забыла выключить свет.

Людмила Исааковна поспешно свернула постель, стремительно сорвала с себя бигуди, переоделась, не забыв набросить пальто и переобуть уличные сапоги, репетируя легенду: – «Представляете, с улицы заметила, что забыла выключить свет! Пришлось вернуться. Ах, память уже не та…»

Открывая дверь, она было начала заготовленную фразу, но та не успела вырваться из её изумленно открытого рта: на пороге был не охранник и не Лена. Это был Николсон.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. А что вы тут делаете? И как вообще? – удивилась Людмила Исааковна.

– А вы? – вернул вопрос пожилой клиент.

– Сначала вы.

Николсон легко согласился.

– Ладно. Пустите? А то ведь охранник может проснуться.

– Так вы проскользнули мимо него?

– Как и вы, очевидно?

Людмиле Исааковне пришлось впустить этого типа. Она подумала: что, если у мужчины шизофрения?

Она взяла себя в руки и сменила тон на ласковый, как говорят с детьми и больными.

– Валерий Фёдорович, а Елены Андреевны нет. Вы приходите завтра, я вас запишу.

Но Николсон ввинтился в дверь:

– А я не к ней? Я к вам.

Окончательно сбитая с толку Людмила Исааковна отступила вглубь, Николсон шагнул вперед и тихо запер за собой дверь.

«Ну всё», – успела подумать она.

– Зачем я вам? – спросила Людмила Исааковна, отойдя подальше от нежданного посетителя, к окну. Если что, тут невысоко, можно успеть позвать на помощь или даже прыгнуть. Всё лучше, чем оказаться в лапах психа.

– Да не собираюсь я покушаться на вашу девичью честь, – Николсон с любопытством осмотрел приёмную.

– Ну и хамство! – возмутилась администратор.

Кроме стоящей на полу лампы, которую Людмила тут же подняла и поставила на своё обычное место – стол, ничто не напоминало её секрете.

– Так что вам от меня надо?

– Поговорить. У меня нашли рак.

Она с миг осознавала его слова.

– Чаю хотите?

Николсон со стула наблюдал за размеренными действиями женщины. У него было совсем другое лицо, чем в первый его визит. Бледное, осунувшееся, растерянное. Обстановка его успокаивала. Чайник мирно гудел, Людмила Исааковна насыпала заварки и достала зефир с конфетами, которые дарили ей благодарные клиенты Лены.

– Мне очень жаль вас, но уверена, вы победите болезнь.

– Не победю, не побежду, тьфу ты. Четвёртая стадия, мне сказали.

– А сын? Знает? Сказали?

– Только рад будет…

– А как вы хотели? Нельзя налить из пустой чашки.

Людмила Исааковна подлила чаю в чашку Николсону.

– Что вы им налили в их чашки, чтоб оттуда любовь пить?

Николсон опустил голову: он был суровый вредный старикан, а эта бабка его учила жизни. Почему он сюда пришёл, зачем это терпел? Наверное, из-за вкусного чая…

– Алла, жена покойная, жаловалась, что холодный я, бесчувственный. С сыном неласковый. Мой отец лупил меня и мать зверски, я в себе эту ярость всегда ощущал, ещё пацаном, пообещал себе не давать воли. Чёрт их разберет эти чувства, крышку поднимешь – сорвёт. Вот я и привык всё при себе держать, и плохое, и хорошее. А оно видать никуда не девается, вот и стало гнить.

– Лена говорит, никогда не поздно.

– Четвёртая стадия. Женщина, понимаешь ты?

– Да, времени у вас в обрез.

– Ну спасибо, утешила. Ладно, я пошёл.

Николсон встал, взял шапку. Людмила Исааковна не двинулась.

– Что от нас останется? Воспоминания. Так пока есть время, начните их создавать. Другие, хорошие воспоминания о себе.

Николсон замер, отвернувшись, в дверях, уже взявшись за ручку, сглотнул.

– Ладно, пойду я.

– А как вы узнали, что я здесь?

– Бывших фсбшников не бывает. Матрас-то торчит из-за пальмы, в туалете шампунь с мочалкой под раковиной, и эти штуки, как их…

– Бигуди.

– Точно, бигуди. Дурак бы догадался. А ваша эта Елена, видать, и знать не знает. Дальше носа не замечают, психологи.

Николсон ушёл. Она осталась. И смех, и грех.

Лена вернулась домой, она вдруг подумала, что Дима не спросил о графике посещений, о состоянии здоровья, наверное, просто шок.

Лена вернулась к собственной личной жизни. Памятуя о разговоре с дочкой, позвонила Мичурину. Он так и назывался в телефоне – МИЧУРИН. И аватарка – в маске медицинской, в смешной бандане. Сорок пять лет мужику.

Долгие гудки, наконец трубку взяли, и Лена решительно начала, чтоб не сбиться с настроя:

– Мичурин, я хотела попросить у тебя прощения…

– Михаил Владимирович спит после смены, девушка, – ответил женский голос.

– Простите, а вы? – запнулась Лена.

– А я медсестра Аня, я охраняю его сон.

Девушка засмеялась собственной шутке и дала отбой. В телефоне Мичурина Лена была ЛЕНА. А как ещё? Мичурин не проснулся, перевернулся на другой бок – новая чика в его постели была Аня с работы. Влюблённая, самоуверенная, наивная дурочка.

Вика дурочкой не была. Утром Диму разбудил запах свежесваренного кофе.

– Кофе в постель! – присела она на край кровати, в наброшенной на голое тело его рубашке. Диме никто не приносил кофе в постель. Он привстал в подушках и огляделся. Ему нужно было время, чтобы освоиться в своей новой квартире, новом качестве хозяина жизни. Вика была не прочь утренних ласк, но без алкоголя Дима не мог.

Не секс сближает партнеров, а такие моменты неловкости, Вика знала это, проявила деликатность.

– Ты просто перебрал, всё нормально.

Вика удалилась в душ, нежно и невинно чмокнув его в губы.

Дима мучительно гадал, поняла она или нет, что для него это было впервые.

Из ванной Вика набрала Костику:

– Ну, – он ждал звонка.

– Прикинь, он был девственник. Давненько у меня не было девственников.

– И, как он тебе? – ревниво поинтересовался Костик.

– Лучше спроси, как я ему. Первая женщина это вам не хрен собачий. Он у меня теперь с руки ест, – улыбнулась Вика.

Вика помогла Диме подобрать галстук к рубашке, сама повязала ловкой рукой. Убрала с пиджака пылинку.

– Ты был великолепен. Повторим вечером?

– Посмотрим. И знаешь, будет лучше, если мы приедем в офис по отдельности. Ок?

Вику щёлкнули по носу. И ещё раз, уже в офисе.

– Могу я ещё чем-то помочь, Дмитрий Алексеевич? – она усекла правила.

– Да, ключи от моей квартиры, будьте добры. Второй комплект, – напомнил Дима.

– Вы что, мне не доверяете, Дмитрий Алексеевич? – Вика протянула ему ключи.

– Пока не докажешь, что тебе можно доверять, – ответил Дима. – В следующий раз открывай воду в ванной, когда докладываешь старому любовнику о новом.

Вика застыла с открытым ртом. Но быстро нашлась.

– Как я могу искупить свою вину?

– Подумай, – предложил Дима.

Вика подумала. Она сообщила о двойной бухгалтерии и о том, что Костик не понижен в должности, а отбыл в командировку на объект в жаркой пустыне. Не всё же в офисе сидеть, там дела поважнее, договориться на месте. Там тоже были заинтересованные лица.

Дмитрий Алексеевич попросил Викторию принести ему бухгалтерские отчёты за последние три года и пригласить бухгалтера Лидию Васильевну, с которой беседовал четыре часа. Она вышла от начальника отдела в красных пятнах.

Когда её вызвали к Власову, узнать, о чём была их беседа, она только пожала плечами на его вопрос:

– Он просто хотел быть в курсе всех дел.

– А вы?

– Разумеется, предоставила отчёты.

Власов вызвал старшего Корзунова.

– Отличник, хочет показать вам бурную деятельность, – скептически пожал плечами Корзунов-старший. – По бухгалтерии у нас всё чисто. Пусть поважничает.

Бухгалтер умолчала о том, что Дмитрий Алексеевич обещал ей повышение, если она предоставит ему и Б-бухгалтерию. Ушаков заверил, что ротация кадров будет совсем скоро. И почему-то Лидия Васильевна поверила ему. Он знает, о чем говорит, подсказала интуиция. 90-е научили людей держать нос по ветру.

Корзунов был не в обиде на Власова за смещение сына. Все было договорено. Выходка айтишника при всех акционерах не входила в их планы, но они быстро сориентировались, рябь по воде, не более. Они недооценили Диму. А Дима знал, что людей недооценивать нельзя. Лидии Васильевне вот уже два года не повышали зарплату. Это было несправедливо. Дима тоже так считал.

Вика сдала ему все карты, ожидая награды. Он похвалил её. Но на предложение поужинать не отозвался: много информации, стоит изучить её повнимательнее.

Когда позвонил Костик, узнать, как там их девственник, Вика не взяла трубку. Он был не «их». Она облажалась. Старых хозяев предала, а новый не оценил. Сукин сын. Офисный лошара был совсем не похож на опытного манипулятора. Она не знала, что у Димы была хорошая школа.

Власов удивился, когда Ушаков без вызова явился к нему и выложил ему всё, что знает. По офису уже пронеслась новость о том, что Власов отбывает на повышение в Москву в Минэнерго. А его кресло займет старший Корзунов, Дима предложил назначить на это место его. Иначе Власов отправится не в Москву, а в Мордовию, шить рукавички. Или куда там в последнее время отправляют «экономистов».

– Да ты что себе позволяешь?! Щенок! – Власов угрожающе поднялся за столом, как старый волк, оскалившийся на молодого. Но щенок оскалился в ответ. Он выложил на стол самые интересные находки, и напомнил о том, что он айтишник.

– Если не выхожу в систему, система делает вирусную рассылку всем незамазанным акционерам, в министерство и комитет противодействия коррупции, само собой. Ну что, мир? – Ушаков великодушно протянул руку.

Пожимать не хотелось, и не пожать Власов не решился. Его рукопожатие вышло слабым и влажным. Лена говорила, по такому рукопожатию узнают жертву.

Смена власти была быстрой. Это только застой долго, сложно и мутно, чтоб трудно было разглядеть. А перемены – это всегда стремительно, особенно когда приходят наглые и молодые.

Старший Корзунов ожидал приказа о своём назначении и под этот приказ уже отстроил себе особнячок в Хорватии. Но в приказе в служебной рассылке было не его имя. Объясняться Власов не стал, лишь посоветовал пока вести себя тихо и лечь до греха в больничку. В офисе обезьяна с гранатой – надо посмотреть, что он собирается делать. Не делать лишних движений. То ли возраст, то ли лёгкость, с которой его уступили после долгих лет верной службы, то ли кредит в евро заставили старшего Корзунова без всякого обмана уйти на больничный – схватил настоящий инфаркт.

Младший Корзунов не сразу получил сообщение из больницы. Сотовая связь в местах отдаленных, где происходит добыча газа, не слишком хороша. Костя, не моргнув глазом, вместе с «и другими официальными лицами» принял в составе комиссии новую станцию добычи природных ресурсов. Все дружно не заметили, что вместо одних материалов были использованы другие. По виду такие же, только в разы дешевле. Костик не считал, что они делают что-то предосудительное – по его мнению, это как брендовые вещи и масс-маркет. Разница лишь в бирке. Это и понятно. У Кости Корзунова был красный диплом Губки, в которой он появился четыре раза, когда заносил декану привет от папы.

Новость о том, что отца сразил инфаркт, застала младшего Корзунова уже в аэропорту дружественной азиатской республики. Он брезговал тут даже взять кофе, терпел до самолёта: летал Костик, разумеется, бизнес-классом. К тому же, там были знакомые стюардессы, которых он знал не только в лицо. Получив смс из Питера, Костик забыл про кофе и симпатичных стюардесс – по прибытии в Питер его ждали дела куда более грязные, чем неразвитая инфраструктура дружественных республик.

У Лены день тоже начался с новостей. Записи сегодня не было. Людмила Исааковна в кои-то веки попросила отгул. Лена предвкушала день безделья – все-таки как здорово быть самозанятой. Сама себе хозяйка. Но поваляться на диване с книжкой не удалось. Из универа приехала Машка. Её не взяли в группу по обмену.

– Уроды! Это несправедливо! Я лучше всех! У меня высший бал! Они меня задвинули ради какого-то блатного!

Лена попыталась обнять дочь.

– Мне очень жаль.

– Жаль?! И всё? – отступила дочь.

– Милая, может быть, в следующий раз?

– В следующий раз они опять меня бортанут и наберут детишек этих крутых! Ну позвони кому-нибудь! Ну почему ты не крутая?! Чтобы пойти им там устроить взбучку! Чтоб им приказали меня взять! У тебя же там были клиенты важные! – Маша цеплялась за любую надежду.

– Ты же знаешь, Маш.

– Ну конечно! Ты же никогда не просишь. Ты же такая правильная! – дочь зашагала прочь.

– Куда ты? – спросила Лена.

– К отцу! Может он поможет. Если ты ничего не можешь!

Некрутая мать осталась. Зазвонил телефон. Дима сообщил, что его назначают главой Росгаза. И ему очень, очень страшно.

Кому-то она была нужна.

И были сотни иголок в лицо.

– Я не смогу! Нет, пожалуйста! Я туда не пойду!

У Дмитрия Алексеевича Ушакова, без пяти минут главы крупнейшей госкорпорации в стране, была истерика. И Лена сделала всё, что могла.

И были журналисты в холле Росгаза, и было крепкое рукопожатие. И Лена была Землёй, которая проводила своего сына в космос.

И Дмитрий Алексеевич Ушаков стал главным.

И Лена спешила к дочке домой, которую не впустила папина чика, чтобы дочка могла пожаловаться.

И девушка Димы Катя ревновала отчаянно, пока не получила кольцо, и с Митей было покончено навсегда.

И был вызов SOS к Сашке-маугли, работавшей в морге, а не в парикмахерской, как она наврала своему новому парню.

И Машка, вернувшаяся несолоно хлебавши от отца, временно смирилась с тем, что стажировки не будет. Но она продолжала учить английский. И заставляла мать смотреть с ней сериалы с субтитрами.

Потому что от маминых бедняжек, как Маша смекнула из репортажа по телевизору, может быть польза. Мать правда отказалась просить, но ещё не вечер.

И Машка оказалась права.

Утром Дима позвонил, уже без истерики, назначил ей деловую встречу в офисе. Лена рассмеялась. Должность штатного психолога Росгаза? Он шутит? Она ни за что не расстанется со своим статусом самозанятой. Где она, и где офис.

– Я без тебя не могу. Ты мне нужна. У тебя будет высокая зарплата, соцпакет.

Лена на это только улыбнулась, подыскивая слова, чтобы не обидеть. Но тут Дима сказал о программе стажировки от Росгаза за рубежом, куда может поехать Ленина дочка.

Откуда он узнал?

Маша позвонила ему и попросила за себя сама. Вежливо, извинившись за то, что спёрла номер Ушакова из маминой телефонной книжки. Он не обиделся.

Лена вернулась домой.

– Мне предложили должность в Росгазе, – сказала она дочке, следя за её реакцией.

– Серьёзно? – правдоподобно удивилась дочь.

– Ну брось, – устало сказала Лена.

– Ну ладно, да, я звонила этому твоему Ушакову. Он сказал, что без тебя, как без рук.

Маша изобразила самое милое выражение – кота из Шрека и оленёнка Бэмби в одном флаконе. Вся её жизнь зависела от этого вопроса.

– Мам, ты же согласишься?

Мать стала крутая.

Мичурин чувствовал себя виноватым, что не помог дочке со стажировкой. И если честно, стрессовал, когда покупал тортик по пути в гости к дочке. Как бы Машин любимый низкокалорийный не полетел в него. Мичурину предстояло сообщить, что он честно обзвонил всех влиятельных, кому он жизнь спас и кто просил «обращаться, если что», но увы. Предложение устроить стажировку в Калининграде Маша сочла бы оскорблением.

Но дочка чмокнула в дверях в щёку, приготовила чай, напевая, под нос.

– Маш, ты в порядке?

– Я замечательно! А что? – спросила Машка.

Как будто позавчера не она угрожала повеситься, кинуться с крыши, утопиться или как минимум порезать вены, если отец ей не пообещает, что поищет среди крутых кого-то, кто может помочь с Америкой.

Мичурин от Маши ждал другой реакции. Но дочь как будто вовсе забыла о стажировке.

– Как мама? – спросил Мичурин, решив не трогать лихо, пока оно тихо.

– На работе, – ответила Машка. – Она у нас теперь в офисе.

Мичурин подумал, что ослышался, поперхнулся.

– Где Лена, а где офис? С чего?!

– Ее начальник, если помнишь, Ушаков, ну, тот задрот, представь, стал главой Росгаза, и позвал маму к себе. Ну, а меня по блату в международную программу.

Сказанное объясняло поведение дочки, но не укладывалось в голове Мичурина. Особенно фамилия девственника Ушакова, который, раз свалившись на его голову, теперь, кажется, прописался там навсегда.

Глава 5

В свой первый официальный рабочий день Лена ощущала себя не в своей тарелке. Дело было даже не в тесных лодочках и деловом костюме, купленных второпях в тот день, когда Дима вызвал её спасать в день назначения. Её не смущали ранний подъем, общение с новыми людьми, график. Дима заверил, что к ней не будут применяться корпоративные меры за опоздание и ранний уход. Но Лена привыкла к независимости и расставаться с ней было трудней всего.

Катя проспала. Черт! Всю ночь она маялась мыслями о том, почему после предложения они с Димой ни на шаг не продвигались в отношениях. Он как будто вовсе забыл о ней.

Катя стремглав понеслась в ванную.

Но тут взгляд её уткнулся в открытую чёрную бархатную коробочку с кольцом на зеркале. Катя надела кольцо на палец и покрутила, разом замедлившись. Блеск бриллианта придал ей уверенности.

– Он просто сейчас слишком занят новым служебным положением, Катя, это у нищебродов полно времени, а у достойных мужчин на первом месте карьера. Не накручивай себя! – сказала она в зеркало голосом бабушки.

Катя жила в коммунальной квартире на Пушкинской улице, в бывшем доме Пале-Рояль. Несмотря на громкое название, та ещё дыра. Соседние комнаты и квартиры были заняты небогатыми туристами и парочками, снимавшими кровати на час, и кровати нещадно скрипели так, что Кате стыдно было кого-то сюда позвать. Да, собственно, и некого было звать. Подруг не было, интернет-знакомств Катя опасалась.

Комнату свою Катя получила от бабушки, которая и воспитала её. Мать и отец скинули её бабуле ещё во младенчестве, были геологами, разбились в одну из экспедиций на вертолёте. Катя их почти не знала, знала только, что они любили друг друга и горы, а её – не очень. А бабушка любила. Хоть никогда не показывала этого. Её любовь проявлялась в строгости. Она была переводчицей, именно поэтому выбрала внучке ту же профессию. Очевидно, из любви она с детства приучала Катю к мысли о том, что невзрачным барышням не стоит рассчитывать на многое, и в любом случае, переводы всегда дадут какой-никакой, а хлеб.

Катя галопом поскакала на маршрутку. Но замедлила шаг. Теперь и опоздать можно. Невесты руководителей не опаздывают, они задерживаются.

Вика, как всегда с иголочки, спешила к зданию офиса, постукивая каблуками. Она невестой не была и бриллианта на пальце у неё не было. За опоздание могли урезать зарплату. И наследства от бабушки у приезжей из Твери не было.

Вика почти прошла через турникет, как её окликнул Костик.

– Ты? Вернулся? – спросила Вика. – Прости, я опаздываю.

– Ты какого чёрта не отвечала на мои звонки? – спросил Костик.

Она вырвала свою руку.

– А должна?

– Мы же договорились, что ты будешь мне докладывать про каждый шаг этого новобранца. А я последним узнаю новости и не от тебя!

– Я облажалась, он меня застал за разговором с тобой, так что нечего докладывать, мой дорогой. И кстати, мог бы быть повежливее, – сказала Вика.

Теперь Костик не был важной шишкой, и Вика не собиралась с ним церемониться.

Она прошла вперёд, а его пропуск не срабатывал.

– Ну хорош тыкать, не видишь – прохода нет, – услышал Костик незнакомый голос.

– А ты кто такой? Где Михалыч? – удивился Костик.

– Без понятия, – цвыркнул через отсутствующий зуб незнакомый мужик.

Костик отошёл и достал мобильник, с опаской поглядывая на громилу, который больше был похож на зэка, чем на охранника элитной конторы. Костик в бешенстве набрал начальника службы безопасности. Барков заверил, что разберётся.

Костик, так и не попав в офис на разведку, поехал к отцу в больницу. Его сегодня выписывали. По пути он вдруг вспомнил, что Барков даже не поинтересовался состоянием Корзунова-старшего.

– Неужели всё так плохо?

Костик прекрасно знал цену офисной верности.

Вика и сама не знала, что её ждет. Но в отделе кадров ей сообщили, что она официально переведена этажом выше, Ушаков её оставляет при себе. Вика выдохнула.

Кабинет начальника отдела стоял пустым, с открытой дверью и интригующе пустой табличкой. Интересно, кто займет это место? Антон был уверен, что должность у него в кармане. Савельев помалкивал и только улыбался себе под нос – посмотрим.

Интрига нарастала. Когда Лена вошла, офис гудел, как улей. Но когда она поздоровалась и её заметили, повисло гробовое молчание.

– Это ещё кто? – раздалось ей вслед.

В ней узнали «ту самую тётку», которая приходила в день передачи власти, и до их пор всем был не понятен её статус. Родственница? Старая подруга? А с учётом слухов о внезапно ставшей девушкой Ушакова Кате появление дамы приобрело ещё большую интригу. Впрочем, сейчас всем было дело только до себя. На входе они тоже столкнулись с ветром перемен. К Михалычу на охране так привыкли, что спотыкались.

– А где Михалыч?

Михалыча Дмитрий Алексеевич уволил первым. Вместо него теперь был Ивашкин.

Лена направилась прямиком в кабинет Ушакова. Дима её ждал. Он стоял у окна, но спиной почувствовал. Ему хотелось произвести впечатление. В прошлый раз, когда Лена здесь вытирала ему сопли, было не до вида из окна. А теперь он с гордостью показал ей панораму, как свою собственность.

– Как тебе?

– Впечатляет! – оценила Лена.

Елагин остров хорош с высоты двадцать пятого этажа, чистая правда.

– Отсюда даже Финский залив виден!

Дима хвалился, как хвалятся дети.

– Ты уже оформилась? – спохватился он.

– Я сразу к тебе, я же тут ничего не знаю!

– Пошли, я сам тебе тут всё покажу, тебе понравится!

Дима повел Лену в её кабинет. На двери уже висела новенькая табличка «Прокофьева Елена Андреевна психолог».

– Как быстро, надо же, – смутилась Лена.

В просторном кабинете с кожаным диваном, такими же креслами и массивным столом Лена ощутила себя маленькой. Вспомнился её офис и Людмила Исааковна.

Лена долго готовилась к разговору с Людмилой Исааковной, а та с неожиданной легкостью приняла внезапную новость о том, что Лена решила пойти на службу. Людмила Исааковна, кажется, даже обрадовалась. Она пообещала уладить все формальности с отменой аренды и предупреждением клиентов.

– Не иначе нашли себе кого-то? – догадалась Лена.

Администратор загадочно сообщила, что все пока ещё зыбко, сначала надо удостовериться в серьёзности намерений поклонника. Лена была слишком замотана своими делами, чтобы расспрашивать. Да и не в её правилах.

Лена вернулась в настоящее. Дима смотрел обиженно: где она летает мыслями? Он так старался! Лена заметила пепельницу, улыбнулась и поблагодарила:

– Дима! Обо всём позаботился! Спасибо!

Дима просиял. Наконец-то она его похвалила. Лена и забыла, как сильно он в этом нуждался, великий начальник Росгаза.

– Идем, представлю тебя сотрудникам, – сказал он Лене.

– Коллеги! Это наш корпоративный психолог, Елена Андреевна Прокофьева, прошу любить и жаловать! Со всеми проблемами – не ко мне, а сначала к ней, – пошутил начальник.

Но оптимизма на лицах не чувствовалось, скорее подозрительность: в чём подвох? Будут проверять на профпригодность, стрессоустойчивость, лояльность?

– В обязательном порядке! – добавил Дмитрий Алексеевич. – Не слышу радости! – приставил он ладонь к уху.

Власов себе никогда не позволял таких спектаклей. Но молодой руководитель на то и молодой. Служащие даже слегка расслабились: может, всё обойдется, может не так и страшна смена власти? На смену махровому застою Власова придет демократия, а там и дресс-код отменят. На лицах затеплилась надежда.

Первым захлопал Савельев. Следом все остальные. Лена смутилась – аплодисментами её ещё не потчевали.

– Настраиваемся, ребята! Берём новую высоту! Всем спасибо! – завершил Дмитрий Алексеевич презентацию своего новшества.

– Спасибо, надеюсь быть полезной, – обратилась ко всем Лена. – И нет, это вовсе необязательно, – добавила она, – по желанию.

– Спорите с руководством? – то ли в шутку, то ли всерьёз пожурил Дмитрий Алексеевич. И потянул Лену к лифтам, лично отвести в отдел кадров.

Лена за спиной услышала шепоток:

– Ещё психолога нам тут не хватало.

Хотя, кажется, психолога им всем действительно, сейчас и не хватало. Слухи о грядущих кадровых перестановках носились сквозняками, сотрудники не успевали реагировать.

– Ты когда собираешься навестить деда? – спросила Лена в лифте.

Отдел кадров был пятью этажами ниже.

– Он бесполезен, этот старик. – Дима небрежно махнул рукой. – Я распоряжусь, чтобы поисками биоотца занялась служба безопасности. Любопытно же.

Лена была поражена переменами в Диме. То он уверенный руководитель, то хвалится, как мальчишка, то чёрствый внук. Лене стало тревожно. Первый звоночек, ей бы прислушаться, но стажировка! Стажировка! Машка усиленно готовилась к поездке и строила свои звёздные планы.

Лифт приехал, Дима пропустил Лену первым. Что его роднило с тем, старым Митей, так это прекрасные манеры.

Все, конечно, заметили, как лично, под локоток, Ушаков лично вёл психологичку, и оставил в отделе кадров с заветом оказать всяческое содействие. Лене, конечно, тут же предложили чаю, как в дорогом салоне красоты.

Барков ворвался в кабинет Ушакова, не считая нужным спросить у Вики, можно ли ему войти. Барков начал резко, строго, с наездом. Охрана была его епархией.

– Что это значит? Почему на месте охранника какой-то… – он не сразу смог подобрать слово. – Вы его рожу видели? Перегаром несёт! Это же ответственная должность! Чем был плох Михалыч?

На столе Ушакова лежали папки с личными делами сотрудников. Он выудил личное дело самого начальника службы безопасности. Открыл не спеша, пролистал, изучая.

– Сколько вам до пенсии?

– Три года, – обмер Барков.

– Да вы присаживайтесь, – любезно предложил Дмитрий Алексеевич.

Это было вовремя, ноги явно плохо держали подполковника в запасе. А Ушаков не спешил говорить, рассматривал Баркова, не скрывая своего любопытства. Барков занервничал и покашлял, чтобы прочистить разом высохшее горло.

– Простудились? – участливо спросил Дима.

– Я, нет, нет, я… У меня отличное здоровье! Так, значит, этот Ивашкин теперь на охране. Понял вас, – ответил Барков.

– Да вы не волнуйтесь так. Власов оставил вас приглядывать за мной, так ведь? – спросил Ушаков, глядя в глаза. – Что они там затеяли?

– О чём вы? Дмитрий Алексеевич, клянусь, я ничего не знаю, мне не приказывали, – Барков дёрнулся, то ли намереваясь перекреститься, то ли положить руку на сердце.

– Ну будет вам, не маленькие! Слишком легко Лев Яковлевич сдался, а ведь он совсем непростой человек, этот Власов. Давно с ним знакомы?

– Лет двадцать. Двадцать два, – поправился Барков, как школьник.

– Обидно, наверное, в столицу не взял с собой, недооценил. Вы ведь душу всю в работу вкладывали, а он.

– Клянусь, я ничего не знаю, и друзьями мы не были! – отрёкся Барков.

От него отреклись и он отрёкся.

– Да что вы заладили свои клятвы! Сейчас чистый расчёт. Полковничья пенсия не генеральская, а жить вы привыкли комфортно. Вот, вижу, и семья большая у вас.

– Большая, все на шее сидят, – вздохнул Барков.

– Вот и отлично. Дело есть.

– Что прикажете, Дмитрий Алексеевич?

Вернувшись к себе, Барков выдохнул, вытер лоб. Начальник службы безопасности чуть не наложил в штаны, ожидая приказа. Это могло быть что угодно. Барков за годы службы знал: самые страшные люди всегда вкрадчивы. А это было всего лишь задание – найти папу. Папу. Как мило.

– Вот тебе и киндер-сюрприз, блять! – вырвалось у Баркова.

Мог позволить, в его кабинете не было камеры наблюдения. Пока.

Катя направилась к рабочему месту, за опоздание её действительно никто не ругал. Но сообщили, что из отдела кадров звонили, просили зайти, как только явится. Катя, сверкнув колечком, пожала плечиками и направилась в отдел кадров – повышение? В должности или в зарплате? Дима всё-таки о ней вспомнил.

Но в отделе кадров её ждал двойной удар: встреча с Леной, которая оформлялась на работу и её собственное сокращение. У Кати не нашлось слов, чтобы поздравить психолога, теперь уже штатного. Она схватила заявление, которое ей было любезно и тоже с чайком предложено, и выскочила вон.

Лена была удивлена не меньше самой Кати.

– Дмитрий Алексеевич уволил Екатерину? – спросила она, – Хотя, конечно, это не моё дело.

– Приказ руководства, – ответила дипломатично кадровичка.

Держала нос по ветру, ни с кем не сплетничала, неизвестно, кто сегодня пешка, а завтра дамка. Последние события подтверждали эту жизненную стратегию.

Катя ворвалась в приёмную и направилась к кабинету. Вика перегородила дверь.

– Простите, Екатерина, я сейчас узнаю, примет ли вас руководитель, – раньше Вика называла её на «ты».

Это было вежливо и так унизительно. Но кольцо, кольцо! Одно оно только и удерживало от того, чтоб не разрыдаться прямо тут, под закрытой дверью, на глазах Вики. Конечно, эта сука уже знает про увольнение. «А может, просто ошибка?» – блеснула спасительная мысль в голове Кати.

– Пожалуйста, вас ожидают, – Вика вернулась и открыла перед Катей дверь.

Улыбка у секретарши была такой, что лучше бы укусила.

Когда Катя вошла к Диме, тот поднял взгляд от стола, но не спешил встать ей навстречу.

– Ты что, меня уволил? – спросила Катя.

– Привет, а, тебе уже сообщили, прости, я сам замотался, – только теперь Дима потянулся и, наконец, встал и вышел к ней.

Катя хлопнула глазами и вдруг разрыдалась.

– Дмитрий Алексеевич, что я не так сделала? Да, я опоздала, но…

Дима подошёл, не дав договорить, вытер слёзы, погладил по голове. И опять стал тем Димой, который сделал ей предложение.

– Ну что ты? Я забочусь о тебе. Зачем нам эти сплетни, служебный роман не есть хорошо. Как спала? – он перевёл тему, будто увольнение было пустяком.

Спала Катя одна, у себя дома, и Дима об этом прекрасно знал. Он над ней издевается, что ли?

– А что же мне теперь делать? – растерянно спросила Катя, шмыгнув носом.

– Готовиться к свадьбе, ты же моя невеста.

Дима взял за руку и поцеловал в пальчик у колечка.

– И вот ещё что, – спохватился Дима.

Он открыл ящик стола, достал ключи от своей квартиры и протянул их вконец обескураженной поворотом дел переводчице.

– Я подумал, пора тебе переехать ко мне. Вот и займись этим.

Жизнь Кати до недавних пор была ординарна – школа, институт, работа. Скучные свидания с такими же скучными, как она, отсутствие подруг. Катя была, как сказала бы бабуля, «не первой свежести». Но в последние дни жизнь её напоминала американские горки. Катя не успевала ничего толком рассмотреть. А может, и не хотела рассматривать.

Настроение у Кати резко поднялось. Она даже хотела назвать Диму «любимым», но не осмелилась. Кстати, и он называл её только по имени, без сокращений, без ласкающих слух суффиксов. Её небольшой опыт подсказывал, что в отношениях должно быть что-то ещё, кроме кольца и ключей. Редкие бывшие, даже те, кто был с ней не слишком надолго, называли в нежностях – «котёнок, малыш, солнышко». После того, как она единожды отважилась назвать жениха Митей и получила отпор, не осмеливалась больше экспериментировать.

Она поцеловала жениха в щёку.

– Тогда до вечера? Жду тебя у тебя, да? – ещё не до конца веря своему счастью, подтвердила она, как будто уточняла детали перевода.

– Совершенно верно, – по-деловому ответил Дима.

«Конечно, он не хочет на работе показывать свои чувства. Достойный мужчина всегда занят», – повторяла Катя про себя, как мантру, услышанное на женских вебинарах про то, как выйти замуж. Катя умела себя уговаривать. Особенно, когда такой шанс – махнуть ключиками перед лицом этой красивой всезнающей секретарши. И уж, конечно, узнавшей ключи от служебной квартиры Росгаза. Она видела, как та изменилась в лице. Да, жизнь Кати напоминала американские горки, и она надеялась их покорить. Вот тебе, бабушка! Твоя невзрачная Золушка оказалась в дамках. Ну, или почти.

Вика потрясённо смотрела вслед этой моли. Она бы поняла, если б это была красотка, секси, но эта? Почему он выбрал её? Этот вопрос не давал Вике покоя. Но спросить она, конечно, не осмелилась бы. Когда Дмитрий Алексеевич велел ей дать поручение в транспортный отдел, чтобы Екатерине помогли с переездом, на Вику жалко было смотреть. Она ещё помнила каждую плиточку в ванной комнате, её руки помнили, как включить кофеварку, чтобы подать кофе обитателю квартиры. Теперь это будет делать моль. И не только раз в неделю, как Вика.

Едва не столкнувшись с Катей, влетела запыхавшаяся офис-менеджер Света.

– Ты теперь тут?! Ну и новости! Все так стремительно! Опоздала. Нам с Лехой дату наконец в ЗАГСе назначили! Теперь-то он не свинтит! – радостно сказала Светка.

– Поздравляю! А вобще это ты зря опаздываешь, тут вздохнуть боишься, – мрачно сказала Вика.

– Тебе-то чего бояться? Ты вроде его уже прикормила? – Света подмигнула в сторону кабинета начальства.

– У него тут моль была, – сообщила Вика.

– Да, я уже слышала по пути, так её ж уволили? На встречу выпускников свозил и уволил, как одноразовую, – хихикнула Светка. Она от Вики была в курсе всех происходящих событий. – Всё-таки он очень странный этот Ушаков.

– Тсс, – шикнула Вика и наклонилась к уху Светки. – Уволил. Только с колечком на пальчике. И ключи крутила, угадай от чьей квартиры.

Светка ахнула.

– Он её невестой назначил, она к нему переезжает. На повышение пошла, тварь, – завершила Вика.

– Офигеть! Давай кофейку, – предложила Светка.

В кои-то веки она обошла первую офисную красотку и теперь могла проявить сочувствие. Самые красивые тоже плачут. В любовницах держат, замуж не берут.

– Я бы сейчас выпила чего покрепче, – сказала Вика.

Она встала и открыла шкафчик, добавила им обеим в стаканчики с кофе по хорошей порции коньяка, который остался ещё от дарителей старого начальника.

Чокнулись стаканчиками.

– За нас. У тебя остался Костик, запасным вариантом, – утешила Светка.

– Там тоже всё непонятно, – мрачно сказала Вика, махнув рукой.

Костик помог грузному отцу сойти с лестницы и сесть к нему в мерседес. На переднем пассажирском Павел Андреевич ездить не привык. Что сын шофёром тоже.

– Служебную не прислали, – констатировал Корзунов.

– Ты в порядке, пап, уверен? – спросил сын. – Может, домой?

– Есть ещё порох, – пристегнулся Павел Андреевич.

– Пап, он совсем берега потерял, как в игрушки играется, – пожаловался Костик по дороге на Лахту.

– Понятное дело, до власти дорвался, – Корзунову ли было не знать, что такое власть.

– И что делать будем? С той информацией? – Костик бросил взгляд на отца, ведя машину.

– Идти на поклон, что, – хмыкнул старший Корзунов.

– Это тебя инфаркт так изменил? Это не твоём характере, – посмотрел сын на отца. «Неужели сдаёт», – мелькнула мысль. И стало страшно. Без отца Костик жить не привык.

– Это в наших интересах, сынок, а характер, он не меняется. Поверь мне, этот Ушаков остался всё тем же мозгляком, что и был, – отвалился на спинку кресла отец.

И Костик успокоился. Папа всегда знал, что делать. Такой папа нужен всем.

Вика с горя накатила ещё рюмочку виски, на этот раз уже без кофе. Вику отпустило. Ведь оставил же её Ушаков при себе. Может, потому он эту дурочку и уволил, чтоб глаза не мозолила. Жена может из неё хорошая, петербурженка, или петербуржка, чёрт её знает, корни, и всё такое, зато наверняка в постели она так себе. Вика приободрилась.

Когда Ушаков вызвал к себе Антона, она уже была куда веселей.

Савельев было ринулся подслушать следом за Антоном в дверь. Но Вика загородила грудью.

– Вы следующий, Савельев, ожидайте.

С момента переезда этажом выше Вика стала всем сотрудникам говорить «вы».

– Вик, кого в начальника отдела? Ну колись, – было по-старому подкатил Савельев.

– Ожидайте, – откатила вежливостью Вика.

И Савельев сел ожидать, ерзая на диванчике. Хороший знак или плохой, что Антона вызвали первым? По правде, несмотря на свою браваду, он боялся. Память у него была хорошая, и у Ушакова, он знал, она тоже отменная. Зачем? Зачем так недальновидно он смеялся над Ушаковым, зачем сваливал на него работу и насмехался над мамиными жилетками и новыми джинсами? Чуйка отказала, а она ведь никогда не подводила Савельева.

– На, хлебни, – протянула Вика стаканчик, оттуда заманчиво пахнуло виски.

– За что? – распахнул Савельев глаза, как щенок в мультике.

– Просто так, – ответила Вика и вернулась на своё рабочее место.

Чуйка у Вики работала отменно. Или она уже что-то знала?

На этот вопрос Вика не ответила, а надела очки и приняла отстранённый вид. Это хороший знак, решил для себя Савельев.

– Митяй, поздравляю! Я всегда знал, что ты займешь это место! Я даже не сомневался! – Антон фамильярно уселся в кресло, не дожидаясь приглашения, на правах старого друга.

Дима с интересом наблюдал за Антоном. Антон не замечал, что говорит только он один.

– Ты помнишь, как мы начинали, мы ж почти одновременно пришли, десять лет за одним, считай, столом.

– Да, – кивнул Дима.

– У тебя тут, небось, полный бар, – намекнул Антон и потёр руки.

Антон считал дело решённым, осталось только отметить.

– Антон, – Дима заглянул в личное дело, – я всегда ценил тебя, как коллегу.

– Не, ну всякое бывало, сколько ты моих косяков прикрывал, – застеснялся Антон.

– Да ладно, что уж стесняться. Я, Антон, оказался перед трудным выбором, – Дима постучал карандашом в глубокой задумчивости.

– Да ладно тебе важничать, Митяй, – улыбнулся Антон, – давай уже, за перспективы! Там Савельев небось извёлся, говно-человек, чисто говно, уволил бы ты его нахрен, – предложил Антон, он уже откинулся в кресле, поглядывая на бар.

– Кстати, о Савельеве, – сказал Ушаков и нажал кнопку секретаря.

– Да, Дмитрий Алексеевич, – живо откликнулась Вика.

– Виктория, Савельева нам сюда.

Антон слегка смешался.

– Слушай, давай мы сначала со мной решим, а ты его уж уволишь потом, я как бы не очень хочу присутствовать, – предложил Антон, привставая.

– Нет, Антон, останься, – осадил Дима. – А ты, Савельев, входи, присаживайся.

Савельев нерешительно приблизился и сел в предложенное кресло напротив Антона. Образовался треугольник. Антон заёрзал, чуя подвох.

– Дим, поздравляю! От всей души! – начал Савельев, – Без всякой лести, прямо скажу, я всегда знал, что ты займешь это место! Я даже не сомневался! – начал заготовленную речь Савельев и замолк, заметив, что Дима смеётся, да что там смеётся, ржёт, хлопая руками по дубовому столу. Антон скуксился.

– Продолжай, Савельев, прости, – Дима перестал смеяться и с интересом уставился на коллег.

Савельев тоже почуял подвох, он понял: пан или пропал.

– Я не знаю, что тут Антон на меня наговорил, но я всегда за тебя был, всегда! В отличие от некоторых.

Дима перевёл взгляд на Антона – его подача.

Антон привстал:

– За него? Да врёт он все! Ты знаешь, что он про тебя говорил?

Савельев в долгу не остался:

– Да ты использовал Дмитрия Алексеевича, сваливал на него всю работу. Да ты тупой, как пробка, тебя ж сюда дядя пристроил!

– А ты выскочка! Лизоблюд! – у Антона брызнула слюна.

– Вор! Бумагу домой пачками таскал, кофе в капсулах даже воровал, фу, – легко отбил подачу Савельев.

Ушаков откинулся в кресле. Перевёл взгляд на смутившегося Антона.

– И пивные банки в столе, алкаш, – припечатал Савельев.

Дима поднял руки:

– Стоп-игра. Победа достается Савельеву. Антон, ты уволен.

Антон хлопнул глазами:

– Ты серьёзно?

Савельев поправил воротничок и брезгливо стёр попавшую на него слюну Антона.

– За что? – Антон вздрогнул всеми своими толстыми щеками.

– Потому что ты дурак, – ответил Дима, подписывая приказ.

Лицо Антона покрылось красными пятнами.

– Ты мстишь? Ты же мстишь, – навалился на стол Димы Антон, обдав его несвежим дыханием.

Дима поморщился:

– Просто ты плохо выполняешь свои обязанности, Антон. Ты слабый специалист.

– Слабый, слабый, весь отдел знал, – поддакнул Савельев.

Дима вернулся к своим бумагам, разговор окончен.

– А это вообще законно? – Антон встал и собрал последние остатки достоинства.

– По закону, Антон, уволишься по статье, – выдал Савельев и тут же повернулся к Диме.

Тот поднял палец: молодец, мол, всё верно сказал.

Савельев совсем приободрился.

Антон, на ватных ногах, больше ничего не говоря, вышел.

– Убери за собой пивные банки, дружище, – сказал вслед Савельев.

И опять посмотрел на начальника. Но тому уже надоело, поморщился, перебор: кто пинает трупы?

Савельев зажегся, как новогодняя ёлка.

– Ты сделал правильный выбор, Дим. Я тебя не подведу.

– Вы. Будет лучше на «вы», – заметил Дмитрий Алексеевич.

Савельев протянул руку. Дмитрий Алексеевич руку не заметил, похлопал Савельева по плечу.

– Я верю в тебя, Савельев. Иди.

«Вы» будет в одну сторону, усёк Савельев. Он, склонив голову и пятясь, покинул кабинет, напомнив Диме сцену с дипломатами из старой комедии про самозванцев.

Савельев расправил плечи. По проходу в отделе уже шёл чисто гоголем. Каждый имеет право на звёздный час. Хотя. Нет, не каждый. Место Антона уже пустовало. Пустые банки из-под пива он из стола так и не забрал – маленькая, но месть. Впрочем, какая уже разница.

– Нализал, – услышал он в спину шепоток. Резко обернулся.

– Плотников, это ты?

Серёга был за своим столом, он надеялся пересидеть бурю, дёрнулся в испуге.

– Я молчал.

– А кто? – обвёл взглядом Савельев своих коллег.

Все сидели ни живы, ни мертвы. Донесёт ведь, уволят, лучше тихо сидеть и не высовываться.

– Ну-ну. Ветром надуло, – Савельев завёл руки за спину, сцепил пальцы и направился в свой новый кабинет. Надо бы попросить себе секретаршу.

– Подлый дурак лучше жалкого дурака, да, Вика? – сказала Дима, когда секретарь вошла сообщить, что на проходной ждет приёма тройка посетителей.

– Выдайте им пропуска, пусть поднимаются, – Дима был в отличном настроении.

Он ей улыбнулся, как улыбался Костик. Дима хорошо усвоил манеры своего предшественника. Ему больше не нужен был чужой галстук.

– Как прикажете. Я знала, что вы сделаете такой выбор, – с руководством Вика тоже перешла на «вы».

– Ты умница, Викуля, ценю, давай сюда главбуха.

Со старенькими разобрались. Настала очередь новеньких. Дима покрутил в руках «жалкие контакты». Начнём-с. Кто там эти Сучковы? Бухгалтеры-экономисты.

Лидия Васильевна рассыпалась в благодарностях.

– Да не благодарите, Лидия Васильевна, как обещал, я всегда держу обещания, – сказал Дима главбуху, крякнувшей с утра от распоряжения руководства о премии, которая равнялась её годовой зарплате.

Лидия Васильевна не понимала, зачем Ушаков её вызвал, не за благодарностью же, чуяло сердце опытного бухгалтера, прошедшей без единой задоринки 90-е.

– Лидия Васильевна, тут такое дело, – начал Дима.

Не обмануло главбуха сердечко.

– Да, Дмитрий Алексеевич, я вас внимательно, – кивнула она.

– Скажите, нет ли у вас пары вакантных местечек?

– Всё согласно штатному расписанию, комплект, девочки наши меня полностью устраивают.

Ещё бы не устраивали. Скромные, исполнительные Валентина и Аня делали за Лидию Васильевну всю работу. Кроме бухгалтерии Б, разумеется.

– Может, какие-то нарекания? Опоздания, недочёты? – подсказал Дима.

– Нет-нет, как часики, – ответила главбух, не понимая, к чему начальник ведёт. – А вас конкретно кто-то не устраивает? – начала догадываться она.

– Ничего личного. Не буду ходить кругами, нужно трудоустроить двух хороших ребят, семейная пара, как говорится, все свои, – бодро сказал Дима.

– А куда же я этих дену, под каким соусом? – затруднилась главбух. – Расширение штата?

– Нет-нет, компании ни к чему лишние расходы, мы найдём куда потратить, – шутник был новый начальник.

Но главбуху было не смешно.

– Придумайте что-нибудь, не хотелось бы осложнений, – Дима встал, показывая конец беседы.

Лидия Васильевна оказалась перед трудным выбором. Он называется совесть.

– Вы что-то хотели сказать? – спросил Дима, заметив замешательство на лице женщины.

– Нет-нет, – ответила Лидия Васильевна.

Вернувшись в отдел, Лидия Васильевна попросила Аню с Валей уйти «по-человечески». Валентина смирилась сразу. Заплакала. Лидия Васильевна посоветовала ей обратиться к психологу. Валентина смахнула слёзы – конечно, обратится. Непременно.

Аня устроила скандал: защита прав, трудовое законодательство, выслуга лет… Пришлось напомнить про два отгула, которые Лидия Васильевна, добрая душа, дала Ане под Новый год, под свою ответственность. Теперь эти отгулы могли стать прогулами. Аня собрала вещи. Выбор Лидии Васильевны был сделан. И не в пользу эфемерных ценностей.

К приходу бывших одноклассников вакантные места были готовы.

Лена не понимала, что она тут делает? Само собой, никто не пойдёт к ней жаловаться на свои проблемы. Она закурила, с ностальгией вспомнив свой кабинет. Как они там теперь, без неё. Вредный Николсон, Сашка-маугли…

Сашка разрезала на столе старое женское тело, от горла до пупка. В телеке на стене шёл старый советский мультик про мальчика, который мечтал о машинке, а мать – что за мать такая – подарила ему плюшевую игрушку.

– Я маму свою обидел.

Уж никогда-никогда

Из дома вместе не выйдем…

– Вот сука, обиделась она, – хмыкнула Сашка.

Чего ждала эта женщина, не спросив ребёнка, что ему хочется, или знала и нарочно подсунула ему медведя, чтобы поджать губы и обидеться? Чтобы оставить его плакать перед закрытой дверью и чувствовать себя виноватым?

– …И стану я главный начальник, и стану я с бородой

И буду всегда серьёзный и молчаливый такой…

И самолёт прилетит,

И выйдет оттуда мама,

И мама меня простит.

Бедняга. На всю жизнь изуродовала душу ребёнку. В чём же он виноват, этот маленький мальчик, которому подсунули на день рожденья свинью? Неужели кому-то этот стишок казался милым? Если только таким же, как та мамаша. А ведь вот эта старушка на столе тоже чья-то мать. Интересно, она тоже мучала своих детей?

Прервал размышления Сашки телефонный звонок. Звонил Витя.

– Девушка, на стрижку запишите? – пошутил он.

Сашка до сих пор ему не сказала про морг. Кто станет встречаться с девушкой, которая препарирует трупы? Она перед свиданием мылась с мочалкой, стирая с себя этот запах, с которым свыклась сама настолько, что не чувствовала давно.

– Сегодня всё занято. Простите, – подыграла она.

– Может быть, на дому? – продолжил Витя.

– Простите, на дому услуг салон не оказывает, – продолжила Сашка, глядя на развёрзнутые перед ней человеческие внутренности.

– А без услуг? Ужин? – спросил Витя.

– Я подумаю, – ответила Сашка.

Положила трубку и выдохнула. Ну сколько можно врать? Это было их четвёртое свидание, и она постоянно боялась проколоться. Как там Лена сказала: единожды солгавший обрекает себя на вечные муки по довиранию. Кажется, так.

Тренькнул телефон – Витёк прислал адрес. Какое-то новое место, раньше они там не встречались, глянула Сашка в телефон, запихивая обратно внутренности. Там всё было ясно, почечная недостаточность. Не любила Сашка сюрпризов. Она любила, чтоб всё было тихо.

Ностальгию Лены по пациентам прервал визит Валентины:

– По-человечески? Это вы называете по-человечески?! – зло выдохнула она.

Терять ей было уже нечего. Лена пригласила присесть, но Валентина не воспользовалась. Невозможно гневаться сидя. Двенадцать лет Валя делала всю работу, а теперь ей предложили по собственному? У неё двое детей! Внук-инвалид!

Лена дала женщине прокричаться, протянула платок.

– За что? – теперь Валя осела всем своим тяжёлым телом. – За что?

Лена проводила женщину, пообещав ей поговорить с руководителем. Валентина застыла в кресле в последней надежде.

Но Дима был занят своими посетителями.

– Обождите, – с удовольствием тормознула Вика штатного психолога.

Лена села ждать. И знала, что сейчас женщина в её кабинете следит за секундной стрелкой, ожидая её возвращения. А стрелки двигались оооочень медленно. В приёмной стояла пальма. Жирная, раскидистая. Интересно, где сейчас пальма Людмилы Исааковны, небось сдохла. Где те котята и щенята, попрятавшиеся в рукава. В приёмной руководителя Росгаза этому бардаку места не было. Машке бы тут понравилось. Лене не нравилось, вот в чем вся беда.

В кабинете перед Димой расположились трое: Сучков с Людой и одинокий Егоров.

Разом всех осчастливил.

Дима даже сам вышел их проводить:

– Вика, покажи товарищам, где отдел кадров. Там уже в курсе.

Дима заметил Лену на диванчике. Прошло больше часа.

– Ты чего ждешь? Лена, ну разве можно? – пожурил он. – Вика, в другой раз сразу зови!

– Поняла вас, Дмитрий Алексеевич, – легко отозвалась Вика, одновременно обдавая презренным взором сияющую троицу.

– Давно ждала? А мы детство вспомнили, то да сё, отличные ребята! – Дима покрутился в кресле, довольный собой. – Так что там у тебя? – остановился он в кресле наконец.

– У меня в кабинете женщина, бухгалтер, в слезах. Дима, я всё понимаю, но она ничем не заслужила такое отношение.

– Ты что, глава профсоюза трудящихся? – весело спросил Дима.

– Дима, нельзя так с человеком.

– Лен, ну перестань. Я сам разберусь. Лен. Ты здесь быть за меня, а не против.

Лена собиралась открыть рот, но Дима развернул к ней экран:

– Слушай, тут пришло подтверждение! Можешь поздравить Машу, она теперь наш сотрудник на стажировке. Вуаля, Вашингтон. А? Если б ты знала, чего мне это стоило! Я рад! Чертовски рад! Звони дочке! Что стоишь?

Лена рот открыла и закрыла. Это был ещё один выбор.

Валентина рванула к Лене навстречу, когда та вернулась. По её виду взгляду поняла, что у психологички ничего не вышло.

– Спасибо, что помогли, – бросила она.

– Простите, – сказала Лена ей вслед.

Но Валентина уже вышла. Дочка была родная, а Валентина чужая.

Лена посмотрела на окна – надо же, раньше она не замечала, что они закрыты наполовину решёткой безопасности. Современной такой решёткой. Наполовину. Ещё можно всё изменить. Изменить что? Осчастливить дочь или сделать её несчастной?

Лена не помнила, когда в последний раз выходила с работы не с чистой совестью, а с тяжёлым сердцем. Даже вид ликующей Машки не спасал от этого камня.

Мичурин всё ещё был в гостях, не спешил, уж больно хотелось поздравить Лену, да что там, просто увидеть. Сегодня у него был выходной в больнице. После звонка матери дочка отправила его за шампанским.

– За мамочку! За Америку! – провозгласила Машка.

– Ура! – сказала Лена, выдавив из себя улыбку.

Дочь в последний раз называла её мамочка лет десять назад. А теперь – ежедневно.

Глава 6

Дима задержался на работе, он не спешил. Он думал, глядя на Елагин остров и не видя его, как же сильно Лена любит свою дочь. Как она изменилась в лице и смолчала. Это была его первая маленькая победа, один шажок. Надо действовать потихоньку. Интересно, Лена подозревает, что вся эта затея с Катей только ради неё одной? Чтобы она перестала его бояться, чтобы стать «нормальным», как все. Чтобы она забыла тот поцелуй, он-то сам его не забудет. Но он её испугал, слишком резко, слишком быстро, он понял. Именно после этого Лена его чуть не бросила, прощалась с ним навсегда. Нет, он не может допустить этого. Ему даже не нужны поцелуи. Она просто нужна ему рядом, всегда.

Дима вздрогнул от звонка Вики, та сообщила о Баркове:

– Пустить?

Отчёт для самого Баркова стал шоком. Он даже валокордина выпил на всякий случай перед выходом. Барков мялся, кряхтел, вытер со лба пот.

Дима его поторопил:

– Ну. Узнали?

– Дмитрий Алексеевич, я даже начать затрудняюсь, – наконец произнёс Барков.

– Да смелее, Николай Иванович, вы же военный человек, – пошутил Дима.

Барков вздохнул и открыл папку.

– Вашим биологическим отцом, вашим отцом биологическим, похоже, является… Дмитрий Алексеевич, можно мне водички?

Дима, теряя терпение, кивнул с разрешением. Прочистив горло, Барков уже был готов произнести заветную фамилию.

«Ну, давай уже, тормоз», – подумал Дима про себя, не выдавая ни единым мускулом лица свое нетерпение.

Но тут в дверь постучала, а затем и заглянула Вика.

– Дмитрий Алексеевич, простите.

Барков осел и закрыл рот.

– В чем дело? – с раздражением повернулся Дима.

– В приёмной Корзунов Павел Андреевич, и Константин Павлович с ним. Говорят, дело крайне срочное!

Ушаков заинтересовался:

– Прямо срочное?

– И конфиденциальное. Они просят аудиенции. Тет-а-тет, – добавила Вика, сама не на шутку заинтригованная.

– Обойдутся, тет-а-тет им. Пусть входят, чего у них там. Деньги небось кончились на лечение.

Корзуновы вошли, оба.

– Вижу, вы в добром здравии, Павел Андреич. Рад за вас. В чём ваша просьба? Говорите скорее, у меня важное совещание, – раздраженно сказал Дима.

– Нам бы хотелось наедине, – помялся старший Корзунов.

– Это личное дело, – добавил Костик.

– Говорите уже, мне некогда, – бросил Дима.

Он не замечал взгляда, который бросил на Корзунова-старшего Барков, сверяясь с какой-то бумагой в папке. Дело в том, что…

– Дмитрий Алексеевич, я ваш родной отец, – выдал старший Корзунов.

Повисла пауза. Дима взял из рук Баркова папку, посмотрел в неё: там были те самые страницы из школьных журналов, которые не смог добыть сам Дима, которые уличали в отцовстве Димы отца ученика его матери. И ещё много-много бумаг. Если бы люди не утаивали правду, деревьев вырубали бы куда меньше.

– Барков, выйдите, – сказал Дима.

Теперь он готов был слушать пару очень внимательно.

– Черт! – Барков клял себя.

Это он должен был принести эту новость первым! Он всё мялся. А Корзунов сразу пошёл в карьер. Поэтому Корзунов был финдиректором, а Барков следил за порядком.

– Это вообще точно? – спросил Дима, когда они остались одни.

Он указал в кресла отцу и сыну. Хотелось добавить «Святому духу». Но он даже Вику отпустил и проследил, чтобы она покинула приёмную.

– Я бы не стал делать таких громких заявлений, если бы не был в этом уверен, – заверил Корзунов. – Можем провести тест ДНК.

– Это непременно, – ответил Дима. – Расскажите, как это произошло вообще?

– Это было тридцать лет назад. Костя учился тогда в четвёртом классе, классным руководителем Костика тогда была…

– Моя мать, – сказал Дима.

– Верно, – кивнул Корзунов-старший. – Учительница строгая, требовательная, Костик мой был всегда хулиган. Но я и подумать не мог, что не его плохое поведение станет причиной вызова родителя в школу. Я воспитывал Костю один, – добавил Корзунов. – Его мать…

– Это неважно, продолжайте по существу дела, – прервал ненужные ему подробности Дима.

– По существу дела, ваша мать сделала мне предложение – помочь ей зачать вас. Переспал я с ней, короче, – выдал Корзунов.

– Судя по мне, вы согласились, – хмыкнул Дима.

Держать покерфейс становилось все труднее. Лётчик, твою мать. Двумя этажами выше. Все эти годы они ходили мимо друг друга.

– Ну, во-первых, женщина она была тогда ещё молодая, вполне в моём, так сказать, вкусе. – Корзунов запнулся.

– Нормально всё, продолжайте, – подбодрил его опять Дима.

Павлу Андреевичу было крайне неловко, не столько перед этим внебрачным, сколько перед законнорождённым. Они никогда не обсуждали с Костиком личную жизнь отца, после ранней смерти матери. Отец был для Кости кумиром, авторитетом, кем-то, кто не занимается такими вещами, он в сексе себе отца даже представить не мог.

– Может, я лучше выйду? – предложил Костя.

– Нет-нет, зачем же, тут все свои, – остановил Дима и Костя плюхнулся обратно, стараясь не слушать рассказ отца.

– Она нуждалась в здоровом ребенке, я был одинокий мужчина без какой-либо личной жизни. Почему бы и нет. К тому же Косте была гарантирована золотая медаль, несмотря на его ужасное поведение. Но буквально через полгода… перемены в стране, приватизация госпредприятий, рыночная экономика, все закрутилось, я на повышение, и мы переехали в другой район, а Костя пошёл в частный колледж с английским уклоном, – завершил свой рассказ Корзунов.

– Это всё? – спросил Дима. – Вы больше с ней не встречались?

– Я даже не знал, как там у неё получилось, – развел Корзунов руками.

Дима с легкой усмешкой отметил про себя это «у неё».

– А как узнали? – поинтересовался Дима.

– Четыре года назад ваша мать меня нашла. Она сообщила о том, что у неё от меня сын. Она никогда ни на что не претендовала. Но она больна и попросила меня позаботиться о вашем будущем. О трудоустройстве. Мать переживала, как вы будете без неё, – сказал Корзунов, пытаясь смягчить свои слова и перенастроить слишком сухой тон беседы на более лирический лад.

– Парень ты был толковый. IT-специалисты были нам нужны. Поэтому…

– Поэтому я здесь. А я-то думал, мне впервые в жизни улыбнулась удача, – засмеялся Дима, чтобы не заплакать прямо здесь, перед этими отцом с сыном, которые жили тепло, сыто, благополучно, а главное – не стыдно.

– Благодарю за откровенность, Павел Андреевич, тронут вашим участием, – Дима протянул руку и крепко потряс влажную ладонь финдиректора. – Очень тронут.

– Костя, – следом протянул он руку Костику, – рад, что у меня появился братик. Не помню, что просил об этом отца, но уж что теперь, – Костик уловил на себе строгий взгляд отца, перестал шутить и протянул руку в ответ.

– Мне надо это переварить, – сказал Дима.

Дима встал. «Это всё, разговор окончен?» – переглянулись Корзуновы.

– Дмитрий Алексеевич, – смешался старший Корзунов.

– Для вас всегда Дима. Слушаю, – ответил Дима.

– Прости, может быть, внесёшь ясность насчет нашего положения в компании? Мы слышали, ты внес ряд кадровых изменений, – Корзунов тщательно подбирал слова.

– Ну что вы, Павел Андреевич, вы человек незаменимый. И разве я могу уволить отца?

Он повернулся к Косте.

– И брата. Прости, твоё место занято Савельевым. Но мы что-то подберём. Топ-менеджер международных проектов тебя устроит? – спросил Дима.

– Более чем, – скромно и с достоинством под взглядом отца ответил Костя. Хотя ответить ему хотелось совсем другое.

– Что ж, – закончил Дима семейный разговор окончательно. – Ещё раз благодарю за искренность и проявленное участие к моей судьбе.

Корзуновы вышли, озадаченные реакцией «мозгляка».

– Не такой уж киндер-сюрприз, покерфейс умеет держать, – заметил Костик.

– А твой похерфейс всё выдает, – сердито сказал отец. – Перестань ёрничать. Нужно войти в доверие. Это сейчас самое главное. Ему опереться не на кого. А тут мы. Ту девку переводчицу можно не брать в расчёт.

– А та тётка, которую он вызвал? У неё теперь свой кабинет.

Костик указал на новую вывеску двери бывшей комнаты отдыха.

– Психолог, не смеши меня, – презрительно хмыкнул отец и направился к лифту.

Лена и Мичурин остались у бутылки шампанского вдвоём. Машка, допив одним глотком, удалилась к себе похвалиться новостью перед теми, кто её обошёл. Студенческий обмен – отстой, она едет стажёром, настоящим стажёром от Росгаза. Утритесь, уродцы.

– Да ты просто волшебница! – чокнулся Мичурин с Леной. – Как тебе это удалось? Кстати, поздравляю! Вот уж не ожидал. Всё так стремительно.

– Не говори, – только и ответила Лена.

Она опустилась на диван.

– Прости, устала.

– С непривычки-то. Как начальство?

– Хваткий руководитель, – все также устало и лаконично ответила Лена.

Лена была не слишком-то разговорчива. А Мичурину надо было знать, понять: у них есть или нет? Это мучало его не первую ночь. Не давало спокойно спать, ни с кем-то, ни одному.

– Машка мне сказала, это тот самый, девственник? Надо же! Как пролечили мы его с тобой. Прямо как Илона Маск, мир покоряет. Интересно, какими средствами?

Лена ничего не ответила.

– Может мне к тебе в пациенты? А то так и застрял в хирургах, неперспективный!

Лена на шутку не ответила, да и не шутка это была. Оба знали. У Мичурина была зависть к молодому, успешному, с кем Лена теперь бок о бок.

«Зачем я тогда отправил девственника к ней? Болван!» – клял он себя в машине по пути домой. Названивала Аня. Но Мичурин не взял трубку.

Лена рассеянно смотрела в экран планшета Машки – та перебирала варианты размещения в далёком Вашингтоне. И мать делала оживлённый вид. В отличие от Мичурина Машка провела с матерью куда больше времени, её было не обмануть.

– Мам, ты чего такая грустная? – спросила Машка.

– Мне будет тебя не хватать, – ответила Лена. И ведь не соврала.

Ей действительно будет не хватать этих вечеров за сериалами, утреннего треска соковыжималки и ворчанья дочки насчет «приюта». Котята с щенятами розданы. Осталось отправить в новую жизнь человеческих детей.

– Каким средствами? – спросил её Мичурин. И эти слова застряли в Лениной голове.

Дима вернулся поздно. Ну и денёк. Он чертовски устал, дёрнул с шеи в прихожей галстук. Только когда он увидел Катю, вспомнил, что сам отдал ей утром ключи. В квартире был полумрак. В столовой был накрыт стол, шампанское, свечи.

– Привет! Устал? Ужинать будешь?

Так принято встречать своего мужчину с работы, она это видела в кино и читала в книжках.

Кате стоило больших трудов приготовить этот ужин. В отличие от Вики, она была незнакома с техникой в квартире и не знала, где там что. Очень переживала. Катя боялась что-то сломать, испортить, нарушить, проснуться, в конце концов. Изображая хозяйку дома, невесту, почти жену, она постепенно вникала в роль. Как Дима освоил роль Костика.

Паста удалась. Вино было отменным. Дима ел, благодарил и не чувствовал вкуса.

Его отцом был Корзунов, которого он видел каждый день. Костик – брат, он никак не мог переварить это в своей голове.

– О чём ты думаешь? – прорвался голос Кати.

– О нашей свадьбе, о чём же ещё? – ответил Дима.

Катя, минуту назад смотревшая на чужого человека с пустым взглядом напротив, молча жующего макароны, гадавшая, живой он вообще или робот, просияла.

«Он просто устал, просто устал», – говорила она себе, убирая со стола. Хорошие хозяйки никогда не оставляют на завтра грязной посуды. Она же не хочет, чтобы жених подумал, будто она грязнуля.

Дима думал о том, что делают в его спальне женские вещи. Ах да, он сам распорядился.

– Давай, я помогу тебе раздеться, – Катя подошла к Диме, расстёгивая его рубашку. Хорошие жёны всегда заботятся о рубашках своих мужей. Сама она уже успела принять душ, надушиться, надеть купленные по случаю пеньюар с кружевными трусиками. И это тоже она видела в романтических фильмах. Жена должна быть а) отличной кухаркой, б) заботливой матерью, с) пылкой любовницей. Поэтому она купила не красные трусы, а белые: сексуально и одновременно цвет невинности. У неё шло, как по нотам, но, когда они легли в постель, произошёл сбой.

Катя под одеялом прижалась к Диме, у него автоматически встал.

– Расскажи мне про своё детство, – прошептала Катя.

Он отстранился, чтобы Катя не почувствовала его разом опавшую скукожившуюся плоть. Как у того мальчика, что тёр мочалкой перед мамой свой позор в углу холодной ванной. Мама была тут несмотря на то, что он надежно придавил её могильным камнем.

– Прости, я слишком устал.

Катя растерянно смотрела ему в спину.

«Устал на работе, устал, просто устал», – убеждала она себя, сглатывая слёзы, пока не убедила и не уснула.

Сашка ехала в такси. Витя обещал сюрприз.

– Что за сюрприз? – гадала она.

Витя встретил её, открыл дверь такси.

– Привет, – обнял он Сашку.

Та обвела взглядом двор жилого дома.

– Так. Дай-ка, я угадаю, решил сэкономить на ресторане и вызвал девушку на дом?

– Я убрался и приготовил нам ужин, – сказал Витька.

Он был как-то напряжён, но Сашка не сразу обратила на это внимание.

– Ладно, – согласилась Сашка. – Ты бы сказал, что будет секс, я бы другое бельё надела.

Сашка оттаяла с Витей за те два месяца, что они встречались. Он казался ей безопасным. Отчасти потому, что до этого никаких сюрпризов не выкидывал. Хватило Сашке в прошлом сюрпризов: мёртвых родителей на кухне, мокрых простыней в интернате и пинков в спину. Ей не двадцать, когда-то это же должно было у них произойти. Если что, всегда можно сбежать в туалет и позвонить Елене Андреевне.

Она решительно взяла Витю за руку и направилась к дому.

– Ну, веди! Посмотрим, как ты живёшь.

Витька замялся, задержав её за руку.

– Секс у нас сегодня вряд ли будет. Я тебя позвал познакомиться.

– Знакомы вроде, – пожала плечами Сашка, не понимая причины заминки.

Витька начал издалека, глядя не на неё, а в сторону, на окна дома.

– Саш, ты мне очень нравишься, а раз так, между нами не должно быть никаких тайн.

На воре шапка горит. Он узнал про парикмахерскую?

Сашка опустила голову.

– Я хотел тебе признаться кое в чём, не уверен, что ты это воспримешь нормально, но я должен сказать. В общем, живу я не один.

– В смысле? – спросила Сашка.

В голове мигом пронеслись сотни версий: женатый, опустилось сердце, свингеры, мусульманин-многожёнец. Что она за человек такой испорченный! Ну конечно, он живет с мамой, старенькой, больной мамой.

Но в окне, на которое указал Витька, стояла маленькая девочка лет шести.

– Я отец-одиночка.

Вот Витёк и признался. Он ждал её реакции. А Сашка увидела в окне себя, она сидела на подоконнике, закрыв уши, когда родители ругались за стеной, она смотрела на счастливых нормальных людей, которые возвращались с работы, несли пакеты с продуктами. А потом она варила себе макароны, накрыв заботливо тела своих тихих родителей, убивших друг друга.

Сашка резко развернулась и рванула прочь.

Витя поднялся в квартиру.

– Пап, почему она убежала? Это из-за меня? – Насте было всего шесть, а она уже всё про эту жизнь понимала.

Витя сел на корточки и обнял свою девочку, ненавидя в этот момент Сашу, в которой он так ошибся. Ведь не мальчик, не в первый раз!

– Ну что ты, Настюш! Она забыла просто, что ей на работу надо.

– Значит, она вернётся? – спросила девочка.

Он больше не хотел видеть Сашку.

Они поужинали с Настей, он почитал ей сказку и уложил спать.

Сашка бежала, пока окончательно не выдохлась. Она рыдала в отчаянии. Когда успокоилась немного, достала телефон и позвонила Лене.

Спустя полчаса она сидела на кухне у Лены, держа дрожащими руками чашку с чаем.

– Прошлое надо оставить в прошлом, Саша. Он признался, нашёл в себе силы, и ты должна сделать тоже самое, – сказала Лена.

– Мне стыдно, я не смогу, – мотала головой Сашка. – Что он обо мне подумает?

– Хуже уже не будет, – ответила Лена.

Витя укрыл дочь, убрал детскую книжку и увидел Сашкино смс. Потом ещё одно. И ещё. Она стояла под окнами и просила смс-ками дать ей ещё шанс. Она не звонила, чтобы не разбудить его дочь. Эта мысль стала единственным аргументом, почему он спустился. Он хотел бросить ей в лицо самые дурные слова про женщин, которые знал. Но когда он увидел Сашку, мокрую, несчастную, виноватую, он просто её обнял.

Они проговорили всю ночь на его маленькой кухне. Сашка рассказала ему, что она увидела в его окне. Витька рассказал, что его жена, мать девочки, была следователем и погибла при задержании. Что хотел умереть, но потом решил жить ради дочки. Что есть бабушка, она помогает, но он главный человек для дочери и Настя всегда будет для него на первом месте. Если Сашка не готова это принять, пусть сразу скажет. Он вынесет, как уже выносил это от других. А Сашка сказала, что хотела бы, чтоб у неё был такой отец – и мать, и отец в одном флаконе. Что он замечательный, он такой, о каком можно только мечтать. И она никогда в жизни не обидит его дочь. Никогда. И никогда не станет претендовать на первое место в их жизни. Осталось услышать, что скажет сама Настя.

Сашка хотела уйти, но Витя попросил остаться. В эту ночь они стали близки, хотя секса у них так и не случилось.

– С добрым утром! – лучезарно улыбнулась Катя.

Дима вышел на кухню в пижаме и увидел сцену из рекламы майонеза. Катя твёрдо решила держаться линии идеальной жены. Она промолчала насчет его вчерашней усталости. Он в ней не ошибся.

Катя засуетилась, накрывая жениху завтрак.

– Доброе утро. Я пью без молока.

Катя быстро исправила ошибку.

– Прости, я совсем ничего не знаю о том, что ты любишь, а что нет. Но я исправлюсь!

Нет, не ошибся Дима с выбором. Моль для семейной жизни – то, что надо.

Катя, дождавшись, пока Дима насытится и возьмётся за свой кофе без молока, приступила к делу. На курсах говорили, дождись, пока твой мужчина будет удовлетворён (с этим не вышло) и сыт. Тут она постаралась. А дело у Кати Лапиной теперь было только одно.

Она набралась духу и отчиталась о выполненной работе.

– Я сделала все, что ты мне велел. С шести не спала!

Дима поднял бровь от тарелки с яичницей.

– Встала в очередь в ЗАГС на Английской набережной. Ждать полгода, но оно того стоит. Он самый престижный.

– Зачем ждать полгода?

– За это время успеем подготовиться. Вот, смотри!

Катя разложила на столе перед Димой веером глянцевые, броские, зазывные журналы для невест, прямо как блюдо с пончиками.

– Церемония, фотосьёмка, банкет, что ты думаешь насчет Юсуповского дворца? Там всё по высшему классу! И тамада, и шатры, и салют, олл инклюзив!

Дима дожевал и молчал. Его молчание напугало Катю, невротики паузы не терпят.

– Слишком шикарно, да? Я могу всё переиграть…

– Да зачем заморачиваться, распишемся в районном, по прописке.

– Ладно. А какого числа? Я с трепетом отношусь к числам. Моя бабушка всегда говорила…

Дима перебил её:

– Да в эту пятницу, чего ждать.

Катя кивнула. Он просто деловой мужчина, он боится её потерять – ещё с десяток спасительных убеждений прилетело ей в голову. Но мечта о шатрах, шике, бабочках и салюте не отпускала её.

Катя была девушка воздушная, но выгоду от Димы ждала вполне конкретную. Ей нужно было утереть нос красавицам, уверенным, наглым, кто обошёл её в гонке за женихами. Это был единственный шанс взять реванш, и она своей цели добьётся.

Катя применила самый действенный метод – слёзы. Он уже срабатывал с Димой, сработает и сейчас.

– Значит, настоящей свадьбы не будет? – всхлипнула она.

Дима встал, взял за подбородок – мужчины боятся женских слёз.

– Ну что ты? Конечно, будет. Юсуповский – отличный выбор. Шатры, катанья, всё, что тебе хочется. И не смей экономить на банкете. Угу? – его голос звучал почти нежно.

Сработало!

Катя пылко обняла Диму:

– Спасибо! Спасибо!

Она действительно была абсолютно счастлива в этот момент. Дима для неё был лишь средством, как и она для него. Всё-таки они были отличной парой.

Настя разбудила папу и его девушку, которые уснули на диване одетыми, привалившись друг к другу.

– Привет! А я не слышала, как ты пришла.

– Привет, – ответила Сашка. – Я Саша, – протянула она руку.

– А я Настя. Я сама готовлю папе завтрак, хочешь и тебе приготовлю? – спросила девочка.

– Конечно хочу! – бодро ответила Сашка.

Сашка втайне боялась, что такая маленькая девочка обожжётся, разобьёт, уронит, но Витя спокойно похлопал её по руке.

– Она справится.

Она и правда справилась. Сашка вспомнила, как варила макароны – ей было немногим больше, чем этой девочке. Но это воспоминание уже не могло гнать её прочь от людей. Прошлое потеряло над ней силу.

Они ели пережаренную яичницу, и Настя рассказывала, что папа лучший на свете и любит она его до неба и обратно, и велела Сашке папу не обижать. Сашка пообещала, и это было самое честное обещание на свете.

Они завезли Настю в детский садик, а потом Витя предложил докинуть Сашку до работы, до мифического салона, откуда он её уже забирал на свидание. Для этого Сашке приходилось из морга туда добираться, придумывать предлог, чтобы войти и выйти аккурат к появлению Витиной машины. Эта враньё вконец измотало Сашку. На странную посетительницу там уже смотрели косо.

Когда Витя остановился у парикмахерской, Сашка набрала воздуху и выдала свою главную тайну.

– Вить, я тут не работаю.

– Я знаю, – ответил Витя.

Сашка замерла.

– И про морг знаю, – спокойно сказал Витя. – Я же следак. Нормально всё, Саш. Мне пофиг, где ты работаешь.

Вот и всё. Рассыпалась её последняя ужасная тайна. Так просто.

Он отвез её в морг. И даже рассказал ей два анекдота про патологоанатомов. В ответ Сашка заплакала.

– Чего ты? – спросил он. – Дурочка…

Витька был, он был Витька.

Лену поймал звонок по пути на работу. Сашка звонила поблагодарить.

– Это вы меня вылечили, Елена Андреевна!

– Не в кабинете, Саш, только в отношениях лечатся, обжигаются, пробуют, ошибаются. Будь счастлива! – ответила Лена.

Пора было возвращаться в свою жизнь. И в ней было далеко до хэппи-энда. Это было только начало.

Едва зайдя в офис, Лена застала сбор на подарок новому руководству. Общественную нагрузку взял на себя, разумеется, Савельев.

– Коллеги! Все по пятьсот! Сдаём, сдаём, не жадничаем!

Коллеги недовольно гудели, но сдавали. Отказался только Серёга. Ну нету у него. Что ж, Савельев одолжит, но только, чур, до зарплаты. И уж, конечно, психологичку Савельев тоже внёс в свой список.

– Елена Андреевна! По пятьсот! Не отрывайтесь от коллектива!

Савельев теперь чутко держал нос по ветру, Прокофьева была кем-то важным для Ушакова, а значит, надо быть с ней на дружественной ноге.

Лена вложила купюру Савельеву, как входной билет, для дальнейшего прохода.

Сам руководитель в тот день задерживался, как и полагается руководителям.

– Дорогой, – Катя решилась называть его теперь «дорогой». Попробовала и не получила отказа. Ещё одна маленькая её победа за это утро.

– А что насчёт списка гостей? – спросила Катя.

– Этим займётся секретарь, – сказал Дима, поправляя в дверях волосы. Волосок к волоску, безупречно.

– А насчёт родных? С моей стороны никого не будет, а у тебя?

– Отец с братом, ещё пара друзей, – Дима взял портфель.

Катя замерла:

– Что?! Ты же говорил…

– Забудь, что я говорил, мы просто близко не общались, – Дима не собирался с ней объясняться.

– Ладно, вот и познакомимся, – легко согласилась Катя и поцеловала жениха в щёку.

Дима засмеялся и вышел.

Чем, интересно, она его насмешила? Катя решила не ломать голову, у неё были дела куда более важные.

Диме к 11:00, как было велено, подали машину к подъезду. Но в офис он по-прежнему не торопился. Он попросил остановить у бутик-салона женского платья. Шофёр удивился, но промолчал. Подарок невесте, что тут неясного. Дима вышел с фирменным пакетом. Теперь можно и в офис.

Катя в обнимку с кредитной картой жениха летела на крыльях счастья в свадебный салон. Она хотела шить здесь платье на заказ, но готовый «Elie Saab» – тоже неплохо.

– Девочки, срочно, жених ни дня ждать не хочет!

Катя быстро освоилась. Раньше она ходила мимо таких витрин с голодными глазами, даже не смея войти. «Девочки» в салоне, которые раньше одаривали презрением таких голодных завитринниц, были само радушие. Катя получила миллион комплиментов, и это был ещё один бонус к её новой жизни. Как тут не полюбить Диму?

Лена смотрела в окно и курила. Сотрудники обходили стороной её кабинет. Лена тут не затем, чтобы помогать всем, она здесь, чтобы вытирать начальнику сопли, пока Машка не вернётся со стажировки. А дочь ещё даже не улетела.

Раздалось мелодичное треньканье внутреннего телефона. Ну вот, начальство зовёт. Что там, интересно? Встреча с инвесторами? Паническая атака? Новая волна увольнений? Лена предпочла не думать заранее.

– Я хотел, чтобы ты узнала об этом первой. Держи! – Дима вручил Лене два свадебных приглашения.

– Тебе и Маше, – пояснил он. – Она же ещё не улетит?

Лена подумала, что ослышалась. Свадьба Димы с Катей? В эту пятницу?

– Это же через два дня! А знакомы вы с ней… – спросила она.

Дима жаждал от неё ревности, а получил удивление.

– Лет пять. Что тебя удивляет? Катя была единственной, кто не вела себя со мной тут, как сука.

– Это ещё не повод жениться, – заметила Лена. – Ты уверен в своих чувствах?

– Она – хороший вариант.

– Вариант, – повторила за ним Лена.

– Покладистая, воспитанная, коренная петербурженка, и её бабка была, ты знаешь, член-корреспондент Академии наук, на минуточку.

(Катя немножко про бабушку приврала, чтоб прибавить своей фигуре побольше веса, кто станет проверять?)

– Слушай, когда ты стал таким циником? Ты её хоть немножко любишь?

– Я не слишком верю, Лен, в браки по любви. В моём новом положении влюбляться непозволительно.

Дима поддернул галстук, бросив на себя взгляд в зеркало. Важный маленький мальчик.

– Ну конечно! – сказала себе Лена.

Это же просто защита, броня, которую он выстроил вокруг своего израненного сердца! Он искал в этой девушке, вчерашней офисной тени, похожей на него самого, безопасность, стабильность, покой. Как и Сашка. По счастливой случайности, оба её питомца обрели то, в чем нуждались. Награду за тяжёлое детство.

Лена шагнула к Диме и обняла его, как обняла бы Машку.

– Я знаю, что ты нашёл в ней родственную душу. И я рада за тебя, правда, рада.

Дима замер. Родственные души? О чём это она? А самое обидное, что она говорила искренне. Черт бы её побрал, она и не думала ревновать его.

– Я поздравляю тебя, Дим. И очень тебя люблю, – он бы хотел услышать эти слова в другом контексте.

Но что же, сойдёт и так.

– И я тебя, Лен, – Дима хорошо скопировал её тон.

– Слушай, может сообщишь о свадьбе деду? Он всё-таки единственный родственник, – предложила Лена. – И мне показалось, вовсе не так слаб.

– А, насчет этого. Я же нашёл био-отца, совсем забыл сказать.

Как бы между делом. А ведь раньше он поверял ей все свои планы. Кажется, Дима действительно обретает самостоятельность.

– И? Кто это? – спросила Лена.

– Увидишь сама, – пообещал Дима.

Лена было собиралась ещё просить, но Дима приготовил другой сюрприз.

– Смотри!

Он вручил ей фирменный пакет.

– Это что?

– Открой. Ну, смелей!

Лена осторожно открыла пакет и достала дорогую коробку. С любопытством развернула шуршащую тишью и ахнула. Там лежало чёрное платье.

– Оно потрясающее! Оригинально, конечно! Чёрное на свадьбу, но уверена, Кате понравится.

– Это не Кате, – улыбнулся Дима.

Лена не поняла его. Да нет, враньё. Поняла. Просто это было так странно. Холодком обдало живот. Недоумением, испугом, тревожным предчувствием.

Дима закрыл коробку и решительно вложил в руки Лене.

– Ты очень много для меня сделала. Ты сделала меня другим человеком. Прошу, прими.

Лена отступила назад.

– Я не могу его взять! Нет!

Дима был так очарователен со своей открытой детской улыбкой.

– У нас с Катей один размер, уверена, ей оно подойдет лучше, чем мне, – протестовала до последнего Лена.

– Обидишь, – проявил твёрдость Дима.

И Лена взяла пакет.

– Ты будешь неотразимой на моей свадьбе, – сказал он ей в дверях.

Вот как, ей следовало надеть платье на свадьбу.

Как случилось, что Дима с каждым днём получал над ней всё большую власть?

Это было покушение на её собственный выбор, её границы. Любой психолог бы ей сказал: беги! Но Лена тоже умела себя уговаривать. Может это действительно, просто жест благодарности. Да, неумелый, да, чересчур вычурный. Но Дима долгие годы не имел дружбы, отношений, близких контактов. Он просто не знает, как. Он научится. Он быстро учится. Вундеркинд. Психолог Прокофьева была добра, она верила в лучшее в людях. Как и её отец. Но, по правде, Лена тут же подумала, что женитьба Димы сильно ускорит процесс её увольнения отсюда. Она станет больше ему не нужна.

Просто благодарность и ничего более, говорила она себе, выходя под любопытным взглядом Вики из кабинета начальства с презентом.

– А тот поцелуй? – подсказывало сердце.

– Просто пьяная выходка, – объяснил хитрый ум.

Кольцо! Переезд! Свадьба! И все это кому? Моли. А эта тётка с пакетом, Лена? Ей же лет сто! Абсолютно неебабельна! А что Вике? А Вике – ездить каждый день в свои ебеня и ждать, когда её позовут в гости, а утром попросят войти в офис по отдельности. Почему-то раньше её это не так задевало, как теперь, до этой сладкой парочки. Костя не женился на ней, но и на другой не женился тоже. А тут как всё стремительно. Вике было не обойтись без виски. Она подливала себе в перерывах между впиской в приглашения имён-отчеств по списку. Руководство компании, это она могла понять. Но сотрудников-то зачем, господи? Этот Ушаков определенно псих. Только этим можно объяснить его поступки.

Дмитрий Алексеевич в обеденный перерыв торжественно вышел к народу. Вика со стопкой приглашений встала чуть позади. Савельев тут же подскочил.

– Дмитрий Алексеевич! Сотрудники от всей души поздравляют вас с назначением! Мы гордимся быть вашей командой!

Савельев протянул чудовищных размеров фотопортрет Дмитрия Алексеевича в золочёной раме. Хватило ума не дарить коня, который напомнил бы Ушакову о том, как его тут встретили в новом луке.

Савельев гордился своей находчивостью. Кажется, угодил. Ушаков определённо пребывал в отличнейшем настроении.

– Коллеги! Благодарю за доверие! Мы не просто команда с вами, мы – одна большая семья. Приглашаю всех на нашу с Екатериной Лапиной свадьбу! Такой вот получился служебный роман.

Савельев ошибался, никакое напоминание о прошлом унижении уже не могло испортить Ушакову настроение.

Сотрудники оправились от шока, то кнута им, то свадебного пряника, посыпались поздравления.

– Считайте это нашим первым корпоративным мероприятием, друзья мои! Быть всем! Прослежу лично! – Дима лучезарно улыбнулся, окинул взором «свою семью» и удалился к себе.

Вика подняла вверх стопку приглашений.

– Коллеги, подходим в алфавитном порядке. Аркадьева!

– Я! – отозвалась менеджер.

– А мне нравится наш новый начальник, – заулыбалась Аркадьева, получив глянцевую открытку с кольцами, – такое к нам уважение. И такой шутник.

Вика одарила Аркадьеву мрачным взглядом. Шутник, это точно. Кажется, он собирается повеселиться на славу. Дело в том, что Вика тоже получила приглашение. В списке её имя было указано рядом с Корзуновым К.П.

– Он над нами издевается, что ли? Он же про нас всё знает, – сказал Костик, когда Вика доставила ему приглашение на его новое рабочее место на шестнадцатом этаже. Отдельный кабинет теперь ему был не положен.

Костик побежал посоветоваться к отцу.

– Парой так парой, делай что говорят, – сказал отец.

У него на столе тоже лежало приглашение. Родственничек, черт возьми, блудный сын. Интересно, как это будет? При акционерах и коллективе Ушаков назовёт его папочкой? Корзунов никогда не выдавал на людях своих чувств. Но, в то же время, можно и потерпеть этот балаган. Это придаст их сухим отношениям близость, доверительность, фамильярность. То, что нужно. Причудливы дела твои, Господи. Но, как говорил Кролик в книжке про Алису в Стране Чудес, из всех случайных нитей совьётся кружево. И будет так, как нужно, и будет так, как нужно им, Корзуновым, Власову, акционерам, тем, кто в теме, разумеется, своим. Самозванец укусил кусок пирога, которым скоро подавится.

Света переживала у Вики в приёмной. У них с Лёшкой на тот же день назначена своя свадьба! Как быть? Пропускать свою или ослушаться начальника?

– Смотри сама, сказано же, корпоративное мероприятие, – отреклась Вика на всякий случай.

– В жопу! – решила Светка. – За такое людей не увольняют.

Лена открыла ключом входную дверь. Кроссовки Мичурина сорок четвёртого размера, конечно же, были тут.

– Есть будешь? – выглянул он из кухни. – Я тут мимо шёл.

Мичурин теперь часто ходил мимо, больше не прикрываясь ремонтом. У него дочка скоро в Америку уезжает, должен же он успеть на год вперёд повидать ребёнка? Ребёнок была по уши занята сборами чемодана. Папа ей не мешал, но и по нарядам был не советчик.

Услышав, что мать пришла, Маша вышла из своей комнаты с двумя кофтами:

– Эту или ту?

– Обе, – ответила Лена.

Лена выложила на стол приглашения.

– Мы идем в театр? – Мичурин вытер руки об кухонный фартук.

– Мы идем на свадьбу с Машкой. Начальство женится.

– Девственник? Вот это номер! Отличная новость! Просто отличная! – обрадовался Мичурин.

Не было у Лены ничего с этим Ушаковым, вон он дурак. Накрутил себе.

Машка вышла, перехватив приглашения у отца.

– Пятница? Не, я не могу в пятницу. Мне ж в универе хвосты закрыть, в субботу самолёт, вы забыли?

Пятница у Машки была совершенно свободна. Врала она всё. Какие могут быть хвосты у отличницы? Машка бросила взгляд на отца.

– Может, с папой пойдёте? – предложила она матери, подмигнув отцу.

Мичурин в эту пятницу оказался совершенно свободен.

Вечером Катя отчиталась Диме взахлёб: платье, туфли, заказ лимузина, Юсуповский подтвердил. Она упала без сил. Но в ночи вскочила, вспомнив о том, что единственное, о чём её попросил организатор, это прислать пожелания к музыкальной композиции для первого танца новобрачных. Катя знала, что это будет – Стинг. «I mad about you». Я схожу по тебе с ума. Пусть все думают о них именно так. Они без ума друг от друга. Катя легла, стараясь не потревожить жениха, который в этот вечер опять слишком устал, чтобы заняться с ней сексом. Она свой оргазм получила. И не один.

Глава 7

Дима и Катя с букетом лилий спустились по ступеням ЗАГСа к лимузину. Не Английский. Но впереди был Юсуповский. Между ними фотосъёмка, по всем культовым местам. Дима не проявлял сопротивления, позировал с ней по просьбе модного свадебного фотографа и улыбался. Катя сияла. Где-то она читала, что отношения каждой пары имеют свой «отсчёт любви». Именно сегодняшний день она решила считать первым днём их с Димой любви. Сегодняшний поцелуй в ЗАГСе был у них первым, и первой должна была стать сегодняшняя брачная ночь.

Лена повернулась спиной к Мичурину, который полчаса ждал её появления у подъезда. Но она не могла застегнуть чёртову молнию на спине. А Машка, согласно своей легенде, с утра пораньше смылась, досыпать этажом ниже, к Ваньке. Чему тот был ужасно рад.

Пришлось Мичурину подняться. Увидев Лену, он обалдел.

– Новое платье? Никогда не видел!

– Новое, – лаконично ответила Лена.

Сказать, что жених купил, тут было бы неуместно, учитывая свадьбу жениха и их сложные с Мичуриным отношения.

Платье подчеркивало каждую линию стройного тела Лены с узкими бёдрами, тонкими щиколотками, маленькой грудью, которая вмещалась Мичурину в ладонь. Он себе так явно это представил, что ему едва хватило сил не впиться поцелуем в её открытую высокую шею, когда она подняла вверх волосы, чтобы облегчить ему задачу с застрявшей молнией. Но он ей этого не сказал.

– Ты тоже отлично выглядишь, – сменила Лена тему.

Мичурин всегда отлично выглядел: в спортивных штанах, в медицинской форме, в полотенце на голом торсе, а в костюме, который ему купили по случаю выпускного дочери пару лет назад, он был хорош особенно.

Чувствуя его большие, тёплые, умелые руки на своей спине, Лену окатило волной желания. Но она ему этого не сказала.

К Юсуповскому дворцу начали прибывать гости. Вереницы машин. И несколько из них даже с мигалками. Акционеры, руководители отделов, нужные люди, для них было указано прибытие на полчаса раньше, чем для офисного планктона. Власов в столице тоже получил приглашение, но сказался нездоров и прислал цветы в подарок. Ещё бы он не прислал.

Катя с Димой вместе встречали гостей, каждому лично пожимали руки. Прибыл Павел Андреевич Корзунов, в гордом одиночестве.

Одновременно подъехали младший Корзунов с Викой. Вика была хороша ежедневно, а сегодня была хороша вдвойне. Алое платье с глубоким вырезом на спине, открывающее ложбинку, от которой не мог оторвать взгляд Костя, как, впрочем, и все другие лица пола мужского и завистливого женского. Кате было грех жаловаться, с учетом её «Elie Saab», но такой магической ложбинки у неё не было, и цвет такой она бы себе никогда не позволила. А Вика позволяла. Платье это ей купил Костик. Он как-то изменился к ней после того, как она им пренебрегла.

Катя с Викой церемонно расцеловались, Костя с Димой пожали друг другу руки. Если б знала Катя, что думает о ней Вика, она бы перестала завидовать. А Вика думала, что ей не стоять в белом платье с Костиком, не принимать гостей с мигалками, Костик на ней не женится. Судя по тому, что старший Корзунов, увидев своего сына с ней, не стал дожидаться и прошёл в зал один, никогда.

Едва зайдя в роскошный зал, украшенный любимыми цветами переводчицы Кати Лапиной, Вика хищно осмотрелась и отпустила руку Кости. Здесь было из кого выбрать. К черту Костика. Надо пользоваться платьем и ложбинкой. Костик этот хищный взгляд Вики знал. Но что он мог сказать ей, когда та отправила его с просьбой принести напитки, пока гости рассаживались? Запретить флиртовать? Зашить разрез на спине? Сучка! Менеджер Костик Корзунов Вике сегодня нужен был только как пропуск в мир богатых. Бедные ей были неинтересны.

Все вип-гости уже прошли, потянулся планктон.

– Много чести, идём в зал! – потянула Катя.

Но Дима медлил, вынужденно пожимая руки всяким, типа Егорова, Сучковых, и даже Ивашкина. Катя брезгливо поморщилась, не понимая причин. Но тут её озарило: Лена, конечно же он ждёт Лену! И она осталась рядом с ним, мазохистка, ждать. Это они умеют.

Наконец, Лена появилась из такси. Но не с Машкой, а с мужчиной, вдвое шире Димы в плечах и на голову выше, как с радостью заметила Катя.

Дима тоже всё это заметил, только с глубокой обидой, досадой, злостью. И с плечами, и с ростом, и членом у этого мужика, Дима в этом не сомневался, был полный порядок. К горлу подступили детские слёзы – она пришла в «его» платье, но с другим. Этого он не предусмотрел. Она ведь говорила, что у них нет отношений, что живут с дочкой!

Но к моменту, когда они подошли, Дима заставил себя забыть о том, что этот мужик видел его член в операционной, что он знает его позорную тайну – девственность до двадцати девяти лет, он взял себя в руки. Только вытереть влажную ладонь он не успел.

Катя расцеловалась с Леной.

– Спасибо, что пришли! Мы вас так ждали!

Лена с мужиком. Катя ревновала напрасно. Определённо, это был день Кати Лапиной.

Сидя в присутствии вип-персон, старший Корзунов ёрзал, он до последнего надеялся, что Дима не станет делать из их родства шоу, всё-таки незаконнорожденный. Надо понимать деликатность. Костику тоже не хотелось бы афишировать, учитывая обидную для себя ротацию сверху вниз.

Но Диму их потребности волновали мало.

– Дорогие друзья! – когда все гости расселись согласно табличкам, Дима поднялся, поднял бокал он и обвел всех взглядом.

– Сегодня у нас двойной праздник, я хотел поделиться с вами. Представляю вам моего отца и брата, Павел Андреевич, папа, ну что вы там в углу спрятались?

Давние знакомые с изумлением смотрели на Корзунова-старшего.

– Папа? Так они родственники?!

Корзунов-старший действительно выбрал место подальше, за колонной, теперь ему пришлось встать и направиться у всех на глазах к месту рядом с молодыми, которое определил для него Дима. Тот похлопал по креслу рядом, как собаке: сюда-сюда.

Корзунов-старший насколько мог, с достоинством, подошёл к Диме.

– Не хотел переключать внимание с вашей прекрасной пары на себя! За молодых! Горжусь сыном!

Костик привстал со своего места, Дима ему тоже указал, как собачке: покажись, мол, брат.

Костик гордостью отца не был, промелькнула ревность. Он знал, отец говорит приличествующие слова, но всё равно. Младший Корзунов плюхнулся обратно, не вынеся недоумённых любопытных взглядов в свою сторону.

– Что за хуйня, Костя? Какие братья? – набросилась Вика на него, шипя в ухо.

– Я думал, это идиот промолчит, – ответил он ей также на ухо.

Значит, Вика спала с братьями, вот номер. Но это означало, что Костя теперь свой начальству, стоило быть с ним нежнее. Вика положила ему под столом на бедро свою руку. Костя даже поначалу подумал, что она ошиблась бедром. Но нет, она попросила его налить ей бокал и её рука расстегнула ему ширинку. Это была Вика, прежняя, его Вика. Только с ней он мог так шалить, где только они не трахались, где только она не делала ему минет! Никакая другая баба в жизни не согласилась бы на такие эксперименты, не говоря уже о том, чтобы иметь столько фантазий. Костя знал, что другой такой женщины у него не будет. Чёрт! Вот бы наплевать на всё и сделать ей предложение. Пообещать новый взлёт и золотые горы, отец сказал, что уже скоро они вернут себе прежние позиции. Но вот беда – он никогда не осмелится. А без отца не будет никаких золотых гор.

Да они просто скрывали, что родня, они все там родственники или через койку.

– А, ну теперь ясно, почему Ушаков так взлетел, а мы-то думали, с улицы, – судачили сотрудники.

Чужой успех проще принять, когда он через родство или койку. Для неудачников это было хоть каким-то да утешением. Выше головы не прыгнуть. Это всем известно.

Корзунов-старший закончил свою речь в адрес молодых:

– В общем, счастья вам и любви, ребята!

Лена смотрела во все глаза – сюрприз так сюрприз. Это действительно объясняло, как Дима мог вообще устроиться в эту компанию. Как она сама раньше не подумала об этом?

– А почему все так возбудились, Лен? – спросил несведущий в росгазовских делах Мичурин. Для него казалось тоже естественным делом, что все вип-лица тут неслучайны.

– Долгая история, – не стала погружаться Лена.

Мичурин налил Лене шампанское в бокал.

– Слушай, неужели тебе никогда не хотелось свадьбы? Ты же девочка.

– Если девочке к тридцати восьми не захотелось, уже вряд ли. Да и зачем? – пожала Лена плечами.

В этом месте Лена сильно отличалась от всех офисных, незамужних и даже за, кто хотел бы оказаться на месте переводчицы Кати Ушаковой. Особенно Люды Сучковой, которая с презрением смотрела, как её муж спешит принять одну за другой, не дожидаясь тоста:

– Смотри мне тут, не нажрись.

Они пришли с детьми, это было не запрещено, пусть хоть посмотрят, как люди живут. Может, в отличие от своего папаши достигнут в этой жизни чего-то большего, чем униженно просить бывших одноклассников о трудоустройстве. Благодарности Люда не ощущала, только злость: почему одним всё, а другим так мало? Но когда очередь дошла до них, она пихнула мужа в бок, и они сказали много добрых слов в адрес Дмитрия Алексеевича. И детей заставили сказать дяде Диме «Большое спасибо!».

Лилось шампанское, произносились льстивые тосты, молодые вставали и целовались на каждое «Горько!». Среди всего этого звона никто не обратил внимания, как Вика случайно уронила бокал под стол и наклонилась его поднять. О нет, ради Бога, Костя не мог кончить прямо тут.

Вика над ним сжалилась. Она вынырнула из-за стола, когда он уже готов был взорваться от скрываемого напряжения.

– Пойду носик попудрю, – шепнула она Косте, добавив, – ширинку не забудь застегнуть.

Вика подмигнула и направилась в туалет.

Это был не просто туалет, это были туалетные комнаты, приватные дворцовые залы. Будуар для расслабления. Вика едва успела стереть помаду, как младший Корзунов ворвался ураганом и увлек её в кабинку, закрыв за собой дверь. Костя уже не в силах был сдерживаться, он развернул её, прислонил к стене, задрал платье, одним рывком сдернул вниз трусики, и, едва войдя, кончил. Ей всегда нравился его мужской напор. Вика знала, это только начало, он мог трахать её до бесконечности. Вика опустилась на колени и взяла обмякший член в рот, глядя ему в глаза.

В зале официанты разносили горячее, что это был за стол! Но Кате было не до еды. И дело было не в тесном корсете. Дима смотрел только на Лену, которая явно флиртовала с Мичуриным. Та уже выпила два, нет, три бокала, она смеялась, Мичурин шептал ей что-то на ухо. Как самец самца, Дима чуял, как сильно её этот хирург хочет. Это было заметно. Он подлил ей ещё – нарочно подпаивает её, чёртов хирург.

Кате не хватало никаких убеждений, чтобы объяснить себе пристальный Димин взгляд, его стиснутые челюсти. Настроение Кати было испорчено. Ей бы сейчас, как Вике, уронить бокал под стол и отвлечь жениха от другой женщины шикарным бесстыжим минетом. Но у Кати в арсенале были только слёзы.

Она вышла из-за стола и направилась в туалет, чтобы не расплакаться прямо тут. Закрывшись в кабинке наедине с рулоном туалетной бумаги, чтобы всплакнуть в одиночестве, не повредив макияжа, Катя вдруг услышала стон из соседней кабинки.

– Да! О да! – простонала Вика, когда Костик занялся её клитором.

Катя поневоле прислушалась – этот парень явно знал своё дело. Судя по всему, Вика кончила. Катя закрыла горящие щёки ладонями, забыв о слезах. Пара за стеной не собиралась останавливаться.

– Иди сюда, сучка, хочу кончить тебе прямо в рот, – услышала Катя голос младшего Корзунова и поняла, что возбудилась сама.

Катя никогда в жизни не испытывала оргазма. С теми, кто был – имитировала, по книжкам. И даже у одной в душе не получалось, просто было приятно от тугих теплых струй воды. Она даже сама от себя скрывала, что делает это. Просто гигиена, ничего больше. Трогать себя пальцами ей не позволяло воспитание. Оно же не позволяло ей стонать и сыпать ругательствами, как это делала Вика.

– Давай, сукин сын, выеби меня! Ну давай!

Костик зарычал, движения усилились, они кончили одновременно, судя по всему. Катя кончила вместе с ними.

Она стиснула зубы и закрыла себе руками рот.

Пара из соседней кабинки вышла. Они обменивались нежными поцелуями и делились впечатлениями, Вика вытирала Косте салфеткой губы от своей помады. А Катя всё сидела на унитазе, пытаясь осмыслить то, что с ней произошло. Костя вышел, Вика занялась собственным внешним видом. Она не торопилась, достала из сумочки палетку, гигиенические салфетки. Выйти Кате сейчас было решительно невозможно. Станет ясно, что она была свидетельницей чужого секса. Третьей анонимной участницей. Катя поняла, что оказалась в ловушке. Из зала донеслись первые аккорды гитары Стинга.

– I mad about,

I mad about you…

Объявили танец молодожёнов. Гости стали стекаться на танцпол, первый танец – как такое пропустить? Мичурин предложил руку своей даме, давненько они не танцевали. Можно даже сказать, никогда.

Дима поискал глазами свою невесту, но не нашёл. Он только сейчас заметил её отсутствие. К лучшему. Он направился к Лене и протянул руку. Возникла неловкая пауза. Мичурин явно свою даму уступать не хотел. И Лена не хотела расставаться с рукой своего мужчины.

– Разве это не танец молодожёнов? – спросил Мичурин.

– А где невеста? – Лена обвела глазами зал.

– Где невеста? – зашуршало по залу.

– Её украли, – сказал Дима, и притянул к себе Лену. Мичурин счёл за лучшее выпустить её вторую руку, вспомнив библейскую притчу о двух женщинах, которые в суде делили ребёнка.

Дима вывел Лену в центр зала.

– Искать невесту! – велел он гостям, и те не поняли, шутка это или всерьёз.

– Искать невесту! – нашёлся опытный тамада. – Нашедшему шампанское!

Танец с гостьей. Это было не по сценарию, но на свадьбах и не такое бывало. Тамада отложил микрофон и присел передохнуть, наблюдая за поднявшейся суетой.

А Мичурин смотрел, как танцует Лена с Ушаковым. О нет, он не ошибался в своей ревности. Этот задрот в неё влюблён, явно влюблён. Зачем он женится на другой?

«Затем же, зачем ты и сам, Мичурин, трахаешь медсестер», – ответил он себе. Но легче от этого не стало.

– Ты снова с бывшим? Вот сюрприз, – сказал Дима, крепко держа Лену в своих объятьях.

– Машка не смогла прийти, передавала тебе привет и огромное спасибо, – сказала Лена.

– Где же Катя? – оглянулась Лена. Но Дима крепче притянул её к себе.

– Ты потрясающе выглядишь в моём платье, просто супер, – вместо ответа сказал он.

По его не слишком уверенным движениям Лена поняла, что он пьян.

В зал выпорхнула Вика, нашла Костю глазами, и они присоединились к паре, релаксируя после секса в объятьях друг друга. Следом потянулись другие парочки. Старший Корзунов бросил неодобрительный взгляд на сына. Тут куча завидных невест, болван, а он тратит время на эту шлюху.

Савельев обыскал каждый уголок, он воспринял указание прямолинейно. Одновременно с ним шарили по закоулкам банкетного зала Сучков с женой, их ребятишки обрадовались игре, и Егоров не отставал, ну-ка, кто первый?

Катя нашлась сама. Наконец, когда Вика привела себя в порядок, она смогла выйти к гостям. Как раз на последних аккордах своей композиции. Дима не сразу отпустил Лену, держал её руку в своей неприлично долго, склонился, поцеловал, слегка покачнувшись. Точно пьян, увидела Лена. Этим и объясняется его странная выходка. Катю жених не замечал, хотя вокруг неё столпились гости: где? Где её прятали? Ах затейники!

– Кому приз? – надел свою весёлую маску на лицо тамада.

Предстояли ещё конкурсы. Жених-идиот, своей ручкой правил. Лучше б за невестой смотрел, где её чёрт носил. Ладно, конкурсы, торт, а там домой, в блаженную тишину. Тамада жил один, от свадеб его тошнило.

Тамада обьявил:

– Гости дорогие, пришло время весёлых конкурсов!

Вип-гости дружно стали утекать из зала, включая старшего Корзунова. Торжественную часть отсидели, игрищами с одним креслом на двоих они и на работе были сыты по горло. Дима ещё был достаточно устойчив, чтобы попрощаться. Про Катю он забыл, никто не напомнил, все хотели домой. Пусть плебеи вволю поют и пляшут.

Катя сидела одна. Бегали вокруг какие-то люди, надевали колпаки друг на друга, исполняли дурацкие фанты. Ей было не смешно. Не хватало даже сил растягивать рот в улыбке. При взгляде на Вику с Костей, которые были главными активистами и вызвались на конкурс с кокосом, который нужно было прокатить между друг другом, её охватывал стыд. За себя.

Дима проводил дорогих гостей и вернулся к обычным, кивнув тамаде – можно.

– А теперь необычный конкурс от жениха! Поиграем в лошадку! А-ну, кто? – объявил тамада.

Все присутствующие переглянулись. Какая ещё «лошадка»?

Дима махнул рюмку без тоста и указал на Ивашкина.

– Дружище, иди сюда! Давай-давай! Не стесняйся.

Ивашкин любил выпить, да что там, он был запойный алкоголик, но сегодня держался. Такое доверие оказали, охранником, он решил начать новую жизнь. Вид пьющих гостей заставлял его мучительно страдать. Какая, нахрен, лошадка?

Но по взмаху Диминой руки тамада его уже вывел в центр круга, и он не понимал, что ему делать.

– Лошадка, Ивашкин! Ты что, забыл? А вы, ребят, что стоим? Давай сюда!

Дима махнул растерянным Сучкову и Егорову. Тамада, как верный опричник, вывел тех, на кого было указано. Это было в правках к сценарию. Никакой импровизации.

Гости, которых не привлекали, с любопытством столпились вокруг. Что за новый конкурс?

Дима медленно вытащил ремень из брюк. Гости переглянулись, только сейчас заметив, что их начальник, кажется, сильно пьян. Дима выжидательно смотрел на Ивашкина, Сучкова и Егорова. На губах играла улыбка. Сучков первым опустился на четвереньки, следом оба других поняли, что от них требуется.

С размаху Дима запрыгнул Сучкову на спину. Не с первого раза, его шатало.

– Н-но, лошадка! Поехали!

Сучков с Димой на спине «поскакал» настолько быстро, насколько позволял пивной животик, стараясь не смотреть на жену. Дети его смеялись: их папа – лошадка!

Их папа – последнее чмо, хотела бы сказать им мать, но Люда просто вышла покурить, хотя лет десять как не курила.

Следом был Егоров. Он был вдвое меньше Димы и просто обрушился под его весом.

Смеялся только Савельев, тому, что не он на их месте. Остальные не смеялись, не хлопали, повисло напряжение. Тамада с отвращением смотрел на эту экзекуцию, всякого повидал, но такое у него было впервые. Рабы офисные, на всё готовы, хуже проституток, думал он, счастливый обладатель ИП.

Лена тоже подумала о преимуществах самозанятости. Она решительно направилась к Диме. Сказала тихо, когда она слезал с упавшего Егорова.

– Дим, прекрати. Это отвратительно.

– Да я только начал!

Дима разбежался и оседлал Ивашкина. Тот был самый медлительный, судя по количеству ударов ремнём, которые обрушились ему на задницу.

– Эге-ге-гей! А ну, кто следующий?

Дима обвёл гостей глазами.

– Ну и нажрался киндер, пошли отсюда, – потянул Вику Костик. За поспешностью, с которой он направился к дверям, скрывался страх, что следующим будет он.

И Костя был прав.

Не найдя глазами братишку, пьяный взгляд Димы уперся в Мичурина.

– Хотите поиграть в лошадку, доктор Мичурин?

– Вам бы, Дмитрий, не в лошадку, а в кроватку, – сказал Мичурин голосом, которым отправлял из коридора в палату пациентов.

С миг они смотрели друг на друга. Взгляд Димы наливался яростью. Катя, которая всё это время страдала за столом, вышла. Всё, что угодно, но не скандал.

– Дорогой, торт!

Тамада тоже понял, что торт будет лучшим сейчас решением.

Лена с Мичуриным на торт не остались.

Перед уходом подошли попрощаться ради приличия.

– Ребята, спасибо, ещё раз – счастья! – сказал Мичурин.

Лена не могла выдавить из себя ни слова, глядя на Диму. Того усадили за стол, он выпил ещё рюмку и смотрел перед собой, не понимая, что он тут вообще делает.

– Лена, стоять. – Сказал он, придя на миг в сознание.

– Перебрал, – сказала Катя, встав между ним и Леной.

Торт с фейерверками вынесли очень вовремя. Но есть его было уже некому. Следуя примеру Кости Корзунова, гости сбежали.

Салют был включён в стоимость, Катя его наблюдала в компании официантов, пока Диму грузили в лимузин, отправляя в первую брачную ночь.

Такси уносило Лену с Мичуриным прочь сквозь ночной Питер.

Где она просчиталась? Когда она пропустила садистические черты в Мите? Что ждет его подчиненных, её саму? И главное Маша! Маша, она улетает уже завтра. Она матери не простит.

Мичурин обратился к Лене, которая смотрела в окно, закусив губу.

– Ты в порядке?

– Нет.

Больше Мичурин ничего не стал спрашивать. Лена была ему за это благодарна. Она нашла и сжала ему руку.

– Спасибо, что пошёл со мной.

– Ты же знаешь, я всегда на подхвате.

– Мичурин, ты офигенный мужик. Знаешь? Я просто дура.

Лена потянулась к нему и поцеловала.

– Три бокала это я тебе не зря подливал, – сказал Мичурин.

– Дурак, – засмеялась Лена.

Он был ей нужен, отчаянно нужен сейчас. Она сегодня увидела его в сравнении, она увидела его.

Катя Лапина забронировала лучший номер в Гранд Отеле на Михайловской. В лимузине, глядя на спящего мужа, она думала, что сексуальное кружевное бельё, которого она раньше себе никогда не позволяла, пропало зря. Она все поняла в этот вечер, про Диму, про Лену, про Мичурина, про себя, про всех них. Она ненавидела своего мужа. Он использовал её, а она будет использовать его. Злость – это всё, что она чувствовала. И усталость.

В лимузине Дима полчаса поспал и кажется, слегка протрезвел. В отель он вошёл самостоятельно, без помощи швейцара. Номер для новобрачных был шикарный, как обещали. Главной там была невероятных размеров кровать, усыпанная розовыми лепестками.

– Раздевайся, – сказал он Кате.

Катя опешила. Всё, что она хотела, это упасть и уснуть. Но она послушно расстегнула платье, пока он быстро и деловито стягивал с себя одежду, не обращая на неё внимания. Платье упало к её ногам. Он снял трусы, она сняла комплект. Осталась голой. В комнате было прохладно. Соски её сжались, стали сморщенными и почти белыми.

– Повернись! – сказал Дима.

Она послушно повернулась.

– Встань на четвереньки!

Она стояла неподвижно.

– Раком, – пояснил он.

Катя на кровати встала на четвереньки. Дима возбудил свой член рукой, и затем вставил в Катю. Он трахал её, как машина, ей было просто страшно. Это длилось целую вечность. Дима представлял, что трахает Лену. Только это помогло ему кончить.

Он вышел в душ.

Катя разогнула одеревеневшие ноги и залезла под одеяло, её трясло, ей было ужасно холодно.

Мичурин и Лена переплелись друг с другом в экстазе, не замечая, как его пот сливается с её потом, они были, как изголодавшиеся животные. Не заботясь о презервативе, о зеркале напротив, о том, что может вернуться дочь. И наконец, испытав оргазм одновременно, откинулись в кровати, обессиленные. Как это произошло? Он ведь просто сказал, что проводит Лену до квартиры. Три бокала, шутка ли.

Конечно, они не слышали, что дочка возвращалась, но услышав звуки из комнаты, дальше прихожей не пошла. Её план сработал. Молодец, папа.

Машка спустилась обратно к Ваньке: пустишь на диван переночевать? И он, конечно, опять был ей рад.

Когда Сучков лёг в кровать, его жена сделала вид, что спит.

Глава 8

Мичурин первым открыл глаза, рядом была Лена. Она спала, крепко прижавшись к нему. Он улыбнулся, провел с нежностью рукой по Лениным волосам и тут услышал шум на кухне. Машка! Она могла что-то слышать ночью, чёрт! Как неловко! Интересно, дочь слышала звуки из спальни или нет? Мичурин накинул Ленин халат и вышел взять удар на себя.

– Привет! – Машка чуть не умерла со смеху, увидев смущенного отца в дверях кухни. – Тебе мамин халат прям как раз.

Мичурин в халате мамы выглядел уморительно – тот едва прикрывал трусы. Мичурин его смущенно одернул.

– Вчера мы с твоей мамой вернулись поздно, и подшофе, я вот и решил остаться, с ночёвкой, – начал он.

– Да ладно тебе! Я рада! Чай будешь?

Отличную девчонку они всё-таки с Ленкой родили. А уж воспитывала она их сама.

Лена приподнялась и почувствовала дикую головную боль. Зачем она вчера так много выпила? Интересно, Мичурин успел смыться незамеченным от дочери? Лена поднялась, поискала на привычном месте халат – тщетно, пришлось натянуть пижамные штаны и майку.

– Привет, мы вчера с папой поздно вернулись, и были изрядно… – начала она, входя в кухню.

Маша прыснула от смеха прямо в свой чай.

– Да папа уже мне сказал.

Мичурин и Лена отсели подальше друг от друга, насколько позволяла кухня. «Машка слышала звуки или нет?» – всё пытались догадаться они.

– Как там свадьба? – поинтересовалась весело Машка. Лена решила не портить настроение ни себе, ни дочке воспоминаниями о свадьбе Ушакова и коротко ответила, что ничего особенного.

Да и печаль скорого расставания смыли всё, даже стыд за секс с бывшим, даже головную боль. Машка грусть мамы, конечно, заметила, утешила.

– Не грусти, мам. А может папе тут остаться? Вдвоём хоть не скучно без меня будет. Присмотрите друг за другом. А там и поженитесь? – предложила дочь.

Мичурин и Лена переглянулись – всё их дочь ночью слышала.

Вместо ответа Лена бросила взгляд на часы.

– Самолёт через три часа! Маша, ты готова?

Машка была готова. Мичурин понял, что Лена спряталась от ответа.

Но главной сегодня были не они, а Машка и её Америка.

Катя проснулась и осторожно повернула голову. Димы не было. Она услышала шум воды, Дима был в душе. У неё было время собраться с мыслями. Её вчера изнасиловали, сначала морально на свадьбе, а потом сексуально в её первую брачную ночь. Больше нет никаких иллюзий.

Катя встала. Она увидела на белоснежных простынях бурые пятна, как будто простыни были осквернённой святыней, а она грязной ничтожной тварью. Катя осадила себя за порыв скрыть эти пятна, выстирать, выбросить, задрапировать. Она – Екатерина Ушакова, муж которой заплатил за этот номер две штуки евро. Включая завтрак для молодожёнов.

Катя надела на себя отельный халат, белоснежный, мягкий, пушистый, почувствовала под ногами толстый ворс ковра, ей стало немного лучше. Она подошла к окну, раздвинула шторы и открыла окно. Ей казалось, в номере висел тяжелый запах их тел, её позора. Отсюда открывался шикарный вид, но Кате было плевать сейчас на это. Резкий ветер распахнул створку, разлетелись салфетки. И опять Катя остановила себя, чтобы не бросится сделать всё, как было. По небу шли свинцовые облака, они давили на девушку. Катя быстро закрыла окно. Её опять охватила дрожь. Катя плотнее укуталась в халат, как в кокон, и села на кровать. Он скоро выйдет. Как смотреть на него? Мысль о том, что она может прямо сейчас собраться и уйти, покончив с этим навсегда, даже не пришла ей в голову.

Дима вышел из душа, в таком же белом махровом халате, по-царски вышел, с грудью нараспашку, не прячась и не кутаясь, как Катя. Не его изнасиловали, а он. Катя поняла, что не отвечает за себя, что она может влепить ему пощечину, ударить что есть сил по его довольной румяной роже. Она себе так явно это представила.

К счастью, в этот момент раздался деликатный стук официанта – им доставили их завтрак молодожёнов.

– Доброе утро! Отель поздравляет вас! Шампанское в подарок! Любви!

– Доброе утро! Шампанское?! А почему бы нет? – воскликнула Катя.

Это был единственный момент за утро, которым она удивила Диму. В этом был проблеск дерзости. Но он решил, что простительно. И поднял с ней второй бокал для её селфи. Она это заслужила, что уж там.

Это был их первый завтрак в качестве супружеской пары. Катя не унималась с селфи. Оба в халатах Гранд отеля. Виды! Бокалы! Шикарные вышли фото. А тут ещё начали сыпаться от фотографа вчерашние.

Они смотрели и обсуждали свои свадебные фото, завтракали ароматным кофе с нежнейшими круассанами.

– Ты, кажется, хотела сегодняшний день посвятить походам по святым местам, бабушкину могилу навестить, моей матушке поклониться, – начал было Дима.

Он уже придумал причину, по которой едва ли сможет её сопровождать.

Но Катя предотвратила:

– Не хочу сегодня таскаться по кладбищам! В другой день. Сегодня я хочу себя баловать!

Дима поднял бровь.

– По магазинам. Знаю-знаю, ты это вряд ли любишь, сама справлюсь, – легко сказала Катя, а затем протянула руку и попросила, можно сказать, потребовала, разумеется, в шутку:

– Кредитку, милый!

Они встретились глазами, и всё друг про друга поняли. Это был договор двух деловых людей, у каждого из которых были свои задачи и цели.

Катя спустилась в спа отеля. Надо было сначала смыть с себя всё это дерьмо. Душа в номере для этого было бы недостаточно.

После турецкого хаммама и джакузи Катя вытянула ножки для педикюра и вышла в соцсеть, есть там реакция на её свадьбу от неприглашенных бывших одноклассниц?

О да! Реакция была и самая бурная. Обычно её фотки собирали не более двадцати жалких сердечек. Но не сегодня.

Одна ей даже написала:

– Лаааапина, не могу поверить!

Танька Куварина, сука, троечница. Не может она поверить, что Лапина замуж вышла. Вышла практически последней. Уж и не ждали, жалели её, убогонькую. Как можно было удержаться и не позвать Таньку в самый дорогой ресторан? Заодно был решён вопрос с подругой.

В зале отправления Пулково, куда они прибыли за два часа до отлета, Лена поняла, что впервые расстаётся с Машкой так надолго. Были лагеря, ночёвки у подружек, но не настолько, и не так бесконечно далеко. Мичурин деловито катил Машкин чемодан к стойке регистрации. Лена и дочка спешили за ним.

– Не отставайте, девочки.

Когда пришло время прощаться, Лена, великий психолог, которая всегда так гордилась своей выдержкой, разревелась, как простая баба. Это было последнее, что было нужно её маленькой большой девочке, которая одна летела в новую жизнь. А Лена рыдала и не отпускала. И тогда дочь разрыдалась с ней вместе.

– Девчонки, ну вы чего, обалдели? – Мичурин обхватил их обеих своими большими тёплыми руками. Машка была такая маленькая с этим огромным чемоданом, в сердце остро кольнуло нежностью. Страшно отпускать её. Но всё решено. Что теперь сопли распускать.

– Паспорт, билет, деньги, прилететь, отзвониться.

Они смотрели, как Машка прошла контроль. Дальше не пускают. Они махали Машке, пока она не скрылась в толпе. И они остались вдвоём. С этим надо было что-то делать.

Мичурин притянул Лену.

– Свобода! Шнурки свалили! К тебе или ко мне?

Лена была такой мягкой, такой расслабленной и раскованной этой ночью, она была как будто специально сделана под него, под его пальцы, руки, его член. Мичурин мгновенно возбудился. Но его ждал холодный душ.

Лена мягко отстранилась.

– Прости, мне нужно как-то это переварить. Хочу побыть одна. Отвезёшь?

Он, конечно, её подвез, думая о том, что повод заезжать к Лене просто так, в любое время, улетел в Америку.

Когда они подъехали к Лениному дому, на миг у него мелькнула надежда.

– Ты нормально? Уверена? Проводить?

– Спасибо, что подвёз. Без обид, ладно?

Лена поцеловала его на прощанье в щёку, будто ничего между ними не было, и ушла в подъезд.

Какие обиды. Он её семнадцать лет ждал, он был уверен, что эта ночь всё изменит. Но он ошибся. Это были три бокала шампанского.

Катя выпорхнула после спа из отеля и ей мгновенно подали служебный мерседес мужа.

Она велела доставить её в салон красоты на Невском. «Надо сказать Диме, чтобы купил мне машину», – думала она по пути. Хотя Катя сама водить боялась, прав у неё не было, и даже было стыдно вспоминать, как она провалила практику в автошколе. С водителем шикарнее, пусть возит.

– Ну ты сучка, даже на свадьбу не позвала! – встретила Катю бывшая одноклассница Куварина у дверей «Eclipse», дорогущего ресторана на берегу Финского залива, который славился авторской кухней и экспериментальной подачей локальных сезонных продуктов. Сама войти через двух швейцаров Куварина не осмелилась.

Им дали лучший столик с видом на залив. Подошла вышколенная хостес.

– Принесите нам «Don Pérignon», девяносто шестого года, – с лёгкой улыбкой попросила Катя.

Она помнила, что оно самое дорогое. А 96-й был годом её рождения. Гулять так гулять.

Хостес глазом не повела, привычная:

– Прекрасный выбор!

Хостес сделала вид, что не заметила, как эта дура сказала не «Дом», а «Дон Периньон». Но при деньгах. И хостес ей подыграла в расчёте на щедрые чаевые.

Шампанское принесли, в ведёрке, да в золотом. Куварина теряла дар речи, представляя, что каждый её глоток – это евро тридцать, не меньше. А Катя представляла себе лицо Димы, который, наверное, крякал, отслеживая её путь по своим смс-кам из банка. Ошибалась. Дима был занят другим.

Он сходил с ума, думая, что делают сейчас Лена с Мичуриным? Интересно, где у них это происходит. У неё дома или она поехала к нему? В его воспаленном мозгу всплывали позы и ракурсы. Ему казалось, он слышит звуки, её стоны. Это было невыносимо. Он позвонил на ресепшен и попросил приготовить ему check out как можно быстрее. Наверняка его жена пользовалась какими-либо услугами. О да, пользовалась и ещё как! Дима оплатил на ресепшен чек, не глядя. Чтобы унять мозг, он поехал домой и выпил снотворное. Не думать о них, не думать, не думать, не думать.

– Обалдеть, Лапина! Сколько мы не виделись, с того выпускного? Ты так изменилась! Не узнать прям!

Катя наслаждалась. Танька была первой в классе красавицей. Была. В пятнадцать может красота была как Бог дал, а к тридцати – заслуга косметологов. Look самой Кати Ушаковой в этот день обошёлся ей в месячную зарплату переводчицы. Бывшей переводчицы.

Поначалу Танька думала, что Лапина врёт. Но эта кредитка, эти тряпки, сумка, туфли, её волосы, жидкие, да их стало в три раза больше! Все это не могло быть пустым обманом.

– Как тебе удалось подцепить такого мужика, колись? – сдалась Танька. Что ходить вокруг да около. Муж самой Таньки был неплохим мужиком, но выше менеджера не вырос, лентяй с пивным пузом и зарплатой, давно застывшей на отметке в пятьдесят тысяч. Рублей. Таньке-парикмахерше приходилось крутиться, как белке в колесе, зарабатывая деньги на двух детей и ипотеку.

– Это любовь, слышала что-нибудь об этом? – засмеялась Катя.

Это был Катин звёздный час. Она рассказала, где они живут и как познакомились, как начальник еле уговорил её пойти с ним на выпускной, и как ею гордился, как не хотел ни минуты ждать со свадьбой, поэтому и ЗАГС такой. Катя придумывала им историю, и сама в неё начинала верить. А какая у них была брачная ночь! Боже мой!

– И как у него с этим? – поинтересовалась Танька, – Про успешных мужиков говорят: всё в голову, а не туда. – Куварина надеялась хоть тут получить реванш.

Но обломалась.

– Да у него огромный, он меня постоянно хочет! Веришь, ночь не спали, затрахал.

Катю несло.

Официант, подливавший им шампанское, ухмыльнулся в усы. Плевать. Танька верила, и передаст по цепочке всему классу. Вряд ли Катя ещё раз появится на встрече выпускников.

Лифт поднимал пьяную Катю в пентхаус Димы. Её новый дом. Она прислонилась к прохладной стенке лифта и смотрела на своё отражение в зеркале. Она думала, что действительно изменилась, выглядит шикарно, вот что значит деньги. Она адски устала. Встреча с Кувариной и собственное враньё её вымотали. Мысли путались в голове. Неожиданно лихой алкоголь подкинул ей шальную идею. А что если прийти и сделать то, что она не доделала утром в гостинице? Послать его на хуй, да, прямо так, бабушка, закрой уши. Швырнуть ему карту в рожу и уйти. Красиво, по-царски, как он вышел утром из душа. Катя даже достала кредитку, представив, как эффектно это будет выглядеть со стороны. Но тут лифт приехал. Кредитка была такой приятной на ощупь, чёрной, с позолотой, с отметкой «Премьер», кем Катя была до неё и без неё? И куда уйти? Кате вспомнилась обоссанная бабушкина парадная.

Она с непривычки никак не могла открыть дверь ключами, и в туалет уже сильно хотелось, и позвонить боялась, а вдруг он спит, а она. Дима открыл дверь сам, услышав её возню. Он был сонный, лицо его ничего не выражало. Совсем ничего.

– Прости, – извинилась Катя.

– Было изнутри заперто.

– Ой, – икнула Катя.

– Ты что, пьяна? – вяло удивился Дима.

– Прости, – пьяно улыбнулась Катя. – Ты не скучал? – вышло ещё более жалко.

Дима не скучал. Но, как он провёл день, рассказывать Кате он не собирался. Поэтому найдя повод – запах алкоголя – просто раздражённо попросил почистить зубы, прежде чем ложиться в кровать. И отодвинулся подальше. Катя попросила прощения ещё раз, уже в спину, ложась тихонечко с краю.

Мичурин вызвался на работу, хотя вчера попросил выходной. В отделении обрадовались. Ну хоть там ему были рады.

Лена всю ночь возилась с приложением, которое ей установила на телефон Машка, чтобы отслеживать авиамаршрут. Лена никогда не дружила с техникой, это Машка всё подключала, скачивала, искала им сериалы, заказывала еду. «Как я теперь без неё», – с тоской подумала Лена. В Машкиной спальне оставила её бардак, как есть. Пусть ждёт хозяйку, тихо прикрыла дверь.

Дмитрий Алексеевич приехал в офис рано, он был не в духе, это сразу заметили. Было собирались поздравлять и шутить про первую брачную ночь, но все шутки и поздравления зависли при виде хмурого лица начальства. Он, не утруждая себя ответами на робкие приветствия, направился в свой кабинет.

Вика разбирала бумаги на столе в приёмной. Дима прошёл мимо неё, бросив:

– Зайди!

Ушаков велел принести ему списки приглашённых на свадьбу сотрудников. И кофе, покрепче.

Неужели решил одарить всех свадебными открытками, или может, по брелку памятному вручить? От этого психа всего можно было ждать.

– Как скажете, Дмитрий Алексеевич. Вы, кажется, сегодня не в духе? – спросила Вика.

Дима завис в ответе на её вопрос. Вика подождёт, к дурному настроению начальства разных чинов привычная. Хотя, если честно, её покоробило сухое отношение. Как-никак на свадьбе гостями были.

Вика принесла списки сотрудников, как было велено, положила на стол. И тоже решила придерживаться официального тона.

– Может быть, ещё что-нибудь? – поинтересовалась Вика не без язвительности.

– Отсоси.

Вика подумала, что ослышалась.

– Что?

– Ты слышала.

Вика неестественно рассмеялась:

– Это шутка?

Дима смотрел на неё без улыбки.

– Не шутка.

Вика перестала улыбаться и от шока перешла на «ты».

– Кое-что изменилось. Ты женат, а я вообще-то девушка твоего брата.

Дима рассмеялся:

– Да похуй. Закрой дверь и иди сюда.

Дима откатился в кресле, чтобы ей было удобнее, и расстегнул ширинку.

Вика на миг застыла. Она вспомнила о кофе в руке.

– Ваш кофе, Дмитрий Алексеевич.

Она поставила чашку, прямо и дерзко глядя ему в глаза, так, что кофе расплескался на бумаги. Вика вышла из кабинета.

Дима застегнул штаны и отряхнул бумаги. Серьёзно, она ему отказала? Офисная шлюшка отказала ему? Ладно. Он потом с ней разберется.

Он набрал Лену по её прямому внутреннему телефону, но никто не ответил. Где, черт побери, её носит? Ну конечно, он ведь сам ей позволил приходить, когда захочется. Он сжал зубы, чтобы не разбить об стену чашку или что потяжелее, и велел охраннику немедленно, как Прокофьева появится, направить её к нему.

В Диме нарастала ярость. Она искала выхода. Он поставил жирные галочки напротив фамилий Светы и Серёги, позвонил Вике, чтобы вызвать отсутствовавших на корпоративном мероприятии. Но телефон секретаря не отвечал. Ярость уже клокотала. Ладно, это сделает Савельев. Тот всегда был на связи.

Лена не спешила в офис. Даже нарочно медлила. Навалилось всё то, что отодвинула ночь с Мичуриным и проводы Машки: пьяная мерзкая выходка Димы на свадьбе, ощущение ловушки. Но Машка на пути в Вашингтон, и Лене придется ходить в офис, пока её стажировка не закончится. Машка, Машка.

На вертушке выглянул этот новый бандит-охранник Ивашкин:

– Прокофьева? Сказали к начальству прямиком.

Лена считала от одного до десяти, пока поднималась в лифте. Всё хорошо, всего год. Год продержаться.

В приёмной Лена едва не столкнулась со Светкой. Та выскочила из кабинета начальника красная, вся в слезах.

– Что случилось? – поинтересовалась Лена.

– Он меня уволил! – сообщила Света.

– За что? – удивилась Лена.

Она привычной рукой психолога взяла со стола отсутствующей секретарши салфетки. Светка обрушилась на диван для посетителей.

– Ни за что! Что на свадьбу не пришли к нему!

Лена подумала, что ослышалась.

– Велено же было всем! Корпоративное мероприятие! У меня была моя, собственная свадьба! Что мне было делать? И Серёгу премии лишил, у него в тот день дети заболели! Как так вообще можно?! – Светка растирала по лицу мокрую тушь.

– Не может быть, это какая-то ошибка, я попробую поговорить с ним, – пообещала Лена.

– Как про бухгалтершу? – усмехнулась Светка зло, смяла салфетку, встала с дивана и вышла вон.

Войдя к Диме, Лена не успела и рта раскрыть. Тот вышел навстречу ей с распростёртыми объятьями:

– Как там Машка? Долетела?

Лена запнулась и ответила не то, что собиралась сказать:

– Летит.

– Как проводили? Ты как сама?

Дима был само радушие.

– Она очень рада и благодарила тебя за такую возможность. Дим, насчет уволенных, – начала Лена.

Дима сделал вид, что не услышал, он направился к бару, доставая шампанское.

– Это стоит отметить! Слушай! А мы же так и не чокнулись с тобой на свадьбе!

Лена взяла бокал автоматически, вернее, Дима просто вставил его ей в руки. Хлопнула пробка, он налил обоим, чокнулся.

– За Машку! За её прекрасное будущее!

Он смотрел в её глаза, видел, как она мучается. Мучается. И ему это нравилось.

Савельев разыскивал Вику. Что она о себе думает, покидать рабочее место в приёмной руководителя? А он, Савельев, с его статусом, должен за неё бегать, мерзавка.

Вика влетела в кабинет Кости.

– Ты должен набить ему морду! – сходу заявила она Костику, – Знаешь, что он сейчас сделал!?

Вика рассказала Косте всё подробно, немного приврала даже. Костик сжал кулаки.

– Ублюдок! Да что он себе позволяет? Я вправлю ему мозги!

Костя стукнул кулаком по столу и выскочил в ярости из кабинета.

Вика довольно улыбнулась и не спеша направилась следом. О, это стоит увидеть. Надо дать им минутку войти в раж и зайти в самый разгар, а может даже заснять это на мобильник. Наверняка весь офис захочет увидеть.

Вика разминулась с Савельевым и вошла в приёмную, прислонилась ухом к двери и приготовила камеру мобильника. Но там было тихо. Она заглянула в замочную скважину и увидела… Лену. Они там шампанское спокойненько себе пили. Где Костик?! Он уже должен был вовсю мутузить этого зарвавшегося ублюдка.

Костик правда собирался, честное слово! Он ехал в лифте решительный, сжимая кулаки. Но, доехав до двадцать второго этажа, решил сначала зайти к отцу, посоветоваться, пожаловаться, в конце концов. Вышел из лифта. Но, не дойдя до кабинета отца, встал. И что ему отец скажет? Ерунда какая-то.

Костик направился обратно к лифту, уже менее решительным шагом. Дать в морду новоиспечённому братцу, назвать его ублюдком – это означает официально закрепить Вику в статусе девушки. С её-то репутацией. Ну несерьёзно это, в самом деле. Драться в офисе, у всех на глазах, неуместно. Цирк какой-то. Костик решил отпустить ситуацию. К чёрту! Он сказался по смс-ке отцу больным и поехал в бар.

Вика вернулась на рабочее место. Она набрала номер Кости. Телефон был выключен. Вика, не понимая, что происходит, поднялась опять к нему в кабинет. Ей сказали, что Константин Павлович заболел.

Вика отрешённо смотрела на себя в лифте. Он испугался, поняла Вика. Сбежал, поджав хвост. А на что ты рассчитывала, Викуля? На его честность, отвагу и порядочность? Не было этого у Костика никогда.

Она рассчитывала на его собственное мужское достоинство. На его ревность, на его большой член, которым он мерялся со всеми подряд и трахал её, на его железные яйца. Но она ошиблась. Доехав до своего этажа, Вика больше не хотела Костю.

Вика вернулась в приёмную, собрала свои вещи, бросила на рабочий стол свой бейдж и ушла. Савельев засеменил вслед, вопя про корпоративные правила, штрафы и взыскания. Но Вика его не слушала. Её охватило пьянящее чувство свободы.

Свободы, недоступной ни Лене, ни Костику, ни Власову, ни бедному Серёге, ни всем тем, кто провожал её с открытыми ртами. И уж тем более Савельеву.

Какого чёрта она всё это терпела?

Савельев обалдел. Вот так просто, взяла и ушла?

Новость мигом разлетелась по офису. Сама! Сама ушла!

Вике тут всегда завидовали, её красоте, сексуальности, но все это уравновешивалось некой снисходительностью – давалка. А она вот так. Красиво. Ей смотрели вслед с восхищением. Савельев с изумлением. Серёга – с тоской.

Лена вышла из кабинета Ушакова на ватных ногах. Но увидев Сергея, взгляд её прояснился. Он сидел, ссутулившись, уронив голову на стол. Она должна что-то сделать. Должна. Не ради него, ради самой себя.

– Сергей, – окликнула Лена.

Он удивлённо поднял голову.

– Зайдите, пожалуйста, в мой кабинет.

Серёга послушно пошёл за психологом, провожаемый недоумёнными взглядами. Всё-таки, видать, Ушаков ввёл обязаловку. Что эта баба задумала, тестирование провести психологическое? Эксперименты на кроликах?

Лена закрыла дверь и попросила Сергея присесть.

– Сергей, я знаю о вашей ситуации, я понимаю, – начала она.

– Вряд ли, Елена Андреевна, вы можете меня понять. У нас премия – это годовая зарплата в конверте. Я в кредитах кругом. Я только на эту премию и надеялся.

Неожиданно Сергей заплакал, закрыв лицо ладонями.

– Что я скажу жене?

Жена Серёги была беременна третьим, об этом все знали. И Ушаков не знать не мог.

Она подошла, присела на корточки, чтобы быть вровень с мужчиной, который сейчас был сломленным, напуганным ребёнком, на которого свалилась непосильная ответственность. Ребёнок, которого обидели, обманули. Нужно было найти слова, чтобы вырастить его обратно.

– Вы мужчина, Сергей, отец, глава семьи, вы – профессионал своего дела, я видела ваше резюме.

Сергей поднял голову и замер. Она видела его резюме? Она серьезно решила ему помочь? Или в этом есть какой-то подвох?

– Это Ушаков вам сказал меня протестировать? – спросил он.

– Нет. Это моя личная инициатива.

Сергей посмотрел ей в глаза, он увидел, что она не врёт. Он как будто впервые увидел эту женщину.

– Кто вы ему? – спросил он.

– Никто. Я сама по себе.

Лена без утайки рассказала Сергею о стажировке дочери. Единственном мотиве, который её тут удерживает. Ей надо продержаться тут один год. И она не продержится, если будет смотреть в полном бессилии. Она поможет ему. А он поможет ей обрести смысл в этой работе.

Она знала, Сергей не сподличает, не побежит докладывать, он честен, он тащит свою ношу безропотно, не скандалит, не требует, он не борец. За себя не борец. А за детей и жену жизнь отдаст. Такие воевать шли, добровольцами.

– Вы не должны терпеть такое отношение, Сергей.

– Но меня уволят, – ответил тот.

– Росгаз – не единственное место для такого специалиста, как вы. Просто подумайте об этом, не обязательно делать что-то прямо сегодня. В отличие от меня вы не в ловушке. Вы получите много предложений, я уверена, это изменит ваше внутреннее состояние, решите ли вы остаться или уйти. Вы будете решать, а не за вас. Понимаете?

Сергею, который сидел в отделе лет десять, не продвигаясь по карьерной лестнице, кажется, такая мысль даже в голову не приходила. А сейчас в глазах появилась надежда, и нечто такое, что называется собственное достоинство.

Лена встала. Сергей тоже встал. Он стал выше ростом. Он вырос, её пациент.

Сергей как будто стряхнул с себя наваждение, смахнул последние слёзы тыльной стороной руки. Смутился.

– Простите, я, взрослый мужик, тут перед вами, – сказал он.

Улыбнулся. Какая улыбка, бесхитростная, добрая, лучики от глаз. Он хороший отец, Лена знала.

– У вас всё получится, Сергей, я уверена.

Она подала ему руку, сухую, твёрдую.

– Спасибо вам за поддержку, Елена Андреевна.

– И вам.

Серёга боялся, что смелость покинет его. Он не стал долго обдумывать, он просто пошёл на сайт поиска работы. Ничего себе! Вакансий больше, чем соискателей. И зарплата, оказывается, за эти годы подросла по рынку. Почему он сам раньше никогда об этом не думал? Серёга стал заполнять резюме, перечисляя своё образование, языки, навыки, опыт, и у него вырастали крылья. Теперь можно ответить на все подходящие вакансии одной кнопкой. Как круто теперь устроено, не то, что десять лет назад, когда он в последний раз искал работу. Серёга совсем забыл, где находится.

– Плотников, что там со сводкой?

Серёга совсем забыл о поручении своего нового начальника Савельева. А тот умел подходит незаметно, как кошка. И называл теперь всех по фамилии.

Сергей вздрогнул и тут же кнопкой мыши погасил экран.

– Почти готово. Сейчас принесу.

Савельев хмыкнул и отошёл.

Заметил или нет? Стуканёт, обязательно стуканёт. Сергей разволновался.

Но тут в экране мигнул ответ на его резюме. Так быстро?

Серёга уткнулся в комп. Но тут же оглянулся назад. Дома посмотрит. В ванной, когда жена и дети уснут. Говорить им пока он ничего не собирался. У жены и так был жуткий токсикоз, ни к чему её волновать. Когда всё получится, скажет.

Савельев пошёл в кабинет Ушакова.

– Где эта секретарша провалилась, чёрт побери?

Дима успокоился к обеду, о делах вспомнил. Скоро предстояла встреча по Вышке. Делу время, потехе час. Надо было подготовиться.

Савельев вошёл бочком. У него было две новости, и обе плохие. Гонцу с плохими вестями голову рубят. Савельев только обвыкся в новом кабинете, ему было тревожно. С какой начать?

– Даже не знаю, как и начать, Дмитрий Алексеевич, – тихо начал Савельев, покашливая.

– Что? – не расслышал Ушаков.

Савельев прокашлялся.

– Виктория, кажется, наверно, ушла.

– В смысле? – Дима не понял.

– Совсем ушла, её бейдж на столе и личных вещей нет, – Савельев боялся поднять глаза и отступил от греха подальше на шаг назад.

Дима хмыкнул. Вот как. Все перед ним в полуприсяде, даже Лена и та на цыпочках. А Вика ушла. Савельев ждал грозы. Но её не случилось.

– Новую найди. Что там у тебя ещё было? – спросил руководитель.

Савельев выдохнул с облегчением, но тут пришло время другой плохой новости.

– Плотников, кажется, подыскивает новую работу.

Дима приподнял бровь:

– Ах он работу ищет…

– Мы можем его уволить хоть сейчас! У нас запрещено пользоваться служебным компьютером в личных целях! – выпалил Савельев.

– Какой прыткий ты, Савельев, этак мне весь отдел разгонишь. Сергей отличный специалист, небось весь отдел тянет после моего перехода.

– Специалист хороший, – тут же поддакнул Савельев, настраиваясь на новую волну настроения начальства.

– Ступай, – махнул рукой Дима.

Савельев попятился к дверям. Дима его задержал.

– На чем ездишь, Савельев?

– Хонду дали, служебную, и без водителя, – пожаловался Савельев.

– Так купи себе новую тачку, чего ты. Распоряжусь.

Дима взялся за телефон. Савельев выскочил, сияя. Он было хотел ещё секретаршу попросить. Но поостерёгся. Потом, при случае. А что случай представится, Савельев не сомневался. Он не упустит.

Костик надрался в баре. Он хотел было позвонить какой-нибудь шлюхе, но не решался включить телефон. А среди тех тёлок, что были в баре, ни одна не была похожа на Вику.

Вика вернулась в свои ебеня. Закрыла дверь и осела в прихожей. Теперь можно. Никто не видит. Вика плакала.

Однажды, в первом классе, из-под неё выдернул стул мальчик, которому она очень нравилась. Так проявил внимание. Вика огрела его учебником, и в этот момент вошла училка. Она не стала разбираться, потащила к директору. Не пойман – не вор. Мальчик соврал, что он не нарочно подвинул стул. Училка вызвала в школу папу Вики. Он воспитывал её один. Ну как воспитывал, бухал в основном, когда не обтачивал втулки на заводе. При всех, чтобы удовлетворить разом родителей мальчика, училку и директрису, скорее покончить с этим, вернуться обратно на свой завод, он влепил ей подзатыльник, от которого дёрнулась её голова и косички разлетелись в разные стороны. Отец не защитил её, он ей не поверил. Она горько плакала тогда в школьном туалете от первого мужского предательства.

Вика научилась защищать себя сама. Всю ночь она штудировала интервью видных питерских бизнесменов, где они рассказывали об успехах, оборотах и о себе, любимых. В отличие от Серёги, который сидел, запершись в ванной и просматривал ответы с сайта по поиску работы, у неё были свои методы.

Лена было собралась уходить из офиса, как её поймал звонок Машки. Долетела! Встретили!

И все горести дня растворились в дочкиной радости. Идти домой, туда, где её не было, было невыносимо. Она позвонила Мичурину.

Тот не поверил своим ушам. Они договорились поужинать.

Мичурин после ужина, который весь был про дочку, проводил Лену, они попрощались, и тут опять позвонила Машка-сводница отчитаться, как разместилась: – «Давайте с компа что ли?». И они поднялись вместе, чтобы поговорить нормально по видео. Дочка взахлёб делилась, как оно там, в Америке. Кругом все, абсолютно все, говорят на английском, ещё на испанском, так непривычно. Но она привыкнет. Разговор затянулся за полночь. И он опять остался у неё ночевать, хотя выпито было всего по бокалу.

Катя весь день каталась по бутикам, скупала платья, под них туфли, под туфли сумки, как одержимая. Её гардеробная наполнялась вещами. Она всё никак не могла для себя решить, какая сумма может быть достойной компенсацией за первую брачную ночь и поэтому просто тратила, тратила, тратила. С каждой новой вещью получая всё меньше удовольствия.

Она было намекнула Диме, что хотела бы выучиться на права и купить собственную машину, но Дима решил, что служебного мерседеса с водителем будет достаточно. Катя не стала сопротивляться. Пусть будет так. Да и водитель Николай, спокойный и молчаливый, ей нравился. Он таскал за ней пакеты с её покупками, предупредительно открывал все двери. Это было приятно, и удобно.

В салон красоты на Невском Катя теперь ходила, как к себе домой. Девочки были в курсе всех светских новостей и тусовок. Но ходить по тусовкам одной, будучи замужем? Это же моветон! Катя освоила модный лексикон.

В один из вечеров, когда она обычно возвращалась поздно, а Дима уже делал вид, что спит, она осмелилась его потревожить: два билета в Мариинку.

– Премьера, «Щелкунчик» Шемякина, он сейчас в самом тренде! Полный аншлаг!

Катя себе уже представила, как они поднимаются по лестнице, под ручку, как их фотографируют, гадая, кто эта красивая пара? И угадывая, конечно. Она наконец выгуляет то странное платье, купленное на неделе высокой моды, другого повода надеть эту несуразицу от кутюр у неё не будет. И может даже, они попадут на обложку. И может даже, у неё как-нибудь возьмут интервью: легко ли быть супругой руководителя? Она ответит…

Дима вернул её на землю.

– Не люблю балет, извини.

Катя задохнулась от обиды. В первый раз, что ли. А потом в ванной сняла макияж, решила, что платье выгуляет во что бы то ни стало. И легла. Секса у них после первой брачной ночи больше не было. И, видимо, вряд ли будет. Интересно, у него есть секс? С Викой? С Леной? Над бы заглянуть в офис. Не то, чтобы она ревновала этого бесчувственного странного человека. Но да, ревновала, он был её мужем всё-таки. Её.

В обеденный перерыв Серёга вырвался на собеседование, благо, было недалеко. Говорят, новичкам везёт. Он был новичок в поиске и сразу бинго. А может, не бинго, а он действительно был востребованный опытный специалист. Ему пообещали место. Он мог подать увольнительную и доработать две недели.

Серёга направился было сразу в отдел кадров, но решил, что должен сначала сделать кое-что важное. Для себя, для Светки, для Вики, для Антона, для бухгалтерш. Он должен подать жалобу на произвол Ушакова. Тот должен быть наказан за беспредел.

Сергей написал в Минэнерго Власову. Пусть знают. Серёге было терять нечего. Тот был жёстким и прижимистым руководителем, но никогда не унижал людей.

Когда Сергей гордо рассказал об этом Лене, та отреагировала не так, как он ожидал. Она нахмурилась.

– Власову. Не думаю, что стоило это делать.

– А я думаю, стоило! – Сергей был на подъёме.

Лена не стала портить его праздник: в конце концов, ему действительно терять нечего. И потом, что это изменит? Бумага ушла.

Костик с утра появился в офисе. Телефон его был отключен, новостей он не знал. С облегчением услышал об уходе Вики. Но, придя в свой кабинет, ощутил неведомое доселе чувство стыда. Отвращения к себе. И тоски по Вике. Он позвонил ей, она не взяла трубку. Он написал, она не прочла его сообщение.

Вика не теряла времени. Должность референта руководителя отделения банка была у неё в кармане. К моменту собеседования она знала о Михаиле Петровиче Бочарове всё, что смогла узнать. Что ему шестьдесят два, что они с Викой земляки, что провинциал любит играть в простого парня, выставлять напоказ своё крестьянское происхождение, свои ульи, окунаться на Крещенье в проруби, своих внуков, гречневую кашу, что ценит в сотрудниках умение мало говорить и больше слушать. Не любит выставлять частный самолёт и часы за пятьдесят штук евро. Эти журналисты, они просто кладезь. Как было не взять такую толковую сотрудницу?

Вика сказала, что потеряла трудовую, но непременно найдет. Там закрыли глаза. Было на что смотреть, помимо трудовой.

Не прошло недели, как Бочаров уже снял ей отличные апартаменты на набережной, рядом с банком, чтобы ему было удобно. Он к тому же оказался неплох в постели, совсем неплох. Называл её «моя девочка», а себя её «папочкой». Вика недоумевала, почему она так долго терпела этих росгазовских малолеток.

Жизнь шла своим чередом. Ответа на жалобу Сергея из Москвы всё не было. Сергей всё медлил с увольнением, дожидаясь, как человек ответственный за свои поступки и не желая показаться сбежавшим стукачом. Лена считала это ошибкой, но знала, что поздно что-либо изменить. Она надеялась, что письмо каким-то образом затеряется в бюрократических пересылках. И за чередой дней даже стала забывать об этом.

По вечерам её ждал Мичурин с ужином, или она ждала его, чтобы пойти куда-то поужинать. Жизнь с ним оказалась комфортной, они не мешали друг другу, не нарушали границ, с ним было приятно молчать. И у них была видео-Маша. Каждый вечер. У неё утро. Было видно, что дочь скучает по родителям, по Москве, ей были важны эти звонки. Лена знала, что скоро они станут реже.

В один из вечеров идиллию прервал неожиданный звонок. Звонила Людмила Исааковна. Они давно не виделись. Та не стала по телефону говорить о своей проблеме, договорились встретиться утром в кафе. Голос у Людмилы Исааковны был растерянный. Интересно, что там у неё случилось?

Увидев своего верного администратора, Лена поняла, как сильно она соскучилась по ней, по своему кабинету, по своей старой жизни. Они заказали по чашке кофе. Лена заверила, что не спешит.

Она рассказала про Машку. Людмила Исааковна начала издалека про жениха. Хотя Лена давно уже поняла, что это Николсон, старый ворчун. Они друг другу сразу глянулись. У Лены на это дело глаз-алмаз. А потом женщина перешла к тому, что его беспокоило. Клиент никогда не говорит сразу, зачем пришёл, вздохнула администратор. А история была действительно непростая.

Людмила Исааковна переехала к Николсону. Мужчина решительный, он не стал ходить вокруг да около. Он знал, что ему осталось недолго. Лечиться наотрез отказался. Перевез её нехитрый багаж в свою большую квартиру. Уехала туда и пальма, и последний щенок, которого Людмила Исааковна так и не смогла пристроить.

Жили они хорошо, дружно. Людмила Исааковна посмеивалась над характером Николсона, называла его «мой ворчун». Пенсия у него была хорошая. Они могли себе позволить по выходным ужинать в ресторанах, ходить в театры. Много гуляли, вечерами читали друг другу вслух. Вот только уговорить Николсона на лечение ей никак не удавалось.

Однажды Людмила Исааковна спросила о его сыне, тот не звонил, не появлялся.

– Пошёл он к черту! Мы не общаемся. Смерти моей ждет, ты же знаешь, – буркнул Николсон.

– А вдруг ты ошибаешься, дай ему шанс! Пригласи с семьёй на ужин, – предложила она.

Николсон поскрипел, но согласился. С Людмилой Исааковной он размягчился.

– Ладно, женщина, но только ради тебя.

Людмила Исааковна весь следующий день хлопотала на кухне. Стол накрыла с любовью, красиво. Вечером пришёл сын с женой, без детей. Обстановка была с самого начала напряжённой. До последнего суетилась и когда села наконец за стол, сын удивился.

– Она с нами остается? Я думал, это твоя новая помощница по хозяйству.

И это после того, как отец сходу представил сыну с невесткой свою Людмилу. С гордостью и нежностью в голосе.

Людмила Исааковна не знала, что сказать. Николсон поперхнулся хлебом. Повисла пауза. Было очевидно, что никакой ошибки нет. Сын хотел её унизить.

– Мы вместе живем, это моя любимая женщина, – поднялся Николсон.

Встряла невестка.

– В смысле вы тут живете? Может, и прописаться уже успели?

– Да ты совсем сбрендил! – вскочил из-за стола сын.

Николсон побагровел и встал, указав на дверь.

– Вон.

Сын пообещал «домработнице», что он этого просто так не оставит. Знает он, таких. Не на тех напала!

Николсону пришлось выталкивать сына в дверь. Тот орал даже в парадной:

– Мошенница! Аферистка!

В общем, не получилось ужина. Они остались вдвоём за столом.

– Убедилась?

Если честно, Людмила Исааковна да и Лена, думали, что старик наговаривает на сына. Нет, не наговаривал.

Ему было стыдно за своего сына. Людмила Исааковна решила, что пришло и её время сказать о своём. Она поделилась тем, чем ни с кем не делилась. Даже с Леной. Про то, что сын не просто так в Испании живет. Он сбежал, от кредитов. Прячется. И все его кредиты достались матери. Угрозы, звонки из банка, от коллекторов, от каких-то незнакомых людей. Пришлось продать квартиру за долги. Как она осталась на улице, без копейки денег. Хорошо, что нашлось место консьержки, откуда Лена её забрала к себе в их маленький офис. Как она до сих пор благодарна Лене за ту крышу над головой. За её деликатность. Как Лена знала про её стыд, но ни словом не упрекнула.

Лена потрясенно смотрела на Людмилу Исааковну. Она не была деликатна. Она была слепа. Она ничего не знала об этом. Но сказать сейчас это было невыносимо. Да и Людмила Исааковна перешла к главному.

Когда они легли, Николсон пожалел её.

– Я уверен, сын тебя любит. Ты же его мать.

– И твой тоже тебя любит, в глубине души, – убежденно ответила Людмила Исааковна и прижалась к своему старику.

Николсон с новой, небывалой нежностью посмотрел на неё.

– Выходи за меня! Выйдешь?

Людмила Исааковна лукаво улыбнулась.

– Я подумаю.

– А что тут думать, женщина. Жених я хоть куда. Где ещё такого найдешь?

– Есть один изъян. Не хочу я, Валера, вдовой остаться.

Она поставила ему условие:

– Ты идёшь лечиться. Мы идём. Как выздоровеешь, готовь кольца.

На следующий день он лёг в больницу. И написал сыну о том, что болен раком.

Людмила Исааковна была полна надежд, что теперь сын раскается. И что свадьбе быть. И очень благодарила Лену за то, что выслушала.

Лена уходила в смешанных чувствах – радости за свою бывшую школьную учительницу и тревоги. Она, в отличие от администратора, иллюзий насчёт подобного рода сыновей не питала. И насчет рака тоже.

На работе Ленина тревога за Людмилу Исааковну сменилась тревогой за Сергея. Первые дни после собеседования он ходил, расправив плечи. Ответа на жалобу всё не было. Это было странно. Он утешал себя мыслью о том, что письмо проходит какие-то инстанции, убеждал себя, что был прав. Он не подозревал о том, что на сигнал отреагировали в тот же день, как он отправил письмо.

В кабинете Димы раздался телефонный звонок. Москва, Минэнерго, Власов.

– Добрый день, Дмитрий Алексеевич. Это Власов, – прозвучал знакомый голос в трубке.

– Добрый, Лев Яковлевич, чем обязан? – ответил Дима.

Он не тратил время на церемонии. У него скоро Совет по Вышке. Его раздражала манера Власова тянуть паузы.

– Тут ко мне кое-что прилетело. Думаю, вам стоит знать.

Дима повесил трубку. Сукин сын. Он жаловаться решил. Ладно.

Плохое время выбрала Катя, чтобы заглянуть к мужу. Но уж больно хотелось посмотреть, как там обстоят дела. Ну, и лабутены показать офисным сучкам – Катя знала, Вика со Светкой оценят.

В приёмной она наткнулась на незнакомку. Красивая девка. Года двадцать два, не больше. Где старая Вика?

– Вы кто? – спросила Катя высокомерно.

– А вы? – не смутилась соплячка.

Юлю перевели из другого отдела. Она гордилась новым местом.

Катя одарила её взглядом, фыркнула и направилась к Диме в кабинет. Юля побежала наперерез.

– Дмитрий Алексеевич занят. Вы записаны?

– Я жена Дмитрия Алексеевича.

Припечатала Катя и вошла. Юля открыла и закрыла рот. Жена – это святое. Она по прежнему руководителю знала.

Дима поднял глаза от бумаг:

– Тебе разве не сказали, что я занят?

И всё.

Катя вышла.

Юля, конечно, слышала.

Сверкая лабутенами, которые некому было оценить, потому что эта малолетка, наверное, даже не знает цену таким вещам, Катя слышала вслед хохот и насмешки, слышала их только она. В офисе давно никто не смеялся, даже не улыбался.

На совещании инвесторов Дима предоставил все отчёты, решили, что пора возвращаться на объект и запускать Вышку. Костик отчитался сухо. После совещания Корзуновы и Дима остались в переговорной.

Предстояло обсудить доли. Вернее, всё было уже обсуждено. Чисто формальности. Когда закончили, старший Корзунов поинтересовался.

– Какие будут поручения?

– А какие поручения, всё готово к запуску Вышки, вот и летите туда, папа. Я тут с кадрами закончу, а то распустились совсем.

Он посмотрел на Костика, тот стоял как ни в чём не бывало. Ни в тот день, ни в последующие ни слова о Вике. А ведь Дима ждал, что тот если в драку не полезет, то хоть попросит за свою любовницу. Дима был сильно разочарован.

Он вернулся домой поздно. Ужин, как всегда, был на столе. Всё, как он любит. Катя давно не готовила, заказывала в ресторане, разогревала только и красиво сервировала стол. Дима подмены не чувствовал, а может, ему было всё равно.

– Ты чего заходила, что-то хотела? – спросил он, жуя.

– Просто заглянула. соскучилась по нашим. У вас там смена кадров?

– Есть немного, – ответил Дима, не переставая жевать.

– Как там Лена?

– Отлично справляется.

– Мне скучно, знаешь. Может, мне найти работу? – спросила Катя.

«Может, ты начнешь проявлять ко мне хоть какие-нибудь чувства? Хоть какие-нибудь», – хотела сказать она. Не сказала, но куриная гузка вместо губ на её личике, это было что-то новое для Димы. Претензии? Эта моль смеет за его деньги выкатывать ему претензии?

Она определенно начала его раздражать.

– Может, тебе съездить отдохнуть? – спросил он и встал из-за стола.

Катя осталась с каменным лицом. Может быть.

Что там в салоне говорили про инновационный prevent age курорт премиум-класса на берегу финского залива? В самом деле, место пафосное, и платье выгуляет. Следующим утром водитель отвез её в отель, и Дима пил кофе дома, а не на работе, наконец, в приятном одиночестве.

Служебный мерседес привёз Катю в отель, в багажнике лежали два чемодана, набитых обновками. Её разместили в шикарных апартаментах, познакомили с личным куратором-физиотерапевтом в белоснежном халате. Она прошла комплексное медицинское обследование.

– Можете снять трусики?

– Конечно.

Её здоровье в руках профессионалов, заверил доктор. Она обратила внимание, что руки у него крепкие, волосатые, с большими толстыми пальцами. По правде говоря, Кате физиологически хотелось секса. Мастурбацию она так и не освоила.

Катя пребывала в полном восторге от отеля. Ей назначили кучу диет и процедур, приятных, расслабляющих, поправляющих здоровье и нервную систему, что было весьма кстати. Водителя Николая она отослала. Она не собиралась пока уезжать отсюда. Наоборот, Катя всё больше входила во вкус. Пусть муж там командует своими, а она будет командовать тут. В Кате проснулась капризность. Недокапризничала. Недокомандовала. Она отрывалась на обслуге по полной. И фантазии о докторе в белом халате, его больших руках грели её сердце.

Лена регулярно ходила на работу. Но Ушаков её больше не вызывал. Она подозревала, что её контакт с Сергеем не остался незамеченным у Савельева. Тревога нарастала. Лена закурила, стоя у окна. Что это могло значить? Её размышления прервал звонок от Людмилы Исааковны. Та рассказала, что курс химиотерапии окончен.

Проходило тяжело. Но её Николсон справился. Лена поздравила от всей души.

– Старый боец! Значит, и кольца не за горами? – пошутила она.

Но Людмиле Исааковне было не до шуток.

Когда она привезла Николсона домой, серого, обессиленного, в купленной нарочно больничной коляске, на пороге их встретил сын. Он привел профессиональную сиделку с медицинским образованием и лицом немецкой овчарки. Сын ни разу не навестил отца в больнице. Ни разу. Он был занят – собирал бумаги о недееспособности отца и своей опеке над ним. Осталось всего две подписи. Там подпишут, как миленькие, подмажет.

Людмилу Исааковну выгнали из квартиры. Не драться же ей было с ними? А её герой не мог её защитить. Он с трудом мог открыть глаза.

Где она сейчас? В кафе, и не знает, куда ей идти. У Лены сжалось сердце.

Мичурин, узнав, тут же предложил Людмиле Исааковне пожить у него. Как кстати они с Леной съехались.

Людмила Исааковна, извинившись за беспокойство, осмелилась спросить про щенка.

– И пальму тоже везите, – разрешил Мичурин.

– Пальму мне не выбросили на лестницу, – сказала она.

В этот же вечер перевезли Людмилу Исааковну с её щенком в квартиру Мичурина. Но надо было, конечно, что-то решать. И срочно. Сердце разрывалось от переживания за Николсона. Ему нужен не уход, ему нужна его женщина. Он не выживет. Они сдадут его в хоспис. Николсон знал, что говорил.

Лена и Мичурин забросили свою работу. Это было сейчас важнее. Мичурин позвонил одной из благодарных пациенток, начальнице ЗАГСа. Та обещала всё устроить.

Они дождались момента, когда сиделка выйдет в аптеку, заперев старика одного.

– Ключи от его квартиры у вас? – уточнил Мичурин.

– У меня! – ответила Людмила Исаковна.

Глаз горел, любовь придала ей храбрости и наглости, которой так не хватало интеллигентке до мозга костей.

– Забыли ключики-то.

Как же они хохотали потом все вместе, вспоминая лица, сначала сиделки, а потом сына с невесткой, когда им под нос сунули свидетельство о законном браке.

– Вы все ещё пожалеете! Старая мошенница! Хочешь завладеть моей квартирой? – орал сын.

Мичурин вышел, чтобы спустить козла с лестницы. Но Людмила Исааковна поберегла руки хирурга.

– Я хочу завладеть сердцем вашего отца, – изысканно отбрила Людмила Исааковна.

И захлопнула дверь.

Это была самая блестящая операция доктора Мичурина. Определенно, Лена выбрала того парня.

И на работе ждала наконец долгожданная весть. Спустя две недели Серёжу вызвали наконец к начальству. Конец неопределённости.

Дима умел держать паузу. Но Серёга вошёл без страха. Тревога ушла. Он знал, сейчас Ушаков будет наезжать на него за жалобу, давить, грозить увольнением, он к этому готов. Он ответит, что уволится прямо сегодня. И вряд ли при таком раскладе начальство станет требовать двухнедельную отработку. А завтра Сергей выйдет на новую работу и забудет всё это, как страшный сон. Елену Андреевну не забудет, а всех остальных – к чертям, жалкие подхалимы. Только он один осмелился пожаловаться. Он, в каком-то смысле, герой.

– Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, – сказал он, глядя в глаза Диме.

– Проходи, Серёга, садись.

– Я постою.

Дерзок.

– Серёга, брось. Про жалобу знаю. Напрасно ты, наверх сразу слать. Пришёл бы, по-человечески бы решили. Я так напуган.

На лице Димы не было ни тени испуга. Он издевался. Но тут же сменил тон. Протянул руку.

– Я погорячился, поступил не по закону. Свои права надо отстаивать. Ты молодец! Годовую премию тебе восстановят. И ещё раз прошу меня извинить, был не прав.

Бесхитростный Серёга не был Савельевым, не умел нюхать воздух. А в воздухе просто воняло подлостью.

– Да ладно, Дим, бывает. За премию спасибо тебе огромное.

Дима кивнул, да что уж там.

В дверях Сергей задержался, он в ответ на искренность не мог промолчать.

– Я нашёл другую работу. Меня там ждут, – признался он.

– Жаль, очень жаль. Может, ещё передумаешь? Подумай, – Дима вышел, чтоб похлопать Серегу по плечу.

В офисе Сергей Плотников сразу стал нерукопожатным. Конечно, стукач, ябеда. Савельев загодя разнёс, был уверен, небось, что сейчас Серёгу выгонят. А нет. Обломайся, Савельев. Серёге было плевать, что там говорят, главное, премия в кармане. И да, может, он действительно погорячился и стоит остаться тут? Он теперь решает, а не за него. Он поделился своей радостью с Леной, поблагодарил от всей души.

Лена была удивлена такому исходу событий. Может, у Ушакова проснулась совесть? Или не захотел в Минэнерго дразнить гусей? В любом случае, тревога отпустила. Она была рада за Сергея. И за себя.

Лена позвонила Мичурину.

– Выбирай, где ужинаем!

Лена смылась с работы раньше других. Она не заметила, как в кабинет начальства прошёл Барков.

И Серёга не заметил тоже, окрылённый своей победой.

Лена с Мичуриным ужинали в отличном местечке, официанты их уже знали. Лентяйку, которая не любит готовить, и хирурга, который всегда оставлял хорошие чаевые. Да и просто приятно смотреть на счастливые пары. А сегодня у них был чудесный день. И он стал ещё чудеснее, когда позвонила Людмила Исааковна. Видеозвонком, не абы как, научилась.

Николсон лежал в кровати, обложенный подушками, но выглядел он куда лучше, чем они его застали в запертой квартире. Кажется, они оба даже разрумянились. Людмила Исааковна призналась, что выпили немножко кагора, совсем чуть-чуть. Им хотелось разделить с кем-то радость. С кем-то, кто не бросил в беде.

– Поздравляйте молодых!

Чокнулись через экран. Горько!

Когда они закончили разговор с молодожёнами, Мичурин сказал:

– Выходи за меня, Лен.

Лена ответила, не раздумывая.

Серёга уже вышел через вертушку на проходной, но Ивашкин попросил задержаться. Как попросил, схватил за шиворот. Сергей не успел изумиться, как подошёл начальник службы безопасности. Барков приказал Сергею открыть рюкзак. И достал оттуда флешку.

– Ваша? – спросил Барков.

– Не моя, – ответил Серёга.

– Разберёмся, – сухо сказал Барков.

Вызвали полицию. Сергея обвинили в хищении секретных корпоративных данных. Отпустили под подписку, пока что. Поздно вечером Сергею позвонили из компании, где его ждали и сообщили, что на его место взяли другого. Сообщили, что уже всё о нём знают. Попросили не вмешивать их, они ему хищение не заказывали. Служба безопасности сработала оперативно. Плотников Сергей Николаевич числился вором корпоративных данных. Впереди было уголовное дело, судебное разбирательство, приговор, возможно, реальный срок. С кем он вздумал тягаться, герой.

Утром Лена ехала на работу невестой. Машка ещё не знает. Вот обрадуется! В офисе она узнала, что этой ночью Сергей повесился.

У Сергея была страховка, он застраховал свою жизнь. Он не удосужился узнать – эти договора такие длинные, и там такие маленькие буквы внизу, где написано, что в случае суицида семья не получит ни копейки.

Не снимая пальто, Лена ворвалась в кабинет Димы.

– Ты подонок! Это ты довёл его! – закричала она.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Ты про Плотникова? Как это по-детски, заводить троих, а потом вешаться, надеюсь, семье не придется платить за него долги. Я попробую это уладить.

– Ты просто монстр! Ты псих ненормальный!

– Ты меня сама сюда привела, забыла? – спросил Дима.

– Я ухожу, – сообщила Лена.

– А Маша?

– О Маше мы сами позаботимся.

– Мы, – хмыкнул Дима.

– Я выхожу замуж. За отца моей дочери. Он сумеет нас защитить. И знай, что ты заплатишь за доведение Серёжи до самоубийства. Мы позаботимся об этом. И не вздумай мне угрожать.

Дима громко рассмеялся:

– Угрожать? Леночка! Ты серьезно? Да я тебя поздравляю! Что ж не предупредила? Совет да любовь.

– Пошёл к чёрту!

Лена хлопнула дверью.

Савельев заглянул в кабинет. Дима был абсолютно спокоен.

– Важное тебе поручение тебе есть, Савельев.

– Да!

– Карму хочу почистить.

Тот не понял.

– Благотворительность, – пояснил Дима. – Найди мне нуждающихся и поживей.

Савельев бросился исполнять:

– Это ради пиара? – уточнил он.

– Анонимно, Савельев. Добрые дела не терпят хвастовства.

– Понял вас, – ответил Савельев.

Лена едва успела войти домой, как раздался звонок от Маши. Лена его ждала.

– Что происходит? – заорала Машка, – Мне сказали, что я отозвана, билет обратно за свой счет!

– Маш, послушай…

– Из-за тебя! Я так и думала. Какая же ты свинья! Эгоистка! Я тебя ненавижу!

Маша заплакала и бросила трубку.

Когда Мичурин вернулся домой, он все понял. Сел рядом, обнял Лену.

– Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

Но Лена знала – не будет.

Она уснула у него на плече. Мичурин вздрогнул от звонка. Звонили с работы.

– Из отделения беспокоят. Вас срочно вызывают на операцию. Сложный случай. Поторопитесь.

Новенькая что ль медсестра? Он в последнее время был совсем не в теме новеньких медсестер. И номер какой-то в отделении новый, что ли. Но задумываться было некогда. Раз сito, надо ехать.

Он накрыл Лену пледом, поцеловал в макушку.

Мичурин нёсся на работу, проскакивая на жёлтый и превышая скорость. Он уже подъезжал к больнице, когда невесть откуда прямо на переходе перед ним возник человек. Мичурин дал по тормозам. Но было поздно.

Мичурин был врачом. Когда он выскочил из машины и бросился к лежащему под колесами, он проверил пульс и сразу понял, что человек мёртв.

Глава 9

Мичурин склонился, чтобы ещё раз пощупать на шее мужчины пульс. Мёртв, мертвей не бывает.

Был некто, а теперь Мичурин увидел перед собой человека. Мужичок был чернявый, нерусский, из приезжих работяг, на вид лет сорока пяти, хотя они стареют раньше, трудяги. Старые заштопанные штаны, потертая куртка, дешёвые сбитые кроссовки.

Мичурин принюхался: запаха алкоголя не было, плохо. Может, под наркотой? Мичурин удивился своей чёрствости. Он не испытывал страха, его не было, не было горя, вообще никаких эмоций, только ясный чёткий ум тикал, как часы. Он-то и подкинул спасительную мысль.

«Сделай правильный выбор, давай, никто не видел».

Мичурин огляделся – свидетелей нет. Он набрал 112, чтобы не поддаться соблазну. Сухо и коротко сообщил о наезде, есть жертва.

Всё, обратного пути не было, теперь можно думать о чём угодно. А думалось вот что:

Вот она, развилка.

Он бы сейчас уехал с места ДТП, спас бы пациента, к которому его вызвали, и там наверняка были родственники. А у этого мигранта, тоже, может, семья, дети. Наверняка есть. А потом бы Мичурин вернулся к Лене, у них был бы чудесный утренний секс. И он заставил бы её забыть про этого психопата-начальника, защитил бы от гнева дочки, когда та вернется, ничего, Машка примет новую данность, и они придумают что-то другое. Были бы семейные посиделки, любимые рабочие будни, домашние радости.

Но он пошёл по другой дороге. Скоро прибудут мигалки, и изумлённые взгляды ребят со Скорой, ведь его узнают, из одного отделения небось пришлют – это же рядом тут, с больницей. Потом СИЗО, показания, суд, камера, зэки.

Вот такая развилка. Сколько их таких за жизнь бывает, но такой жёсткой у Мичурина не было никогда.

Мичурин подошёл к машине, открыл бардачок, чтобы достать документы. Нашёл забытые Леной тонкие сигареты. Не курил лет пять, затянулся от прикуривателя. Лена… Спит сейчас безмятежно, свернулась клубочком, завернувшись в одеяло. Как не хотелось её будить, возвращать из мира грёз в реальность, которую он только что создал сам, своими руками. Гнал? Гнал, чего врать-то самому себе. Переход видел? Видел. Но мужичок этот… Будто из-под земли.

Он набрал Лене. Та взяла телефон не с первого звонка, и он был рад секундам её спокойного неведения. Она ответила сонным голосом, не проснувшись.

– Мичурин, ты чего?

– Лена, я сбил человека, насмерть.

Лена на миг задохнулась, закрыв рот руками. Такого голоса она у Мичурина не слышала никогда.

– Прости, что разбудил. Боюсь, потом звонка не дадут сделать.

– Где ты? В какое отделение повезут? – Лена мигом проснулась.

– В районе больницы.

– Найду.

– Знаю.

– Мичурин, я с тобой. Всё будет хорошо.

– Да.

В трубке Лена услышала визг сирен.

В кабинете следователя горела тусклая лампочка.

– Переход видели?

– Видел. Человека не видел.

Усталый следователь поднял тусклые глаза на Мичурина.

– Он как из-под земли появился. На обочине его не было.

– Из-под земли, – повторил следователь.

Он слышал такое не раз от водителей, сбивших пешеходов.

Мичурин рассказал, что он хирург, спешил, срочно вызвали на работу. Не оправдывался, просто перечислял факты.

– Хирург, – на лице следователя появилось хоть какое-то выражение. Уважительное.

– Тот человек был пьян? – спросил Мичурин.

– Экспертиза не пришла ещё, молитесь, чтоб так. Главное, что вы нет.

– Спасибо.

Следователь закрыл папку, кивнул подбадривающе, человечно, вызвал дежурного и Мичурина отвели в камеру.

Всю ночь Лена обзванивала знакомых в поисках адвоката. К утру нашёлся.

– Елена, – протянула руку Лена.

– Олег Олегович.

Они встретились в кафе рядом с отделением, куда забрали Мичурина. Адвокат был похож на хорька, маленького, юркого, с острыми глазками.

Олег Олегович выслушал Лену. Делал у себя какие-то пометки.

– Убийство по неосторожности. Это будет недёшево, – подытожил он.

Лена пододвинула конверт. Там было всё, что она смогла снять с двух карточек: Мичурина и своей.

Тот не поленился, заглянул, поднял бровь.

– Это совсем другие деньги, – сказал он и написал на конверте цифру с шестью нулями. Лена быстро справилась с первой реакцией шока.

– Найду. Считайте это авансом.

Адвокат кивнул.

– Когда сможете мне организовать свидание с мужем?

– Вы женаты?

– Официально нет.

– Это усложняет. Попробую.

Адвокат вошёл в отделение. Лена осталась ждать, прижимая к себе пакет. С собой она заранее собрала вещи для Мичурина. Передачку. Она ещё не привыкла к таким словам. Привыкнет.

Адвокат вышел энергичной походкой. По его лицу Лена поняла, у него хорошие новости. Так и было.

– Изучил материалы. Погибший был трезв, это плохо. Но и водитель не был пьян, что хорошо. Прогноз благоприятный.

Лена воспряла духом.

– Удалось организовать свидание?

– Спрашиваете, мне бы, и не удалось.

Лена горячо поблагодарила.

– Рано благодарить. Отблагодарите, когда будет чем. И вот ещё что. Родственники потерпевшего. Важный момент. Попробуйте предложить компенсацию. Дело закрыть не поможет, но суд учтёт, если они не будут настаивать на тюремном заключении.

Он протянул Лене свернутый листик. Лена положила в сумочку. Главным сейчас было увидеть Мичурина.

В СИЗО тщательно обшмонали Ленину передачку. Теплые вещи, бельё, туалетные принадлежности перекочевали в руки надсмотрщицы в резиновых перчатках. Полетели в сторону бритва, одеколон, продукты. Не положено. Потом пришла очередь самой Лены. Раньше она такое видела только в детективных сериалах. Лена подняла руки, широко открыла рот, показав, что там чисто. И речь шла не о гигиене. Наркотики.

Переживёт. Скоро она увидит мужа. Лена впервые назвала Мичурина про себя мужем.

Она могла представить Мичурина где угодно, в операционной, на кухне, в постели, и даже не с собой, а с кем-то. Но только не в тюремной камере. Верно говорят, не зарекайся. Когда он вышел в комнату для свиданий, со стенами тусклого бежевого цвета, Лена рванула навстречу. Но её жестом осадил надсмотрщик. Не положено. С Мичурина сняли наручники, он сел на стул через стол напротив.

Осунулся, круги под глазами, щетина. У Лены подступил ком к горлу. Очевидно, у Мичурина тоже. Они смотрели друг на друга, электронные часы отсчитали пятьдесят восемь секунд. А у них было всего пять минут.

– Как ты? – спросила Лена.

– Декабристка. Как тебе удалось? – Мичурин улыбнулся, став прежним.

– Теплые вещи передала.

– Умничка.

Осталось три минуты.

– Адвокат сказал, прогноз благоприятный. Может, обойдётся условным. Я навещу родственников.

Мичурин кивнул.

– Если нужно, продай машину и мою квартиру.

– Нужен нотариус.

– Да.

Одна минута.

Полицейский от входа на волю поднялся. Одновременно поднялся надсмотрщик со стороны тюрьмы, в гулкой тишине прогремев наручниками.

– Миш, я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, Лен.

Они впервые признались в любви друг другу. Она впервые назвала его по имени.

Адвокат ждал Лену в своем новеньком чёрном мерседесе.

– Нужна встреча с нотариусом, – сказала Лена.

– Нотариус? Это будет долго. Подам прошение.

– Нужно срочно. Иначе я не смогу оплатить ваши услуги.

Утром следующего дня Лена держала в руках генеральную доверенность.

В тот же день Лена продала машину автосалону и квартиру агентству, за полцены. Срочный выкуп. Всегда найдутся те, кто наживётся на твоей беде. К обоюдному согласию.

Лена расплатилась с адвокатом, они, оказывается, берут гонорар вперёд. Логично, учитывая то, что в случае обвинительного приговора платежеспособность родственников обвиняемого резко падает. Оставшуюся часть денег Лена положила в конверт и отправилась по адресу, указанному в листочке. Она впервые развернула и прочла – по адресу оказался не жилой дом, а федеральный детский кардиологический медицинский центр.

Лиана Таджибаева, так звали жену погибшего. В приёмном покое Лена попросила вызвать её и села ждать. Лена была готова к слезам, истерике, проклятьям, и это было бы естественно, ведь живой человек эта женщина с больным ребенком, потерявшая мужа. Лена психолог, она справится.

Когда к ней подошла темноволосая женщина лет тридцати в халате, наброшенном на спортивные брюки, Лена подумала, что ошиблась. На лице женщины была усталость, но горя не было.

– Вы меня вызвали? – спросила она.

– Да.

– Вы насчет моего Рафика?

– Да, – ответила Лена.

Лена сразу перешла к делу.

– Я жена человека, который его сбил. Мой муж – хирург, он спешил на операцию. Понимаю, это его не оправдывает и не вернёт вам мужа. Но. Вот.

Лена протянула конверт. Женщина удивленно посмотрела на конверт, автоматически и послушно взяла, но не убрала.

– Что с вашим ребёнком? – спросила Лена.

– Дочка только что очнулась с операции, вот только что, – лицо женщины осветилось нежностью.

– Сколько ей? – спросила Лена.

– Два. Пролапс митрального клапана, двенадцать миллиметров, успели, – с облегчением вздохнула женщина.

Лена вздрогнула.

– Я очень. Я вас. За вас.

Лена поняла, что она не знает слов, которые бы здесь подошли. Мы забрали у вас мужа, но ваш ребёнок выжил, мы вас поздравляем?

Лена закрыла глаза от невыносимой боли, пронзившей сердце. Лиана подумала, что женщине плохо.

– Присядем там.

Лена послушно, как ребёнок кивнула.

– Рафик был добрым, хорошим человеком. В жизни на меня и детей руки не поднял, не повысил голоса. Может, это Аллах так решил: его забрать, чтоб дочку спасти. На одного Аллаха Рафик не надеялся, с утра до ночи работал, брался за всё подряд, ещё и в интернете деньги искал на операцию. Очередь наша только в следующем году была. Гуля бы не дожила. Врачи сказали, срочно. Платно, сказали. А мы таких денег в глаза не видели. Все дома в нашем посёлке столько не стоят. А у нас же там и родители, и свёкры, и трое ещё, у нас, старшие. Тоже их на улицу как…

Лиана говорила и говорила. Не Лене, мимо неё.

– И вдруг чудо. Операцию оплатили добрые люди. А с утра позвонили, что Рафик… Как будто заплатил жизнью за дочку. Бывает же так. Радость и горе вместе.

Лена опустила голову. Лиана вспомнила про конверт.

– Я своего мужа любила, и вы тоже видно любите своего. Рафик мой вечно уставший был, может и сам по сторонам не глядел. Я на суде скажу, что мужа вашего не виню, вы не бойтесь. И так, без денег, скажу.

– Пожалуйста, возьмите. Прошу вас. Лишние не будут, – попросила Лена.

Этот разговор был невыносим. Ни Бога, ни чужого мужа эта женщина в халате и спортивных штанах не винила. Лучше бы она кричала на Лену. А та стеснялась даже первой прекратить разговор.

Лиана в пухлом конверте увидела красные пятитысячные, увесистую стопку, замотала головой, отстранилась.

– Зачем столько?! Не надо, ограбят, убьют за такие деньги.

Лена взяла конверт, достала оттуда половину и решительно вернула обратно Лиане.

– Пожалуйста.

Взгляд у русской женщины был умоляющий. Лиана спорить больше не стала, убрала в карман. С благодарностью кивнула.

Лена хотела по-деловому поблагодарить и уйти. Но вместо этого в горле возникло клокотанье и – прорвалось наружу. Лена закрыла руками рот, чтобы скрыть подступившее рыдание. Но слёзы полились бурным потоком, помимо её воли.

– Простите. Бога ради, простите! Простите нас!

Женщина смотрела, как смотрят святые с икон. Она хотела инстинктивно обнять эту русскую женщину. Но остановила свой жест. Постеснялась. Это было бы странно, обнять ту, кто пришла откупиться за смерть её Рафика.

Лена вышла из больницы и позвонила адвокату, сообщила, что родственники потерпевшего деньги взяли, заверила, что те не станут давить на прокурора. Адвокат воспринял новость с энтузиазмом.

– Отлично! Просто отлично!

Лена ясно увидела, как адвокат на том конце линии потер свои ухоженные ручки. И ей стало противно. Хотя должно было принести облегчение. Адвокат заторопился – надо будет там подмазать, тут поговорить. Лена хотела спросить о новом свидании с Мичуриным, но тот уже положил трубку.

Катя проснулась поздно, сладко потянулась. Накануне с ней случилось нечто необычное. Во время подводного массажа она впервые испытала настоящий оргазм. О, что это был за оргазм! Она едва не выдала себя перед обслугой ликующим воплем.

Сегодня Катя надеялась повторить это без помощи воды. Ей приснился эротический сон. Физиотерапевт занимался с ней любовью прямо на столе в своём кабинете. В полдень у неё был назначен приём в его кабинете. Катя решила не надевать трусики и выпила для храбрости мини-шампанское из холодильника.

– Екатерина, рад вас видеть! Входите, пожалуйста! Чудесно выглядите! Лечение явно пошло вам на пользу!

Физиотерапевт вышел из-за стола ей навстречу. Белый халат, волосатые руки. Между ногами у Кати стало мокро и горячо. К черту приличия, хватит ходить вокруг да около. Она знала, что нравится ему. Как она может не нравиться? Катя пошла навстречу доктору, и когда они оказались лицом к лицу, она взяла его руку и потянула себе под платье. Но тот вдруг мягко отстранился:

– Я не хочу потерять работу, простите.

Лицо Кати всё ещё горело от стыда, когда она из врачебного корпуса явилась на обед в ресторан. Когда подошла официантка с блюдом дня от шеф-повара – диетическим салатом с авокадо и морепродуктами, Катя потребовала вина. К черту диеты. В Кате вдруг проснулся поистине зверский аппетит. Она попросила ещё вина, всю бутылку, чтобы унести с собой в номер. Официантка не осмелилась спорить. Ушакову тут уже хорошо знали.

Когда Катя вернулась в апартаменты, чтобы там наконец под винишко прорыдаться вдоволь, почувствовала себя неважно. Гребаные креветки. Подсунули тухлые. Катя едва успела добежать до унитаза, как её стошнило. Бледная, разгневанная, с опухшими глазами, она вернулась в ресторан и устроила громкий скандал.

Катю уверяли, что это невозможно, креветки привезли к обеду на льду специальным рейсом, все продукты проходят строгий контроль качества. Но Катя не слышала доводов, ей нужно было выплеснуть свой гнев, как блевотину, которая досталась унитазу. Её отвергли, опять, и кто? Наконец, доведя до слёз угрозой массовых увольнений сотрудников кухни, ресторана и всего отеля вообще, Катя вернулась в номер.

Выплеск эмоций помог ей успокоиться и включить голову. Когда у неё в последний раз были месячные? За неделю до свадьбы. С тех пор прошло больше сорока дней. Может, это из-за лечебных процедур? Она должна была убедиться точно.

Катя спустилась в аптеку в фойе, не считая нужным поздороваться с водителем Николаем, который несмотря на то, что она его отпустила, оставался в отеле верным псом. Интересно, где он ночевал? В машине, или тут, в кресле у входа? Или Дима снял ему номер-стандарт? Боже, о чём она! У неё задержка, вот о чём надо было думать. И думать раньше, когда Дима её трахал в позе собаки. Но разве она осмелилась бы предложить презерватив?

Тест показал беременность. Второй, третий, четвёртый и пятый тоже. Этот ребёнок на всю жизнь свяжет её с Димой. Она планировала жить в своё удовольствие, а не сидеть в его квартире и вечерами слушать, как в тишине работают над ужином его челюсти. Что делать? Аборт. Что же ещё? Пока он не узнал. Вдруг в дверь постучали.

На пороге стоял водитель.

– Я тебя не вызывала, – Катя хотела закрыть дверь, но Николай придержал её ногой.

– Дмитрий Алексеевич просит вас вернуться домой.

– Сейчас? – Катя опешила от неожиданности.

– Немедленно.

Пока водитель не дождался её кивка, он не убрал носок ботинка из-под двери. В эти несколько секунд Катя как будто впервые увидела этого «пса»: желваки, шрам на виске, тяжёлые веки. Он не пёс, нет, он бывший военный, который терпит всех этих капризных штатских ублюдков, потому что ему нужны деньги.

Деньги!

Катя вновь открыла дверь. Николай не ушёл. Он был тут. Он её пас.

– Эй! Пойди сюда.

Николай оторвался от стены и подошёл, глядя на неё не мигающими глазами.

– Я сделаю тебе перевод, со своего счета. Никто не узнает. Мне нужны сутки. Скажешь ему, что я плохо себя чувствую.

Николай продолжал смотреть не мигающим взглядом. Его лицо не выражало никаких эмоций. Катя восприняла его маску как согласие. Тут наверняка всюду камеры. Она понимает.

– Я быстро.

Катя нашла в интернете ближайшую клинику, где была услуга «срочный аборт». Может, она ещё успеет на мини. Суток в любом случае ей хватит с запасом. Утром она вернётся домой с прокладкой между ног. И объяснит свою бледность критическими днями. Если он спросит. Катя забронировала пакет три в одном: приём гинеколога-УЗИ-операция, ещё вип-палату. Быстро покидала вещи в свои чемоданы.

Катя села на заднее сиденье машины, прижимая к себе небольшой пакет – там были туалетные принадлежности, остальное, ей сказали, дадут в клинике. Всё же хорошо иметь деньги. У Кати на карте были свои, последняя зарплата из Росгаза, она их не успела потратить, вернее, свои она, став невестой, принципиально не тратила. Но теперь случай особенный.

– Чемоданы до завтра в багажнике покатаешь. Говори номер и сумму, переведу, – сказала Катя водителю.

Тот не услышал. Катя только сейчас заметила, что они едут совсем в другую сторону, противоположную от клиники, не туда, куда она ему велела. Он всё слышал. И он вез её к хозяину. Катя вжалась в сиденье.

Все лучшее, что она пережила в этот месяц: безудержный шопинг, люкс номер лучшего отеля в полном распоряжении, оргазм, надежды, эйфория, что так будет теперь всегда, разом рухнули.

Она не успела даже достать ключи, как Дима распахнул дверь сам. Позади Кати открылась дверь грузового лифта – Николай поднял из машины её багаж. Сначала Дима поблагодарил Николая. Пожал ему руку, оставив в ладони конверт. Шофёр коротко склонил голову, щёлкнул каблуками и исчез в лифте.

Дима взял Катю за локоток и ввёл в квартиру. И только сейчас у неё возник вопрос: а зачем он её так срочно вызвал из отеля? Катю окатило холодной волной. Неужели шофёр ему сказал про физиотерапевта? А может, он даже знал, что жена Ушакова ходила без трусов? От Николая всего можно было ждать. От Димы тоже.

– Я слышал, ты покупала тесты? Каков результат?

Ну конечно, Николай доложил, что она была в аптеке и спросил фармацевта, что именно она там купила.

– Он что, следил за мной? – спросила Катя.

Надо возмутиться, и даже может устроить скандал. Катя осмелела в отеле, набралась манер богатых дамочек.

– Он присматривал.

«Но шофёр не знает результат», – мелькнула в голове Кати спасительная мысль.

Дима смотрел ей в глаза.

– Я пока не уверена.

– Вот как?

Дима открыл ладонь. Он дал чаевые Николаю, а тот ему все пять тестов с двумя полосками.

– Это ведь означает беременность? Если, конечно, я правильно понял инструкцию, – Дима с любопытством смотрел на Катю.

– Я не хотела тебя заранее обнадёживать, срок ещё слишком маленький, всякое может быть, – промямлила Катя, ощущая, как её щёки заливает пунцовой краской.

– Поэтому я и решил, что тебе будет лучше тут, под присмотром квалифицированных врачей. Я распоряжусь о специальной страховке в нашей клинике.

Вот так, по-деловому Дмитрий Алексеевич решил вопрос. Катя не могла сдвинуться с места, поймав своё отражение в зеркале, она увидела прежнюю Катю, жалкую переводчицу из обоссаной парадной. Её взяли в чистый богатый дом, потому что она свиноматка, несушка золотого яйца. Никакой радости от нового состояния Катя не ощущала.

А Дима явно был доволен собой. В глубине души он боялся, что после той позорной операции бесплоден. О нет. Он полноценный мужик.

– Хорошо провела время?

– Да, – вяло сказала Катя. – Я неважно себя чувствую.

– Наверное, укачало. Ступай, ложись. Ты должна беречь себя.

Дима поцеловал её в лоб.

– Теперь это твоя главная обязанность, – добавил он.

Лена вернулась домой без сил. День был слишком длинным, начался в три часа ночи, а сейчас была уже почти полночь. Лена должна была вывести из квартиры Мичурина его личные вещи. Каждая рубашка, которую она снимала и складывала, отдавалась болью. Свитера, которые хранили аромат его тела, его туалетной воды. Его единственный выходной костюм, надетый на выпускной и на свадьбу Ушакова. Он должен был надеть этот костюм на их роспись в ЗАГСе. Лена сама испугалась этой мысли: почему должен был, наденет, непременно наденет. А вещи он любом случае он перевёз бы к Лене. Так что нет никакой драмы. Никакой драмы. Адвокат работает над этим, адвокат дал оптимистичный прогноз.

Выгрузив дома вещи Мичурина, Лена набрала Машке. После вчерашнего истеричного звонка Машка больше не звонила сама и не отвечала на её звонки. Вдруг телефон зазвонил, прямо в руках. Лена схватила трубку, не глядя.

– Машка!

Но это звонила Людмила Исааковна.

Умер Николсон.

Нет, этот худший день не кончится никогда. Вместо слов соболезнования, Лена вдруг сказала:

– Мой Мичурин насмерть сбил человека, и Машка не хочет больше меня слышать.

Спустя полчаса Людмила Исааковна была у неё. Они обнялись и плакали до утра.

Новость о наезде на мигранта, который погиб в день, когда прооперировали его маленькую дочурку, попала во все СМИ. Лена не смотрела телевизор, не читала с утра газет. Когда Лена с утра вышла проводить Людмилу Исааковну к такси, соседки с детьми у подъезда, когда она поздоровалась с ними, демонстративно отвернулись.

– Это её ухажёр, – долетел ей в спину злобный шепоток.

Ухажёр – это Мичурин, поняла Лена. Она никогда не была своей в этом доме, той, к кому запросто можно забежать за солью или посплетничать, но общественный бойкот не прибавил ей настроения. Собственные чувства по этому поводу беспокоили её мало. А вот внимание общественности могло повлиять на решение присяжных. Адвокат сказал, что присяжные – это хорошо. Но теперь это могло сыграть в обратную сторону. Фотографии живого Рафика с маленькой дочерью на руках, у которой торчала из носа кислородная трубка, обошла все СМИ. Насчет искреннего участия к судьбе мигранта, каких погибало сотни в год на стройках, дорогах, подпольных цехах, Лена не заблуждалась. Без больной дочки, выжимавшей из зрителя эмоции, никто бы не обратил внимание на ДТП. Но фото Рафика с дочкой хорошо продавалось.

Дима пробежал с утра новости на рабочем экране.

– Чёрт, вот бедняга.

Он увидел хирурга Мичурина, которого показывали после семейного фото Рафика. В кабинет заглянула Юленька.

– Дмитрий Алексеевич, Савельев к вам.

– Пусти.

Вошёл Савельев. Вдобавок к служебной бэхе с водителем он получил конверт и личную секретаршу.

Савельев, конечно, поблагодарил, но, когда вернулся в свой кабинет, пересчитал деньги. Сумма там была немаленькая, но Савельев явно продешевил. Он тоже увидел утренние новости. Савельев был не дурак, он свёл концы с концами. Труд его явно заслуживал куда большего гонорара.

Посудите сами. Кто нашёл этого несчастного, который готов был продать почку, чтобы спасти дочку? Он, Савельев. Кто придумал схему для перевода денег так, чтобы нельзя было найти благодетеля? Тоже он.

Сначала Савельев был уверен, что это тупо откат кому-то под видом благотворительности, но деньги шли адресно больной девочке на операцию в фонд помощи. Может, этот странный Ушаков в самом деле решил осчастливить кого-то? Может, он тайный верующий, или что-то в таком духе. Савельева это не касалось.

Но потом, когда анонимный благотворитель велел ему организовать встречу тет-а тет с этим Рафиком, Савельев заподозрил неладное. Смысл был засекречивать, от кого перевод, если Ушаков решил лично встретиться с Рафиком один на один? Не проще ли было просто передать деньги из рук в руки? Или карточкой. Да ещё и встречу сторон надо было устроить не в привычной среде обитания мецената, а тот сам, Гора, пошёл к этому Магомеду. Или как его там, Рафик. Он сообщил ему, что тот должен явиться в «Чайхону» на крайней станции ветки, где селились одни мигранты и местные туда даже не совались. Зачем это понадобилось чистюле Ушакову? Савельев не раз замечал, как тот тщательно моет руки после каждого контакта и не терпит ни пылинки в своём кабинете.

Но увы, услышать приватный разговор ему не удалось. Он лишь видел, как Дима на такси, обычном, с шашечками, будто просто смертный, приехал на встречу, одет был, как в былые времена, в дешёвые штаны и толстовке с капюшоном. Савельев проскользнул следом в этот вонючий притон с кальянами. Занял крайний столик, благо они были отделены грязными диванами с высокими спинками. Савельев даже направил туда камеру исподтишка, чтобы заснять и потом разобрать их диалог получше. Но тут грянула восточная музыка и выплыла потасканная девка в духе Роксоланы, чтобы исполнить танец живота. Он так ничего и не разобрал, даже когда пересматривал запись в машине, куда выскользнул, пока его не успели заметить. Но Савельев успел заметить изумление и шок на лице мигранта. А ведь на его лице должно было сиять выражение счастья и благодарности.

– Вы правда дадите денег на операцию моей дочери? – спросил Рафик.

– А вы правда готовы ради своего ребёнка на всё? – спросил в ответ Дима.

Следить за начальством Савельев не решился, а вот за этим Рафиком проследил. Тот направился на метро к центральной больнице. Савельев сел на хвост. Может, его дочь лежит там? Но в центральной больнице нет детского отделения. Странно. Савельев шёл от метро по тёмной улице за мигрантом и пытался в своей голове сложить паззл. Он любил головоломки. Не зря его назначили заведующим отделом. Ошибались сотрудники, говоря, что лишь одним умением лизать задницы начальству отличался Савельев.

Рафик встал на переходе около больницы, как будто чего-то ждал. Он стоял в тени, и Савельев был готов поклясться, что тот молится. Шевелил губами, провёл по лицу руками ото лба к шее, словно умывался. Савельев видел такой жест в сериале про моджахедов. Серьёзно? Не удержался от радости за деньги и решил помолиться Аллаху прямо на дороге? Он бы ещё коврик взял. А потом богопослушный взял камень, размахнулся и разбил фонарь. Участок погрузился во тьму.

Вот это номер! Да он сумасшедший, явно, этот мужик. Надо сказать Ушакову, чтоб никаких денег ему не давал. Может, там и нет никакой больной дочки. А то отправят перевод, а потом им предъявят за содействие арабским террористам.

Размышления Савельева прервало появление внедорожника. Он летел на всей скорости, освещая себе фарами путь. Савельев не разглядел, кто за рулем, да и не думал разглядывать. Все его внимание было сосредоточено на этом психе. Когда машина влетела на зебру, тот бросился под колёса.

Савельев застыл. Этого он никак не ожидал. Чего угодно, но не этого. Сам! Сам бросился! И фонарь разбил. Господи, ну конечно! Ушаков в итоге отказался дать ему денег, и мужик решил в отчаянии снять бабла с водителя за наезд. Ну хитёр. Хотя, ради больного ребёнка же. Если он есть, конечно, этот ребёнок.

Ишь, притворился, лежит, будто без сознания. Актер. Ясно, за черепно-мозговую отстегнут больше.

Однако, когда водитель вышел, склонился над симулянтом, в свете фары пощупал пульс, Савельев понял, что ошибся. Этот псих мёртв. Вот болван, не рассчитал траекторию. На месте водителя Савельев бы немедля смотался. Но мужик стоял и курил. Вот дурак, ещё стоит, думает. Смывайся давай. В какой-то момент у Савельева прямо зачесалось: выйти, сказать мужику, что его хотели развести. Тем более, мужик показался ему смутно знакомым. Савельев оказался на развилке.

Выйдет, скажет, приедет полиция, тут уж, конечно, водитель никуда не сбежит, у него свидетель есть, который видел своими глазами и даже снимал на видео. Но потом полиция спросит, а что вы, гражданин Савельев, делали тут в кустах в два часа ночи? А вы, случаем, не знакомы с жертвой наезда? Случайно, да. И придётся рассказать, что у того съехала крыша, потому что его начальник посулил, а потом отказал дать денег на операцию ребёнку, вот тот с отчаяния и кинулся.

Как знать, какой выбор сделал бы Савельев, если бы не увидел, как затушив сигарету, водитель позвонил и вызвал полицию. Вот дурак! Савельев бы так никогда не сделал. Сам взял и сдался. Из-за этого отчаявшегося афериста, которого под колёса отправил начальник Росгаза своим отказом. Савельев уже твёрдо был уверен, что Ушаков отказал. А иначе как объяснить поступок мигранта? Ушаков, сука, просто поиздевался над человеком. Поманил и отказал – вполне в репертуаре этого козла. Но тут раздался звонок, и Савельеву пришлось нырнуть в кусты глубже, чтобы его не привлекли в свидетели. Звонил Ушаков. Он дал отмашку на перевод. Что?

Все паззлы опять рассыпались в голове Савельева. Зачем этот Рафик кинулся под колёса, если он знал, что получит чёртову кучу денег на операцию?

Когда Савельев услышал, что виновником наезда является хирург по фамилии Мичурин, тот самый, кто явился под ручку на свадьбу с психологичкой Леной, он понял, зачем. Паззлы вновь сложились в ясную и чёткую картину. Картину изощрённого, жестокого, подлого, мерзкого преступления.

И вот Савельев пересчитывал деньги в конверте, и думал о том, что сильно продешевил. Ушаков провёл его вокруг пальца, как дурачка. Но Савельев не дурачок. О нет.

Мысли о том, чтобы явиться в полицию и предъявить видеозаписи той ночи, Савельеву в голову не пришло. Он уже выбрал свою развилку и уверенным шагом следовал по своей тропе, не замечая, что она ведет в тёмный лес. И не тропинка под ногами уже, а глубокая топкая колея.

Ещё и ещё раз прокрутив ленту новостей про злодея Мичурина и его несчастную жертву, Дима сел ждать звонка Лены. Но его всё не было. Почему она до сих пор не попросила помощи? Он знал, самый влиятельный её клиент – это он.

Дима умел ждать. Он займется пока своей беременной женой. Кстати. Пока она возвращалась из отеля он попросил Баркова срочно нашпиговать камерами его апартаменты. Безопасности для. Впрочем, Барков лишних вопросов не задавал. Команды усвоил. Дима закрыл новостную ленту и запустил прямое включение с участием своей жены.

Он не стал говорить, что знает про её намерение насчет аборта. Всё происходящее в её телефоне давно дублируется в его собственном. Но ей знать об этом не нужно. Выучится избегать контроля. Она хитрая, Дима уже понял. Но не слишком умна. Лена это поняла раньше.

Он с интересом смотрел в экран. Надеялся, эта дрянь оставила свою затею с абортом. Шофёру была дана команда пресекать любые заказы по интернету на случай, если она решит избавиться от его ребёнка с помощью каких-нибудь таблеток. Дима был не слишком силён в этом деле, но он как-то слышал от тёток во дворе своего старого дома, что кто-то пытался избавиться от нежеланной беременности отваром лаврового листа. В общем, Николай должен был отслеживать все покупки. Визиты в клинику Дима решил не доверять обслуге. Сам. Всё-таки, это его первый ребёнок. Сын. Интересно, когда им скажут пол ребенка? Он надеялся, скоро. Оборудование в клинике Росгаза было самым передовым.

Он улетел в мечтах. Да и ничего интересного не увидел – Катю не отпустил токсикоз. Она таскалась по его квартире с постной рожей и регулярно наведывалась в туалет. В санузле тоже стояли камеры, но смотреть, как Катя блюет, Диме не очень-то хотелось. Он вновь переключился на новости.

Шли дни.

Лена каждый день носила передачки, обзавелась полезными знакомствами. Так, ей сказали, что, если сунуть, можно передавать продукты, сигареты, сунуть больше – телефон, алкоголь, траву, вопрос цены. Но если поймают на входе или стукачи сдадут сидельца, то может быть срок. Лена решила наркотики Мичурину не передавать, ограничиться продуктами. Она таскала фрукты, орехи, печенье и любимый мужем шоколад, и это создало новый ритм жизни, отвлекало от томительного ожидания новостей от адвоката. А тот, поначалу многословный, мобильный и доступный, стал всё реже отвечать на её звонки: – «Всё под контролем, занят, не сейчас, позже, пока ничего сказать не могу».

Лена начала закипать. Он даже не мог организовать им свидание! Утешало только то, что до суда Мичурин был в своей удобной одежде, что мог совершать звонки раз в неделю, заверял, что условия нормальные, кормят сносно, место не у параши. Он ещё и шутил, её Мичурин. Только потом Лена узнала, случайно, что кормят их отвратительно, и ничего из её продуктов Мичурину не перепадало. Её передачки жрали сами охранники, делясь с «бригадирами» и «смотрящими». В их число хирург Мичурин вряд ли входил. Он не хотел её расстраивать. А качать права вышло б себе дороже.

Дима ждал.

А пока регулярно ходил с Катей на приём в клинику. Беременность протекала благополучно. Но пол всё никак не говорили. Дима понял, что он хочет не ребенка, он хочет сына. Если будет не сын, пусть делает аборт, или он с ней разведётся. Штамп женатого человека у него уже есть, он доказал свою полноценность. Как в жене Дима в ней полностью разочаровался. Лживая, корыстная сучка. Дима хотел, чтобы его любили. Он не хотел, чтоб его любили понарошку. Любить его будет только сын, он всё сделает, чтобы тот его полюбил. Он будет лучшим в мире отцом. А из уже живущих на земле его любила только Лена, он знал точно, когда она нежно укрыла его одеялом пьяного, когда обняла его после школы, когда таскалась с ним к его деду, вытирала ему слёзы. Он потерял её любовь. Во всём виноват Мичурин. Он всё испортил. Нужно убрать его, и всё встанет обратно на свои места.

В воображении Димы рисовались радужные картины, как хирурга закатывают по максимуму, а на зоне может случиться всё, что угодно; как безутешная Лена, которая наверняка сейчас спускает свои деньги на стервятников всех мастей, в этом Дима не сомневался, бросается к нему в ноги, и он, заставив её подняться, просто обнимает и больше не надо слов. Как Катя рожает ему сына, а потом просто исчезает, он не придумал как, это уже детали. Как они с Леной воспитывают малыша вместе, вместе путешествуют, вместе по вечерам ужинают, он будет готовить, он научится. Лена – лучшая мать, он это видел, в отличие от Кати, у которой материнский инстинкт, кажется, отсутствовал напрочь.

Но в один из дней Катя удивила. Он подумал, что ошибался насчет неё. Та вдруг резко переменилась. Дима обнаружил жену вечером, поглаживающей свой, ещё невидимый живот, обложенной кучей журналов для беременных. Она накупила себе гору одежды для беременных (вещи для новорождённого она не покупала из суеверия), скачала приложение, где можно по дням следить, как развивается плод, развлекалась подборкой классической музыки, полезной для младенцев в утробе. «Токсикоз отпустил», – объяснила она мужу со смущённой нежной улыбкой.

Но потом с работы по камерам Дима увидел, что всё это было ради лайков. Эта дура просто сменила тему идеального замужества на тему образцового материнства, чтобы ещё больше утереть нос и без того обалдевшим одноклассницам.

Катя о камерах не знала. Она действительно сначала отказывалась признать собственную беременность. Теперь, когда надежды на секс не было, а муж относился к ней, как к инкубатору с золотым яйцом, она потеряла интерес к шопингу, уходу за собой. Пользуясь своим положением, она могла себе позволить ходить нечёсаной, в бесформенной пижаме, целыми днями жрать, и смотреть, как меняется её тело.

Пока однажды не позвонила Куварина.

– Лапина, куда пропала? То каждый день посты, а тут вдруг исчезла.

Танька намеренно называла её девичьей фамилией.

– Чего звонила-то?

– Рассказать новость. Никитина из нашего класса, помнишь? Третьего родила! Бэби-бум. Как Водянова!

У самой Кувариной было уже двое. Есть к чему стремиться.

Под конец разговора, который проходил в режиме радио, поскольку Катя едва его поддерживала, Танька сочувственно вздохнула и сказала, зачем, собственно, и звонила.

– Ты-то не затягивай, Катюш. Знаешь, как называют тридцатилеток, кто с первым? Старородящие. Мерзость какая, да? – Куварина оставалась всё той же сукой.

– Или не получается? – вдруг артистично встревожилась она за бывшую одноклассницу. – Ой, прости, если я по больному месту.

Катя выдала, как кувалдой:

– Не хотела говорить раньше времени, но теперь уже можно. Ты же моя подруга. Только никому пока. Двенадцать недель.

Бедная Куварина, и тут ей обломалось.

Положив трубку, Катя немедленно потребовала подать ей авто и поехала в «Детский мир».

Она научилась переобуваться в воздухе.

Теперь она ежедневно радовала своих фолловеров цитатами мудрых о воспитании детей, ангельскими фото и новостями о своем самочувствии.

– Токсикоз? Что это?

И ещё один маленький, но приятный бонус. С каждым днём её скромная грудка росла, как на дрожжах, а белёсые втянутые соски становились всё более тёмными, набухшими и чувствительными. Однажды после душа, вытираясь, Катя задела их полотенцем. По телу разлилось приятное тепло. Она закрыла глаза и руки сами потянулись вниз, туда, куда до этого позволено было только водным струям. Катя прикоснулась к клитору. И кончила. Определённо, в беременности больше плюсов, чем она изначально думала.

Её муж напрасно не заглядывал через камеру в душ, полагая, что ничего интересного там не увидит. Он ошибался.

Диме к тому моменту стало уже не до слежки за женой. Он с каждым днём всё больше думал о Лене. И однажды не выдержал и позвонил сам.

– Привет.

– Привет, – тусклым голосом ответила Лена.

– Я видел по телеку.

– Все видели, – также безжизненно сказала Лена.

– Ты всё ещё злишься на меня? – спросил Дима.

– Господи, о чём ты вообще, – устало ответила Лена.

– Как ты? – в тёплом голосе Димы звучало живое, искреннее участие.

Нарастала общественная истерика в адрес врача-убийцы Мичурина, бетонная стена вокруг самой Лены, молчанка адвоката, которая говорила громче любых слов. Похоже, он не хотел ввязываться в заведомо провальное дело, это плохо для репутации, а свои деньги он уже получил. Он, конечно, на суд явится и принесёт нужные бумаги. Но ничего из того, что он сулил Лене, Олег Олегович делать не собирался.

– Нормально, – ответила Лена.

– А если честно?

В телефоне повисло молчание.

Людмила Исааковна с сердечным приступом загремела в больницу, Лена бегала с передачками ещё и туда. Горе Лены было несопоставимо с угрозой жизни и потерей мужа бывшей учительницы. Вдобавок сын с невесткой, разумеется, затеяли судебные разборки насчет наследства. Однако занять квартиру в её отсутствие не смели. Не хватало бумаг. Лене приходилось бегать по инстанциям и отбиваться от обиженных претендентов, чтобы Людмила Исааковна после выписки вновь не стала бомжом и чтобы исполнить последнюю волю Николсона: сыну не оставлять ничего.

Маша всё не звонила. И не отвечала. Случайно от соседского Ваньки Лена узнала, что Машка переехала в Калифорнию и нашла работу официантки. Как, разве она не сказала маме?

О беде с Мичуриным Ванька не сказал ни слова. Его интересовала только Маша. Лена вздохнула с облегчением: значит, как минимум, дочь жива и здорова. Может, и к лучшему, что она поругалась с родителями и не вернулась, избежав всего этого кошмара.

Всего этого кошмара, из которого, кажется, им не выбраться.

Лена и не заметила, что всё это она выложила вслух.

– Я сейчас приеду. Мы всё решим, – сказал Дима.

Спустя пять минут ему уже подали машину. Этого адреса среди привычных маршрутов руководителя ранее не было. Шофёр также давно не видел Дмитрия Алексеевича в таком отличном расположении духа.

Дима ехал к ней. Мчался на крыльях своей любви. Как бы пошло это не прозвучало.

Да, пусть не совсем так, как он себе рисовал.

Да, не кинулась в ноги.

Да, он позвонил сам.

Но ведь когда он сказал: приеду, решим, он почувствовал, как чувствовал в детстве настроение матери, когда та ещё не вошла в двери, что Лена испытала к нему благодарность. Пока так.

Нахрапом он уже пробовал. Властью – не прокатило. С Леной это не работает. Он будет действовать медленно и осторожно. Раз она не упала к нему в ноги, он подставит плечо. Как старший брат.

А может, и как нянька. Едва Лена открыла дверь, он сразу увидел, что за то время, что прошло с момента их последней встречи, она провалилась из сильной уверенной женщины в маленькую слабую девочку. Не стресс её туда вогнал, а затянувшаяся тревога. На коротких дистанциях могут быть сильны даже слабые. На марафонах неизвестности и пустых надежд ломаются даже сильные.

– Ты помогла мне, я помогу тебе. В беде не брошу.

Можно ли винить Лену в том, что, когда Дима это сказал и обнял её, она не вырвалась и не стала вспоминать о том, как он обижал других. Сейчас ей было дело только до самой себя и спасения своего мужа. Все мы эгоисты в любви и в беде.

Лена со слезами приняла предложение Димы о бесплатном для неё честном корпоративном адвокате.

– Я не знаю, как тебя и благодарить. Тем более после всего того, – Лена выглядела смущенной, неуверенной и очень уставшей.

Такой Дима любил её ещё больше. Она вырастила его, а сама стала маленькой. Так бывает с деревьями, школами, стареющими родителями, которые по мере взросления детей становятся всё меньше и меньше.

– Мне стыдно, что я вёл себя, как полный кретин, власть вскружила голову. С перепугу наломал дров, но теперь, с опытом, это ушло. В общем, с этим покончено, – заверил Дима и улыбнулся своей милой, очаровательной улыбкой.

Повинную голову не секут. Лена улыбнулась в ответ, хоть глаза и остались грустными.

– Я рада, что ты сам до этого дошёл.

В дверях Дима задержался:

– А, кстати. Мы с Катькой ждем малыша.

Он намеренно сказал: «Мы. Катька. Малыша». Осторожнее, Дима, нежнее, тише.

– Так вот что тебя на самом деле так изменило! Ребёнок! – Лена на миг забыла о своих бедах.

– Дим, я так рада за вас! Я очень за вас рада! Прости, что отговаривала тебя от этого брака. Я ошибалась. Я вообще, знаешь, много где ошибалась.

На прощанье он обнял Лену, и она опять ему это позволила.

Новый баланс в их отношениях – слабая Лена, сильный он, – было то, что надо. Да, всё-таки это было гениальное решение, с Рафиком. Герой пал смертью храбрых не только ради своего ребёнка, но и ради любви. Дима откинулся в машине на сиденье.

– Домой.

Катя привыкла, что Дима возвращается в одно и то же время. Ровно в 19:40 его доставляла машина с работы. На часах стрелки перевалили за полночь. Катя забеспокоилась. За время, которое прошло со свадьбы, она совсем разучилась жить самостоятельно. Да и разве можно назвать ту офисную мышиную возню «за копейки» жизнью? Дима полностью покрывал её потребности: пища, сон, безопасность, социальный статус. Признание и общение она получала из соцсетей. О сексуальной могла позаботиться сама.

Катя позволяла себе теперь покапризничать. О массаже ступней и персиках в ночи речь, конечно, не шла. Но беременность дала преференции вставать в обед, а едва встав, тут же залечь обратно на диван, лишь поднимая ноги, когда домработница, на которой настоял муж (Катя видела её в офисе, знала, что та, как и пёс, шпионка), и лишь к вечеру, причесавшись и сменив пижаму на красивый халат, выйти к 19:40, поставить на стол разогретый из ресторана готовый ужин и быть свободной, сославшись на тяжесть в ногах. Ей всё это сходило с рук. Она теперь не просто Катя, теперь онажмать. Без шести месяцев.

Поэтому Катя осмелилась написать Диме сообщение:

– Где ты? Я волнуюсь.

Дима поднял бровь, увидев это в своём телефоне, установленном на бесшумный авиарежим, пока он был с Леной.

Через полчаса Катя написала опять. Потом её звонки и смс-ки приняли истерический характер. Нарушение уклада грозило самке лишением базовых потребностей.

Дима, в заботе о будущем ребенке, отписался, бросив Лене:

– Катька волнуется, извини.

Получив от мужа сухое «на совещании», Катя в истерике позвонила в офис, якобы срочное дело к мужу. Она уже решила, что скажет, если он окажется на месте – гипертонус матки. Но в приёмной Димы никто не ответил. Секретарша, Катя знала, никогда не уходит раньше руководителя. Значит, муж врёт.

Ревность кольнула Катю. Ревность в борьбе не за сердце, а за ресурс. Никогда ещё Катя не ждала так мужа с работы, как в тот вечер. Интересно, он также безразличен к тратам «этой сучки»? Катя была уверена, что это секретарша Юленька, тварь.

К полночи у Кати от злости и ревности стало сносить крышу. Она воинственно вышла в прихожую, услышав звук поворота ключа.

– Где ты был? Я звонила на работу!!!

Дима опешил. Вот это номер. Серьёзно? Моль, кажется, обнаглела, возомнила тут о себе. Пора поставить её на место.

– Я был у Лены, – спокойно сказал он, сняв с себя пальто и вручая жене в руки, чтобы повесила.

– У Лены, – разом обмякла жена. Пальто она автоматически взяла и повесила на плечики в шкаф.

– Ей нужна моя поддержка. Я буду задерживаться. Так что теперь ты знаешь, где я. Больше не стоит беспокоиться, в твоём положении это вредно.

Дима мягко похлопал её по плечу.

– Как там мой малыш? – спросил он нежно.

Его рука легла на её живот. Это же был теперь его живот, а не её.

– Он в порядке, – процедила Катя сквозь зубы.

– Вот и чудесно. Не забудь напомнить, когда следующее УЗИ.

– Разумеется, дорогой.

– Спокойной ночи. Я ещё поработаю.

Они разошлись в разные стороны.

Катя – плакать в спальню. А Дима – в свой кабинет, чтобы поднять с постели корпоративного адвоката, тот с утра пораньше должен немедленно ехать в прокуратуру, изучить дело о наезде и к полудню представить руководителю текущее положение дел.

– Будем нажимать на то, что родные претензий не предъявляют, удовлетворены компенсацией, на то, что этот хирург спешил на срочную операцию, ранее не имел правонарушений, ну и под занавес поднажму эмоционально на присяжных: положительная характеристика с работы, сотни благодарных пациентов, – бодро закончил свой доклад корпоративный юрист. – Думаю, обойдётся условным, или минималкой по статье, – заключил адвокат.

Он не замечал, что руководитель, посуливший ему за внештатную работу немалый гонорар из личного кармана на условиях конфиденциальности, не отвечает на его оптимизм, и даже, наоборот, мрачнеет по ходу его доклада.

– Вы неверно поняли задачу, я бы даже сказал, не поняли кардинально, – сказал Дмитрий Алексеевич.

– В смысле?

Дмитрий Алексеевич уточнил, что нужно сделать всё, чтобы срок был максимальный.

Не совсем обычная для адвоката задача, но в Росгазе дилетантов не держали. Юрист заверил, что сделает всё возможное.

Приговор Мичурину был подписан.

Лена в своем неведении ежедневно выслушивала доклады Димы, он нагнетал страху и сомнений, но уверял, что его люди над этим работают, не покладая рук. Увы, Мичурин нарушил там в СИЗО какое-то пустяковое правило, и ему запретили свидания и звонки. Но адвокат с ним видится регулярно, её гражданский муж в полном порядке.

Лена к тому моменту уже знала про передачки, что они оседают на столах надзирателей. И если пожаловаться, условия зэка станут вовсе невыносимы. Они там умеют мстить.

– Тебе важно сейчас позаботиться о себе, – увещевал Дима. – Ведь рано или поздно он вернётся.

О себе Лена заботиться не хотела. Она ощутила полную беспомощность. Машка по-прежнему игнорировала её звонки и смс-ки с просьбой перезвонить. Дима просил прощения за ту свою выходку с отменой стажировки и обещал, что как только Маша объявится, непременно нужно ей сообщить, что её место остается за ней.

Но Лену уже накрыла депрессия, тяжелая, чёрная, беспросветная. Она даже не хотела вставать с кровати в ожидании суда – смысл? Только ежедневный звонок в дверь поднимал её. Дима на пороге с продуктами, Дима на пороге с лекарствами. Витамины, успокоительные – то, что ей сейчас необходимо. Лена послушно и безразлично глотала таблетки, запивая принесённой же Димой родниковой водой с горных Альп.

– Спасибо тебе за заботу, Дима.

– Да будет тебе. Мы же друзья.

С каждым днём Лена становилась все спокойнее и безразличнее. За неделю до назначенного в суде предварительного слушания она вдобавок ещё и упала в обморок, отпирая Диме дверь. Прибывшая бригада констатировала низкое артериальное давление. Прописали таблетки. Дима тут же рванул в аптеку.

И только тогда Лена впервые заметила, что принесённый из аптеки пузырёк с таблетками вскрыт. Очевидно, и все прежние лекарства, насыпанные горкой на её прикроватной тумбочке, тоже были вскрыты.

– Леночка, – Дима теперь называл её уменьшительно-ласкательно. – Послушай, тебе правда нужно хорошенько отдохнуть и прийти в себя. Я позабочусь о санатории, постараюсь и сам вырваться на пару-тройку дней, – добавил Дима.

– А как же Катя? – Лена старалась, чтобы её голос звучал жалко, как он звучал все последние недели.

Он не должен заподозрить, что Лена раскрыла его обман. Обман одержимого ею подонка.

– Уверен, она всё поймёт. Мы же друзья, – улыбнулся Дима.

В этом месте он сдал себя с потрохами. Даже потерявшая рассудок женщина-друг знает, что ни одна беременная жена не поймёт такой дружбы.

Когда Дима на прощание обнял Лену, прежде удостоверившись, что она приняла таблетки «из аптеки», она едва не всадила в него нож. Он лежал на столе за его спиной, так близко. Как же она сразу не поняла. Воистину слепа.

Лена выплюнула в раковину таблетки, умылась и поехала в дом престарелых.

Там удивились её появлению, но она объяснила – Дмитрий Алексеевич важный, занятой человек, он не может сам навестить любимого дедушку и поручил ей, помощнице, сделать это вместо него, привезти гостинцы. Отчасти это было правдой, Лена действительно собрала со своей кухни всё, что привозил Дима, в один огромный пакет, и привезла с собой.

Санитарки были рады без памяти, найдя там итальянское вино и деликатесы. Как и тюремные крысы, они тоже не собирались делиться с теми, кому это предназначалось.

Тем временем Лена беспрепятственно вошла в комнату старика.

Там пахло мочой и хлоркой. Но в целом было вполне сносно. Забыв, что нужно притворяться беспомощным жалким одуванчиком, потерявшим память, и не умеющим себя обслужить, дед Димы довольно шустро почистил верхушку яйца всмятку и поедал его ложечкой, всасывая вязкое содержимое, с интересом глядя в телек. Шли новости.

Увидел Лену, старик поперхнулся и выпучил глаза.

– Как же я сразу не догадалась.

Старик выронил липкую ложку и задрожал руками подбородком, пустив слюну.

– Отдельная палата, телевизор, яичко с доставкой, это, наверное, денег стоит. Успел припрятать от дочки? На это нужно какое-никакое умишко, – сказала Лена, приближаясь к старику.

Тот уронил голову на плечо, но Лена видела, как остро исподтишка его взгляд направлен на кнопку вызова персонала. Она встала между ним и кнопкой.

– Что ты сделал со своей дочерью, за что она тебя упекла сюда?

Старик на миг вскинул глаза, в них мелькнул испуг.

– Ты не стал спорить с ней, когда она привезла тебя сюда? Ты не хотел сюда, но потом освоился и нашёл свои плюсы, верно?

– Кто ты такая? – прошипел старик. В голосе его была ненависть. Но покинуть инвалидное кресло он правда не мог. И это была единственная правда в этой палате.

– Вы знаете, кто я. Я приезжала сюда с вашим внуком. Или не внуком?

На лице старика не осталось ни тени от маски жалкой беспомощности. Он запустил в неё палкой:

– Уходи отсюда!!!

Палка пролетела мимо Лены и ударилась в дверь. Громко. Значит, сюда скоро прибегут санитарки. Нужно поспешить.

Лена наклонилась и взяла с пола грязную ложку. Положила её в пакетик от салфеток и вышла вон.

Навстречу по коридору спешили санитарки, от них уже попахивало вином и шоколадом.

– Что случилось?

– Бедняга, он и правда, совсем не в себе.

Лена вышла, предоставив санитаркам вытирать слюни Диминому дедушке. Или не дедушке.

Лена впервые сама попросила Сашку-маугли о встрече. Она передала ей два пакетика. В одном виднелась чайная ложка. Та удивилась. И звонку Лены, и ложечке.

– Что это?

– Новости смотришь? – вместо ответа спросила Лена.

– Не-а, – ответила Сашка. – Только детский канал с Настей. А что?

– Можешь отдать это своему Витьке? Попроси о срочной экспертизе.

Сашка для Елены Андреевны бы звезду достала.

– Нужно сверить два ДНК. На ложке и тут.

Во втором пакетике была чашка. Гостевая чашка из квартиры Лены.

Дима полюбил пить чай из неё. Он в шутку, конечно, в шутку, уже назвал её своей любимой чашкой.

Сразу от Сашки Лена поехала в детскую больницу.

– Вы? – удивилась Лиана.

– Лиана, простите, вы не знаете, кто эти добрые люди, кто дал вам деньги? – спросила Лена.

– Не знаю, по интернету собрали, Рафик там как-то, я не в курсе.

– Жаль, – сказала Лена. – Значит, не знаете.

– Но Рафик мне сказал, что этот богатый человек лично хотел с ним сначала встретиться.

Лена замерла. Тепло. Горячо. Очень горячо.

– Вы знаете имя этого человека? – спросила Лена.

Сама она уже это имя знала. Но полиции нужны были доказательства.

– Рафик не сказал. Он и сам не знал, я б Аллаха до самой смерти про его здоровье молила. Рафик заезжал сюда, на всякий случай взять медицинскую выписку дочки, ну, чтобы доказать, что он не мошенник.

– И он встретился? – с волнением спросила Лена.

– Этого я точно не знаю, – покачала женщина головой. – Наверное. Раз деньги пришли.

Лиана тяжело вздохнула. Улетела отсюда в мыслях.

– Мы больше с Рафиком не виделись. И больше он не звонил. Это был последний раз, когда мы с ним встретились. Он ещё с дочкой всё никак не мог расстаться, всё обнимал её, целовал ручки, всё говорил, как любит. Так-то он суровый. Но в тот день… Как знал.

Да, он знал. Рафик уже знал, что видит дочку в последний раз. В голове Лены всё начало проясняться.

Лена впервые увидела, как Лиана плачет. Похоронила мужа, вылечила ребёнка, теперь можно. Лена накрыла своей рукой руки женщины, сложенные у той на коленях. Лиана не выдержала, привалилась к плечу Лены и плакала. Лена была с Лианой, пока у той не вышли все слёзы.

Лена себе плакать позволить уже не могла. Она и так потеряла слишком много времени. По её вине, только по её, Мичурину грозила опасность. Ему нельзя было попасть в тюрьму. Он из неё не выйдет, это ясно, как белый день. Больше у Лены не было никаких иллюзий.

Пришло время действовать.

Лена с трудом попала к следователю по делу Мичурина. Вот что значит незаконная жена.

– Так от меня вы что хотите, Елена Андреевна? – не понял следователь. – Я б рад. Но дело уже передали в суд. От меня уже ничего не зависит.

– Есть некоторые обстоятельства, которые могут изменить решение суда. Но нужна помощь следствия, – сказала Лена.

Она воспользовалась удивлением следователя. Пока тот хлопал глазами, коротко изложила суть.

– Дочери погибшего сделали операцию на деньги анонимного благотворителя. Перед смертью Рафик с ним встретился.

– И как это относится к делу?

– Относится. Благотворитель – глава Росгаза Дмитрий Алексеевич Ушаков. Он заказчик этого преступления. Это он оплатил этот наезд.

Следователь поперхнулся.

– Ушаков одержим мной. Он мой бывший пациент. У него была серьёзная детская травма. Боюсь, я недооценила её последствий и не заметила признаков маниакальной одержимости. Люди такого психотипа очень хитры. Вы наверняка изучали психологию преступников. Я знаю точно, что ценой своей жизни отец оплатил операцию дочери.

Следователь смотрел с подозрением на саму Лену.

Она спешила выложить все свои доказательства.

– Мужу позвонили с незнакомого номера. Он думал, что это новая медсестра. Но мужа не вызывали на срочную операцию, я выяснила. Это раз. Фонарь прямо над зеброй был разбит. Это два. Муж сказал, что этот человек возник из темноты. Он сам бросился под колеса. Это три.

Следователь усмехнулся:

– Ну ясно.

Следователь встал, покачивая головой.

– Елена Андреевна, отчасти я вас понимаю.

У Лены внутри всё рухнуло, ничего он не хотел понимать, этот усталый следователь. Слишком уж фантастически выглядела её версия.

– У меня нет доказательств, но я найду. Помогите мне в этом! Умоляю!

– Нет, серьёзно, высокопоставленный руководитель выискивает какого-то несчастного таджика, платит, чтобы тот кинулся под машину, и к кому? Вы уж простите, ваш гражданский муж – обычный хирург.

– Ушаков одержим мной! Вы меня слышали? – Лена тоже встала.

Следователь бросил взгляд на Лену – перед ним была худенькая женщина под сорок, в джинсах и старом свитере, без макияжа, с некрашеными давно волосами, у корней блестела седина, она была больше похожа на подростка, постаревшего раньше времени.

Следователь с уважением относился к женщинам, поэтому он просто прокашлялся вместо того, чтобы сказать, что она явно не из тех роковых, ради которых главы корпораций кипят в страстях. Лена всё это считала с его лица.

– Я найду доказательства сама, – сказала она.

– Уж будьте добры. И мой вам совет, не разбрасывайтесь такими громкими обвинениями. В горе люди готовы обвинять кого угодно, но только не себя.

Лена вышла и тихо закрыла за собой дверь. Следователь вытер лоб и сел – во даёт. На кого бочку катит. Смелая женщина. Или ненормальная.

Чтобы привести себя в порядок в ведомственном санатории, Лене следовало обратно оформиться на работу в Росгаз. Ей позвонили из отдела кадров сказать, что всё готово. Кстати, разбирая личные дела, кадровичка обнаружила, что секретарь Виктория так до сих пор и не уволилась официально, и книжку трудовую не забрала. Непорядок.

Лена зашла в отдел кадров, подписала заранее подготовленные для неё документы. От чая отказалась. Она направилась к Диме.

Едва услышав её имя, секретарь Юлия тут же пропустила её к руководителю.

– Я сделала, как ты сказал, – отчиталась Лена Диме, который поспешил из-за стола ей навстречу.

– Ты умница! Значит, хоть сегодня можно ехать в санаторий. Ты выглядишь, если честно, неважно.

Дима с отеческой заботой покачал головой.

«Твоими молитвами, сукин сын».

Вслух Лена сказала:

– Прямо сегодня? Боюсь, я не успею собраться. Дашь пару дней? – Лена подпустила в голос подвывания, детской мольбы.

Ну конечно, он даст ей пару дней. Он столько ждал, подождёт и эту малость.

– Как там Катя? Малыш как?

– Уже толкается, – заулыбался Дима.

– Так мило. А пол не сказали? – Лена играла искусно, хотя раньше считала себя плохой актрисой. Но она станет актрисой. Кем угодно, чтобы этот псих поплатился за всё, что он сделал.

Лена вышла из приёмной. Ей нужен был Савельев. Правая рука. Дима бы не стал марать свои, она знала.

– Я знаю, что у вас есть информация, которая бы мне пригодилась, – сказала она, войдя в кабинет нового главы IT-отдела.

– Не понимаю, о чем вы, Елена Андреевна, – сказал Савельев.

В сумочке у неё была та часть из конверта, которую испугалась взять Лиана. Лена, не таясь, выложила деньги на стол, достала из конверта и потасовала в руках.

Взгляд Савельева зажегся. Нал всё же куда приятней, чем карточки. Живые деньги возбуждают, будят азарт. Савельев откинулся в кресле и хмыкнул, глядя на Лену.

Нет, не зря он сразу не пошёл за добавкой к Диме, как только понял весь замысел. С появлением Лены ставки значительно выросли. Появился другой покупатель. Тут не грех и аукцион устроить. Умный телёнок двух мамок сосет.

– Вы умная женщина, Елена Андреевна.

– Не сомневаюсь, вы тоже не глупы, – вернула комплимент Лена.

Ей хотелось размазать эту рожу об стол. Они играли не в карты, они, Ушаков и Савельев, играли жизнью людей. И одна из этих жизней уже окончена. А другая планомерно втаптывается в землю.

– Я должен подумать, – после паузы ответил Савельев. Паузам он научился у Дмитрия Алексеевича.

– Разумеется.

Лена собрала со стола обратно в конверт деньги. Там было пятьсот тысяч рублей. Савельев сглотнул, он уже почти привык считать их своими. Но Ушаков мог дать больше. Он подумает над встречным предложением Ушакову. Озвучит Лене, и… Какие перспективы открываются перед Савельевым, Боже мой!

Савельев подождал, пока Лена скроется, и поспешил к Ушакову. Чем ближе он подходил, тем больше его одолевали сомнения. Может, стоило взять у Лены деньги? И от Ушакова добавки хотелось, но и работу терять он не хотел. Это же секретарша, машина, служебное жильё, соцпакет, пенсия, в конце концов. Дальновидно ли он поступает? Взял бы деньги, а потом сказал, что ничего не знает. На охрану и в полицию она бы не побежала, а если бы побежала, он бы успел перепрятать деньги.

«Дамочка, какие деньги, о чём вы?»

Он и не заметил, как за размышлениями увлёкся и уже вошёл в приёмную. Тут бы ему развернуться и уйти, тем более секретарша Юлия убежала оформлять больничный и санаторно-курортную карту Елене Андреевне.

Как на грех, Ушаков сам вышел из кабинета.

– Ты ко мне? – спросил Дима.

Уходить было поздно.

– Да это не срочно, – попятился Савельев.

Но Дима прочёл на его лице нечто, что заставило его отодвинуть все дела. Успеется. У Савельева глазки бегали.

– Да заходи, заходи, – подтолкнул он Савельева в свой кабинет.

– Ну.

Дима сел в кресло и посмотрел на Савельева с интересом. У того подмышками расплылись пятна пота. Дорогие пиджачки стал покупать Савельев. Он заметил насмешливый взгляд начальника, прижал локти к подмышкам, чтоб скрыть признаки своего страха. Савельев решил, что хватит с него этих унижений. А! Была не была!

– Дмитрий Алексеевич, я по нашему с вами делу. Благотворительному, – сказал он многозначительно.

– Извини, секундочку, – Дима направился в туалетную комнату своего кабинета.

Савельев был сбит с толку. Он слышал звуки струи из туалета. Что это значит- начальнику нассать на их разговор? Сукин сын, заставляет Савельева слушать, как он там отливает, даже не потрудился закрыть дверь! Не спешит, ручки моет. Да ему и на самого Савельева нассать! Он за человека его не считает. Если Савельев и хотел дать обратный ход в приёмной, теперь обратной дороги не будет.

Дима знал, Савельев не осмелится сдвинуться с места. А ему нужно унять дрожь в руках. Дима вытер руки и встал перед зеркалом.

– Спокойно, дыши, глубже, вдох носом, выдох ртом, десять…

Ну вот, теперь можно выйти.

Ушаков вернулся с тем же заинтересованным лицом, как будто не было паузы:

– А что не так с нашим делом? Слыхал в новостях, ребёнок спасён, – спокойно спросил он.

– Да, но какой ценой, – усмехнулся Савельев, внимательно следя за лицом Димы.

Но тот лишь слегка поднял бровь.

– Дмитрий Алексеевич! Не надо меня за дурака держать. Я всё знаю. Хитрая рокировочка была с хирургом. Если бы не одно «но».

Савельев с удовольствием заметил, что покерфейс изменил Ушакову, едва заметно. Но он заметил. Сейчас мы посмотрим, как ты задёргаешься, ублюдок.

Савельев достал из кармана телефон и включил запись, развернув руку так, чтобы Ушакову было видно. Сам Савельев держался на безопасном расстоянии, у двери.

Из телефона зазвучала восточная музыка. За столиком Чайхоны сидел Дима лицом, мигрант – спиной.

– Я же сам тебя просил организовать нашу встречу, забыл? – пожал плечами Ушаков.

Сукин сын, пришёл добавки просить, подумал он. Верно говорят, шантажист всегда звонит дважды.

Но у Савельева была ещё одна запись. Куда более интересная. Дима услышал звук разбитого фонаря.

Тёмный экран.

Яркие фары.

Внедорожник.

И в свете фар однозначно и отчётливо было видно, как Рафик прыжком бросается под колёса.

Савельев намеренно замедлил запись, чтобы Дмитрий Алексеевич хорошенько успел всё рассмотреть. Про Лену говорить он не собирался. Тогда бы Ушаков понял, что кто-то знает, кроме них двоих. А чем меньше людей знает, тем дороже секрет.

Савельев был готов к тому, что Ушаков попытается вырвать у него запись, потому поспешно заметил.

– Копия в облаке.

У Димы зазвенело в голове, но Савельев не слышал этого звона. Он видел только стеклянные глаза Ушакова на его побледневшем лице. Ушаков стоял, как истукан. Что, получил, киндер?

«Ну и кто теперь из нас главный?» – усмехнулся про себя Савельев.

Вслух сказал, чтобы вернуть разговор в деловое русло:

– Что, если меня замучает совесть, Дмитрий Алексеевич, и я отнесу это в полицию?

Ушаков отморозился. На его лице появилось выражение, которое Савельев принял за уважение.

– Я тебя недооценил.

Савельев расправил плечи.

– Верно, Дмитрий Алексеевич, недооценили.

С миг мужчины стояли друг напротив друг друга. Они были примерно одного роста, одной комплектации, в одинаково дорогих костюмах.

– Закрой, пожалуйста, дверь, – велел Ушаков.

«Ладно, я не гордый, закрою. Прибавлю пару сотен тонн за барские замашки», – решил Савельев про себя.

Он запер дверь на два оборота.

– Сколько? – спросил Ушаков.

Савельев сделал вид, что глубоко задумался. Ушаков смотрел на него, не отрывая глаз. Пусть помучается, президент, ёпта, мира. В голове Савельева мелькали нули. Он боялся продешевить. Но и борзеть сильно не стоило. Ушаков не олигарх, но и не простой айтишник. Миллион? Смешно, ей-Богу. Пять миллионов. Вполне реально найти. Или мало? Шесть. «У лошарика ж квартира от матери!» – осенило Савельева. Как он мог об этом забыть?! Десятку надо просить. Не меньше. Сколько стоит его двуха, чёрт, надо было заранее посмотреть.

Вика припарковалась у Лахта-центра. У неё теперь была своя машина. Не мерс, конечно, но последняя мазда тоже неплохо. Интересно, её заметят из окон? Вряд ли. Простым смертным запрещено открывать окна. А на них жалюзи. Жалко.

Вика кинула взглядом башню. Её старая работа. Ностальжи. Вспомнилась Светка, пятничные посиделки, виски с капелькой кофе в приёмной. А следом нахлынуло: иллюзии, разбитые мечты о замужестве, боль унижения. Как там, интересно, поживает Костя? Может, папаша его уже обженил на какой-нибудь полезной уродке? А как там Дмитрий Алексеевич? Уже нашёл на Викино место новую соску?

Хотелось мести.

На вертушке Вике пришлось ждать, пока новый охранник с пропитой рожей удостоверится, что её действительно вызвали в отдел кадров. Получив, наконец, пропуск, Вика столкнулась с выходящей психологичкой. Та даже не заметила Вику. Выглядела тётка неважно. Всё-таки правильно Вика поступила, что ушла из этой человековыжималки.

Поднявшись в отдел кадров, Вика подписала все необходимые бумаги. Светки не было, бухгалтерш знакомых тоже, поэтому пришлось рассказать кадровичке, как шикарно Вика на новом месте устроилась в надежде, что та разнесет про неё вести.

– А Константин Павлович в зарубежной командировке, – не без злорадства осадила кадровичка Вику на её на вопрос о Корзунове-младшем.

Кадровичка собралась наверх, к руководству, с Викиным заявлением об увольнении по собственному желанию задним числом.

– Обождите тут, Виктория, я завизирую у руководства, – велела кадровичка.

К счастью, тут вбежала какая-то малолетняя цаца с кукольным личиком. Вика её раньше не видела.

– Надежда Ивановна, тут Дмитрий Алексеевич попросил насчёт больничного для Прокофьевой.

Кадровичка хлопнула глазами.

– В смысле, больничный? Она ж только что устроилась!

Цаца пожала плечиками. Что тут скажешь.

– Распоряжение руководства. Сказал, срочно.

Вот она, новая соска, догадалась Вика. Её замена. Лет на пять моложе Вики, как минимум. Ничего так, симпатичная мордочка, фигурка и попа, все при ней. Интересно, Ушаков её трахает, или только минет?

Кадровичка зависла. Вика воспользовалась моментом. Лизнула рукой со стола свою трудовую.

– Давайте я сама у него подпишу! Занимайтесь больничным, – Вика вынула своё заявление из рук кадровички.

На миг та засомневалась. И другая тоже. Но Вика уже выскользнула, как колобок, от обеих, кто мог ей помешать навестить бывшего начальника. Возвращаться в отдел кадров она больше не собиралась. Трудовая была у неё в сумочке.

Кадровичка кинулась оформлять больничный «этой психологичке». Юля было пыталась посплетничать, ей было любопытно, как и всем, чем так ценна эта Прокофьева Дмитрию Алексеевичу? Но кадровичка была кремень.

В лифте Вика уже решила, что скажет, пока Ушаков будет визировать её заявление. Что любая женщина поймёт, когда её неумело пытается трахнуть девственник. Тридцатилетний девственник, он считает, это нормально? Она – нет. Он был худшим любовником в её жизни. Она не завидует его жёнушке, хотя та такая же фригидная рыба, как и он сам. Вот что она скажет своему бывшему начальнику. Пусть отдувается, и за себя, и за Костика.

Савельев мысленно дошёл до пятнадцати миллионов. Пятнашка, вполне разумно за сохранение такой ценной тайны. В своей паузе, превратившейся в мучительный мозговой торг, он пропустил момент, когда на его голову обрушилась тяжёлая канцелярская подставка.

Савельев повалился.

Удар оглушил его, тупой предмет не оставил на ковре следов крови. Савельев смутно осознавал, что его за плечи волокут по полу. Но не мог этому противиться.

Савельев очнулся в туалетной комнате. Глаза сошлись к переносице, не фокусировались. Савельев смутно видел перед собой начищенные ботинки Ушакова и брюки со стрелками. Те двоились, троились и расплылись окончательно. Он попытался подняться с кафельного пола. Но тошнота и головокружение усадили его обратно. Савельев понял, что ему не встать. Он с трудом поднял голову выше и увидел прямо перед собой лицо склонившегося над ним Ушакова.

В этот момент Савельев осознал, что ему не выйти отсюда живым.

Ушаков с размаху ударил его ногой под дых, и когда Савельев согнулся пополам, схватил за волосы, одним рывком подтащил к унитазу и с силой туда его окунул, другой рукой нажав кнопку смыва. Савельев вырывался из последних сил, безуспешно пытаясь сделать вдох. Он бился раненым зверем за свою ничтожную и единственную жизнь. Дикий, животный страх придал ему сил. Но тут Ушаков размахнулся с ноги и обрушил ботинок на его спину. Кажется, в позвоночнике что-то хрустнуло. Страх Ушакова перед разоблачением был не меньше страха смерти его врага. Савельев дёрнулся в конвульсии в последний раз и обмяк. Дима выпустил из руки мокрую мёртвую голову, и Савельев мешком повалился на пол.

Вика прошла через пустую приёмную и толкнула ногой дверь. Но дверь не поддалась.

Дима опустил крышку унитаза и сел, глядя на безжизненное тело. Он тяжело дышал, он был весь в поту, он зверски устал. Но он должен взять себя в руки и решить, что с этим делать дальше. Дима поднялся, подошёл к раковине, включил воду и стал тщательно мыть руки, намыливая пальцы один за другим. Пара волос Савельева накрутилась на пальцы. Отвратительно. Дима поморщился. Волосинки покрутило в раковине и унесло в сливное отверстие проточной водой. В голове прояснялось.

Крови не было.

Секретарши в приёмной не было.

Дверь была заперта.

Камеры только напротив лифтов.

Никто ничего не узнает.

Никто не станет его подозревать.

Запереть дверь туалета.

Как избавиться от трупа, придумает.

Дима выключил воду и услышал позади себя какой-то звук. Это был звук поворот ключа в двери его кабинета.

Глава 10

Лена ждала звонка от Савельева. Он не выдаст её, Лена знала. Но с каждой минутой надежды таяли. Дима продолжает её считать обдолбанной и покорной, ждет, как они вместе будут ждать суда в санатории, пока Мичурин будет томиться в тюрьме, а его беременная Катя – под присмотром подведомственных же ему гинекологов. Пусть считает, пусть ждёт. У неё есть пара дней, «чтобы собрать вещи».

Вопрос: что она успеет за эти два дня? Ей никто не верит без доказательств.

Зазвонил телефон. Лена ожидала, что это звонит Дима, проконтролировать её сборы.

Но это оказался незнакомый номер. Лена взяла трубку.

Это была Лиана.

Лена совсем забыла, что оставила ей свой номер на случай, если та передумает насчёт второй части денег. Деньги были при Лене. Пока. Что же, она отдаст их, конечно. Лиане с детьми нужней. А Савельев, судя по долгому молчанию, продал свой секрет Ушакову, пригрозив полицией.

Лиана позвонила сказать, что они забирают тело, только сейчас разрешили. Хранили в морозилке. Родственники помогут доставить его на родину. И личные вещи покойного ей выдали только сейчас. Она вспомнила вопрос Лены насчёт добрых людей. Салфетка из ресторана «Чайхона» с логотипом и адресом, её Рафик не был завсегдатаем таких мест, не тратил деньги на развлечения. Если Лене нужно найти благотворителя, пусть спросит там. Лена тут же приехала к моргу. Моргу, где работала Сашка.

Встретилась с Лианой и горячо поблагодарила её. Очень горячо. Они обнялись на прощанье. Лиана пожелала Лене, чтобы её мужа не сильно наказывали. Самой её на суде не будет, к ней приходил их новый адвокат, она дала ему доверенность озвучить на суде свой отказ от претензий. Лена не стала ей говорить, что вряд ли прощение родственников «её новый адвокат» покажет на суде. Да и старому плевать. Олег Олегович даже не трудился отвечать на её звонки после того, как узнал о том, что она сменила адвоката. Судьба Мичурина теперь была только в руках самой Лены. Она, только она всё это заварила, в день, когда согласилась принять безобидного паренька в вязаной жилеточке. Ей и расхлёбывать.

Сашка вышла из морга, напомнив о себе. Лена совсем забыла о ложечке. Сашка ей отдала результат. ДНК совпадает: владелец ложки – отец, тот, кто пил из чашки – его сын.

– Это точно? – спросила Лена.

– Точней не бывает. Это вам не частная контора.

Отец Инны Петровны насиловал дочь. Она родила от него ребенка. Инцест. Это многое объясняло.

Лена попросила Сашку ещё об одной услуге. Может ли её Витька узнать, со своей корочкой, с кем виделся Рафик в этой «Чайхоне» накануне гибели? От денег Сашка категорически отказалась. Витька сделает всё, что от него зависит. Она рада, что может отплатить добром за то добро, что сделала для неё психолог.

Чёрт!

Вика хотела эффектно ворваться и эффектно выплюнуть в лицо Ушакова отрепетированную в лифте насмешку. Впрочем, если его нет на месте, она сделает ещё эффектнее. Вика пошарила в сумочке и достала связку ключей. Она ушла тогда, забыв оставить ключи от кабинета начальства. И об этом даже никто не вспомнил. В прежние времена, при Власове, такое упущение было даже нельзя представить. Этот начальник безопасности Барков, он что, совсем ворон не ловит?

Вика сядет за его стол, задерёт свои стройные ножки и закурит. А когда Ушаков войдёт, она вдоволь насладится видом его изумлённой рожи. Она выпустит колечками дым и скажет ему свою речь. Что он ей сделает? Охрану вызовет? О, нет. Не вызовет, испугается, что при посторонних она выдаст секретик о его девственности. Смешные эти мужики. Даже взобравшись на самый верх, как маленькие, боятся всего, что может выдать их сексуальную несостоятельность. Ничего он ей не сделает, жалкий тридцатилетний задрот.

Вика открыла дверь и вошла.

Но её ждало разочарование. Эффектно задрать ноги на стол не получится. Дверь в туалет была приоткрыта, слышался звук воды. Звук воды резко прекратился. Повисла тишина. И что это может значить? Великий и ужасный Ушаков, как все смертные, ходит в туалет? Давит перед зеркалом прыщи? Принимает контрастный душ? Ковыряется в носу? Отлично! Она застанет его врасплох.

Вика распахнула дверь в туалетную комнату.

Первое, что она увидела, это лежащего на кафеле у унитаза Савельева, с расплющенной щекой и стеклянным глазом, устремлённым прямо на неё. Вика зажала рот руками. Она заметила за своим плечом в зеркале тёмную тень. Но не успела она обернуться и закричать, как рука Ушакова схватила её за волосы и ударила её лицом о кафельную стену. Раздался треск расколотых костей лба. Из носа Вики полилась алая кровь. Ещё раз. И ещё, и ещё. Дима методично бил Вику головой о стену, пока её красивое лицо не превратилось в кровавое месиво. Тогда он отпустил её. Мёртвая Вика обрушилась на пол рядом с мёртвым Савельевым.

Пустить воду, намылить каждый палец, между пальцами, тыльная сторона ладони, запястья. В стоке крутилась алая вода и никак не хотела смываться. Наконец, вода стала прозрачной. Дима вытерся полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Он был бледен, как кафельная стена на тех редких участках, куда не попала кровь. Туалетная комната была буквальна вся залита кровью. Сколько крови.

Сама виновата. Стучаться надо. Дверь сейчас открыта, сюда может в любой момент войти кто угодно: Лена, хотя нет, ему доложили, что та ушла, тогда секретарша Юля, кадровичка, Барков, Сучков, Егоров, да кто угодно. Они по очереди суют свои любопытные носы, и Дима мочит их в сортире, тоже по очереди. Ну разве это не уморительно? Дима начал хихикать, потом смеяться, потом хохотать, он просто не мог удержаться.

Ему пришлось врезать себе пощечину.

– У тебя истерика. Возьми себя в руки. Что, если бы она тебя видела сейчас? – спросил он строго у своего отражения в зеркале.

Кажется, он это уже где-то слышал.

Дима опустил голову, покрутил кран, вода стала ледяной. Он заткнул отверстие и окунулся туда лицом. Ледяная вода быстро приводит в чувство, он знал.

Дима осторожно обошёл трупы, чтобы не испачкать туфли, прошёл в гардеробную. Там висело три одинаковых комплекта деловой одежды. Он разделся до трусов и надел всё чистое. Окровавленный костюм положил в один из пакетов для прачечной. Отдавать это в прачку он не собирался.

Когда вошла Юля, постучавшись, умничка, отчиталась насчёт больничного для Прокофьевой и спросила насчёт старого секретаря, которая должна была принести на визу заявление об увольнении, Дмитрий Алексеевич, как всегда спокойный и безупречный, поднял глаза от бумаг:

– Не понял.

Юля смутилась и пояснила:

– Виктория, ваш бывший секретарь, должна была принести вам заявление на подпись. Она что, не принесла?

По взгляду руководителя было видно, что он не помнит, кто такая Виктория и с какой стати его беспокоят по таким пустякам.

– Извините, – смутилась Юля и вышла.

Она, конечно, слышала о том, как старая секретарша ушла красиво, но, чтобы кто-то осмелился не явиться к руководителю, в голове её не укладывалось. Кажется, кадровичка получит втык, что не проконтролировала всё сама. И Юля подумала – так тебе и надо, высокомерная старая сучка.

Юлия не обратила внимания, что на столе руководителя нет канцелярского набора, и что рубашка от костюма уже не белая, как была с утра, а голубая, и что дверь в туалет заперта на ключ.

Итак. Внимание класса. Решаем задачу.

Условие:

– два трупа, мужской и женский.

– залитый кровью санузел.

– до конца рабочего дня пятнадцать минут.

– уборщица явится завтра ровно в 06:00.

Поднимите руки, кто первый решит задачу! Думай, Ушаков, думай. Ты же светлая голова. У Митеньки мама – учительница. Он не может подвести класс.

– Юлия, вызовите ко мне Ивашкина, на него поступили жалобы, что опять был пьян, – велел Дима секретарше.

Юля расстроилась, у неё было назначено на вечер после работы свидание. Значит, придётся отменить.

– Вы не нужны, можете идти. Спасибо.

Юля, не чуя от счастья ног, из вежливости возразила начальству.

– Но я не могу уйти раньше вас, Дмитрий Алексеевич.

– Юленька, исполняйте. У вас усталый вид.

Дмитрий Алексеевич улыбнулся шутливо-строго.

Юленька сделала в точности, как было велено. Вызвала Ивашкина и ушла. Руководитель у неё был строгий, но в душе добрый. И между прочим, он ни разу её не домогался. Прекрасный руководитель! Не руководитель, а просто мечта.

Следом Дима позвонил и отпустил своего водителя. Тот в последнее время частенько ждал его под окнами Лены. За сверхурочные может как следует отдохнуть.

Когда секретарша ушла, Дима по секрету сообщил Ивашкину, как самому главному своему старому дружбану: событие радостное у него, хочет отметить, но только со своими. С пляжа всех этих пафосных, офисных. И тсс, это сюрприз. Никому ни слова – только Егорову и Сучкову. Ивашкин был горд. Митяй послал его в гастроном, дал целых десять тыщ. Ивашкин, ясно, пятеру прикарманил, но на остальные не пожалел.

Когда двое недостающих бывших одноклассников, Егоров и Сучков, вошли в кабинет начальника, дрожа от страха неизвестности, то обалдели. Ивашкин постарался. Колбаска, водочка, сырок, огурчики, все по-нашему, по-простому, по-стариночке. По правде, Егоров с Сучковым думали, бывший одноклассник их по горячке взял и теперь позвал, чтоб уволить. А он с ними за один стол.

– Пацаны, я вас зачем собрал?

Тройка замерла.

– Школьная дружба – оно и есть школьная. Скоро папашей стану, пацаны, – поделился великий Ушаков, спустившись на грешную землю.

Дима поднял пластиковый стаканчик и радостно выдохнул. С облегчением выдохнули и трое новобранцев Росгаза. Ивашкин прослезился и полез целоваться. Он думать не думал, что Митяй такой широкой души человек, что не только забыл все школьные обиды, так ещё и в друзья зачислил.

Дмитрий Алексеевич добродушно позволял. Сучков сдался следом, дёрнул носом.

– Дети – это святое.

Сучков простил лошарику то унижение на свадьбе. Он не злопамятный. Может, и правда жених тогда нажрался? С кем не бывает. Один Егоров чуял подвох. Он был непьющий и вредный мужик, он подвох за версту чуял. А тут подвохом просто воняло.

Четверо бывших одноклассников чокались, делились впечатлениями от новой работы, Митяй настаивал: жалобы, предложения – ему лично! Потом пошли косяком школьные годы чудесные, и все дивились метаморфозам судьбы, а там уж и часы перевалили за полночь. Сучков не смел написать жене, что он просто бухает в кабинете начальства. Во-первых, она бы всё равно не поверила, во-вторых, он обещал месяц назад, что больше ни грамма. Но раз у начальства такой повод! Как тут не пить?! Поэтому он просто написал: совещание. И выключил телефон от ответной артиллерии вопросов. Егорова и Ивашкина с работы никто не ждал.

Весёлый смех, анекдоты про семейную жизнь, только что не хватало гитары.

Но тут Ивашкину захотелось в туалет. О чем он бесхитростно и прямо сообщил остальным товарищам:

– Мне бы отлить!

Только сейчас трое заметили отсутствие виновника торжества. Может, за водкой побежал? Сколько не бери, всё равно бежать!

Ивашкина уже изрядно покачивало, поэтому до туалета в кабинете тот добирался долго, по стеночке. Тем временем Сучков с Егоровым, пользуясь случаем, сунули нос в дармовой бар, доставшийся Ушакову в наследство от Власова.

– Зачем Митяй побежал за водкой? Тут же полный набор! Глянь, Егоров!

Даже настороженный Егоров растерял бдительность, глаза разбежались. Грех не испробовать барских вискарей из начатых бутылок, пока хозяин отсутствует. Даже по одной с собой прихватили за пазухи.

Ивашкин почти достиг туалетной комнаты, но дверь была заперта. Непослушные руки Ивашкина отказывались делать столь тонкую работу, как поворот ключа. Он взмолился к товарищам.

– Я сейчас прямо тут!

Пришлось прийти на помощь, тем более и сами уже дозрели. Выпито-то было немало. Наконец, Егоров открыл и впустил обезумевшего от воздержания Ивашкина. Тот, расстёгивая штаны, рванув вперёд. И вдруг замер, ткнул пальцем в туалет и замычал утробно, выпучив глаза.

– Что он там, дебил грешный, душевую кабину небось с подсветкой впервые в жизни увидел? – бросил Егоров Сучкову.

Они вошли. Дело было не в подсветке. Дело было в двух трупах. Теперь уже все трое бывших одноклассников застыли, одинаково выпучив глаза. Мокрый офисный жополиз с неестественно белым лицом лежал, как будто уснул, пьяный, около унитаза. А вот девкой будто дрова рубили. Повсюду была кровь. Да ею тут всё просто залито!

Егорова вырвало.

Не сговариваясь, разом протрезвев, все трое ринулись вон к дверям. Но двери туалетной не открылись, они были заперты снаружи.

– Белка. У меня белка, – завывал в углу Ивашкин, обхватив голову.

– Дверь что ли автоматом захлопнулась? – отчаянно дёргал дверь Сучков.

Внезапно ему пришла в голову спасительная мысль.

– Ребята, может, это какой-то розыгрыш?

– Надо вызвать полицию, – хмуро обрезал Егоров.

Но их телефоны остались на столе в кабинете. Чёрт! Они оглянулись на трупы.

– Ивашкин! Ивашкин! Глянь, может у них телефоны!

– Чего это я?

– Кто тут по безопасности?!

Ивашкин, поняв, что у него не «белка», пошатываясь, встал из своего угла и обыскал трупы. Надо сказать, без сантиментов, как будто ему уже приходилось это делать. Егоров с Сучковым переглянулись.

– А это не ты их тут, случайно, пока мы у бара?

Ивашкин моргнул:

– А в рыло? Я ж с вами был всю дорогу. Вы охренели?

– Ладно, ладно, тихо. Значит, они что ли тут уже были, пока мы там… – Сучков начал немножко соображать.

– Ушакову видней, – мрачно сказал Егоров.

У трупов тоже не было телефонов, чтобы позвать на помощь. Ивашкин заорал.

– Выпустите нас отсюда!!!

Наконец, когда они уже потеряли надежду выйти, дверь открылась и на них устремилась видеокамера телефона.

– Ребят! Вы что, ещё тут?!

Все трое воззрились на Ушакова. Пили вроде все одинаково. Только у Митяя не было ни в одном глазу. Вернее, глаз ему заменила камера, которая выхватила чудовищную композицию, похожую на кадр из фильма Квентина Тарантино. И на этом фоне до смерти напуганные лица Ивашкина, Егорова и Сучкова. И голос за кадром Дмитрия Алексеевича Ушакова:

– Вы что натворили?! Да тут кругом кровь!!! Я звоню в полицию!

Вся тройка, обалдев, смотрела в мигающую точку камеры.

– Они тут были! – взревел Ивашкин.

Ушаков тем временем говорил в трубку:

– 911! Трое! Устроили погром! Взломали бар! Устроили пьянку, пытались изнасиловать мою секретаршу! Пострадал сотрудник Савельев, думаю, он не вовремя вошёл и вступился! Тут всё крови! Пожалуйста! Как можно скорее! Жду!

Дима опустил телефон.

– Если это розыгрыш, не смешно! – вскрикнул Сучков.

– Ты набрал 911, нету такой службы, – заметил Егоров.

Мысль Сучкова о розыгрыше уже не казалась такой абсурдной. Она была спасительной.

Ивашкин дотронулся ногой до руки Савельева:

– Вставай, чувак, шоу кончилось.

Но у того с костяным стуком перевалилась голова с одного бока на другой.

Трупы были по-настоящему мертвы.

– Мёртвые, мёртвые, а про 911 верно, – спокойно ответил Ушаков. – Нет такой службы. Но может прибыть самая настоящая. И я скажу им тоже самое. Вы что натворили, демоны?

Тройке понадобилось ещё несколько секунд, чтобы понять, что это не розыгрыш, не кино, что их троих – подставили.

– Это статья, – первым осознал реальное положение вещей Ивашкин. – От десяти до пожизненного.

– Да, – грустно констатировал Ушаков, глядя на кровавое безобразие. – А ведь у тебя, Ивашкин и судимость в прошлом имеется.

Первым пришёл в себя умный Егоров.

– Да он нас просто подставил! Он заранее всё придумал!

– Я? Да я понятия не имею, откуда тут взялось всё это безобразие.

– Пиздишь! Так было!!! – пошёл на него громила Ивашкин.

Ушаков отступил на шаг, выставив вперед руку.

– Детский сад, ей-Богу. И кому поверят? Руководителю корпорации или тебе, или вам, подельники?

Такого поворота корпоративного праздника троица не ожидала.

Обалдевшая троица была готова на всё, только бы избавиться от следов преступления, в котором их могли обвинить.

– Даже не знаю, что с этим делать, – Ушаков убрал в карман телефон и развёл руками. – Какие будут предложения, коллеги?

– Да я тебя! – пошёл вперёд Ивашкин.

Бывший классный лошара не дрогнул.

– Вперёд. Ещё один труп?

– Он издевается, – жалко крутил головой Сучков. – Давайте позвоним в полицию!

Сучков потянулся за своим телефоном. Но тут уже Егоров удержал его за шкирку и поставил обратно.

– У тебя все ботинки в кровищи. Стой, не двигайся. Везде наследишь.

И верно. Раньше место действия ограничивалось только туалетной комнатой, теперь несколько кровавых отпечатков были на светлом дубовом полу.

– Я всё вытру, – сказал Сучков.

– Да, Сучков. Ты на уборке. Как жена учила, чтоб ни следа не было. Ты, Ивашкин – вывести из строя камеры и стереть записи с момента прихода Вики. Егоров, ты – упакуй трупы.

Дима кинул им принесённые с собой рулон плотных мусорных пакетов и упаковку.

– А ты? – спросил Ивашкин.

– Я на стрёме. Действуйте. Ноги.

Ивашкин испуганно было выступил из туалета и тут же шагнул обратно, скинул ботинки, в одних носках рысцой метнулся на охрану к камерам. Ушаков помахал головой. И с кем только приходится делать дело. Но кто-то же должен помочь выпутаться этим беднягам. Не чужие.

В туалете стало чисто. Не считая двух трупов в чёрных пакетах.

Вернулся Ивашкин в носках, доложился, что с камерами всё ок. Сучков успел вымыть и его ботинки.

– А куда мы их денем? – троица смотрела на главного.

– Куда трупы везут? – спросил Ушаков.

– На кладбище, – ответил Сучков.

– Пятёрка, Сучков.

Диме достал ключи от новой машины Савельева и помахал перед их носами.

Трупы погрузили в Савельевскую бэху.

Труп Вики, поскольку пакет мог протечь, в багажник.

Савельева – на заднее сиденье, поедет с комфортом, заслужил. Он же хозяин машины.

Дима опять с трудом удержал истерический смех. Ему было отчаянно весело от всего происходящего. Он от высокой должности такого кайфа не получал, как получал сейчас, командуя бывшими одноклассниками.

За руль усадили Егорова. Он смахивал на Савельева. Они вообще были одной породы. Эх, надо было не Савельева, а разумного Егорова ответственным за благотворительность назначать. Может, и не лежал бы труп в багажнике.

Ивашкин сел рядом с Егоровым.

Сучков жалобно хлопнул глазами, испугавшись, что придётся ему на заднем ехать с трупом. Но повезло.

– Садись в свою. Я с тобой, – сказал Ушаков.

Сучков с облегчением кинулся к своей «Ниве». Ушаков сел не рядом, а на заднее, за водителем, он укажет путь. Если вдруг Сучков решил с пути сбиться.

На улице разразилась гроза. Определённо, это был удачный день для избавления от трупов.

На часах был час ночи, затем два. Катя страдала. Она взяла себе за новое правило – страдать. Дождь за окном располагает. Запретить мужу ездить к Лене жена не могла. Но страдать ей не мог запретить никто.

Дима пропустил сегодня УЗИ. На котором сказали, что у них будет не сын. Он даже не ответил на её сообщение. Какой муж не отвечает жене на такое сообщение? Катя видела, что он в сети, он не умер, не разбился, он не в полёте. Он не хотел не сына.

Сначала Катя думала устроить скандал, но потом вспомнила, что это неэффективно. Слёзы тоже давно не работали. А что если… Что если предложить ему сделку? Гениально. Она сделает аборт, если ему не нужна дочка, потом восстановит свой организм где-нибудь в хорошем отеле. Полгода, год, чтобы не раздражать мужа своим видом. А потом они попробуют сделать сына. Можно и потерпеть. И аборт, и зачатие. Она вытерпит. Вытерпит.

Катя заняла выжидательную позицию на диване напротив двери.

Нива с выключенными фарами припарковалась за кладбищем, у помойки. Сучков и Ушаков вышли. До пригорода стена ливня пока не дошла, но грохотало прилично, время от времени небо озарялось вспышками зарницы. Благодаря им стало видно, что место выбрано не случайно. Заброшенная помойка была размером едва ли ни с четверть кладбища. Горы мусора. Старые памятники, выцветшие венки и прочий мусор валили в топкие ямы, вырытые, очевидно, как раз для того.

Шурша шинами, подъехала машина Савельева. Было тихо, только стая ворон с интересом покаркивала сверху. Других свидетелей не было.

Дима ободряюще кивнул Ивашкину.

– Выгружай. Чего встали. Сейчас дождь польёт.

– А если сторож выйдет? – испуганно огляделся Сучков.

– После двух трезвых там не бывает. Спит в будке мертвецким сном. Рабочие приходят не раньше одиннадцати.

– Откуда вы знаете? – Сучков опять перешёл на «вы».

– Мамка у меня там.

«Ничего святого», – подумал про себя Сучков, но вслух само собой вылетело:

– Сочувствую.

Ушаков хмыкнул.

Ивашкин с Егоровым вытащили с заднего сиденья первый труп. Сучков надеялся остаться в сторонке, но Ивашкин так на него зыркнул, что тот мигом схватился за пакет вместе с Егоровым.

Дима услышал со стороны ям глухой мокрый шлепок. Сам он остался сторожить Вику.

– Прощай, первая женщина, я тебя никогда не забуду, – сердечно сказал Дима.

Троица вернулась.

С Викой было полегче.

Ещё один мокрый глухой шлепок.

И только теперь Дима направился к ямам. Он приблизился, но встал за их спинами чуть сбоку, в глухой тени кустов. Пока Егоров с Сучковым закидывали трупы в яме старыми венками и ветками, Ивашкин сгруппировался, его рука потянулась к форменной кобуре. Дима знал, что это рано или поздно случится. Он успел взять оружие из кобуры пьяного Ивашкина ещё в самом начале корпоратива. Тот даже не заметил, и кто из них лошара после этого, а?

Раздался выстрел одновременно с оглушительным раскатом грома.

Ивашкина будто толкнуло в спину, он упал на венки, уже без мокрого шлепка, мягко. Пакеты с трупами и венки послужили ему матрасом. Сучков замер. Обождёт. Сначала Егоров, который бросился к машинам. Стоять. Ещё один выстрел. Вороны всей тёмной тучей снялись с дерева и переместились с гарканьем на другое. Спасибо, удружили, ребята. Если бы кто из окрестных бомжей или сторож высунул нос, вряд ли бы разобрал выстрелы.

Лена как-то говорила Диме, что у человека есть всего три реакции на все случаи жизни: бей, беги, замри. Ивашкин был «бей», Егоров – «беги», а Сучков всё стоял, как вкопанный.

Дима указал ему пистолетом на труп Егорова и кивнул в направлении ям. Сучков мелко замотал головой. Дима ему кивнул:

– Да, да, Сучков. Кто, если не ты?

Интересно, до дождя успеет? Нет, не успел. Оба они промокнут до нитки, пока тот дотащит труп своего бывшего одноклассника до ямы.

Сам Дима, надев перчатки, вернулся к машине, взял третий полиэтиленовый пакет, со своим окровавленным костюмом и ботинками, бросил в яму следом. Сучкова он не боялся. Тот, сбросив Егорова, развернулся и упал на колени, умоляюще сложив у груди ладони.

– Умоляю, у меня дети. Ради Бога! Ради твоей матери!

Сучкову показалось, что в лице Димы что-то дрогнуло. Тут ещё и грянул ливень, превратив картину почти в библейскую.

– Закидай там всё получше и иди в машину, – сказал тот.

Сучков кинулся исполнять, не веря своему счастью.

Тяжело дыша от непривычной физической нагрузки, до нитки промокший, в ошмётках блёклых бумажных цветов Сучков сел за руль своей Нивы. Дима уже ждал его там.

– Я никому не скажу. Клянусь!

– Знаю.

Дима выстрелил ему прямо в рот.

Дима сел в машину Савельева. Всё-таки эти трое были редкие дураки. Не зря в классе дружили. Дурак дурака видит издалека. Даже Егоров не сообразил, что первым, от кого надо было избавиться, был он, лошарик.

Дима никогда не водил машину, как и его жена. Но та хотя бы осмелилась пойти сдавать на права и провалить. А Дима… Впрочем, когда ему было? Всё так стремительно. Но теперь придется освоить. Он вставил ключ в замок зажигания и повернул. Это было не так уж сложно. Да и ехать далеко он не собирался. Дима объехал по «пьяной» ухабистой дорожке помойку кладбища, там дальше, в перелеске, были какие-то давно заброшенные хозпостройки и за ними находился довольно большой пожарный заболоченный пруд. Дима доехал до него с трудом: скользко, а он «чайник».

Новенькая машина Савельева вся была в грязи. Жалко было дорогого пальто, да делать нечего. Дима остановился у хлипкого мостика и подтолкнул её сзади. По разжиженной грязи та, как по маслу, поскользила к краю и ушла под воду. Не всплывёт, он оставил окна и двери открытыми. Митя Ушаков был самым умным учеником в классе. Он справился. Он молодец.

Дима вышел на трассу и поймал попутку, ржавую раздолбанную газель. Водитель был по виду, как Рафик, только с золотым зубом. Переключатель передач был перемотан скотчем. Транзитник, ехал через Питер, без остановки. То, что надо. В дорогую иномарку такого попутчика вряд ли бы прихватили: ботинки Димы были в грязи, с пальто и с волос капало.

– Тачка увязла, вот погодка, – сказал Дима, отряхиваясь.

На прощанье он поблагодарил водилу и дал больше, чем тот ожидал.

Дима приехал не в новую квартиру, где его ждала Катя. Он приехал в квартиру матери. Давненько он тут не был. Раньше и не замечал, какой затхлый тут стоял запах: старья, гнили, смерти.

Он вошёл в ванную, снял с себя всё мокрое. Встал в маленькую ванну, включил душ. Теплые струи побежали по телу. Он закрыл глаза. А когда открыл, увидел перед собой мать. В её любимом халате, тапках с помпончиками, сжатыми в нить губами. Она протянула ему мочалку. Вода стала совсем ледяной.

– Это ты во всём виновата! – крикнул он.

Образ матери вдруг сменился, за шторой стояла уже не Инна Петровна, там была Лена.

– Посмотри, что ты натворила, – заплакал Дима и осел в угол старой ванны, скрючившись, как делал это много раз в своей жизни, прячась тут от страха, унижения, стыда и презрения к самому себе.

С вечера до самого утра следак Витька по просьбе любимой просматривал записи с камер видеонаблюдения из «Чайхоны», сверял фото Рафика и Ушакова с теми, кто входил и выходил из клуба. Входящего Рафика он нашёл довольно быстро, а вот со вторым пришлось повозиться. Внимание Витька привлёк высокий сутулый парень в наброшенном капюшоне. Вообще-то в тот день было тепло и сухо. Он проверил. Парень не скинул капюшон с головы при входе. И на выходе тоже, он явно старался не попадать в обзор камер.

Витёк решил пока ничего не говорить Сашкиной подруге, отправился в «Чайхону» сам. Официант узнал в лицо Дмитрия Алексеевича Ушакова. И танцовщица тоже. Этот парень в капюшоне был единственный «белый» клиент, такие тут редкость. Он и ещё один. Витёк догадался – второй «белый» был шантажистом.

Когда Сашка рассказала ему историю своего психолога, Витька, если честно, в неё не поверил. Он сказал то же самое, что сказал Лене следователь по делу о наезде: вы серьёзно, глава крупной компании платит за то, чтобы кто-то кинулся под машину сопернику? Бюджетнику-врачу?

Витька позвонил напрямую Лене. Лена взяла трубку с первого же звонка. Ждала. Молилась. Она впервые в жизни молилась.

– Встретимся у следователя по делу о наезде. Доказательства у меня, – коротко сказал Витька.

Лена раньше не верила в Бога. Тем ранним утром поверила.

Если смотреть с высоты птичьего полета на питерскую окружную дорогу, то чем выше полет, тем все меньше и меньше кажется кольцо, машинки, мосты. Так и вокруг Димы сжималось кольцо. Он об этом ещё не знал. Но чувствовал. Тревога разбудила его.

Дима открыл глаза, найдя себя свернувшимся калачиком на детском диванчике в старой квартире. Дима взял из шкафа в большой комнате без обоев первые попавшиеся молодёжные штаны и толстовку, нашёл кеды, которые купил специально для бега. Всё это они покупали с Леной. Кажется, прошла целая вечность с того времени. Он был тогда окрылён и полон надежд. Ничего, он всё уладит сегодня и к вечеру заедет за Леной, чтобы поехать вместе в тот санаторий. Катя нахваливала место, а у жены губа не дура. О Кате он подумает чуть позже. Мысли скачут с одного на другое. Сейчас нужно сконцентрироваться на главном.

Дима вошёл в ванную, взгляд его упёрся в брошенные на полу мокрую одежду со следами крови Сучкова и залепленные кладбищенской глиной ботинки. Вот чем нужно сейчас заняться в первую очередь.

В зеркало на Диму смотрело бледное несчастное лицо с опущенными уголками губ. Сам похож на мертвеца. Для начала надо умыться. И перестать озираться в зеркало за плечо. Вчера – это было просто видение. У него сдали нервы, он слишком устал. Но когда он умылся и повернулся к полотенцу, едва не вскрикнул. Фиолетовый байковый халат матери висел на крючке. Под ним стояли её старые домашние тапки с помпонами. В воздухе стоял отчётливый запах материнских духов. Этого не могло быть. Он всё выбросил тогда, всё до единой её вещи! Но халат висел. И тапки стояли. Она была здесь.

Дима в панике бросился вон из квартиры.

Но на лестнице опомнился, вернулся и запер дверь на два оборота. Соседка вроде не щёлкнула глазком. Он надеялся, что старая карга сдохла.

Дима вышел на улицу и только тут глубоко вздохнул. Тучи сменило солнце.

В своём телефоне он обнаружил смс-ку от Кати. Он её просто смахнул вчера днём. Не до этого. Девочка у неё. Ничтожество, даже не может сына родить. Больше ни звонков, ни сообщений от моли не было. Он её всё-таки хорошо выдрессировал. Придётся с ней объясняться, смотреть на её обиженную рожу, тошно. Этого он точно сейчас не вынесет, может сорваться. Этого нельзя допустить. Он и так был в последнее время Кате плохим мужем. А Катя ему была единственным алиби.

Лучше сразу в офис. Если обратят внимание на его спортивный прикид, Дмитрий Алексеевич скажет, что решил с утра пробежаться. Бег – полезно, снимает стресс. Всем советует. В гардеробной кабинета – смена одежды и обуви. От мысли, что придётся войти туда, скрутило под ложечкой. Но не идти тоже было нельзя. Предстояло выстроить алиби, свести концы с концами.

Пробежка, в самом деле, как оказалось, полезная штука. Пока Дима бежал вдоль набережной в направлении офиса, в голове стало проясняться. Первое – телефоны убитых. Дима взял на ходу кофе, обычный паренёк на пробежке, а не глава Росгаза и не убийца пятерых человек. Нашёл место, куда не забредали даже собачники, устроился на лавочке поближе к реке.

Дима достал все пять телефонов, которые оттягивали ему карман. Второй карман оттягивал пистолет.

Так где чей?

Кнопочный дешёвый – Ивашкина, первым метнул в реку.

Подороже – одиночки Егорова. Туда же.

Айфон Савельева, десятка, неплохо. В нём запись. Позже нужно найти кого-то со стороны, разблокировать и получить доступ к облаку. Эх, нет «правой руки» поручить кому-то. Но такое и не поручишь. Напоручался уже. Хочешь сделать хорошо – сделай сам. Он разберётся.

Телефон Вики, как ни странно, заблокирован не был. Надо же, она под конец жизни стала честной? Он пробежал её переписку. Из последних – Светка. Они до сих пор поддерживали отношения? Отлично.

Вика написала вчера, что идет в офис за трудовой и вставит «этому сукиному сыну по полной».

Светка интересовалась подробностями и куда Вика пропала.

Дима сосредоточился, пытаясь вспомнить манеру речи Вики.

«Вика» вышла на связь.

Вика: «Прости. Не могла. Савельева встретила.»

Светка: «Смайл-шок. Он всё также лижет задницу Ушакову?»

Вика: «Всё изменилось, Светик. смайл. Он так поднялся! смайл-смайл. У него тачка, смайлы, смайлы. И член тоже.»

Светка: «Шутишь?»

Вика: «Угадай, где мы сейчас?»

Светка вряд ли бы угадала.

Светка: «Ну ты сучка! А как же папик?»

Сколько смайлов используют бабы.

Папик. Хорошо, что напомнила. Ага, вот он, мужик на аватарке. Да ему лет сто. Вика с ним спала? Судя по переписке, да. Вика-Вика. Как там она к нему обращалась? Папочка.

Вика: «Папочка, можно я сегодня не приду? мне так плохо… грустный смайл.»

Ответ от деда пришёл почти сразу, по-деловому: «Месячные?»

Вика: «Смайл, грустный смайл.»

Дед: «Отдыхай, детка.»

Виртуальная красная роза. Боже. Банкиру правда сто.

Следующий. Сучков.

Он был главной проблемой. На заставке жена с детьми. Семьянин. Череда красных пропущенных от жены. Нужно быть готовым к её визиту.

Жена: «Ты так забухал с этими придурками, что ли?»

Неплохая идея. Точно. Сучков вчера забухал «с этими придурками». Ивашкин покупал водку и закусь. Дима надеялся, что на кассе охранник не делился насчёт приглашения Димы. Он по трезвости был не очень-то разговорчив. Телефон Сучкова полетел в реку.

Идти стало легче. Пистолет, правда, оттягивал карман брюк под толстовкой. Дима хотел его оставить там, в квартирке, но передумал. Всякое может случиться. И это тоже могло быть ошибкой. А могло и не быть. Там была ещё одна пуля, он видел. С пистолетом как-то спокойнее. Но по мере приближения к офису, тревога вновь овладела им.

«Ниву» Сучкова на помойке за кладбищем рано или поздно найдут. Дима надеялся, что из публики, ошивающейся там днём, кто-то непременно захочет сбить с неё номера и присвоить себе. Под жилище или на металл. Мусорка туда не приезжала. Кладбищенские пользовались современным мусорным баком у входа. А та помойка давно заброшена.

А если всё-таки найдут менты… Что они подумают? Поехали мужики ворон пострелять. Пьяная ссора с Ивашкиным. Друг друга перестреляли, Сучков застрелился сам. А где оружие? Нестыковка.

А может, оружие украли бомжи. Допустим.

А что там делают трупы хорошо одетых Савельева и Вики? Савельева никто не любил. Может, его тоже позвали пострелять ворон? Допустим. А что там делала гламурная девка, одна, с четырьмя мужиками?

Дима запутался.

Ему казалось, что он всё так вчера отлично придумал. Что он такой умный! Но нет! Он наделал кучу ошибок! Море ошибок просто.

У него даже алиби не было, элементарно – алиби. Он скажет, что был дома, с женой. Вряд ли они станут проверять его, руководителя Росгаза. У него же мотива нет. Абсолютно нет мотива убивать ни одного из этих пятерых. А если всё-таки спросят Катю? Она ведь думает, что он был у Лены. Лена не подтвердит. Черт!

Так бывало с ним у доски. Он попал в вату, и не мог из неё выпутаться. Дима чуть не заплакал.

– Я что, думал, что так получится?!

– Я просто хотел наказать Савельева! Он шантажист, между прочим! Он первый начал!

– А Вика? Опять я виноват, что ли? Она сама ворвалась!

– Если б я их не убил, они бы меня сами убили! Это была самозащита!

– Что Сучков? Сам напросился в офис!

– А Егоров? Да насрать на него, никому не нужен!

– А они сами, между прочим, стащили две бутылки!

– Я и так делал, что мог!

– Я старался сделать, как лучше!

– Когда бы я всё успел?

– Я что, профессионал? Я вообще в первый раз!

Кому он доказывал? Какому-то идеальному убийце, который мог всё просчитать?

Главное сейчас – успокоиться. На него никто не подумает. Никто не подумает. Диме казалось, что все – собачники, спешащие на работу люди, бегуны – смотрят на него, а он идет с расстёгнутой ширинкой через весь класс.

Как Лена говорила? Дыши. Ты взрослый. Ты Дима. Дмитрий Алексеевич Ушаков. Большой начальник. Помогло. Жалко, что нельзя пойти к Лене. Она всегда знает, что надо делать. И как лучше. Лена. Она собирается в санаторий. Завтра они будут вместе. И все от них отстанут. Подумают на кого-то ещё. Или всё как-то само собой разрешится. Маленький Митя не покинул его, он был совсем не маленький, он завладел Димой. Или кто-то другой, третий. Третья, в тапочках с помпонами.

На вертушке Ивашкина, ясное дело, не было. Диму встретил задыхающийся от возмущения Барков. Он говорил, что это была плохая идея менять Михалыча! Тот в жизни не то, что не прогуливал, не опаздывал! И камеры сломаны, на что там этот чукча нажимал?! Дима тут же согласился.

– Вы правы, вот дашь человеку шанс, а он его просрёт. Уволим.

Так в том-то и дело! Даже дозвониться не могут! Да под суд этого Ивашкина за порчу имущества! Мало ли кто успел пройти в офис, ни один проходной автомат не работал! Барков даже не обратил внимания на спортивный прикид начальника. Но Дима на всякий случай достал телефон и показал шагомер – семь километров трусцой. ЗОЖ, всем ЗОЖ.

Ивашкина по статье, на его место назначить кого-то срочно и вызвать наладить всё тут. Барков обрадовался. Он всё думал, как избавиться от Ивашкина, а тот сам ушёл в запой, вот удружил. Кажется, Дмитрий Алексеевич теперь понял, что напрасно не принимал в расчёт его мнение. К лучшему, решил для себя Барков. И поспешил исполнять.

Отсутствие Савельева тоже заметили на работе. От Светки, которая водила на всякий случай дружбу со всеми своими бывшими коллегами, все уже знали сенсацию: Вика бросила своего папика-банкира и закрутила с Савельевым. Да как! Что Савельев загулял. Савельев! Который с секундомером поджидал сотрудников, чтобы потом настучать. Тем более все были удивлены, что между Викой и Савельевым никогда ничего такого не замечалось. Мелковат он был для Вики. Даже на посту заведующего отделом. Но может осточертел ей старик-банкир? Или решила таким образом насолить Корзунову-младшему? Это была интрига.

Функции Егорова и сама фигура его были так незначительны, что про него никто даже не вспомнил. Нет бы так и про Сучкова забыли. Но увы.

В приёмной Диму ждала жена Сучкова. Сходу затараторила, вместе с Ушаковым втискиваясь без спроса в его кабинет. Юлия не стала останавливать женщину, Дмитрию Алексеевичу видней.

– Дмитрий Алексеевич, а вы моего не видали? Нет, ну вы представляете? Не явился, подлец. Он уже, бывало, выпивал после работы с этими алкоголиками, они его с пути сбивали, Егоров этот, и особенно Ивашкин. Пьяного привозили, выгружали мне. Ну думаю, ладно, детей отправили, каникулы ж сейчас, бабушке, забирать с продлёнки не надо, может он по этому случаю расслабился? Но чтоб до утра и работу пропустить? На такое в жизни мой Сучков не осмеливался.

Слишком много текста для Димы сейчас, слишком громко.

Дима прошёл, сел в кресло. Сделал несколько вдохов и выдохов. И только теперь прямо посмотрел на женщину, не мигая. И она, кажется, только что поняла, что он ей ещё не сказал ни слова.

– Значит, не видали? Может, отправили его куда, урода?

– Уважаемая Людмила. Как вас по батюшке? – спросил Ушаков.

– Леонидовна, – оробела жена Сучкова.

– Вы ничего не перепутали, Людмила Леонидовна? – Ушаков смотрел на неё так, как смотрела на них с Сучковым классная руководительница старшего, который был тот ещё шалопай.

Та сбилась с темы и растерялась.

– Вы не забыли, что вы и ваш супруг пришли на работу в серьёзную организацию? У нас не принято тут, как на базаре, в коллективе или тем более!

Дима поднял палец, и Людмила проследила за ним, как котёнок за мухой.

Дима понимал, что несёт пургу просто потому, что не успел придумать что-то более правдоподобное, что сняло бы разом к нему все вопросы. К тому же эта тётка сейчас просто его бесила. Ему нужно было сконцентрироваться, а она мешала ему.

– Тем более руководителя, – продолжил Ушаков, – отрывать своими семейными дрязгами от должностных обязанностей. Насколько я помню, вы работаете тут… – Дима щёлкнул пальцами.

– Три месяца, – подсказала Люда.

– За это время, Людмила Леонидовна, могли бы уже выучить корпоративные правила. Вижу, ваш супруг их уже успел забыть. Передайте ему, когда дозвонитесь, что он уволен. Если, конечно, он не умер. Это единственная причина неявки на работу.

Дима совсем неплохо вернул себя в ресурсное состояние. Даже юмор к нему вернулся. Похвалил себя. И Лену добрым словом. Вот что значит профессионал. Скорее бы развязаться со всей этой путаницей и уехать.

Но Людмила не уходила, стояла, опустив голову. Размышления начальника, его молчание, казались ей многозначительной угрожающей паузой. Может, он сейчас решает: не уволить ли и её заодно? А кто по счетам платить будет?

Загул муженька кончится, максимум к обеду объявится, как проспится, а детей ещё кормить и кормить.

– Простите, пожалуйста, Дмитрий Алексеевич. Что-то я и правда, забылась, – попятилась к дверям Люда. – Не явится к обеду, скотина, заявление в полицию напишу, на угон машины, она ж на меня, «Нива» наша, вот пускай ищут.

Вот зря она это сказала. Зря.

Дима потрогал пистолет в кармане. Нет, будет громко. А там эта Юлия. Тупица! Какого чёрта секретарша пустила сюда вообще эту бабу?

«Оставьте меня в покое!» – вот что хотелось крикнуть Диме во всё горло.

Тётка уже дошла до двери и открыла её.

– Верни её, – сказал Диме твёрдый холодный голос, разом положивший конец сумбуру в мыслях.

– Людмила, на минуточку, – сказал Дима чуть более тёплым тоном.

Та удивлённо обернулась.

– Я должен вам кое-что показать. Касаемо вашего мужа. Подойдите, пожалуйста, – Дима подошёл к двери гардеробной и помахал Люде.

Люда смотрела на дверь, на Диму. И обратно.

– Чуйка у неё, – сказал голос в голове, – на опасность чуйка, как у животных. Действуй уже.

Дима, послушный этому голосу, выдал очаровательную улыбку. Покачал головой, отодвинул зеркальную дверь и позвал.

– Да выходи уже, Сучков, хватит.

Люда мгновенно расслабилась.

– Все они, мужики, как школьники! Ну я задам тебе сейчас, Сучков, вот засранец!

Дима шире распахнул дверь гардеробной.

Когда Люда засунула туда голову, он сорвал с боковой планки галстук, набросил ей на голову и задушил её. Коленом втолкнул её тушу внутрь и задвинул зеркало. Вот и всё.

С каждым разом убивать легче.

– По одному надо убивать, – спокойно сказал голос.

Как говорил тренер в спортклубе? Не надо суетиться, один подход, пауза, второй, не старайся взять все веса сразу. Он так и будет делать. Это он так пошутил. Больше убивать не надо. Больше никто ему не мешает.

«Со следователем включу важную шишку и попрошу не отрывать от важных дел», – сказал себе Дима, переодеваясь в свежий деловой костюм. Повязал галстук, покрутив шеей. Подбородок выше.

– Был дома с супругой. А что? Сотрудники не явились на работу? Да, мне доложили. Они будут уволены за прогул. Что-нибудь ещё?

Пригладил волосы, побрызгался туалетной водой Костика. Да-да, он прихватил это из прежнего кабинета. Ему нравился аромат, древесный, мужественный. А то он успел пропитаться этими отвратительными духами из ванной. От воспоминания о призраке матери на миг потемнело в глазах. Бред собачий. Ему просто показалось, и ночью, и утром. Она в могиле. Как и те пятеро, присыпанные старыми венками. Шестеро, ещё одна в гардеробной.

Вернёмся к репетиции разговора со следователем.

– Супруга Сучкова? Она сказала, в семье не редкость загулы мужа, я совершил ошибку, что взял их на работу. Да, заходила и ушла.

– И ушла, – насмешливо повторил в голове голос.

Юлия!

Секретарша её впустила. Но обратно посетительница не вышла.

Дима простонал и схватился за голову.

– Да, Дима, да.

Он попросил Юлию принести ему кофе, а когда та вошла и огляделась удивлённо в поисках бухгалтерши Люды, которая физически не могла выйти незамеченной мимо неё, Дима развёл руками, закатил глаза и показал на туалет.

– Она там.

– Там? – удивилась Юлия.

– Дурно стало. Беременна, может. Бога ради, помогите ей и избавьте меня от этого, – Дима указал в сторону туалетной комнаты.

Юля кивнула и бросилась в указанном направлении. Немыслимо! Кого только не берут на работу! Блевать в личном туалете руководителя. Да будь Юлия хоть трижды беременной, она бы себе такого никогда не позволила.

Это была последняя её мысль перед тем, как начальник накинул ей на шею удавку.

Семь. Как в том триллере.

Ещё один галстук из коллекции был безнадёжно испорчен. Гардероб уменьшался просто на глазах. Этак ничего не останется. Он же не может убивать всех подряд, он в конце концов, не какой-то идейный нищеброд, как Раскольников. Ушаков убивает по мере необходимости. Стоп, истерика. Всё. Больше это не повторится.

Но судьба сегодня решила ему не давать пауз. Едва Дима вышел из туалета, пригладив волосы, как дверь беспрепятственно распахнулась и вошла Катя.

Чёрт! Запереть дверь кабинета он и не подумал в горячке. Приёмная пуста. Ясно, пуста, секретарша-то у начальства, мёртвая. И бухгалтерша в гардеробной. В мужских галстуках. Тут главное – сдержать истерический смех. Это было бы неуместно. Чтобы приручить алиби, нужно было совсем другое лицо. Устало-занятое, строго-руководительное или приболевше-жалкое, Дима всё никак не мог решить, пришлось застыть спиной к двери и лицом к туалету, где она его и застала. Но сначала мееедленно повернуть ключ. На случай, если реально беременную жену затошнит в его кабинете.

Дима обернулся. Лицо так и не успело приобрести нужное выражение. Оно было испуганным, лицом уличенного на месте преступника. Да и у самой Кати мина была нехарактерной. Жена вошла не со слезливой претензией. Она вошла решительно и энергично, с легкой ироничной улыбкой.

– Доброе утро, дорогой. Не помешала?

Дима застыл.

– Милая. Тут такое дело.

Он впервые её так назвал, «милая». Это должно её укротить. Но нет. Катя больше не была кроткой женой.

– Не стоит, милый, – ответила она в тон ему всё с той же новой ироничной улыбкой. – Мне плевать, где ты был ночью. С Леной, с Юлей или с Викой. Хотя нет, последняя шлюшка, как мне сказали, сбежала от тебя с Савельевым. Вот умора. Ну, да это неважно. Я пришла предложить сделку.

«Да она не такая уж дура», – с удивлением отметил про себя Дима, когда она изложила условия договора.

– Да, не такая уж, – считала Катя эту мысль с его лица.

Кажется, Дима стал проигрывать партию за партией. Катя времени не теряла.

– По рукам? – протянула она руку.

– Надо подумать, – отвел он назад своего ферзя.

– Только недолго, – попросила Катя. – Аборты на позднем сроке сильно дороже.

Да, он недооценивал эту девку! Честно, Дима её даже зауважал.

Катя направилась к дверям. Она была в одном шаге от неё, когда у Димы зазвонил телефон.

Телефон Вики.

«Вика-Вика-Виктория, с тобой хочу на море я…»

Катя замерла.

«Уходи», – мысленно взмолился Дима. – «Ну давай же, делай отсюда ноги».

Но Катя медленно обернулась.

– Откуда у тебя телефон Вики?

Дима закрыл глаза.

– О чем ты?

Все в офисе знали этот рингтон. Вика не отличалась хорошим вкусом, особенно когда дело касалось упоминания ее имени.

– Она тут?! Подслушивала? Где она? Подлая шлюшка!

Катя распахнула двери шкафа-купе и на неё выпал труп бухгалтерши. Могла с той же вероятностью распахнуть дверь туалета, там бы её встретил труп Юли. Викин труп тут был вчера, детка. Ты слишком поздно пришла. Но лучше бы ты вовсе не приходила.

Дима сорвал с шеи галстук, намотал его на руку и шагнул к жене.

В жарких песках далекой дружественной страны всё было готово к апробации газопровода. Всё уже давно управлялось кнопками, но для журналистов решено было отвернуть по старинке вентиль. Всё было идеально организовано, пришла пора разрезать красную ленточку, кто-то из журналистов заметил, что до сих пор нет официальных представителей от Росгаза, ни главного, ни помощника. Им объяснили, что те наблюдают за торжеством с вертолёта.

Ленточку разрезали. Вентиль отвернули. И прогремел взрыв.

Корзуновы, старший и младший, наблюдали сверху из иллюминаторов, как вырвался огнедышащий дракон, как разлетелись куски бетона, как забегали муравьями машинки и люди внизу.

Через три минуты на всех лентах иностранных информагентств появились сообщения о ЧП. По предварительным данным, причиной стал скачок давления, возникший из-за ввода в эксплуатацию некачественного оборудования.

Спустя двадцать минут официальные уполномоченные лица дали комментарии о том, что обвинение в халатности будет предъявлено самому главному, молодому и неопытному руководителю, который, согласно своим расчетам, удешевил строительство, ему и ответ нести.

Власов своей вины не отрицал. Твёрдо заверил, если бы он оставался на своём посту, если бы не поддались моде на модернизации и оптимизации, за которые платят дважды, этого бы никогда не произошло. Сэкономили. Эх. Нельзя молодёжь, жадных, наглых, подпускать к такого рода проектам. Все уяснили урок? Все. Виновные будут наказаны. Власов возвращается. Всё вернется на круги своя.

Главные не те, кто на экране, главные – за ним.

К высотке на Лахте съезжались и ФСБ, и СКП, и СМИ. У всех возникли вопросы к Дмитрию Алексеевичу. Но увы, когда вошли в кабинет главы Росгаза, Ушакова там не застали. Зато застали полузадушенную беременную жену. Дима слишком спешил. Затем – задушенных полностью бухгалтершу и секретаршу. Ещё одной интересной находкой стал телефон Савельева с записью ДТП.

«Ниву» нашли двумя часами раньше бомжи. Машина с трупом никому не была нужна. Спустя ещё полчаса нашли братскую могилу Ивашкина, Егорова, Савельева и Виктории. Пакеты лопнули при падении. Дождь не прибил венки, наоборот, обнажил тела со всей очевидностью.

Когда на носилках вынесли беременную супругу Ушакова, оставлявшую за собой алый след, избавлявший её от хирургического аборта, все взгляды обратились на Елену Андреевну Прокофьеву. Она первой сообщила о том, что Ушаков перешёл черту. Но ей, увы, никто не поверил. Теперь все ждали от неё ответа:

– Где сейчас может быть этот убийца-псих? Он ведь вооружен и очень опасен.

Личный психолог лучше всех должна знать своего пациента. Это прозвучало саркастически. Психолог, выпустившая на волю больного маньяка. Лена это и сама знала. Она могла бы сказать, сколько убийц-маньяков за всю историю смотрели в глаза полицейским и продолжали убивать, но она приняла за всех всю вину на себя.

В старой квартире Димы не было. Зато были улики. Покидая квартиру, Лена не могла избавиться от навязчивого запаха духов покойной Инны Петровны. Халата и тапочек в ванной не было.

Все взгляды вновь обратились к Лене.

– Он у мамы. На кладбище. Больше ему идти некуда, – сказала она.

Когда Мичурина выпустили, он с удивлением узнал, что его жена на спецоперации. Запрет приезжать туда он воспринял как сигнал к действию.

Кладбище оцепили. Да, Лена была права. Дима стоял у могилы матери, в руках у него был пистолет. Как знать, скольких он положит при задержании. Терять ему было уже нечего.

Приезд Мичурина переключил внимание полицейских. Лена воспользовалась этим, вырвалась и побежала к Диме. Она хотела, чтобы он застрелил её. Избавил от чувства вины. Но он этого не сделает. Пусть помучается.

Дима вылил на Лену всю свою обиду: он принял её за мать, она влюбила его в себя, она стала для него всем и потом отвергла, как мать. Как же он ненавидит женщин, они как самки богомолов, сжирают всех лиц мужского рода, кто попадается на пути.

Дима совсем обезумел. Но в самый последний миг, когда он увидел снайпера, и осознал, что это действительно конец, на миг он стал таким, каким пришёл к Лене, уязвимым, мальчишкой. Он признался в самом страшном для него преступлении.

– Мать не сама отравилась газом. Я ей помог. Она не хотела умирать, она хотела, чтобы я мучился от рака вместе с ней.

Он попросил Лену не хоронить его с матерью, хоть после смерти вырваться. Лена пообещала.

Лена протянула результат экспертизы.

– Дима, твой дед насиловал мать. Он твой отец. Был инцест. Это сказывается. Ты болен.

Дима рассмеялся и взъерошил волосы.

– Я ещё и выродок. Это уж слишком… Меня в больничку положат?

Снайпер наконец нашёл точку. Дрогнули по-детски губы Димы, дернулась щека.

– Как так может быть, Лен? За всю жизнь – три счастливых момента, и все с тобой. Как ты обняла меня тогда, после школы, как я тебя поцеловал в такси, ведь я не был так уж пьян… Как ты гладила по голове, укрыла одеялом. Помнишь? Три момента за всю жизнь.

По щекам Лены бежали слёзы. Она их не удерживала. Лена помнила. Она слушала. Выговориться, напоследок, такое право дают всем.

– Не хочу больничку. Хоть один поступок. Хоть один за всю жизнь поступок! – сказал он и уткнулся в Лену сломанным коромыслом.

– Мне очень страшно.

Лена знала, что произойдет через миг. Обняла его.

– Знаю. Я тебя люблю, мальчик мой, я тебя очень сильно люблю, – сказала Лена.

Снайпер уже нажал спусковой крючок, но сухой пистолетный опередил.

Эпилог

Прошло время.

Дочь Лены так и не вернулась из Америки. В итоге, Машка сама нашла новое место для стажировки, многое для себя поняла.

С Мичурина сняли все обвинения. Он вернулся в свою больницу.

И только Лена не знала, где теперь её место. Имеет ли она право после случившегося возвращаться в профессию. Она погрузилась в депрессию. Но однажды Мичурин напомнил Лене одну историю. Когда у него на столе умер пациент, и он глубоко винил себя в этой смерти, как винил каждый раз, когда не удавалось спасти, священник, вызванный родственниками, сказал ему: «Не льсти себе».

– Никто из нас не Господь Бог. У каждого свой путь. И несмотря ни на какие чёртовы травмы, свои выборы.

Конец

Content

Марика Девич
Не Господь Бог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог