Анна и Сергей Литвиновы

Тебя убьют первым

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2020

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Вдохновлено реальными событиями.

В то же время авторы строго предупреждают: всякое сходство или совпадение описанных в романе событий с реальными происшествиями, а его персонажей с ныне живущими или жившими людьми является целиком и полностью непреднамеренным и случайным.

Вика

По-настоящему эта история началась, когда Радий толкнул дверь квартиры и мы увидели на полу в луже крови тело Талгата… Или, может быть, несколькими днями раньше, когда я сошла с поезда на перроне станции Тюратам и увидела прекрасное лицо Дениса?.. Или, скорее, еще раньше, когда я (шел еще стылый февраль) приехала в Москву и мне за полночь вдруг позвонил сводный братец Сенька…

Февраль. Наши дни. Москва

Вот уж не думала, что в возрасте 20+ у меня появится отец.

И бабуля с дедулей. И – сводный братик ровно моего возраста.

Папаня, Юрий Владиславович Иноземцев, правда, пребывал от меня крайне далеко. Он, как оказалось, профессор, славист, преподает русский-литературу в универе в своей Калифорнийщине. Хотя мы по видеосвязи регулярно с ним толкуем – и даже с женой его новой, натуральной американкой. И с детками его, моими единокровными братьями-сестрами, которые, как и мачеха, по-русски ни бум-бум, приходится мне с ними свой инглиш тренировать.

Зато все прочие родственники – в относительной доступности. Особенно по масштабам нашей страны. Я сама в Поволжье, в городе М. проживаю. Они – в столице, в белокаменной нашей. Но всего-то ночь на поезде – и вот она, Москва златоглавая.

И так вышло, что я со своими новообретенными родаками даже, типа, подружилась. Наверное, сказалось, что я теперь по жизни одна как перст. Мама – умерла, бабушку мою Жанну убили давным-давно. Любимой прабабки не стало лет двадцать тому. И человек, которого я считала своим отцом и который обо мне заботился, Виктор Шербинский – за ними в страну теней последовал. А вдобавок ко всему во время моей отсидки в СИЗО мой женишок Ярослав подло меня предал.

Поневоле при таком раскладе будешь искать, к кому прислониться.

Но когда с москвичами общаешься, ведь главное, я давно поняла, – ничего не просить. Быть им ровней. А у меня собственная гордость имеется. И богатство – квартира в Москве. Подарок прежнего моего отца, Шербинского, международника-переводчика-собкора. Да, именно прежнего отца – который, как впоследствии оказалось, и не отец мне вовсе. Но об этом позже. И это еще, кстати, следовало уточнить-проверить.

Так вот, квартирка моя столичная, хоть однокомнатная, зато в понтовом месте. У метро «Рижская», прямо на проспекте Мира, в сталинском доме. Правда, очень неприятные ассоциации она у меня стала в последнее время вызывать[1]. Поэтому я ее сдавать наладилась. Но сдача – дело такое. Постоянного пригляда требует. Не все риелтору поручишь. Вот и сейчас: нашла мне моя Янина вроде нормальных жильцов – в Останкино работают, на телевидении, типа. Да только там началось: пьянки, гулянки, крики, ор, мат. Соседи замучились участкового вызывать. Пришлось телевизионщикам от постоя отказывать. А с новыми претендентами, я сказала, сама буду кастинг устраивать. Вот и пришлось через риелторшу собеседования-просмотры на субботу назначать, а самой из М. в Первопрестольную ехать, чтобы выбрать среди многочисленных кандидатов в арендаторы подходящих.

Но нет худа без добра: заодно повидаюсь со всеми родными. Не просто приеду в златоглавую, как бедная провинциальная родственница, типа, к бабушке-деду погостить. Прибуду к себе домой и вроде как по делам. А заодно с новоявленными родственниками встретиться.

У меня особенно с дедом Владиславом Иноземцевым отношения сложились. Я его «дед Влад» называю и на «ты». Может, мы так душевно близки стали оттого, что он, как и я, неприкаянный. Жена его вторая лет семь как умерла. Первая супруга, Галина (и моя, типа, бабка по крови), которая когда-то первой советской космонавткой стать готовилась, давно его бросила, имеет второго мужа-старичка и на деда внимания не обращает. Живет дед Влад один-одинешенек в квартире где-то в районе Ленинского проспекта. Сам ведет хозяйство, варит куриный бульон на неделю. В квартире – идеальный порядок, ни пылинки, ни соринки. Поддерживает себя. Приезжают к нему только несколько дипломников и диссертантов из Бауманки – он их школит. Внук его родной Арсений (мой полубрат) особенно его визитами не балует. Сын его единственный (и мой отец), как я уже говорила, далеко, в своей Калифорнийщине.

Зато как я приезжаю, дед Влад аж сияет. Начинается чай, тортики. Истории про Королева, Гагарина, первых космонавтов – он их всех знал, и близко. Рассказы про то, как он на Байконур на первые запуски ездил.

А уж если они вдруг со вторым старым хрычом сталкиваются – другом юности (и по совместительству вторым дедом Арсения), Рыжовым Радием Ефремовичем, – там вообще тарарам начинается. Да еще если эти два старикана слегка подопьют! Шутки, веселье, подколки, рассказы бесконечные. Энергии и магнетизма у них побольше, чем у иных двадцатилетних.

И у другого старца, «дяди Радия» (как я его иногда называю), отношение ко мне тоже особое. Его крови хоть во мне и нет ни капельки, зато (он не раз это мне говорил, да я и сама на фото видела) очень я похожа на свою собственную бабушку Жанну. Ту, которую Радий беззаветно любил и которую (как он считает) предал. И винится. И она была убита в самом молодом и нежном возрасте, еще в 1959 году. А я за ее гибель спустя много лет отомстила, но сама потом за то поплатилась[2].

В общем, не успела я в пятницу поздно вечером, после самолета из М., аэроэкспресса и метро, в мою столичную квартирку ввалиться – да что там вечером, ночь была на дворе! – звонок. Кто там? Мой странный полубрат, единокровный Арсений.

– Прибыла?

Я не стала его выспрашивать, откуда знает. Подумаешь, бином Ньютона! У меня на телефоне геопозиция выставлена, и для соцсетей она доступна. Значит, все видели, кому интересно: я путешествую, прибыла в златоглавую. Усмехнулась:

– Следишь за мной, большой брат?

– Ага, слежу, мелкая ты моя сестренка.

– Чего звонишь?

– Надо повстречаться, обсудить кое-что.

– Что вдруг?

– Дело есть.

– А по телефону или мессенджеру нельзя?

– Лучше глаза в глаза.

– Я завтра, в субботу, весь день занята. – Не буду я ему, естественно, говорить, чем занимаюсь, но у меня последний претендент на квартиру, Янина сказала, на восемь вечера записан. – А послезавтра, в воскресенье с утра, к деду Владу в гости иду. И вечером – назад, домой в М. лечу. Плотный график, извини.

– Давай тогда завтра вечером. Или ночью.

– Ты-то, понятное дело, сова. А мне за что страдать?

– Да ладно, ты что, пивасика не хочешь с любимым братиком дернуть?

– Только я никуда не поеду. Тем более к тебе в твое Братцево.

– Не Братцево, а Братеево, периферийный ты человек.

– Это все равно. Приезжай на Рижскую, в моем доме есть какое-то заведение.

– Принято!

В доме, где у меня квартира, действительно имелось кафе, и вечно (окно мое во двор) воняло мне запахами кухни. И все время вывески менялись – не выдерживали конкуренции или аренды столичной сумасшедшей. Сперва было что-то японское, потом аглицкий паб, теперь нечто с понтом итальянское.

Ладно, все равно надо мне где-то завтра ужинать, не готовить же самой (и жевать потом в одиночестве на кухне). А тут хоть с Сенькой поболтаем. Он у меня забавный.

Как вообще получилось, что он стал моим полубратом?

Мамочка моя Валентина, несчастная, любимая, высокоталантливая, широко шагающая, полжизни проработала в Москве журналисткой. (Остальные полжизни перебивалась и растила меня в М.) Как раз лучшие ее годы выпали на самый излет и угар советчины – семидесятые, восьмидесятые. А известно, что тогда в среде творческой интеллигенции творилось. Сплошной промискуитет. Никаких сдерживающих центров. Ни религии, ни веры – ничего. И парткомов уже не боялись. Все трахались со всеми.

А мамочка моя была – ох, штучка хоть куда. Красивая, задорная, веселая, раскрепощенная. Ее многие, могу себе представить, да, очень многие добивались. Но она (как дура – самокритично говорила она сама про себя) влюбилась без памяти и на всю жизнь в Шербинского. Человека, которого я всегда, до последнего времени, почитала своим отцом. Лет на двадцать ее старше, лощеный, холеный. Пара языков в бэкграунде, собкорский пункт в Париже. Но, беда, был Шербинский женат. И от супруги уходить не хотел. Боялся – карьера пострадает, да там и жена болела, и дочери росли. Короче, морочил матери моей голову.

Но на мамочку мою, конечно, и другие самцы слетались, как мухи на мед. И ухаживали, и рассыпались перед ней, расстилались, ниц падали. А Шербинского и рядом-то часто не бывало. То он за мир во Франции борется, то с Острова Свободы очерки шлет, то в пылающем Лаосе корреспонденции пишет. И в то время Юрий Иноземцев, сын деда Влада и бабки Гали, тоже журналюга тогда, молодой, красивый как бог, румяный, талантливый, в нее влюбился. Добивался изо всех сил. Обещал все бросить, из семьи уйти.

А у него у самого тоже жена была. Звали Мария. И она, эта Мария – дочка того самого дяди Радия, который моего деда Влада – первый и закадычный друг.

И вот Юрий Владиславович Иноземцев заделал ребеночка своей законной супруге Марии – и получился мой полубрат Арсений. И в то же самое время штурмовал-атаковал мою бедную матерь. И она ему уступила, в результате чего через девять месяцев на свет появилась я.

Мать моя Валентина, конечно, и в Юру этого тоже отчасти влюблена была. Но пробежала меж ними черная кошка, состоялся огромный скандал – и разрыв. А раз уж они разбежались, и продолжения отношений не предвиделось, мамашка моя справедливо посчитала: пусть детка в ее животе (то бишь я) будет считаться дочерью Шербинского. В самом деле, у того ведь и вес, и положение, и богатство. И мамочка моя никому-никому и никогда не говорила, что в реальности я – Иноземцева. Все всегда, и Шербинский, и я, считали, что я – его порождение. И Викой я названа, можно сказать, из эпатажа, чтобы жене законной нос утереть – в его, Виктора Шербинского, честь.

Шербинский так и ушел к праотцам с глубоким убеждением, что я его порождение, да и мне мамочка моя бедная до самой смерти ничего не говорила. И лишь потом, постфактум, как начались у меня нелегкие деньки, адвокат мне мой открыл глаза. И отец мой, оказавшийся родным, Юрий Владиславович Иноземцев, надо отдать ему должное, не отрекся от меня, в трудные времена помог.

Вот так и получилось, что у меня с братиком единокровным всего пара месяцев разница в возрасте.

Активным он был, любвеобильным – нынешний американский профессор Иноземцев!

Пиво в заведении «Макароны по-флотски» в моем московском доме, конечно, оказалось хуже, чем жигулевское у нас в М. Зато пицца четыре сыра – выше всяких похвал. Я сидела, наслаждаясь едой и покоем, и переваривала впечатления сегодняшнего дня – семерых претендентов на мое жилье. Троих я отмела сразу – довольно мутные какие-то. Двое понравились. Надо, наверное, обоим повысить цену тысячи на три, и тому, кто не испугается – не соскочит, сдать.

А вот и Сенька мой явился. Длинноволосый, как хиппи из семидесятых, и слегка не от мира сего. И с цветочками, с ума сойти.

– Как это мило с твоей стороны.

– А, я со своей расстался. Надо же кому-то внимание оказывать. А то у меня на месте нежных чувств невостребованная теперь зияет дыра.

– Чего ты так хотел со мной увидеться?

– Соскучился, сестренка.

– Не лги мне.

– Ладно, дело есть. Сейчас закажу пищу и рассыплю перед тобой бисер моего красноречия. Не забудь только повесить свои уши на гвоздь внимания. – К манере Сеньки изъясняться надо привыкнуть.

Итак, пережевывая карпаччо, Сенька изложил свою идею:

– Как ты, может быть, ведаешь, у наших благонравных, высокоумных дедов скоро юбилей. Я имею в виду не только нашего с тобой совместного дедулю Влада, но и дружбана его закадычного, а по совместительству моего грендфазера номер два, Радия-прекрасного-Ефремыча Рыжова. Ты, возможно, по причине своего слишком недолгого пребывания в семье, еще не успела познать, но они ведь у нас мало того что одногодки, еще и в одном месяце родились. Я вот и предлагаю: давай сделаем им совместный подарок. Им двоим – от нас двоих.

– Идея хорошая. А что конкретно?

– Я предлагаю подарить им тур в молодость.

– А конкретней?

– Ты же знаешь, сестрица, они у нас оба – старые ракетчики. На космодроме всю молодость проторчали. Вот я и предлагаю: давай подарим им тур на Байконур. Я узнавал, туда теперь возят космических туристов. Но не в смысле в космос запускают. Чтобы в безвоздушное пространство отлететь, немножко иные финансовые ресурсы потребны. А нам, простым людям, можно приехать на космодром, посмотреть разные площадки, стать свидетелем, как в буклете написано, уникального момента – запуска ракеты.

– Идея хорошая, – кивнула я. – Но не стары ли они оба?

– Да они еще у нас хоть куда! Вон, дед Влад прошлой осенью Болгарию посещал, на лодке в море ходил, ставриду там ловил и бычков.

– Все равно, Байконур теперь – иная страна. Чужой климат. А разволнуются при встрече с молодостью? Еще хватит кондратий, на чужой-то земле. А мы с тобой будем виноваты.

– Да, я думаю, что они, конечно, оба нуждаются в супервайзинге. Никому на аутсорсинг этот процесс передоверить нельзя, потому я предлагаю нам с тобой отправиться на космодром вместе с ними.

– И нам тоже?! Их нянчить?

– Да ладно, нянчить. Деды у нас хоть куда. Насладимся заодно незабываемым зрелищем отлета в космос, посетим исторические места, откуда начиналась дорога человечества в космос, – проговорил он, как из рекламного буклета турфирмы.

Если честно, деды, особенно Владислав (да и бабка Галина), своим космосом меня слегка заразили. Очень они им увлечены были. Столько всего рассказывали! И я уже даже сама, по своей инициативе, посматривала в ютубе то трансляцию космического запуска, то репортажи с МКС, как космонавты-астронавты там, в невесомости, едят или голову моют, то экспедиции сталкеров через пустыню в заброшенные ангары Байконура, где стоят-пылятся покинутые ракетно-космические самолеты серии «Коршун».

– А дедам-то поездка на Байконур, думаешь, понравится?

– Еще бы! Натурально свидание с юностью!

– По несчастью или счастью, – процитировала я, – истина проста: никогда не возвращайся в прежние места.

– Это чьи стихи? – вскинулся Сенька. – Деда Рада?

Дед Радий – он мало того, что военный ракетчик, подполковник в отставке – еще вдобавок бард, поэт, артист, с молодых лет сотрясал сцену Дома офицеров в Байконуре. Песни у него хорошие, и мне до сих пор нравится, как он поет свое и чужое.

– Темный ты человек! – сказала я. – Это Шпаликов.

– А, тоже шестидесятник, как дед. А по Байконуру – даже не сомневайся, деды получат большое впечатление, или даже откровение, или просветление. Всячески будут довольны за доставленное удовольствие.

– Ага, если выживут, – буркнула я.

Вот ведь легкомысленный и поганый мой язык! Зачем только я такие вещи вслух произносила?! Разве не ясно было мне, идиотке: даже мысль материальна, не говоря уж о слове!

– Они деды крепкие. Советские изделия. Знаешь, как тогда говорили: советское – значит, отличное.

– А какова цена вопроса?

– На одно лицо тур стоит шестьдесят пять тысяч российских рублей. Плюс дорога, но это недорого. Билет на самолет, я узнавал, обойдется тыщ в двенадцать в оба конца. Итого примерный бюджет на четверых – около трехсот тысяч. Нам с тобой, как банкующей стороне, получается по сто пятьдесят. На твое прекрасное нежное личико. И столько же на мое рыло.

– Ты с ума сошел! Дорого-то как!

– Ой, сестрица! Будет тебе прибедняться в провинциальном стиле! Тоже мне, сиротинушка! Квартиру столичную в данном сталинском доме сдаешь? Сдаешь! Пятьдесят тысяч ежемесячно – цена вопроса. Плюс на службе на своей – начальник отдела маркетинга в представительстве крупной мультинациональной фирмы – еще тысяч семьдесят заколачиваешь, плюс премии.

– А ты что, в налоговой инспекции подрабатываешь?

– Ага, почти, – хохотнул он. – Живешь одна, детей, домашних животных не имеешь – и ради родных дедов, а также собственного незабываемого удовольствия чураешься своим месячным доходом?

Я опять не стала спрашивать, откуда у Сеньки столь приближенные к реальности сведения о моих заработках – воистину, ныне, в век соцсетей и интернета, выведать о человеке можно что угодно. Но все равно подарок представлялся мне чрезмерно дорогим. Хотя, что там греха таить, завлекательным. Посмотреть своими глазами на былое величие советской славы. Глянуть на некогда абсолютно засекреченный объект с удивительной историей. Да еще и послушать невыдуманные истории из первых уст, от моих и Сенькиных дедов. И радость – я надеюсь, что радость – им доставить.

– Знаешь что, Арсений, – подытожила я, – предложение твое мне в принципе нравится. Но в существующем виде представляется довольно сырым и непроработанным, – странным образом, наслушавшись братца, я стала выражаться в его заковыристом стиле. – Особенно, что касается источников финансирования. Мы ведь с тобой – далеко не единственные родственники деда Влада и деда Рада. Есть и иные родичи, которым данная идея тоже может прийтись по сердцу. Почему бы не обратиться, в смысле краудфандинга, к отцу нашему общему, Юрию Владиславовичу? К матери твоей, Марии? К супруге бывшей деда Влада – Галине, космонавтке несостоявшейся? И потом, ты хочешь порадовать поездкой-подарком обоих своих родных дедов – и Владислава, и Радия. Но мне-то Радий не родной! С чего я должна нести на его счет равные с тобой материальные тяготы? Нет, я от деда Рада не отказываюсь, но для меня он, напомню, не дед, а всего лишь друг, пусть близкий и лучший, своего деда Влада. Поэтому я бы на твоем месте, Арсений, проработала материальные аспекты твоего плана.

– Ой, ну ты крохоборничаешь, сестрица.

– Денежки, как говорится, счет любят. И требуют ответственного к себе отношения.

Забегая вперед, хочу заметить, что в дальнейшем краудфандинге Сенька преуспел. На удивление, ни у кого из родни идея отправить старичков на Байконур отторжения не вызвала. Напротив, согласно Сене, все родственники, к кому он обращался, восклицали: что за прекрасная идея! И по части финансирования мой полубрат устроил в итоге сложную схему, в которой, к примеру, Мария (мать Сени и дочка Радия) вкладывала десятку, то есть десять тысяч – но исключительно на деда Радия, без финансирования деда Влада; широкая душа Юрий Владиславович из Америки платил за обоих дедов, родного отца и бывшего тестя; а пенсионерка и экс-супруга Владислава Галина вносила десятку на него и пятеру на друга юности Рыжова. Короче говоря, своим, как выразился Сеня, крохоборством мне удалось скостить собственное соучастие в проекте на сорок тысяч по сравнению с изначальным его предложением. И то хлеб. А главное, столь широким привлечением средств мы как бы перекладывали со своих хрупких плеч на целый коллектив родственников ответственность за нетривиальную идею пригласить престарелых дедов в опасное (для их возраста) путешествие на самый край обитаемой Ойкумены.

* * *

Владиславу Дмитриевичу Иноземцеву в последнее время стали сниться красивые сны. Он где-то прочитал, что так бывает в старости: организм яркими картинками как бы компенсирует хвори и нехватку дневных впечатлений. А может, это для того, чтобы облегчить старику будущий и уже маячащий главный переход от бытия к небытию – или, возможно, к вечной жизни.

Он даже спрашивал про приятнейшие сновидения и у жены своей бывшей, ровесницы Галины, и она подтвердила: точно, и у меня именно так все обстоит. И у дружбана лучшего, Радика Рыжова, выведывал. Ну, тот все шуточками отделывается, до сих пор порой скабрезными: да, мне, говорит, вчерась яркое снилось: как Волочкова голая передо мной на шпагат садится – в ужасе проснулся!

Но факт остается фактом: ночные видения у Владика стали зело приятны. Не Волочкова, конечно, и не каждое засыпание, но случалось. И в основном все – про молодость. И был он сам в тех снах крепким, юным, любящим и любимым. И особенно часто почему-то снился Байконур. Причем тот, самый ранний, неосвоенный, первоначальный, каким его увидел впервые Иноземцев зимой шестидесятого года. Потом он там, конечно – коль скоро судьба его накрепко связала с ракетами, – не раз и не два бывал, снова и снова. И несчастная лунная ракета при нем впервые стартовала, и «Родина» с «Коршуном».

А вот снились времена, когда космодром не называли еще ни космодромом, ни Байконуром, а был он Тюратамом и полигоном, и действовала всего одна площадка (а другая, сорок первая, была уничтожена ужасным взрывом ракеты Р-шестнадцать, где погиб его отец Флоринский), и не называлась она никаким «гагаринским стартом», потому что никто и не знал еще, и не ведал никакого Гагарина. Тогда, год с лишним, с ноября шестидесятого по январь шестьдесят второго, Владик воспринимал то время, как ссылку – да ведь так оно, в сущности, и было. Он подозревал, что наказали его негласно за связь с болгаркой Марией. Еще бы! Он секретный специалист с допуском по первой форме, а она иностранка, хоть из соцлагеря. Хорошо еще, сослали – а могли ведь и вышвырнуть с работы с волчьим билетом (и из комсомола) или даже посадить. Как бы то ни было, факт оставался фактом: его, молодого, двадцатишестилетнего перспективного инженера, отправили из Подлипок, то есть, читай, Москвы, в пустыню решать интересные (но тривиальные) рабочие моменты. Оторвали от сыночка-младенца Юрика, от великолепной любовницы, болгарки Марии, от столицы, где открывались многозальные кинотеатры, выходили широкоэкранные фильмы и в Кремле рос не по дням, а по часам величественный Дворец съездов. А там, в пустыне, на пятом научно-испытательном полигоне Минобороны он жил в общаге без удобств в комнате на четверых, питался всякой ерундой в столовке для специалистов на второй площадке, и было счастьем, если удавалось в субботу помыться в бане и удрать на попутном грузовике в городок на танцы, что устраивали на танцверанде на берегу Сыр-Дарьи.

А вот поди ж ты! Сейчас воспринималось то время как самое счастливое. И даже неудачные пуски: в ледяном декабре шестидесятого года двух собачек закинули вместо расчетного района в Китай (и подорвали корабль), а два других кабысдоха не вышли на орбиту, уронили их в Туве, а потом четверо суток искали по тайге, но нашли, и живыми, почти здоровыми. Однако все равно, какой подъем был: мы делаем великое дело, готовим запуск первого человека в космос, и скоро он будет наш, советский, и мы реально впереди всех!

Вот и в сегодняшнем предутреннем сне деду Владу вдруг привиделось: он на Байконуре. В той самой своей каморке, бараке на второй площадке, где прожил больше года. И в комнате больше никого, и он знает, что соседи в МИКе и точно в комнату не войдут. И вот он лежит будто бы на кровати, а в комнату вдруг входит Мария – такая, как она была тогда: юная, красивая, чернокудрая, полногрудая. Входит, садится к нему на койку и начинает тормошить его и приговаривать со своим очаровательным болгарским акцентом: «Влади, Влади, как же я соскучилась, как же хорошо, что я нашла тебя здесь, это было непросто, а я справилась». А он в ужасе, ведь это же сверхсекретный объект, а она иностранка, как она смогла проникнуть сюда? А она смеется: «Влади, давай скорее делать любовь», – и снимает кофточку, расстегивает бюстгальтер, обнажает свои великолепные груди и ложится на него сверху. Он высвобождается, кричит в ужасе: «Нет, как ты здесь?! Кто дал тебе пропуск?» А она смеется: «Хорошо, я скажу: да, я шпионка, мы хотим выведать, кто из вас первым полетит в космос, может, ты? Да, я всегда работала на американскую разведку, а ты, Влади, мой агент!»

И тут он просыпается – в ужасе, с напряженными чреслами, но и в разочаровании, потому что ему не двадцать шесть лет и он не молодой ракетчик на Байконуре, не готовит запуск первого советского человека в безвоздушное пространство, и даже не шпион, и нет рядом никакой Марии, тоже юной, кипучей и свежей…

Вика

Наутро в воскресенье у меня имелось в Белокаменной иное дело, однако тоже с дедами московскими связанное.

Дед мой Влад Иноземцев выглядит, с одной стороны, точь-в-точь как полубезумный профессор из голливудского фильма, реинкарнация Дока Брауна из «Назад в будущее»: сухощавый, лысенький, с венчиком развевающихся седых волос. Но при том видок у него – будто бы этот «Док Браун» оттарабанил лет двадцать в морской пехоте, причем на командных должностях. Все-таки советский космос был всегда организацией полувоенной, и даже тот, кто, вроде деда, формально в армии не служил, подпитывался на полигонах-космодромах, совещаниях и пусках воинской дисциплиной. Поэтому был Владислав Дмитриевич, вдобавок к живой безуминке и венчику волос, подтянутым, с отменной выправкой, скупым и точным в жестах.

К нему, на улицу Дмитрия Ульянова, я приехала спозаранку в воскресенье. Квартира деда подкупала огромным количеством книг и тем, что содержалась в идеальном порядке: ни пылинки, ни соринки. И это при том, что лет семь после смерти второй жены не касалась ее, насколько я могла судить, рука женщины. Однако в последнее время и дед Иноземцев стал сдавать. Кое-где от стены отставали обои. Старинная вытяжка на кухне покрылась хлопьями жирной пыли. В дальних углах комнат повисла черная паутина. Дед, по причине старости и близорукости, похоже, переставал запустение различать – а может, просто руки становились немощными. Я сделала для себя мысленную пометку, что в следующий визит в Первопрестольную следует вызвать ему профессиональную генеральную уборку (и оплатить, разумеется).

Дед мне ужасно обрадовался, потащил на кухню пить чай – тортик я привезла с собой. Хлопотал над чашками, разглагольствовал:

– Ты даже не представляешь, моя крошка, какие чудесные привилегии приносит мой возраст! Например, пить чай с каким угодно количеством сахара и съедать несчетное количество кусков торта – о фигуре мне заботиться уже поздно, да и сахарный диабет не успеет развиться. И кофе тоже можно потреблять без ограничений, потому что пониженное давление, астения, надо сдабривать. Да даже и с коньяком с утра!

– Так за чем же дело стало? Я и коньячок привезла.

– Нет-нет, хочу тебя, голубка моя, воспринимать на трезвую голову. Всю жизнь старался, если посторонняя женщина вдруг случится в доме, прежде всего, ее напоить – отчего и сам голову терял. Впрочем, увы, увы, не так часто это происходило – мы все больше работали, ковали ракетно-ядерный щит. Все время сроки поджимали, лихорадка, проверки, тесты. Было, прямо скажем, не до баб-с. А теперь они уже и не нужны. Наслаждаешься только вприглядку молодостью и красотой. Ладно, хватит ерунду нести (это я себе говорю). Пора и чаевничать.

Когда мы уселись за идеально вымытый, до белизны, столик на кухне (до него у деда руки доходили), я задала главный вопрос:

– Скажи, дед Влад! А почему вы все мне так легко поверили? Что я вам внучка? Я ведь никаких вам доказательств не представила?

Он – вот святой человек! – только развел руками:

– А зачем тебе было врать?

– И все-таки?

– Ну, раз твоя мама сказала тебе, что обрюхатил ее мой сынок – значит, она знает. Женщины ведь всегда это ведают. Вдобавок я своего Юрочку хорошо помню, какой он в молодости был. Он не то что ни одной юбки не пропускал… Там другое слово: не мог устоять перед красивой, умной женщиной. Осаждал ее и на все готов был, чтоб добиться. А твоя мама, по твоим рассказам судя и по твоему прекрасному лицу, как раз такой, очаровательной и умной, и была.

– Спасибо, конечно, но все-таки я хотела бы представить доказательства.

– Ты что, какой-нибудь тест ДНК имеешь в виду?

– Совершенно верно. В прошлый раз, когда я была у вас перед Новым годом, я с вашей, Владислав Дмитриевич, расчески в ванной пару волосков сняла.

Он юмористически схватился за голову, за свой седой венчик.

– То-то я чувствую, мне чего-то не хватает.

Дед всячески пытался сгладить неловкость ситуации, а я продолжала:

– И я сдала эти ваши волоски и свою собственную кровь на анализ в соответствующую фирму. И вот они прислали мне результат.

Я залезла в сумочку, достала конверт и распечатала его. Дед следил за моими манипуляциями с нескрываемым интересом.

– Совпадение – девяносто девять процентов и девяносто девять сотых. Я вам действительно родная.

Если честно, я сама никогда даже не сомневалась. Женщина ведь правда, как говорят, всегда чувствует, кто ее ребенка действительный отец.

И очень похоже было на мою маму Валентину, твердую и несгибаемую лисичку, заморочить голову всем, включая меня, чтобы до самой своей смерти признавать в качестве папаши Шербинского. Что ж, она хотела для своей дитятки как лучше, а в поздние восьмидесятые и девяностые лучшим отцом для меня был, конечно, не молодой неоперившийся Иноземцев, а вальяжный Шербинский.

Иноземцев-старший не мог сдержать своего умиления.

– Вот видишь… Я знал, знал!

– Вы только не подумайте! – предупредила я. – Что я на ваши хоромы хочу претендовать и другое наследство. Мне и так хорошо, и мне всего хватает. А у вас и без того – родной сын и от него трое родных внуков, включая Сеньку.

– Это ты, дорогая, – растроганным голосом произнес дед Влад, – сама и есть мое богатство и мое наследство!

Так прошел февраль.

В марте решили праздновать совместный день рождения деда Влада и деда Рада. Арендовали скромное кафе на задворках Ленинского. Дед Рад притащился из своего дачного поселка Черенково, где проживал безвылазно и постоянно. Пришла пара их старинных друзей, прибыла Галина, первая жена Владислава Дмитриевича. Жаль, что мой отец из своей Америки не смог приехать – семестр в самом разгаре. Но я при-мчалась из М., прямо как настоящий член семьи. И Сенька пришел, естественно.

На мероприятии мы свой подарок и огласили.

Дед Влад казался пораженным и растроганным. Только и протянул:

– Ну, вы даете…

А дед Рад – он слегка перебрал – возмутился:

– На Байконур? Опять? Что я там забыл! Я оттуда еле вырвался! Да я каждую кочку там знаю! Да там развал и катастрофа, и даже смотреть больше нечего!

Он так чистосердечно причитал и возмущался, искренний наш и открытый холерик, что Галина, экс-жена Владислава Дмитриевича и несостоявшаяся космонавтка, даже на него прикрикнула:

– Ну-ка, прекрати, Радий Ефремович! Что ты себе позволяешь? Ты что, не понимаешь, что обижаешь ребят – внука своего Арсения или вот Викусю, которые все это придумали и затеяли? И деньги с нас всех на подарок этот собрали?

И экс-подполковник Рыжов умолк в тряпочку.

А мы стали готовиться к поездке.

Ближайший пуск с Байконура намечался на четвертое апреля. К нему и стали подгадывать.

Я решила отправиться на поезде. Все-таки М. – на полдороге от столицы до Байконура, и скорый «Москва – Ташкент» как раз идет прямиком через мой город и Тюратам. Долго ехать, конечно, больше суток. Но все равно лучше, чем сначала пилить на север, на самолете во Внуково или Домодедово – из нашего города «птички» следуют только в эти аэропорты, потом переезжать в Шереметьево, оттуда следовать ровно на юго-восток, в Кзыл-Орду, и там еще часа три на машине. Замотаешься. Иное дело – под стук вагонных колес. Расслабилась, улеглась, и через тридцать часов сна, еды, неспешного чтения, глазения в окно ты на месте.

Конечно, пришлось купить «СВ», чтобы среднеазиатские пассажиры не мешали моему одиночеству своими шумами и запахами. В спальные вагоны проводники на маршруте, как говорят, чураются подсаживать безбилетников и от зайцев оберегают. Я ехала в целом вагоне совершенно одна, на все купе, и со мной они носились как с писаной торбой, плов приглашали есть.

На станцию Тюратам поезд прибывал в половине первого ночи.

Если честно, я маленько дергалась. Ночь, степь, Казахстан. Маленький разъезд. В лучшем случае, встретит, как обещано, водитель Муратбек. А если нет? Искать ночью такси, ехать самой в гостиницу? Бррр.

Но на перроне меня ждал ослепительный сюрприз.

* * *

У вагона меня встречал редкостный красавец.

И это был НЕ шофер.

Высоченный, стройный, как Аполлон. А лицо! Я, честно говоря, таких еще не видела. Нет, конечно, на экранах и на картинках, в гламуре и глянце – да. А в жизни и близко – никогда.

Он был похож на молодого Делона. Как из его рекламы одеколона в середине шестидесятых годов. Ален Делон не пьет одеколон, да.

У меня аж в зобу дыхание перехватило. И в глазах помутилось.

– Добро пожаловать на космодром, – ослепительно улыбнулся он и подхватил мой чемодан. – Как добрались?

Красавчик был в ярко-синей куртке с красочными нашивками и шевронами космических миссий. «Союз МС-11» и так далее.

Интеллигентные манеры, приятный тембр голоса. Нет, в нем, конечно, должен, просто обязан обнаружиться какой-то изъян. Не бывает так, чтобы без изъяна. Но пока я никакого несовершенства в нем не находила.

– Спасибо, доехала прекрасно, – пробормотала я.

Вообще это ужас, конечно. У меня на голове – полный кошмар. Последний раз душ принимала вчера утром. Вчера! Утром! Какими глазами он меня видит и что обо мне думает?!

Он поспешил по перрону, влача мой чемодан. Шаг у парня был широкий, и мне оставалось только семенить за ним.

– Меня зовут Денис, – на ходу вещал он, – фамилия моя Телегин, я директор фирмы БКП, или Большое космическое путешествие, и я буду сопровождать вас все дни вашего пребывания на Байконуре.

– У вас директор фирмы всех туристов лично на вокзале встречает?

– В основном, да, но предпочитаю красивых девушек.

– Спасибо, конечно. Но откуда вы заранее знали, что я красивая?

– Вы же нам скан своего паспорта присылали, – напомнил он. – Чтобы пропуск оформить.

– Да, на паспортном фото я, конечно, красавица.

– В жизни лучше.

– Ну вот, нарвалась на комплимент.

Я видела его явный ко мне мужской интерес и, даже странно, не почувствовала никакого отторжения. Напротив, мне было приятно, как в далекой юности: кокетливая игра. Как будто и не было кошмарных моих событий и великого оледенения. Или, может, я начинала оттаивать?

«Кажется, я с ним флиртую. А кто бы, спрашивается, на моем месте не стал? С таким Мистером Идеал? О боже! Скорее бы добраться в гостиницу. Привести себя в порядок, и тогда завтра… А что завтра?.. Броситься на него в решительную и безнадежную атаку? Пустить события на самотек? Неужели я мало обожглась и готова снова попробовать?»

Мы спустились с перрона и подошли к старому «Мерседесу» с казахским номером. Денис открыл багажник, положил мой чемодан, а потом распахнул передо мной заднюю дверцу.

На улице было холодно, и дул резкий ветер. Пока мы шествовали от вагона, я успела замерзнуть, поэтому теплый салон «мерса» оказался подходящим местом. Салон был уютным и старым, как засаленный диван, и еще в нем неуловимо попахивало чем-то восточным. Мой провожатый уселся вперед, на пассажирское сиденье. За рулем еще присутствовал шофер.

– Муратбек, поехали, – скомандовал Денис. И, перегнувшись ко мне с переднего сиденья, включил экскурсовода. Может, он делал это от смущения? Замаскировать свой мужской интерес? – Итак, дорогая Виктория, добро пожаловать на Байконур. Именно отсюда, с железнодорожной станции Тюратам, когда-то началась история города и космодрома. Сюда зимой пятьдесят пятого года прибыли первые строители. Начальство жило в вагонах, солдаты – в палатках. Возводили здесь и город, и пусковой стол стройбатовцы, военные строители, и называлось это место НИИП-5, пятым научно-исследовательским испытательным полигоном Министерства обороны СССР. А вообще, наш город столько раз менял свои имена и названия, как ни один, наверное, в СССР и в России. Изначально его называли десятой площадкой, или объектом «Заря». Потом переименовали в поселок Ленинский. Когда в шестьдесят первом году стартовал Гагарин, в открытой печати стали называть место старта Байконуром – чтобы сбить со следа иностранные разведки, потому что реальная станция Байконур от разъезда Тюратам, куда вы прибыли, находится километрах в двухстах. Потом какое-то время, в шестидесятых, когда сюда французский президент приезжал, город именовали Звездоградом, даже знак на въезде соответсвующий стоял. Но потом назвали его довольно скучно, Ленинском, а вот теперь он, наконец, именуется Байконуром официально.

– Вы прям уже экскурсию мне начали проводить, – хихикнула я. Получилось как-то глуповато.

– Просто я очень эти места люблю и обожаю про них рассказывать.

– Это ваша родина?

– И да и нет, – уклончиво отвечал мой чичероне и не стал развивать тему.

Справа от дороги промелькнула высоченная мечеть с подсветкой, надписи на казахском языке.

– Держу пари, при советской власти этого не было, – заметила я.

– Да, мечеть – достижение последних времен. А вообще, мы находимся на территории суверенного Казахстана. Россия арендует Байконур – космодром и город – до две тысячи пятидесятого года. Сейчас мы проедем КПП и в каком-то смысле окажемся на Родине. У нас здесь российская полиция и прокуратура, и «дыпс». И российские номера на машинах с индексом «девяносто четыре». Рубли имеют хождение наряду с тенге. И мэра назначают совместным указом двух президентов.

На КПП машину остановили, охранник внимательно осмотрел салон, поинтересовался, внесена ли я в список.

Мы въехали в город. Денис вещал с переднего сиденья, полуобернувшись. Голос у него был приятный и обволакивающий, но лица его очаровательного в полутьме салона практически не было видно, и слава богу – ведь его красота меня слишком деморализовала. Следовало как-то привыкнуть и прийти в себя.

По обе стороны замелькали дома. Типичный советский городок. Четырех-, пятиэтажки, хрущобы. Кое-где светятся редкие оконца полуночников. Никаких реклам или сетевых магазинов. И ни одного дома постройки девяностых. В основном – хрущевки из панелей или силикатного кирпича. Казалось, город заснул где-то в восьмидесятых и до сих пор спит.

– Мы едем по проспекту Королева. Раньше это была прямая дорожка на космодром, ведущая от центральной площади и штаба. Но в конце восьмидесятых последний километр проспекта сделали пешеходным, появился наш собственный Арбат.

Покружив по переулкам – дома здесь сменились на сталинские, – мы выехали на площадь и подрулили к гостинице. Гостиница оказалась очень советского вида и называлась «Стартовая».

Денис бросил водителю: «Не жди, я потом пройдусь». Достал из багажника мой чемодан и проследовал со мной к администратору. И да, в лобби сидела именно администратор, а не рецепционистка – дама, крашенная в жгуче-черный цвет, с затейливой халой.

Мой гид о чем-то поговорил с ней, причем тон у него был заискивающий. Он попросил мой паспорт. Дама царила.

Наконец Денис протянул мне ключ. Ключ и на самом деле оказался ключом, а не магнитной карточкой.

– Вай-фая здесь в номерах, к сожалению, нет. Только в холле на первом этаже. Но я завтра, если хотите, куплю вам казахскую симку. Через нее интернета на время пребывания хватит.

– Очень хочу.

– Отопление у нас в городе уже отключили, но я попросил принести вам в номер обогреватель.

– Ну и дыра.

– К сожалению, это лучшая гостиница города. Есть еще так называемая французская, она по факту чуть приятней. Выглядит как трешка или максимум четверка в Париже – но там номер, на минуточку, стоит минимум триста пятьдесят евро за ночь. Хотите переехать?

– Что ж, за тридцать лет капитализма на Байконуре не смогли нормальных гостиниц построить?

– Частной собственности в городе нет. Ни на землю, ни на здания. Все в аренде, все принадлежит Главному управлению космоса, или сокращенно – Главкосмоупру. Поэтому кто будет деньги вкладывать в чужое?.. Впрочем, вам надо отдыхать. Завтра подъем в пять утра, и сразу едем на площадку, на вывоз ракеты. За вашими коллегами, господами Иноземцевыми и Радием Рыжовым, в аэропорт Кзыл-Орды водитель уже выехал, не волнуйтесь.

Я поймала себя на мысли, что не хочу расставаться с красавчиком. Так бы и проболтала всю ночь ни о чем. Пусть в холле странной гостиницы. Да, очень плохая мысль, если разобраться. Совершенно неправильная. Я кивнула Денису: до завтра (получилось суше, чем хотелось) – и повлачилась с чемоданом к лифту.

Номер тоже оказался – настоящий Soviet style. Холодно, а упомянутый обогреватель не работает. Бра почему-то висит не над изголовьем, а на противоположной стене. Розетка тоже от тумбочки в другом углу. Будешь заряжать ночью телефон – на экран не взглянешь. Никакого шкафа нет, вместо него – вешалка о четырех рогах. И на всех предметах интерьера – тумбочка, вешалка, зеркало – инвентарные номера.

Зато державный вид на площадь, размеченную для парадов. Напротив – здание Главкосмоупра, бывшего штаба.

Кое-как я развесила на плечиках одежду на рогах вешалки и пошла в душ.

Теплая вода сочилась еле-еле. Зато в зеркале (с инвентарным номером) на меня смотрела пусть усталая, но готовая к любви и радостному существованию молодая женщина.

И тут я поняла, как князь Андрей при виде хрестоматийного дуба, что жизнь не кончена в двадцать с небольшим лет. Наоборот, все продолжается – а в каком-то смысле даже, может, и начинается.

Вика

Три года назад

Три года назад вытащить меня из СИЗО по явно сфабрикованной «наркотической» двести двадцать восьмой статье старались – так получилось – прежде всего Иноземцевы. Отец мой, Юрий Владиславович, примчался из Америки, башлял адвокату. Бабушка с дедом, Галина и Владислав, нажимали на все возможные тайные кнопки, напрягали наработанные за жизнь связи, чтобы снять с меня обвинения. Сидели в зале на процессе, болели за меня. И только жених мой, муж буквально завтрашний, несостоявшийся, Ярослав, не просто не помог, не поддержал, не оказался рядом. Но и – добил, ударил, принизил, растоптал. Спустя десять дней после ареста, когда я только начала приспосабливаться, привыкать в СИЗО, получила от него электронное письмо (имеется теперь подобная прогрессивная услуга в российских тюрьмах – лучше б и не было!): «Я не могу позволить себе и дальше связывать свою судьбу с тобой… я не похож на жену декабриста… будем считать это письмо нашим прощанием…» Бумага в тот момент словно ударила меня под дых. Словно ослепила, одновременно охолодила и обожгла. Как?! И это человек, с которым я собиралась делить все?! И радости, и невзгоды, и достижения, и болезни?! Быть рядом – покуда смерть не разлучит нас?!

Когда отец и старички меня все-таки из липких лап правосудия отбили, первое, что я сделала, это отправила Ярослава в вечный бан на всех телефонах и мессенджерах. Не хотела ни видеть его, ни слышать, ни объясняться. Однако все равно вернулась в М. и вышла на службу, и он однажды подстерег – на улице, после работы, с огромным букетом.

– Что тебе надо?

– Вика, мы должны объясниться.

– Я не хочу с тобой говорить и видеть тебя.

– Вика, возьми букет, и давай отойдем куда-нибудь, люди смотрят.

– Пошел ты!..

И тут он бухнулся на оба колена прямо у моих ног, протягивая ко мне, словно умоляя о милости, обеими руками полсотни алых роз.

– Вика, послушай! Меня же подставили! Мне тоже подбросили наркотики! И поставили одно условие: отречься от тебя! И написать тебе ТО ПИСЬМО! И тогда они сказали, что мне ничего не будет! Прости меня! Я правда испугался! Я не хотел в тюрьму!

Я брезгливо обошла его, стоящего на коленях, и отправилась своей дорогой.

Он вскочил и бросился за мной, волоча свой букетище.

– Вика, ну прости! Я виноват! Да, оказался слаб! Но я любил тебя! И люблю! Вернись ко мне! Нам же было хорошо вместе! И будет так же!

Я хотела гневно и презрительно бросить ему, что да, каждый может в первый момент проявить трусость и слабость – но потом-то он мог и одуматься! И переметнуться! И начать помогать мне! Поддерживать в СИЗО! Если, как говорит, настолько любил. И нам было вместе хорошо.

Но – любые слова при этих обстоятельствах прозвучали бы бессмысленно и бесполезно. Теперь для меня Ярослав был не более чем мусор. Шлак. Я спрашивала себя и понимала, что смогу теперь относиться к нему только с брезгливостью – как к слизняку, таракану, мокрице.

И я обернулась и ледяным тоном бросила ему:

– Исчезни! Исчезни из моей жизни – навсегда! Представь, что меня таки – посадили! Считай, что я – сижу! Что я – умерла!

Потом он еще несколько раз совершал свои попытки, более робкие, однажды подстроив встречу на даче у друзей, другой раз в театре – но я не поддалась и оказалась совершенно одинокой. А потом узнала, что он собрался и переехал в другой поволжский город.

Но эта история с Яриком тяжелым катком проехалась по мне, по моим чувствам и моему либидо. А ведь был не только Ярик – еще был главный подставщик Павлик, ключевой элемент в спецоперации, подбросивший мне наркоту, такой первоначально милый, любезный и игривый. А ведь был еще подлейший старший следователь и майор полиции Максим Голавлев. И все эти три мужика стали для меня как бы олицетворением всей гнуси и подлости окружающего мира. И с тех пор, как меня выпустили из СИЗО, только я видела интерес ко мне мужчины, парня, молодого человека, я, прежде всего, скептически начинала думать: а не такой ли ты шкура и предатель, как мой Ярослав, как Павлик или Максим? И моментально превращалась в лед. Даже в нечто иное – то, что жестче, тяжелее и холоднее льда.

И меня абсолютно к ним, этим мужчинам, не тянуло. Какими бы они ни были. И даже казались смешными их ужимки и отвратительными касания.

Никаких мужчин в моей жизни больше не существовало – теперь уже больше трех лет, с момента ареста, точнее – моего тогдашнего обманного отъезда из М. в Москву.

* * *

Наутро, еще только светало, мы выехали из гостиницы. Втроем. Тот же раздолбаный «мерс» и толстый Муратбек.

И – Денис.

Все понеслось в обратном прошлой ночи порядке.

Хрущевки просыпающегося городка. Потом КПП. Мечеть – теперь с левой стороны. Очень восточный городок Тюратам, откуда мы вчера приехали, огороженный щитами. «Чтобы начальству в глаза не бросался», – пояснил Денис.

А потом – еще один КПП, меня снова осмотрели, и мы понеслись теперь по территории космодрома. Дорога была паршивая, двухполосная, без обочин и разметки. По обе стороны – пустыня с верблюжьими колючками. Вдоль автодороги тянулась линия электропередач. И железнодорожная ветка. А по сторонам и на горизонте возникали время от времени сооружения разной степени заброшенности.

Сперва справа на холме появились огромные, запрокинутые в небо антенны-локаторы.

– Измерительный пункт «Сатурн», – пояснял с переднего сиденья Денис. – Отсюда поддерживается дальняя космическая связь. Но поскольку дальше орбиты Земли, где-нибудь на пути к Марсу, сейчас российских объектов нет, локаторы бездействуют.

С утра пораньше, при свете дня, Денис показался мне, слава богу, не таким совершенным, как вчера. Лицо, хоть и идеальных пропорций, выглядело усталым и слегка одутловатым. Возможно, вчера, возвратившись из моей гостиницы домой, он махнул с устатку стаканчик коньяку. Но я чувствовала, считывала его устремленный ко мне мужской интерес, и впервые за три года мне было это приятно.

Справа пронеслись новые циклопические сооружения, и послышались новые пояснения моего гида:

– Кислородно-азотный завод. На чем ракеты летают, знаете? Какое топливо?

– Солярка, – буркнула я.

– Правильно, кислород и керосин. Есть еще несимметричный деметилгидразин, но это другая история, мы поговорим о ней позже. А изначально для ракет Сергея Павловича Королева требовался кислород, много кислорода. Вот завод и построили, прямо здесь, на космодроме, в степи. Очень мощный. Теперь его мощностей хватает, чтобы обеспечить все наши пуски недели на две работы.

А потом снова – степь да степь кругом, покрытая верблюжьей колючкой. Параллельно – монотонные столбы электропередач, рельсы железки, странные сооружения на горизонте.

– Космодром, – разливался Денис, – это примерно девяносто километров в длину, семьдесят пять в ширину. Это тысяча двести километров железных дорог, около пятисот километров дорог автомобильных. До самой дальней площадки ехать больше восьмидесяти «кэмэ», час, как минимум.

Он рассказывал с искренним увлечением. Откуда, интересно, такая любовь и тяга?

– Откуда вы все это знаете? – польстила я ему. – Вы здешний?

– Нет, я приезжий, – сухо откликнулся он и не стал, как и вчера, развивать тему.

Поскакал дальше на своем любимом космическом коньке:

– Мы с вами сейчас едем на вывоз и вертикализацию ракеты. Эта процедура всегда, так исторически сложилось, происходит рано утром – чтобы больше светлого времени оставалось с изделием на стартовой позиции работать… Кстати, мне позвонили – господ Иноземцевых, Владислава и Арсения, и Рыжова в аэропорту Кзыл-Орды встретили и везут прямо сюда, на площадку, без заезда в город и в гостиницу.

«Бедненькие мои старики, – подумалось мне. – Ночной перелет, а потом, прямо с колес, на площадку. Как бы нам не уморить дедушек».

– А группа наша вообще будет большая? Или только мы четверо?

– Нет, конечно! Еще семь человек. Из Москвы, Питера, Екатеринбурга и Бишкека. Запуск беспилотный, поэтому туристов немного. В конце марта, когда летели космонавты, группа набралась больше ста человек.

А мы все ехали и ехали посреди пустыни, по раздолбанной дороге. Не думала я, что здесь такие масштабы. Вот ведь размахнулись в конце пятидесятых Королев с Хрущевым!

– Изначально здесь строился сверхсекретный военный полигон, – напомнил Денис. – Под ракету-носитель производства ОКБ Королева, способную добросить до Америки термоядерный заряд. Поэтому и стартовые столы расположены далеко от города. И друг от друга. Чтобы в случае ответного удара меньше разрушений и жертв. Мы сейчас с вами едем на тридцать первую площадку. Только не надо меня спрашивать, по какому принципу они именовались, и почему есть первая, а потом построили сразу тридцать первую.

– Чтобы запутать вероятного противника, – хихикнула я.

– Скорее всего. Тридцать первую здешние старожилы называют женским стартом. Или бабским, извините мне мой сексизм, но так говорят в народе. Это потому, что первой с нее запускали Терешкову, и вообще у нее, у площадки этой, считается, сложный, капризный, истинно женский характер.

– А сколько стартовых столов на космодроме вообще?

– Действующих? Или законсервированных? Или попросту заброшенных?

– И тех и других?

– Постоянно сейчас пускают с четырех. Обычно стартовые столы под ту или иную ракету парами делали. На случай, если один выйдет из строя, чтоб со второго летать. Вот и сейчас с двух запускают ракеты «Союз», с первой площадки и тридцать первой, и с двух – «Протоны». А покинутых столов гораздо больше. Мы посмотрим многие из них.

Наконец прибыли. Опять дорогу преградил КПП, опять ворота, колючка. Снова охранник сверил документы, осмотрел машину.

Зарулили на стоянку. Здесь чувствовалось оживление. Да что там – самая настоящая движуха. Из автобусов, микроавтобусов и лимузинов выгружались люди – с треногами, селфи-палками и мобильниками на изготовку, по виду явные туристы, с бейджиками на шее. Была и группа вездесущих, улыбчивых и слегка растерянных китайцев.

Чуть в стороне, на плацу, в каре строились другие люди. Много людей. Через мегафон произносились команды. Одеты все были в гражданское, но выправка чувствовалась военная. Мой красавчик-гид заботливо преклонился ко мне и пояснил:

– В начале нынешнего века было принято решение всем российским военным с Байконура уйти. Но определенные традиции сохраняются. В частности, построение стартового расчета.

К нам подошла женщина средних лет, с правильными чертами, ясными красивыми глазами, одетая в спецовку Главкосмупра с надписью «служба безопасности» на спине.

– Это Екатерина, – представил Денис, – будет сопровождать нас на космодроме.

– Здравствуйте, – улыбнулась она мне. – Давайте договоримся так. На площадках вы не будете ходить туда, куда запрещено, и фотографировать то, что не положено. Куда НЕ ходить и НЕ смотреть, я буду вам говорить.

– Неужели здесь до сих пор есть секретные вещи? – изумилась я.

– Конечно. Но сейчас не столько военные, сколько технологические.

– А вы вон китайцев пускаете.

– За ними еще строже надзор. Да вы же сейчас сразу все в соцсети выкладываете. А с меня потом стружку снимают – не досмотрела.

Влекомые моим красавцем чичероне, в толпе туристов, но не смешиваясь с нею, мы миновали еще одну проходную. Пока на одну туристку-меня, подумалось, приходился отдельный гид Денис и Екатерина-«безопасность». Да, и еще шофер Муратбек. Не в том ли объяснение высоких цен на путевки?

Вроде бы чисто внешне, по словам, и взглядам, и жестам, внимание ко мне Дениса не выходило за рамки стандартного канала «экскурсовод – клиент». Но я чувствовала, предощущала: напрягается меж нами какая-то нить, что-то, да будет – и впервые за три года мне было не противно, не безразлично, а занимательно и интересно.

В ракете ощущалось, конечно, что-то невероятно сексуальное. Главное – красивая она была. Очень. И большая.

Ракету вывозили из МИКа – монтажно-испытательного корпуса – с помощью тепловоза.

В технике всегда так: что красивое – то удачное. И наоборот. Пример – автомобиль «Мерседес». И вот эта «королевская» ракета, которая летает больше шестидесяти лет.

Не так в человеческих отношениях. Кто красивый – тот, как правило, порочный. Хотя, с другой стороны, что я знаю о том же Денисе? Как могу судить?

А он – тут как тут, продолжал просвещать меня:

– Еще со времен Королева повелось: все руководители, кто создавал ракету, приезжают на вывоз. И пешком вместе с ней идут на стартовую позицию.

– И подкладывают под колеса тепловоза монетки – на удачу.

– А вы откуда знаете? – вылупился на меня гид. А я и не помнила откуда – то ли дед Влад рассказывал, то ли дед Радий. А может, бабушка Галина.

– Ах да, – спохватился сопровождающий, – мне ваш спутник Арсений говорил, когда путевки покупал: ваши дедули (как он сказал) – ракетчики былых времен.

«Так, может, все дело в том, что Денис считает нас с Сенькой парой? Надо развеять это его заблуждение».

– Все правильно, – кивнула я, – оба наших деда сюда, на Байконур, впервые приезжали, когда еще и Гагарина не было. Только маленькая поправка: мы с Арсением совсем не парочка, а единокровные брат и сестра. Иноземцев Владислав Дмитриевич – наш общий дед.

И тут, легки на помине, как раз и появились дед Влад и дед Радий. А еще их сопровождали две молодые женщины, одна из них в такой же, как Екатерина, куртке с пометкой «служба безопасности», и дама, явная туристка, средних лет, с бейджиком на шее. И Сенька, конечно.

Если честно, на душе у меня кошки скребли – как деды перенесут дорогу? Шутка ли, ночной перелет из Белокаменной, пара часов разница во времени, потом три часа на машине по пустыне из Кзыл-Орды.

Но оба выглядели как огурцы. Подтянутые, оживленные, глаз горит.

Я почти сразу догадалась, в чем дело. Штука заключалась в прибывшей с ними даме. Это для меня (и для Сеньки с Денисом) она выглядела довольно пожилой, пятидесяти-с-лишним-летней. А для восьмидесятилетних дедов – юная красотка. К тому же они оба у нас вдовцы: Радий – соломенный, жена Эльвира уехала в Германию и сошлась там с местным бюргером, а дед Влад вдовствует натурально. И ведь остались еще силы и интерес, чтобы окучивать (слово из их молодости) представительницу противоположного пола! Даже соперничество между дедами какое-то почувствовалось – за самку! Ох, петухи!

Женщина эта мило улыбнулась мне.

– О вас, Вика, я наслышана. Мои спутники по дороге из Москвы рассказали: умна, красива, деловита. Все похоже на правду. И, чтобы вам не вглядываться в бейджик, меня зовут Елена, я туристка из Петербурга.

А Денис обратился к дедам:

– Жаль, что вы на вывоз ракеты не успели.

– Да бог с вами! – горячо воскликнул дед Радий, явно в расчете быть услышанным (и оцененным) Еленой. – Я тысячи вывозов и тысячи пусков на Байконуре наблюдал.

– Ну уж тысячи, – усомнился дед Влад (сказывались, сказывались элементы соперничества!).

– А ты посчитай, Владик! Я здесь прослужил с мая пятьдесят девятого по конец семидесятого. Почти двенадцать полных лет. Плюс много раз приезжал в командировки, и на гастроли меня приглашали. А в те времена отсюда стартовали не так, как сейчас, когда еле-еле двадцать пусков в год набирается! В конце шестидесятых – по восемьдесят-девяносто стартов ежегодно. Вот и считай. Двенадцать на девяносто перемножить сможешь? Или тебе логарифмическую линейку дать, проектант?

– Но тебя ведь отсюда на Куру[3] переводили. За плохое поведение. (Заложил соперника перед дамой Владислав Дмитриевич, заложил! Вот петухи!)

– А что Кура, что Кура! Я там год всего пробыл!

– Представляете, – обратился дед Влад теперь напрямую к Елене, – Радий тогда за Хемингуэя пострадал.

– Это как? – изумилась дама.

– Мы вместе с ним тут торчали на полигоне. И приносит нам радио в июле шестьдесят первого печальное известие: покончил с собой прогрессивный американский писатель Эрнест Хемингуэй. А мы его с Радием тогда очень уважали. Даже политинформацию о нем солдатикам делали. Решили, конечно, выпить за помин души. А на площадках тогда сухой закон был. Но спирт, конечно, выписывали – на протирку, как говорили, оптических осей. Или осей координат. И вот Радий наш Ефремович перебрал и по дороге в казарму на глаза товарищу подполковнику попался. Тот и упек его на Камчатку, на Куру.

– Прекрасное было путешествие! Годик в экологически чистом районе, лосося руками ловили.

– Ага, и в палатках жили.

– В палатке – всего два месяца.

Тем временем мы подошли вслед за ракетой к стартовой площадке. Всех туристов отправили в крохотный загончик, огороженный барьерами по пояс. Сновали, щелкая затворами, китайцы, позировали на фоне ракеты, осклабясь. Наш экскурсовод слегка стушевался на фоне дедов – понимал, что его знания, почерпнутые в книгах и научпопфильмах, поблекнут в сравнении с реальным жизненным опытом Владислава Дмитриевича и Радия Ефремовича. Но он пытался.

– Вот, обратите внимание: на лафете установщика – такого гигантского домкрата, который поднимает ракету в горизонтальное положение, – нарисованы звездочки: одна большая, пять поменьше и семь совсем маленьких. Это значит, с данной площадки прошло сто пятьдесят семь пусков.

Ярко светило и даже припекало солнце, прогноз на сегодня был до плюс пятнадцати, и я оделась не слишком жарко (думая, честно говоря, не о теплоте, а как скорее понравиться Денису). Однако дул сильнейший ветер, и я отчаянно мерзла.

Елена из Петербурга, разумеется, понимала смысл кружения вокруг нее дедов, и ей, без сомнения, это нравилось. Она расправляла плечи, посверкивала глазами. И поощряла старичков.

– А вы помните, как впервые на Байконур прибыли?

– Конечно! – первым откликнулся Радий. Он вообще выглядел гораздо более моторным, чем мой единокровный дед. Натуральный актер, сангвиник. – Я приехал сюда в мае пятьдесят девятого, поездом «Москва – Ташкент», на станцию Тюратам. Жили мы на второй площадке, недалеко от старта, который теперь гагаринским называют. В общаге комната на четверых – а перед этим офицеры вообще в бараке ютились, двести человек на нарах, деревянные стены, зимой волосы к подушке примерзали. Барак тот сгорел потом.

– А я был более ценный кадр, поэтому меня сюда впервые на самолете доставили, – перебил своего дружбана дед Влад. – Летели мы спецбортом, вместе с Костей Феофановым, моим начальником – он ведь потом и сам в космос отправился. Девятый стал советский космонавт. Промежуточная посадка у нас тогда была в Уральске, дозаправка. Помню: такой павильон на краю поля, мы садимся (тоже ночью летели), выходит, позевывая, буфетчица, отпирает висячий замок на своей будке. Мы перекусываем – ассортимент простой: вареный язык и сметана. Это тоже в мае месяце было, но в году – шестидесятом. На первый пуск «Востока» я тогда прилетал.

– Это с собачками, Белкой и Стрелкой? – пискнула Екатерина-«безопасность». Она, как и Арсений, Елена и другая сопровождающая дама, внимательно прислушивалась, что вещали распушившиеся старички (эти новые, добавочные слушательницы придавали дедам, особенно Радию, еще больше куражу).

– Что вы, Белку со Стрелкой пустили гораздо позже – в августе шестидесятого. А в мае еще система жизнеобеспечения не была готова, поэтому в качестве балласта чугунные чушки в корабль положили. Мы его тогда посадить не смогли, тормозные двигатели сработали при неправильной ориентации, и мы забросили изделие, наоборот, на более высокую орбиту. Корабль еще несколько лет в космосе болтался, пока не упал, как специально, на Америку. А там долго, где-то в Аризоне, гадали: что это за чугунные рельсы с надписями кириллицей русские на орбиту запускают?

– А вы и полет Гагарина видели? – вопросила петербуржская дама.

– Конечно! – воскликнул дед Влад.

– «Конечно», – передразнил его Радий. – Ты, «конечно», его «видел». Ага. Ты, Владичек, в бункере тогда сидел, и тебя даже к перископам не допускали – потому что в перископы гораздо более важные люди за тем стартом наблюдали.

– Зато я по заданию Сергея Павловича орбиту гагаринскую сразу после пуска просчитал! – защищался Иноземцев. – А ты-то сам? В кунге[4] своем весь запуск просидел! Там ведь тоже окон нет.

– Я вышел в степь и смотрел глазами. В непосредственной близости от стартовой позиции. У меня в отделении все четко организовано было, солдатики работали и без моего присутствия.

– Вот именно, без тебя здесь вообще можно было обойтись.

Забавно было наблюдать за ними обоими. Лишнее доказательство, что люди в целом с течением времени не меняются. И оба пожилых мужчины вели себя так, словно они два первокурсника, пытающихся обольстить восьмиклассницу.

Тем временем, под перебранку дедов, гигантский, типа, домкрат потихоньку поднимал ракету в вертикальное положение. Потом с ней стали смыкаться фермы обслуживания. Я мерзла отчаянно под ледяным солнцем Байконура. Кругом суетились, толпились и щелкали затворами фотиков многочисленные туристы.

– Ну, прощальный взгляд на ракету – и в путь! – бодро скомандовал Денис. – В следующий раз мы ее увидим в полете.

Мы вернулись на стоянку. Деды по ходу движения продолжали охмурять Елену. Она была ничего, особенно для их возраста. Разумеется, после пилинга, ботокса и гиалуронки, зато с прекрасной прической, отменным маникюром, худая, стройненькая и одета, как подросток – в кожаную косуху и рваные джинсы. Забавно было посмотреть, как вышагивает эта троица: она посередке, и они что-то наперебой ей вкручивают.

Сенька, да и я, готовившиеся опекать пенсионеров на каждом шагу, почувствовали себя не у дел. Арсений сделал знак в спину удалявшейся троицы – мол, молодцы, круто, горжусь!

Теперь мы расселись в микроавтобусе – на нем мои как раз и прибыли из кзыл-ординского аэропорта. В багажнике лежали их чемоданы. На переднее сиденье влезла Екатерина-«бе-зопасность». Еще одна девушка с бейджиком, от турфирмы, представилась как Элоиза.

– Элиза? – переспросил Владислав Дмитриевич.

– Эльза? – Радий.

– Нет, Элоиза.

Занял свое место казах-шофер. Внутри микроавтобуса все мы постарались усесться по интересам. Пожилые мои ракетчики – вокруг Елены, а я – поблизости к нашему путеводителю.

Снова помчались по пустыне, время от времени обгоняя тихоходы-автобусы с туристами и работниками космодрома. По обочинам на площадках то и дело попадались полицейские (российские) машины. Однажды навстречу нам пронеслось два бронетранспортера.

– Перед запуском всегда так, – кивнул мне Денис, – меры безопасности усиливаются.

А холостые деды продолжали наперебой изливаться вокруг петербурженки. Видимо, адреналин придавал им сил. Трудно поверить, что эти восьмидесятилетние «пенсы» только что совершили ночной перелет. Воистину, гвозди бы делать из этих людей. Советские товарищи – они какие-то совсем другие были, гораздо крепче нас.

Мы пронеслись мимо огромного квартала посреди пустыни, настоящего города из заброшенных пятиэтажек: все без окон, без дверей и без признаков жизни. И даже что-то похожее на дом культуры и спортклуб промелькнуло, тоже давно покинутые.

– Здесь селили тех, кто в восьмидесятые работал по программе создания ракетно-космического самолета «Коршун» и сверхтяжелой ракеты «Родина», – пояснил наш экскурсовод. – Сорок тысяч человек тут проживало в лучшие времена. В основном городок застроили квартирами-малосемейками гостиничного типа. Как только у семьи дети появлялись, ее в Байконур переселяли, потому что тут ни школ, ни детских садов не было. После того как программу закрыли, городок, его называли «Молодежным», был заброшен и отчасти разграблен. Да, в лучшие времена, как раз в середине восьмидесятых, под «Коршун-Родина», население города Байконура вместе с этим микрорайоном ста сорока тысяч человек достигало. Сейчас – около семидесяти тысяч.

– И я здесь в общей сложности года полтора, наверное, прожил, – произнес в тон Владислав Дмитриевич. – Когда мы «Коршун» доводили. В гостинице тут обретался. Наездами из Москвы, по два-три месяца. – На первый взгляд лицо его при виде нынешнего разорения казалось бесстрастным, но на скулах заходили желваки, и на глаза навернулись слезы.

Мы остановились на перекрестке железной и шоссейной дорог. Тусклые дорожные знаки, памятная стела с вылинявшими буквами, так что сложно даже прочитать:

…АРТОВЫЙ КО.ПЛЕКС

КОРШ.Н-РО.ИНА

Мы выползли из микроавтобуса. На расстоянии примерно километра, за забором из колючей проволоки, возвышались циклопические сооружения. Металлические ажурные башни достигали вышины небоскреба – метров двухсот.

– Перед вами – там, вдалеке, – площадка номер сто десять, – начал Денис, – или стартовый комплекс «Коршуна». К сожалению, нам не разрешают ни визиты на саму площадку, ни даже подъезжать ближе. Как говорят, для нашей же безопасности: за тридцать лет неиспользования железо проржавело, может свалиться на головы. Сначала эта площадка предназначалась для «лунной» ракеты – той, что должна была доставить первого советского человека на Луну. Ракету эту придумал еще Сергей Павлович Королев, она имела наименование Эн-один, или носитель-один, или наука-один, и была почти сто метров в вышину – как тридцатиэтажный дом, а внизу составляла около пятидесяти метров в окружности, и тридцать ракетных двигателей. Ее еще называли «царь-ракетой». Потому что больше, чем она, так до сих пор и не было в мире создано. Но как это часто у нас, русских, бывает, царь-колокол не звонит, царь-пушка не стреляет, царь-ракета не летает. Было четыре пуска Эн-один, два в шестьдесят девятом, один в семьдесят первом и один в семьдесят втором. Ни один из них не увенчался успехом. Максимально ракета пролетела чуть более минуты. После этого программу закрыли, а затраты, шесть миллиардов рублей, списали. В советские времена шесть миллиардов были колоссальные деньги. Кооперативная квартира, мне рассказывали, пять тысяч рублей стоила. Так что вместо ракеты можно было город-миллионник построить.

Я исподволь окинула взглядом дедов. Оба они теперь стояли с опрокинутыми лицами. То ли усталость наконец взяла свое, то ли нахлынули печальные воспоминания. Чтобы растормошить их, я вполголоса спросила:

– А вы эту ракету помните?

– Помню ли я! – усмехнулся дед Владислав. – Да я для нее лунный корабль делал, который так ни разу никуда и не полетел.

– Плохо, значит, делал, – буркнул Радий.

– Это вы так ее испытывали!

– Да, грохота было много. Тогда, в шестьдесят девятом, я перед стартом эвакуацией с площадок руководил. Второе июля, как сейчас помню. Ночь на третье. Последний шанс хоть как-то американцев с их «Аполлоном» опередить. Хоть в беспилотном режиме Луну облететь.

Все внимание нашей небольшой тургруппы перекинулось к Радию. Он реально был очень артистичен, играл голосом – да и было ему что рассказать. Сведения из первых уст, не отраженным светом, как у Дениса.

– Тогда не только отсюда, но и со второй площадки всех увезли, и с первой тоже. Когда шла эвакуация, возникло ощущение, будто армия отступает: сплошной поток машин. И не зря, как оказалось, всех вывезли. Ракета грохнулась прямо на стартовый стол и взорвалась. Что здесь было – как атомный взрыв! Стекла вылетели вплоть до города, а это больше сорока километров. Наши спецы в гостиницу на второй площадке вернулись – а стекол нет. Слава богу, мы с моими солдатиками во время пуска в окопе полного профиля сидели. Потом на меня сверху еще какой-то подполковник упал. Да, рвануло страшно. А через минуту сверху посыпались кусочки горячего металла. А потом пошел странный дождь, из керосина.

– Никто не погиб? – пискнула Елена.

– Слава богу, нет. Но левый старт – а их там два было – уничтожили под корень. И вот тогда стало на сто процентов ясно, что лунную гонку мы американцам проиграли. Они на Луну двадцатого июля ступили.

Подавленные рассказами Дениса и Радия, мы вернулись в микроавтобус. А дальше нас ждало еще более разочаровывающее зрелище. Неподалеку возвышались огромные (и навсегда покинутые) здания – МИКи (монтажно-испытательные корпуса) для суперракеты «Родина» и ракетно-космического самолета «Коршун». Даже не знаю, с чем это сравнивать. Океанский круизный лайнер? Он явно меньше будет. А перед МИКами на открытом воздухе были брошены циклопические железные объекты, похожие на увеличенных в миллион раз кузнечиков. Каждый опирался на два длинных ряда железнодорожных колес и стоял одновременно на двух парах рельс. Не знаю, сколько сотен тонн металла там было. А ведь когда-то эти агрегаты действовали. Они, как доложил нам Денис, вывозили из МИКов ракету «Родина» с кораблем «Коршун», доставляли их на стартовую позицию и поднимали в горизонтальное положение. По сути, это были такие же установщики, как те, что вздымали сегодня ракету «Союз», только раз в пять или даже десять больше. А Денис все рассказывал о программе «Коршун»: и как работали на нее по всему Союзу более миллиона человек, и сколько на нее потратили. И как «Коршун» пятнадцатого ноября восемьдесят восьмого года совершил один-единственный беспилотный полет на орбиту, а потом, после двух витков вокруг Земли, сел сам, без пилота, здесь неподалеку, километрах в семи, на тут же, на Байконуре, построенный аэродром «Юбилейный».

– «Юбилейный», кстати, тоже совершенно особенная посадочная полоса. Говорят, когда его возводили, начальник космодрома ставил на капот своего «газика» налитый всклянь стакан воды и ехал по взлетке. Если вода расплескивалась, приходилось плиты шлифовать. Несколько сотен алмазных дисков для шлифовки израсходовали. И построили еще два запасных аэродрома для «Коршуна» – на Дальнем Востоке и в Крыму. В своем роде наш аэродром «Юбилейный» – совершенно уникальный.

– А сейчас он используется? – спросила Елена.

– Только если прилетает ну ооочень большое начальство. Или супербогатые люди, имеющие отношение к космосу.

– Это на нем Бабчук разбилась?

Лицо Дениса чуть дрогнуло.

– На нем.

Я знала эту историю, да и деды, конечно, тоже. Помню, они ее при мне обсуждали. В свое время она по разным СМИ прогремела, а потом затухла, вытесненная другими новостями, не менее кровавыми – и все ее благополучно забыли.

Наталья Бабчук была членом совета директоров авиакомпании «Отчизна» и женой президента компании Игоря Бабчука. Входила в список «Форбс» и числилась чуть не самой богатой женщиной России с состоянием около полумиллиарда долларов. Ее компания несколько лет назад приобрела так называемый «экваториальный старт» – платформу в океане, с которой можно запускать ракеты. Платформа болталась где-то на экваторе, в Тихом океане, близ островов Рождества. Говорили – я вовек этого не пойму – что чем южнее ракету запускаешь, тем легче ей взлетать. (Поэтому, кстати, и Байконур на юге СССР, в пустыне заложили.) Так вот, Бабчук эту платформу купила за шестьдесят лимонов евро, кажется – а потом оказалось, что ракеты подходящей для нее теперь нету. Вот и металась Бабчук по миру, пыталась производство этой ракеты наладить. На Байконуре тоже не раз бывала. И вот однажды, взлетев как раз со здешнего аэродрома «Юбилейный» на своем частном самолетике, потерпела аварию. Погибла не только она, но и два пилота и бортпроводник.

– Что там в итоге с самолетом Бабчук случилось? – продолжала расспрашивать Елена.

– Расследование идет, – пожал плечами Денис, – и о результатах я пока ничего не знаю… Но вернемся к нашим баранам, то есть к нашему «Коршуну». После того первого (и единственного) полета и ракета «Родина», и боевой слетавший пристыкованный к ней «Коршун» хранились именно здесь, вот в этом монтажно-испытательном корпусе. Однажды на кровле казахская фирма стала проводить работы – крыша начала течь. Завезли рубероид, складировали по ошибке все в одном месте. К тому же в ту весну шли дожди – а при постройке этого корпуса в нарушение технологии на крыше использовали керамзит. Он пропитался водой, в итоге, с учетом складированного рубероида, нагрузка на крышу превысила допустимую, и она попросту рухнула – прямо на «Родину» с «Коршуном». Восемь рабочих погибли. А в довершение всего топливные баки «Родины» были заполнены газом (таковы условия хранения), и когда их повредили осколки крыши, они взорвались. В результате погибла и ракета, и ракетно-космический самолет.

– И где они сейчас? – вопросила любознательная Елена.

– Порезали, вывезли на металлолом… А крыша МИКа, как вы видите, так и не восстановлена.

На моих дедов было жалко смотреть. Оба совсем сдулись.

Конечно, они слышали эту историю. Не могли не слышать. Но одно дело – ведать о ней абстрактно, и совсем иное – увидеть воочию.

Даже ярчайшее и припекающее совсем по-весеннему солнце, даже яснейшее синее небо не могли поддержать нам настроение, не делали менее резкой боль от разрухи. Прибитые и разочарованные, мы залезли обратно в микроавтобус.

Денис сказал:

– Давайте теперь вернемся в город. Поселим наконец наших новых гостей в отель, и вы все немного отдохнете. А потом встретимся на ужине.

На обратном пути усталость – а может, переживания – взяли свое. И Радий, и Владик заснули прямо в креслах.

Задремала и сидящая между ними Елена. При этом она трогательно преклонила головку на плечо Радия.

Зная, что женщины обычно ничего не совершают случайно, даже во сне, я подумала, что она, возможно, сделала свой выбор.

* * *

Ужин назначили на семь, в кафе на местном Арбате.

Я подновила укладку, растрепанную под байконурским ветром. Сделала вечерний макияж и вдумчиво подобрала кофточку – чтобы и стильно, и не вызывающе. Надела теплую куртку, чтобы не мерзнуть по пути. И все равно еще оставалось время. Мне не хотелось ничьего общества – ни Сеньки, ни тем более дедов, и я решила пройтись одна.

Смеркалось. Слева огромную площадь, где стояла гостиница, замыкало державное здание с колоннами. Я сверилась с картой (мне ее выдал при поселении Денис): это Дом офицеров. Видимо, именно на его сцене блистал в былые времена Радий. Я обошла его кругом. Дом офицеров тоже оказался заброшенным и разрушенным, как слишком многое здесь, на Байконуре. Крыша провалена, окна заколочены. На цоколе кто-то отчаянно написал зеленой краской: «В ее глазах я видел все, кроме любви».

С оборотной стороны Дома офицеров начинался парк. Судя по карте, он спускался к Сыр-Дарье. К каждому дереву была подведена водопроводная труба – полив. Я такое видела только в жарких странах, типа Израиля. По пустынным аллеям я дошла до летнего кинотеатра. Он тоже выглядел покинутым.

Как ни странно, несмотря на полное одиночество и сумерки, гулять здесь было совершенно не страшно. Но время поджимало, и я вернулась на местный Арбат.

Кафе почему-то называлось «Кальяри» – где, спрашивается, Сардиния и где Байконур. Буква «Я» в названии потухла, и получилось «Каль-ри». Столики расставили на открытой веранде, хотя апрель, и температура вечером уверенно стремилась к отрицательным отметкам. Здесь сидела молодежь, покуривала кальяны да и просто сигаретки и попивала пивасик.

В заведении и официанты, и бармен, и мэтр – все оказались казахами. Они проводили меня за столик. В обычном стиле русских – наша тургруппа составила вместе три стола. К нам присоединились еще две пары, очень молодые, даже в сравнении со мной, Стас и Настя из Бишкека и Катя с Лешей из Екатеринбурга. Жаль, для Сенечки моего никакого подходящего кадра даже теоретически на горизонте не появилось.

Несмотря на мое опоздание, еще шла рассадка, и я после некоторых организационных телодвижений заполучила место рядом с Денисом. По другую руку от меня расположился мой единокровный дед Влад, рядом с ним, естественно, Елена, а подле нее – Радий. Старички, да и петербуржская дама выспались, приоделись и выглядели даже импозантно.

Расселись, сделали заказ. Сенька попросил местного казахского коньяку, я ограничилась пивом. Несмотря на то что Денис очутился рядом, ни интимного диалога, ни какого бы то ни было еще у меня с ним не получалось. Его все дергали вновь прибывшие туристы, расспрашивали, что к чему и что будем смотреть. А то он официантами руководил, распоряжался, как и что подавать, или с Элоизой своей шептался по части организации завтрашнего дня.

Я невольно прислушивалась к разговору дедов.

– Скажите, Радий Ефремович… – начала Елена.

– Просто Радий.

– Да, хорошо. Вот вы жили здесь, на Байконуре, в шестидесятые. И каким он вам тогда казался, этот город?

– Прекрасным! Всюду новостройки – но такой размах! И полет. Представляете, тридцатую школу (ну, она была первая в городке, просто ее для конспирации тридцатой наименовали) построили за одно лето! В три смены солдатики пахали. Но я мало в городке тогда бывал. Все больше на площадке. А здесь только на праздники и в редкие выходные. На танцверанду офицеры приезжали. Знаете, как тогда говорили? Вы меня извините за гусарскую прямоту, но иначе не звучит. Здесь, на полигоне, считали так: на одну даму приходится десять метров шланга и ведро яиц.

– А вы тут себе жену нашли?

– А где ж еще! Эльвирка поварихой была, в буржуйке.

– В буржуйке?

– На площадке четыре столовые были: солдатская, офицерская, для специалистов и для начальства. Для буржуев, значит. Мы поженились – нам квартиру сразу здесь, в городке, дали. Денег на Байконур государство не жалело. К семидесятому году кинотеатр «Сатурн» построили – огромный, широкоэкранный, на тысячу сто мест, бассейн. Деревья подросли. А снабжение! В советские времена – важнейшая вещь! А у нас, говорили, снабжение лучше, чем в Москве. Или, скажем, в городке Звездном. Копченая колбаса с черной икрой в магазинах лежала! Квартиру нам довольно быстро дали. Мария – вон, мать его, – Радий кивнул на сидящего напротив Сеньку, – у нас подрастала.

– А что ж вы уехали?

– Климат. Климат ужасный, конечно. Да и потом, Подмосковье, пусть и дальнее, по-любому лучше пустыни.

– Вот и я тоже так решила.

– Вы здешняя?!

– Да, выросла здесь. В той самой тридцатой школе училась.

– А я распинаюсь!

– Но я в семнадцатилетнем возрасте, сразу после выпускного, отсюда уехала. С тех пор пару раз приезжала на каникулы. А в конце восьмидесятых родителей в Питер перетащила – и уже с концами.

– Вы, значит, тоже на родное пепелище пожаловали?

– Вроде того.

Этот диалог рядом с собой я слушала вполуха. Сама пыталась наладить контакт с Денисом. Но он был какой-то дерганый. На мои реплики отвечал односложно. И особого внимания ко мне – напряженного, мужского, как вчера вечером или сегодня с утра, – не проявлял. Я не то чтобы обиделась, но задумалась: что это с ним? И, может, это я совершила какую оплошность?

А потом, как бывает в любом застолье, народ решил сделать перерывчик. Стали выходить, кто прическу поправить, кто покурить. Тут-то и произошла встреча, которая, как я сейчас понимаю, стала точкой невозврата для нашего путешествия. И которая мирный туристический-ностальгический вояж превратила в нечто совсем-совсем иное. А тогда я не придала случившемуся особого значения.

Дед Радий, возвращавшийся из туалета, столкнулся лицом к лицу с пожилым красивым казахом: тонкие правильные черты, смуглая кожа, красивые кисти и длинные пальцы рук. Тот изу-мленно раскрыл свои раскосые очи:

– Товарищ майор? Радий Ефремыч? Вы ли это? Здравия желаю!

– Да, это я. А ты?.. Не припоминаю.

– Лейтенант Талгат Садыков прибыл в ваше распоряжение! – по-военному отрекомендовался новый персонаж, хоть, конечно, одет был в гражданское и выглядел явным отставником.

– Талгатик! Лейтенант! Бисов ты сын!

– Так точно. Только я давно уже не лейтенант. Подполковник в отставке.

– Хм, сравнялись, значит. Меня тоже подполковником уволили.

– Не сделали мы, значит, с вами карьеру в советской армии.

– Ох, не сделали.

– А пойдемте, Радий Ефремыч, за мой столик. Я один тут обретаюсь. Поговорим. Расскажете, как судьба ваша сложилась. Мы ведь, почитай, с какого года не виделись?

– А ты все здесь, на Байконуре?

– Так точно!

– Ну, пошли.

И дед Радий прихватил свою стопку и удрал из-за нашего длинного общего стола к двухместному столику нового-старого знакомца.

Тем временем дед мой единокровный, за исчезновением соперника, принялся в новом порыве ухаживать за Еленой. Стал вспоминать баснословные времена, когда при подготовке программы «Союз-Аполлон» сюда, на строго секретный военный полигон, пожаловали первые американцы.

– А вы-то как здесь тогда оказались? – на правах байконурского старожила ревниво выспрашивала Елена.

– Из Подлипок приезжал, в командировки. Как специалист. По два-три месяца здесь сидел. Помню, тогда всех, кто с американцами контактировал, в гражданскую одежду переодели.

– Да-да, вспомнила! Моего отца тоже! Прямо заставили в универмаг идти и пару гражданских костюмов прикупать!

– Да, а среди американской делегации, конечно, много церэушников было. И русским хорошо владели. И вот один спрашивает у парня на проходной – а тот в гражданке сидит, как по новым правилам положено. Сколько, говорит, тебе, сынок, до дембеля? А тот: полгода. Так и расшифровался. Но что полигон военный – это, конечно, секретом полишинеля было. Смешнее, когда вдруг выяснилось, что многие рельсы на площадках – с клеймом «Made in USA», их в СССР некогда по ленд-лизу получили. Мобилизовали сварщиков заваривать знаки.

Елена вежливо слушала деда, потом засобиралась.

– Я провожу вас?

– Нет-нет, тут до гостиницы совсем рядом. Да и спокойно здесь. Сидите-сидите, я сама дойду.

– Если вдруг захотите, у меня в номере есть чайничек и прекрасный чай и кофе. Я как старый путешественник (ударение на слово путешественник, ха-ха-ха) все свое ношу с собой. Заходите по-соседски на чай. Я в триста восемнадцатом.

– Спасибо большое, – тепло улыбнулась Елена.

Мне стало жалко деда – неужели он не видит, что его шансы на успех довольно призрачны? И в данной конфигурации дама явно предпочитает Радия? А с другой стороны, люди – смешные создания. И мы часто воображаем себе неизвестно что. С чего вот я вдруг взяла, что Денис приударяет за мной? По нынешнему вечеру этого и не скажешь. Но не могла же я ошибиться? И свой собственный к нему интерес и вдруг возникшую во мне терпимость по отношению к мужским ухаживаниям принять за его внимание? А может, он так расчетливо играет? Теплое начало – заведомое охлаждение, а потом… Да никакого времени не остается у нас ни для какого «потом».

При этой мысли настроение у меня совсем скуксилось. Да и ужин кончился, и я поспешила проститься. Меня никто – включая, к сожалению, Дениса – не удерживал. Наоборот, он мне на прощание сказал вежливо, как обычной клиентке: «Хорошо отдохните, завтра обширная программа».

Когда я уходила, за столиком на двоих, где сидели, глаза в глаза, дед Радий и его бывший сослуживец, дым стоял коромыслом. Явилась водочка, пивко.

– Ты давай, за дедами своими проследи, – шепнула я на прощание Сеньке. – Особливо за Радием. Сам рассказывал, какой он у вас бывает, с выходом.

– Ага, дезертируешь с поля боя, – надулся Арсений. – И двух старичков на меня вешаешь.

– Ты мальчик, я девочка. И я сроду не подряжалась пьяных мужиков таскать.

В номере оказалось холодно. Я залезла под одеяло и стала просматривать фотки сегодняшнего дня: космодромская дорога сквозь пустыню, вывоз и вертикализация ракеты, заброшенный микрорайон из пятиэтажек среди пустыни. Покинутый старт с гигантскими молниеотводами и фермами. МИК с обвалившейся крышей и гигантские «кузнечики»-установщики для «Коршуна». Дом офицеров с заколоченными окнами и граффити. Разрухи и убытка на снимках оказалось явно больше позитива. Кое-что я запостила в инстаграм с фейсбуком с приличествующими и, по возможности, возвышающими отечественную космонавтику подписями. Потом нечаянно уснула.

Проснулась от холода. Нос и щеки заледенели. Часы на телефоне показывали час ночи.

Никто, конечно, и не подумал заменить мне неработающий обогреватель.

Что ж, как говорят старички Владислав и Радий (повторяя любимцев своей юности Ильфа и Петрова), спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Я вылезла из-под одеяла и пошла искать горничную.

Она сидела у нас на этаже, у себя в каморке, в окружении семи-восьми обогревателей, стопок чистого белья и верблюжьих одеял. Я вспомнила свою бедную ушедшую матушку и как она рассказывала: «При социализме главное слово было – смирение. Особенно перед младшим обслуживающим персоналом: продавцами, официантами, стенографистками, машинистками, администраторами. Перед ними следовало заискивать, за это ты могла получить от них самое лучшее». А я понимала, что попала сейчас, на Байконуре и в гостинице, практически в беспримесный социализм. И униженно попросила у служительницы работающий обогреватель. Моя кротость покорила ее. Она проверила агрегаты, выбрала лучший и даже помогла мне дотащить его до номера.

Я включила его, и в комнате ощутимо начало теплеть. Пощелкала каналами телевизора. Их было штук шесть, как при позднем социализме, и показывали все ужасно, с рябью и словно из-под воды. Я уставилась в незашторенное окно. Огромный плац, ограниченный с четырех сторон гостиницей, зданием Главкосмоупра, Домом офицеров и истоком местного Арбата, был ярко освещен. Куда-то вверх указывал неизбежный Ленин. На универмаге (тоже заброшенном и неработающем), которым начинался Арбат, помаргивали разноцветные лампочки иллюминации.

Вдруг я заметила, что огромное пустынное ночное пространство площади пересекают наискось знакомые фигурки.

По диагонали, из города по направлению к отелю, брели мужчина и женщина. Мужчина был явно навеселе, он что-то рассказывал и жестикулировал. Дама улыбалась.

Это, без сомнения, были Радий и Елена. Откуда они шли в два часа ночи?

Ведь первая, сославшись на усталость, отправилась отдыхать в половине девятого.

Второго персонажа я покинула, спустя полчаса после этого, выпивающим в ресторанчике с Талгатом. Где, как, зачем и почему они, спрашивается, объединились?

Парочка вошла в гостиницу. Я прислушалась. Через какое-то время заработал лифт.

Затаив дыхание, я подошла к своей двери. Мой номер был у самого лифта, в начале коридора.

Когда старички и Елена заселялись сегодня днем, после первого визита на космодром, я обратила внимание, что все наши живут на моем же третьем этаже, только дальше, чем я, от центральной лестницы.

Шаги парочки прозвучали мимо моей двери. Слышимость здесь была что надо (хорошо, что я прихватила с собой беруши). Я тихонечко приотворила дверь и стала следить. Ничего не может быть занимательней альковных тайн!

У двери Елены парочка остановилась. Последовал короткий тихий разговор, и Радий попытался ее поцеловать. Во дает старикан! Она засмеялась и высвободилась. Скользнула за дверь и захлопнула ее у старика Рыжова перед носом. Он юмористически развел руками – мол, увы, не вышло – и побрел к себе.

Какие дела тут творятся! Просыпаются древние инстинкты, следуют позывы к любви, гордые отказы! Да, воистину, в Байконур из Таиланда готова ныне перенестись столица секс-туризма!

Наутро все – и даже мои старички, загулявшие с вечера, – собрались на завтраке, как положено, рано. Предстояла, по обещанию Дениса, обширная программа. Дед Радий выглядел возбужденным и одухотворенным, как будто и не с похмелья.

Когда мы вышли из кафе, в начале местного Арбата Радий Ефремыч подозвал нас троих – деда Владислава, Арсения и меня – и сказал:

– Есть очень-очень важный разговор.

– Вы что, жениться собираетесь? – несдержанно брякнула я и сразу поняла, что бухнула опрометчиво.

– С чего ты взяла? – подозрительно прищурился игривый старичок.

– Шучу так, – пошла я на попятный.

– Нет, дело и впрямь очень-очень серьезное. Я кое-что узнал вчера.

– Ну, говорите.

– Нет, не сейчас. Во-первых, разговор долгий. А во-вторых, совершенно не для чужих ушей. Выберем где-нибудь время и место.

– Талгат вам что-то рассказал?

– Да, и не только Талгат. И не только рассказал.

Но нас уже звали садиться в микроавтобус. Место рядом с водителем заняла «Екатерина-безопасность».

С утра экскурсию вела Элоиза. Язык у нее оказался подвешен хуже, чем у Дениса, зато она рассказывала интересные бытовые вещи. Все-таки, как она с гордостью сообщила, всю жизнь прожила на Байконуре.

Мы ехали по улицам городка, и здесь, казалось, время остановилось в семидесятых – во всяком случае, никаких жилых домов старше хрущевок не наблюдалось. Не мелькало ни билбордов, ни реклам. На остановках толпился народ, и Элоиза пояснила: «Ждут автобусов, ехать на космодром, на площадки. В советские времена самым популярным видом транспорта на Байконуре был мотовоз. Поезда отправлялись раз в сутки, по утрам, на каждую площадку свой. Проезд бесплатный, но по рабочему пропуску – и если у тебя он на тридцать первую площадку, то на первую по нему не поедешь, за этим следили. Много драм было, когда офицеры свой мотовоз просыпали – приходилось попутку ловить, добираться до своей части».

Элоиза все время вопросительно посматривала на Радия со Владиком – правильно ли рассказывает, нет ли замечаний у непосредственных участников событий? Но оба бывших заслуженных байконурца сохраняли индифферентный вид, лишь легкая улыбочка скользила по устам моего деда.

Они по-прежнему сидели вместе, все втроем, Елена в центре. Но Радий уже не преклонялся к ней, не говорил ничего. Посматривал в окно. «Оскорбился, – сообразила я, – что она его вчера не пустила. Вот дурачок».

Воодушевленная собственным красноречием, экскурсоводша продолжала:

– Мотовозы сперва были запряжены паровозами – один такой у нас сохранился, как памятник. Теперь используют тепловозы. Идут мотовозы неспешно, до дальних площадок чуть не два часа, зато в вагонах – купе, койки. Утром можно доспать. А вечером прямо в поезде начать день рождения чей-нибудь отмечать. Или удачный запуск.

Тем временем мы миновали уже хорошо знакомое мне КПП на выезде из городка, потом мечеть и зданьица Тюратама, закрытые щитами, и развилку с шоссе, и еще один контрольный пункт, на въезде на космодром.

Снова понеслись по пустыне, по дороге без разметки, с ямами и без обочин.

Экскурсоводша пояснила:

– Согласитесь, ведь вряд ли кто-то из нас будет делать ремонт, тем более капитальный, в квартире, которую он снимает и которая ему не принадлежит. Вот так и в городе Байконуре, и на космодроме. Если уж тут что-то ремонтируют или приводят в порядок, то только то, без чего совсем не обойтись.

– Значит, кончится срок аренды, и после две тысячи пятидесятого года здесь постепенно все погибнет, – мрачным голосом высказался мой дед Влад.

– Боюсь, что раньше, – в тон ему откликнулся Денис. – Вот начнут ракеты уверенно летать с Восточного – и Россия, не дожидаясь окончания срока аренды, покинет Байконур.

– Такое потрясающее место погубили, сволочи, – подал реплику мой Арсений, не конкретизируя, впрочем, кто «погубил» и кто «сволочи».

Меж тем сегодня Денис снова вдруг стал оказывать мне явные знаки внимания. Он уселся, как и вчера, на одиночное место впереди меня, но то и дело оборачивался и подавал какую-то реплику, адресованную и предназначенную мне одной.

Например, показал место, где всякий раз останавливаются автобусы, везущие космонавтов на старт. Традиции этой положил начало Юрий Алексеевич. Когда его везли на стартовую позицию, попросил тормознуть по нужде и окропил заднее правое автобусное колесо. Впоследствии примерно на том же месте стопят все экипажи. И даже, как говорят, космонавты-дамы, которым трудно рассупонить скафандр, прихватывают с собой из гостиницы баночку. Да, ракетчики и космонавты – люди крайне суеверные.

А между нами с Денисом опять явно какая-то связь крепла, напрягалась. Иной раз, чтобы обратить на себя внимание, он нежно клал руку на мое предплечье – и меня словно током пронзало. И взгляды его, направленные в мою сторону, были такими… томными, скажем. Он как бы демонстрировал: вчера, как я заметил, ты на меня запала – да и не могло быть иначе. Теперь я тебя наконец рассмотрел и готов ответить, типа, взаимностью. И во мне ничего не напрягалось, не леденело, как обычно бывало все последние годы. Напротив, что-то высвобождалось, растекалось, предвкушало.

И сразу ворохнулось: что это значит? Случится роман? Короткий, скоротечный? На те три дня, что я на Байконуре? При мысли об этом у меня сладко заныло внизу живота.

Да, после предательства подлеца Ярика у меня ни разу не было мужчины. Ни одного, никогда. А прошло уже, с ума сойти, три года. И что же, я, оказывается, наконец оказалась готова? К чему же? К встрече без обязательств? Но наше пребывание здесь рассчитано всего на три дня. Как я буду, извините, выглядеть? Как дама полусвета, прыгающая в койку в первый же вечер?

А с другой стороны, время уплотнилось. Век на дворе двадцать первый. И что делать, если обстоятельства подпирают?

Да, Денис, он вчера обмолвился, снимает квартиру в городе. Будем надеяться, там у него не так холодно, как в гостинице. И потом, он, опять-таки, рассказывал кому-то вчера, что родом из Чебоксар, у него там родители, и когда не на космодроме, он проживает там. А Чебоксары – на той же Волге, что и мой М., и до моего города – четыреста километров по прямой. Для гигантской нашей России – совсем не расстояние. Можно мотаться друг к другу в гости хотя бы даже на выходные.

Но для того чтобы любовь продлилась и закольцевалась, надо, чтобы между нами что-то произошло. Причем, разумеется, прямо здесь, на Байконуре. И чтобы оно нам обоим понравилось. Иначе фиг он станет ко мне мотаться.

Ох, как далеко могут завести девушку мечты, начинающиеся с одного нескромного взгляда красавчика! Но слава богу, хоть они возникли! Ничего подобного ведь не было три с лишним года! После грубой измены Ярика я думала, что со мной в любовном смысле все кончено. И на месте моего сердца – выжженная пустыня. А вот, поди ж ты! Своими взглядами и касаниями Диня меня разбудил! Вернее, начал пробуждать! Хотя бы даже если одним этим ограничится – уже ему спасибо!

Хорошо, что никто не умеет читать мысли. И мои фантазии вокруг молодого человека так и остались никем – главным образом им самим! – не расшифрованными. Просто сидят двое – он впереди, она чуть сзади, он перегнулся через спинку кресла, и они мило болтают. Просто мило болтают.

Наш микроавтобус несся тем временем по пустыне-космодрому. Временами лихо и мастерски обходил едущие в том же направлении большие басы. Перегнали мы и следующий тем же курсом мотовоз – железнодорожная линия была проложена вдоль автодороги. Тепловоз пыхтел, выпуская клубы солярочного дыма, вагоны были облупленные, заржавленные, с немытыми окнами.

– Я думал, – пробухтел сидящий позади меня на одиночном месте Сенька, – космодром – это круто-круто. Беспилотные автомобили носятся, дроны пиццу развозят. Кругом стартапы. На супер-ЭВМ рассчитывают квантовые скачки… А здесь, наоборот, сплошной олд-скул. Прошлый век и разруха.

Эту реплику расслышал Денис и прокомментировал:

– В каком-то светлом будущем, о котором мечтал Королев и его соратники, все так и было бы, как ты себе рисовал: и дроны, и электромобили, и супер-ЭВМ. Но что-то в нашем королевстве пошло в итоге не так.

Мы приехали на очередную площадку, вывалились из салона, и я заметила: на глаза у обоих старичков, Владислава и Радия, опять навернулись слезы. Дальше мы пошли пешком, и они шествовали рядом, вдвоем, не разговаривая, только оглядываясь по сторонам. И на лицах их, умиленных, потрясенных и грустных, было написано: «А помнишь?.. А как все было – тогда?.. И ничего не изменилось!.. Или что-то изменилось?.. И мы это видим в последний раз».

Дед Владислав, очевидно, преодолевая и скрывая нахлынувшие на него чувства, сказал мне, указав на поле, густо усеянное белыми столбиками в половину человеческого роста:

– Здесь и был тот самый бункер, да и остается, наверное. Отсюда как раз командовали стартом. Три комнаты, два перископа.

– И Гагарина оттуда запускали?

– Не только Гагарина. Многих и многих.

Мы подошли к сооружениям на краю огромного бетонного котлована. Екатерина-«безопасность» вполголоса сказала: «В сторону, пожалуйста, не отходите и сам котлован не снимайте». По краям котлована возвышались огромные ажурные мачты с прожекторами и молниеотводы. А в центре стартового стола стояли точно такие же сооружения, как те, что мы видели вчера на тридцать первой площадке: фермы обслуживания, кабель-мачты. Только они были сомкнуты, и ракеты посредине не было.

Экскурсоводческую эстафету перехватил Денис, и у него получалось лучше, чем у Элоизы, потому что говорил он по-настоящему увлеченно, страстно и безо всякой заученности и пафоса.

Мне всегда нравились мужчины, горящие своим делом, – они, как правило, и в частной жизни оказывались хороши. (Не то что вялый Ярик, вспомнилось мне некстати.)

А с ясного, очень синего неба светило ярчайшее пустынное солнце, и дул сильнейший ветер. Только я сегодня предусмотрительно оделась: шерстяные перчатки, шапка, и холодно не было.

– Это, друзья мои, площадка номер один, или легендарный «гагаринский старт». Когда-то это место создавалось, чтобы грозить термоядерной ракетой надменной Америке. Поэтому возводился стартовый стол в самые кратчайшие сроки. Когда самосвалы везли сюда, на площадку, бетон, даже днем шли с зажженными фарами – столько пыли они поднимали. Шесть тысяч человек было занято на строительстве. Шесть тысяч! Всего два с небольшим года прошло от первого колышка до первого запуска. И именно отсюда пятнадцатого мая пятьдесят седьмого года стартовала первая советская межконтинентальная баллистическая ракета. А потом – первый спутник. И первый космический корабль с собачками Белкой и Стрелкой. И Юрий Алексеевич Гагарин. А потом – многие и многие, до сегодняшних дней. Всего эта стартовая позиция рассчитана была на двадцать запусков. А на ней произвели более шестисот! Вот как строили тогдашние военные строители, и проектировал стартовые сооружения академик Бармин, и придумывал и делал ракету Королев!

Я слушала Дениса и ощущала какой-то редкостный прилив сил, и радости, и вдохновения. Возможно, благодаря тому, что место было такое – место силы, что называется. А может, десятки и сотни ликований и восхищений советских людей от того, что они сделали это, радости всех, кто работал тут, от главных конструкторов до простых проектантов, инженеров, офицеров и солдатиков, напитали столь положительными эмоциями окружающее пространство. Да ведь какие люди строили это все и потом ликовали – самые умные и талантливые! Самые отборные, вроде деда моего Владислава и Радия.

Я даже отошла в сторонку от группы и предалась мечтам. Вот бы поставить здесь палатку и поселиться – хотя бы на пару дней. Напитаться бешеной, сводящей с ума энергетикой этого места. И – вместе с Денисом? А почему нет!

Но кто же нам это разрешит! Работающий космодром, одна из немногих действующих площадок.

Мы двинулись в обратный путь, к микроавтобусу.

– Гагарин полетел в среду на Святой пасхальной неделе, – ни к кому не обращаясь, промолвил мой дед Владислав. – Но мы тогда здесь сидели и об этом, комсомольцы-коммунисты, и не знали, и не задумывались. Как и День победы ведь в сорок пятом случился на Святой седьмице. Много позже мне моя бабушка Ксения Илларионовна о том шепнула. Разве не знак нам всем, фомам неверующим, от Господа? Несмотря на то что вы, безбожники, от меня отрекаетесь, я – с вами, я – с Россией!

Радий, в свою очередь (я уже понимала эту породу), всегда чуждался пафоса и вечно играл на снижение.

– Да, – молвил он, – помню и я, помню ту гагаринскую неделю. В среду, после того как Гагарин слетал и благополучно приземлился, объявили выходной до воскресенья включительно. И выписали спирта без ограничений, по чайнику на лицо.

– Кто о чем, а Радий о спирте, – буркнул дед Владислав, продолжая когдатошнюю, шестидесятилетней, вероятно, давности, между ними пикировку.

Зубоскальством два старичка заглушали, как я понимаю, приступ сильнейшей ностальгии.

При посадке в автобус Радий спросил Дениса, какая у нас дальнейшая программа.

– Сейчас едем на вторую площадку, – любезно откликнулся наш гид, – там осмотрим домики Королева и Гагарина, потом музей и обед.

– Мы в музей не пойдем, – безапелляционно бухнул Радий.

– Мы – это кто?

– Мы вчетвером. Владислав, Виктория, Арсений и я.

– Почему это? – набычился случившийся рядом Сеня.

– Нам всем четверым надо поговорить. А музей – в другой раз.

* * *

– Когда-то на полигоне это был идеал роскоши и комфорта, – грустно сказал дед Владислав, когда мы выходили из гагаринского домика.

Саманный домик; в одной комнате ночевал врач, в другой – прикрепленный сотрудник, то есть «кагэбэшник». В третьей, на узких железных кроватях, покрытых верблюжьими одеялами, почивали перед стартом основной космонавт и резервный. (Тогда еще даже не было в ходу слово «дублер».) Сиротские больничные тумбочки. Радио с проигрывателем «Ригонда». Психоделическая ванная с колонкой и разномастным кафелем. Унитаз установлен так, что на нем не посидишь – только «орлом».

Точно в таком же домике проживал на полигоне академик Королев. У него было на одного целых три комнаты и даже гостиная комната для совещаний с пузатым холодильником «ЗиЛ» и пиалами на столе.

Потрясала высота устремлений этих людей – в сочетании с убогостью быта.

Вся группа, предводительствуемая Денисом и Элоизой, отправилась в музей. На нас они оглядывались: почему не идем? Некоторые – включая Дениса, Элоизу и Елену – даже ревниво. Мы же вчетвером уселись перед музеем на лавочке, сгрудившись вокруг Радия.

Ветер стих, и солнце припекало даже по-весеннему.

– Мы с Талгатом вчера к нему домой пошли, – начал Радий, – и рассказал он мне вчера следующее. Он ведь, как в отставку вышел, в последнее время здесь на аэродроме подрабатывал – имеется в виду, на «Юбилейном», который на полигоне специально под проект «Коршун» построили. И вот он поведал мне: то, что нам (да и всему миру) объяснили про рухнувшую крышу МИКа, которая, дескать, под собой ракетно-космический самолет и ракету «Родина» погребла, – все туфта. На самом деле «Коршун» – украли. И ракетные двигатели с «Родины» – тоже.

– Как украли?! – невольно воскликнула я.

Дед Владислав усмехнулся:

– «Коршун» – не игрушка. И даже не «ястребок». Его в карман не положишь. Восемьдесят тонн веса, это если без топлива.

– И тем не менее, Влад! Талгат говорит, прошла настоящая спецоперация. В ней были задействованы мощные силы. И главное, он утверждает, у него есть всему доказательства. Кое-чему он сам был свидетель. А остальное записал в виде интервью. Показания разных соучастников, кто согласился говорить. Потому что в операции было задействовано, конечно, множество людей. Кое-кого он опросил. Всю эту информацию я подробно не смотрел, но он перекинул мне ее на почту. Сами знаете, интернет здесь неважный. Он просил – пользуясь моими связями в Москве – как-то продвинуть это дело. Придать гласности. А то, говорит, за державу обидно.

– Так как конкретно дело обстояло – он рассказал? – спросил по-прежнему неверующий дед Влад. – Или одни только общие слова: украли, увезли? Кто украл, когда, куда?

– В одну «прекрасную» ночь на «Юбилейном» приземлился украинский супертяжелый самолет «Мрия» – его, если помнишь, как раз и создавали для транспортировки «Коршуна». В то же самое время в МИКе погрузили на транспортно-установочное устройство наш ракетно-космический самолет – тот самый, слетавший. Перевезли «Коршун» на «Юбилейный». Кроме того, вырезали движки из «Родины». Также перекинули их на взлетку. Загрузили все сверху на «Мрию». И самолет улетел. Предположительно в сторону Китая.

– Ох, какие беспочвенные фантазии… – вздохнул мой единокровный дед.

– Талгат клянется, что у него есть все доказательства: записанные свидетельства и даже снимки «Мрии» с «Коршуном» на фюзеляже – если помнишь, в восьмидесятые этот самолет еще не успели создать, чтобы ракетно-космический самолет перевезти, и его сюда доставлял бомбардировщик.

– Насколько я помню, «Мрия» потом во-зила «Коршун» в Париж, на выставку в Ле Бурже, в восемьдесят девятом. Ну ладно, надо будет посмотреть материалы, – снисходительно отозвался Владислав Дмитриевич.

– А крыша в МИКе тоже обвалилась не просто так. Требовалось замести следы. Поэтому на место боевого ракетно-космического самолета в ту же ночь перевезли из монтажно-заправочного корпуса «Коршун-два» – второй по счету корабль, готовый процентов на пятьдесят. А затем подорвали в особом месте крышу корпуса. Он сложился, как карточный домик, и завалил все то, что оставалось от «Родины» и подменного «Коршуна-второго». Недолго думая, в развалинах раскопали из-под обломков то, что от них осталось, и свезли на металлолом.

– Но этим же огромное количество людей должны были заниматься! – воскликнула я.

– Вот именно! И кое-кто, сказал Талгат, согласился дать ему показания.

– Такую аферу, если она была, должны были прикрывать на самом верху, – заметил Сенька. – Хотя бы даже дать разрешение «Мрии» прилететь сюда, сесть на режимном «Юбилейном», а потом упорхнуть в Китай.

– О том и речь.

– Поэтому, дед, знаешь, выброси ты это из головы, – настойчиво сказал Сеня. – А материалы, не читая, из письма прямиком в папку «Удаленные» перекинь. И сам забудь, что тебе вчера твой пьяный казахстанский кореш нес. И нам, всем троим, немедленно сотри об этом память.

– Внук наш во всем прав, – поддержал дед Владислав. – Если действительно была спецоперация и ради нее восьмерых рабочих не пожалели, что на крыше разрушенного МИКа погибли, то тебя тем более не помилуют, старого дурака.

– А ты, молодой идиот, будешь жить и радоваться! – огрызнулся Радий. – Чего уж нам-то с тобой, спрашивается, огрызки своих жизней жалеть? Почему б, если что, не пострадать ради справедливости? Талгат вон себя не жалеет, хоть он и младше нас с тобой на четверть века.

– А справедливость сейчас вообще никому не нужна, – вступила я. – И никому не интересна.

По итогам дискуссии Радий с его тягой к честности проиграл нам на месте с разгромным счетом один-три – с одним голосом «за» и тремя «против».

Кто бы знал тогда, что он не послушается! Больше того, что я сама под влиянием минутного затмения вскоре влезу в это дело!

А пока из музея возвращалась наша группа. Посматривали на нас удивленно.

Денис собрал туристов во дворе. Показал черную «Волгу», на которой носился по Тюратаму Королев. И бронемашину, из которой главный конструктор наблюдал за пусками в непосредственной близи к старту. Затем мы подошли к полноразмерному макету «Коршуна», залезли в него (деды не стали), фотографировались в креслах пилотов, и я все поражалась, какой же он огромный. Это не крошечная капсула, в которой выводили на орбиту Гагарина и Терешкову. И даже не «Союз», в котором летают сейчас. Это настоящий лайнер – или боевой корабль. А Денис своим рассказом только подтверждал мое впечатление:

– Несмотря на то что «Коршун» создавался вследствие строительства американцами своего космического челнока и полетел после него, он во многих отношениях оказался гораздо совершеннее «шаттла». Возьмите хотя бы его самый первый – и, увы, последний! – полет. Полет, невиданный прежде, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса, когда в беспилотном режиме наш космический самолет сделал два витка вокруг Земли, а потом приземлился здесь, на аэродроме «Юбилейный», с отклонением на пару метров от центра полосы. В ракетно-космической системе «Коршун» много было вещей, выгодно отличающих ее от штатовского «Спейс-Шаттла». Например, стартовал наш с полными баками – в отличие от американцев, которые большую часть топлива вырабатывали при пуске. Поэтому «Коршун» оказался способен на самые сложные маневры на орбите. На двух заокеанских челноках погибло в общей сложности четырнадцать астронавтов – из-за фатальных аварий на этапах выведения и посадки. Но наш ракетно-космический самолет обладал совершенной системой спасения. Существовали специальные катапультируемые кресла, уводящие пилотов в сторону от разрушающейся ракеты. Их многократно испытывали при запусках других ракет, и они продемонстрировали свою надежность и эффективность. На случай аварий или нештатных ситуаций, возникших прямо на орбите, у корабля имелся стыковочный узел, к которому мог причалить корабль «Союз» и спасти космонавтов.

– Дед Влад, – спросила я шепотом, – а настоящий, слетавший «Коршун» действительно мог быть интересен за границей?

– Еще бы! – безапелляционно отвечал он. – Там такие технологии, до сих пор непревзойденные!

Когда мы возвращались в городок, Екатерина-«безопасность», сидевшая рядом с шофером, вдруг закричала на полдороге:

– Стой-стой, останови!

Когда микроавтобус замер на обочине, она перегнулась со своего переднего сиденья рядом с шофером ко всем нам:

– Обычно в апреле наша степь вдруг расцветает. Ненадолго. Появляются тысячи и тысячи тюльпанов. Сейчас еще рановато, но вот я вижу на обочине есть парочка.

Все высыпали наружу – за исключением дедов. Радий грустно произнес:

– Когда-то я Элке своей такие дарил.

Народ разбрелся по пустыне. Стали, проваливаясь в песке, снимать, как бешеные, на свои смартфоны два-три тюльпанчика среди колючек. Они и впрямь были необычные – низкорослые, остролистые, жилистые.

Денис убрел куда-то в сторону, а когда снова садились в машину, протянул мне сорванный цветок.

Получилось трогательно и мимимишно.

– Это мне?

– Тебе. В честь знакомства.

И в этот момент, встретившись с ним глазами, я окончательно поняла: между нами что-то будет.

Только надо, чтобы мы оба правильно сыграли дальнейшую партию.

* * *

Нас привезли на ужин в другое кафе, где-то в городе.

Вызывающая роскошь девяностых: красные бархатные портьеры, кумачовые скатерти на столах. «Невзирая на интерьер, здесь очень вкусно», – сразу предупредил Денис.

Опять попросили официантов составить столы. Для моего одинокого тюльпанчика принесли мини-вазочку. И опять мы с нашим чичероне оказались за столом рядом. Но если вчера то была моя инициатива, то теперь все организовал Диня. И в общей беседе руководитель нашей группы меньше принимал участия, больше обращал внимание на меня. Когда начались серьезные возлияния, мы под шумок даже по-настоящему перешли на «ты» и выпили с ним брудершафт. Губы у Дениса оказались мягкими, и пахло от него хорошо.

Тем временем поддавший и развеселившийся Радий завладел вниманием целого стола, рассказывая байки о своей байконурской жизни – когда большинство присутствующих еще не родились (а ракеты к Луне уже летали). Денис однажды вклинился, представил говоруна другим туристам:

– Радий Ефремович, между прочим, не только прослужил здесь, на Байконуре, больше десяти лет и подполковник в отставке. Он еще автор и исполнитель своих песен.

Откуда-то явилась гитара. Дед Рад долго уговаривать себя не заставил, подстроил ее. Начал петь. Голоском тихоньким, чуть дребезжащим, но приятным, и с большим чувством. И стихи были неплохие, а главное, байконурские, к месту.

– А на площадке самой дальней жизнь ощущается реальней. А почему, так это, право, не вопрос. Придется в шесть часов вставать и невозможно опоздать, ничто на свете не задержит мотовоз[5].

Во время исполнения он со значением посматривал на сидевшую напротив него Елену. Она грустно полуулыбалась и вздыхала.

А мы с нашим экскурсоводом вели меж тем свой диалог.

– Скажи, ты ведь нездешний? Почему вдруг приехал сюда? Стал этим бизнесом заниматься?

– Прибыл однажды, как ты сейчас, на экскурсию. Космосом – да, до этого увлекался. Но воочию как-то меня здесь все окончательно поразило. И влюбился – и в места эти, и в пустыню, и в космодром. Стал приезжать, жить подолгу. Сначала экскурсии водил в музее, в городе. Потом вот потихоньку свой бизнес организовал.

– Уж не была ли в твоем переезде замешана женщина? – полушутливо осведомилась я.

– Возможно. – Он помрачнел и тему развивать не стал.

Постепенно парочки из нашей группы заканчивали ужинать, рассчитывались и уходили. Денис всем рассказывал, что стоянка такси рядом с рестораном, а до гостиницы берут шестьдесят рублей: «Если вдруг дадите шоферу сто, он вас просто расцелует». В конце концов остались только два старичка да Елена и Сенька с Элоизой. Он ей, почтенной матроне, стал оказывать знаки внимания. Она расспрашивала парня, как поступать в московские вузы, сколько стоит жить и снимать квартиру – у дамы подрастал, видимо, ребенок. Потом и Радий закончил свои сольные выступления с гитарой, и, наконец, все распрощались.

Столы официанты начали переставлять на прежнее место, и остались только мы вдвоем с Денисом.

* * *

Очень многие вещи могут вспугнуть женщину, причем необратимо. Запах, звук, свет. Неудачная реплика или шутка. Или мысль о своем внешнем несовершенстве. О паре лишних килограммов. Или о собственной порочности. Или страх последствий, какими бы они ни были.

Очень помогает дойти до конца любовь. Или исключительный такт партнера. Или, напротив, его увлекающая, сбивающая все преграды брутальность. И еще алкоголь, конечно, способствует.

Алкоголя получилось много, и казахский коньяк оказался весьма неплохим.

По тихому засыпающему городку мы дошли до дома Дениса. Я бережно несла в руках его тюльпанчик.

– Ты знаешь, что ты необыкновенная? – вдруг сказал красавчик.

– М-м?

– Да-да. Ты простая, умная, добросердечная. Ты не зазнайка, как многие москвички, и не себе на уме. Ты красавица, такие волосы и правильные черты… Ты полнокровная, настоящая – но очень плавная, ритмичная, и такие изящные руки, и глаз горит. Даже странно, как я не знал тебя раньше.

Мы поцеловались и поднялись наверх по спящей лестнице хрущевки.

Что-то в поцелуе было новое, и вкусное, и мешающее. И дом его, зассанная панельная хрущевка, смущал. Зато квартира оказалась чистенькая и тщательно убранная. Но мы уже мало что замечали. В голове мутилось от коньяка и от страсти.

И его порыв – но порыв неспешный, неторопливый, выдержанный; порыв со знанием дела – пробил многолетнюю защиту. Размягчил сухую корку. Он добрался, пожалуй, до самого моего сердца. Вспыхнул очень яркий, неземной свет, а потом все погасло. И я провалилась в сон. Глубокий, сладкий, долгий, без сновидений.

Среди ночи я проснулась от того, что со мной рядом нет Дениса. Я пошарила рукой по кровати, удивилась – и опять заснула.

Потом он лег подле, какой-то влажный.

– Ты где был?

– Душ принимал.

Он обнял меня, и все началось снова. Напряглись струны, открылись чакры, замелькал свет.

А потом я снова сразу уснула – совсем как девочка. И было жаль просыпаться – и того, что ночь, такая чу́дная, окажется позади.

Ведь днем все всегда бывает не так. И то, что случается ночью, обычно не повторяется.

Утром мы проспали.

Денис, правда, притащил мне кофе в постель. Но для того, чтобы не спеша посмаковать его, рассматривая партнера и квартиру, в которой я неожиданно проснулась, времени не оставалось. И не осталось времени на утренние нежности. Я бы даже, честно-честно, согласилась наплевать на то, ради чего сюда приехала – на пуск ракеты, и остаться на весь день с ним – а потом, в режиме нон-стоп, еще на одну ночь. Но я-то простой турист, а он – руководитель фирмы, принимающая сторона. Поступил бы он так – сразу рухнул в моих глазах. Дело для мужчины – прежде всего.

Поэтому я залпом осушила эспрессо – неплохой, кстати – и бросилась одеваться. При свете утра и беглом осмотре квартирка производила смешное впечатление. Чистенькая, со свежим и дешевым ремонтом, она была исполнена с восточным шиком: душноватые алые обои, плед на диване с изображением пантеры, полуголая литография над изголовьем кровати. Ясно, для чего, в представлении хозяина, сдавалось это жилье. И мы с Денисом тайную порочную хозяйскую задумку в жизнь воплотили.

Мой тюльпанчик Денис заботливо пристроил в вазочку. Я решила его не брать. В самом крайнем случае будет повод сюда вернуться.

– Времени нет, я доброшу тебя до гостиницы, у тебя будет полчаса, чтобы переодеться, – инструктировал меня мой случайный любовник. – А я пока задержу всех на завтраке и возьму тебе сухой паек. Что закажешь?

– Йогурт и пирожок с мясом, они здесь вкусные.

Денис подвез меня на своей машине прямо ко входу «Стартовой» и бросился в кафе, где туристы собирались на завтрак.

Я отправилась к себе на третий этаж и заценила, для чего в советских гостиницах делали обычно такие прямые и ооочень длинные коридоры – чтобы легче было сечь за всеми и контролировать нравственность. Где-то вдали открывались двери и выходил из своего номера дед Влад – но от него-то, кажется, мне удалось скрыться. Зато я столкнулась в коридоре нос к носу с Еленой. Она оглядела меня, открывающую спозаранку дверь своего номера, с ног до головы, оценила мой вид, вчерашнюю одежду и, похоже, еле удержалась от ехидного комментария – однако не скрыла своей загадочной иронической полуулыбки.

Уже будучи за дверью в своем номере, я показала ей язык и бросилась в душ.

В итоге группе пришлось прождать меня в автобусе лишних минут десять, за что я перед всеми униженно извинилась.

Деды мои и Арсений никак мое явление (без завтрака и запыхавшись) не комментировали, даже взглядами – хотя, на мой взгляд, на моем довольном, расслабленном, румяном и сытом лице легко все читалось. Да и чувствовала я себя прекрасно. Вот так живешь, живешь, свыкаешься со своим одиночеством и даже перестаешь помнить, как же это прекрасно – любить и быть любимой. Я словно переродилась за одну ночь, сбросила старую шкурку, стала другим человеком – гораздо более совершенным, что ли. Как будто невидимые полости во мне, которые еще вчера незаметно провисали, как безжизненные крылья стрекоз или сухие тряпочки, теперь наполнились, заискрились, затрепетали.

Денис тоже, как я успела заметить, выглядел довольным, румяным. Он, естественно, на виду у всей группы никак меня не выделял, но я этого и не ждала, оно выглядело бы глупо и неприлично.

На коленях у деда Владика лежал большой букет алых гвоздик.

– Зачем? – шепотом спросила у меня, указав на него взглядом, Елена.

– Мы на сорок первую площадку сегодня поедем. А у него там отец погиб.

Едва мы вырулили из городка на дорогу, ведущую на космодром, я вырубилась – заснула глубоко и крепко, временами только пробуждаясь от толчков и ям, и слышала где-то в отдалении монотонный речитатив Элоизы.

Потом остановка, колючка, ворота. Нас проверили на этот раз казахстанские охранники – то ли военные, то ли гражданские, я не поняла по их форме. А Элоиза поставленным голосом пояснила:

– Россия передала Казахстану пусковую площадку для ракет «Зенит». Теперь она называется «Байтерек», или «Тополь». Правда, пока ни одного пуска Казахстан еще не осуществил.

И опять за окном автобуса проплыл ставший привычным за время пребывания на космодроме пейзаж: справа, вдалеке – титанические сооружения стартового стола для «Зенита»-«Байтерека»; слева, рядом – заброшенный городок: казармы, дома и склады с наглухо заложенными окнами, провалившимися крышами, беспорядочно растущими деревьями.

Дорога стала совсем ужасной. Автобусик наш ехал на совсем малой скорости, объезжая метровые ямы.

Как всегда, в самые важные моменты, эмоциональные или организационные, бразды правления взял Денис.

– Мы с вами прибыли на так называемую сорок первую площадку космодрома Байконур. Она перестала существовать и была заброшена после катастрофы, случившейся здесь двадцать четвертого октября шестидесятого года. Катастрофа была тщательно засекречена, и советские люди, никто, не знал о ней вплоть до Перестройки, до года девяностого. Погибших – а их было семьдесят пять, и потом умирали от ран в госпиталях – хоронили в братской могиле здесь, в городке, или отправляли в родные города со стандартной формулировкой: погиб при исполнении воинского долга, или – погиб в автоаварии. И никто не знал, что же здесь произошло на самом деле.

Дед мой Владислав судорожно сжимал букетик свой гвоздик. Он напялил черные очки, которые никогда не носил и которые совершенно не шли ему, и я видела: он плачет.

На ровном, бетонном, пустом стартовом столе стоял одинокий памятный могильный камень. Опять светило ярчайшее солнце и задувал ледяной ветер. А Денис рассказывал, как спешили испытатели запустить новое грозное оружие, чтобы успеть к седьмому ноября и отрапортовать Хрущеву; как проводили работы на заправленном топливом изделии; как маршал ракетных войск Митрофан Неделин сидел у самой ракеты, подбадривая своим видом солдат, офицеров и гражданских специалистов. И как сработали двигатели второй ступени и прожгли первую, и разлилось ядовитое топливо – тот самый несимметричный диметилгидразин, против которого столь яростно возражал конструктор Королев. И топливо самовоспламенилось, и в огненном аду сгорели люди. Только мужчины, только русские или украинцы, в основном военнослужащие, от рядового до маршала, средний возраст – двадцать восемь лет. А конструктор ракеты Янгель отошел в момент трагедии за бруствер покурить, и Хрущев потом спрашивал его: а ты почему не погиб? – и у того случился инфаркт.

Денис рассказывал это все эмоционально, голос его подрагивал – и к концу короткого повествования плакал не только мой дед Влади-слав – слезу пустили многие. А потом дед Влад возложил к могильному камню свои цветочки, опустился на колени, перекрестился и прочел заупокойную молитву.

Когда мы шли назад к автобусу, весьма подавленные, Елена взяла под руку Владислава моего Дмитриевича и тихо спросила:

– А ваш отец? Он был военным?

– Нет, гражданским специалистом. – После катарсиса, случившегося у могильного камня, дед утер слезы, стал словоохотливым.

– А как его звали?

– Флоринский, Юрий Флоринский. Он у Королева работал, в Подлипках, и вообще не должен был находиться на этой чужой янгелевской площадке. Его рабочее место было на первой. Не знаю, зачем он сюда приехал, за тридцать верст. Есть версия, что Сергей Павлович просил его потихоньку надзирать, что в хозяйстве у Янгеля творится – они были конкуренты, ревниво друг к другу относились. Сергей Павлович с моим отцом еще в Коктебеле в двадцатые планеры вместе запускали, потом оба сидели, чудом не погибли в лагерях, снова встретились в войну в казанской «шарашке», были командированы в Германию изучать нацистские «фау»… Дружили, короче говоря, они очень и были на «ты».

– Простите, вы сказали, что вашего отца звали Юрий. И Флоринский. А вы ведь Дмитриевич и Иноземцев.

– Там целая история. Я незаконный его сын. И я работал с ним долгое время, когда был совсем молодым – там, в ОКБ-1, с Королевым. И даже не знал, что он мой отец. Если хотите, я вам эту историю расскажу[6].

– Хочу.

– Давайте позже, мне надо собраться с мыслями.

Меж тем приближалась кульминация всей нашей поездки – запуск ракеты. Той самой, что устанавливали позавчера на стартовом столе тридцать первой площадки.

Объезжая дыры в асфальте, автобусик наш опять миновал проходную «Байтерека» и потрюхал по пустыне назад, в сторону тридцать первой площадки. Заброшенные казармы с заложенными кирпичом окнами, деревья на крышах, опустелые станции мотовозов… А мне по контрасту почему-то вдруг представилась фантастическая картина: свершились мечты академика Королева, и все эти десятки стартовых столов, построенных на Байконуре, не покинуты. Они действуют, и с них прямо сейчас летают ракеты – и на Луну, и на Марс. Опять – сотни пусков в год, как в шестидесятые, и больше, больше, и стартуют мощные сверхтяжелые «Родины», и антенны дальней космической связи не стоят без дела, а ловят сигналы аппаратов из невообразимой дали, и на полную мощность работает кислородно-азотный завод, а на уникальную посадочную полосу аэродрома «Юбилейный» один за другим садятся ракетно-космические самолеты серии «Коршун»…

Но если широко раскрыть глаза, сегодня здесь летают всего два вида ракет, созданных еще в шестидесятые. И происходит всего семнадцать запусков в год против тридцати китайских.

В степи был раскинут наблюдательный пункт: шатер, автостоянка, пластиковые коробки мобильных туалетов. На парковку заруливали новые и новые автобусы, выходили зеваки: казахские школьники, китайские туристы, жители и гости городка, правдами-неправдами получившие пропуск.

В шатре торговали чаем, пирожками и невзрачными сувенирами. Там раздавали вай-фай, а по стенам висели телевизоры, где шел прямой репортаж со стартового стола. Парила кислородом ракета, в углу бежал обратный отсчет секунд. Была выведена радиотрансляция запуска. Раздавались спокойные, деловые голоса:

– Тридцатиминутная готовность.

– Тридцатиминутная готовность принята.

– Эвакуация стартового расчета.

– Принята эвакуация стартового расчета.

Я вышла на воздух. Вся наша группа разбрелась, заняла места в толпе у барьерчиков. Ракета была хорошо видна среди сооружений стартовой площадки, на расстоянии примерно километра.

За Денисом я наблюдала краем глаза. Он вращался в сферах: с кем-то здоровался, обнимался, вел короткие переговоры.

Пробежал мимо меня, остановился, бросил:

– Хорошее место. Все будет видно. Ты только не снимай старт на видео, не отвлекайся. Смотри своими глазами. А запись я тебе потом скину.

Глаза его излучали любовь. Они как бы говорили: я помню все, что с нами было, и мне этой ночью было с тобой хорошо.

– У нас после пуска традиция. Когда ракета благополучно улетает, мы закрываемся в автобусе и отмечаем это дело. Потом едем в город на банкет. Кафе я уже заказал.

– Хороший план.

– А потом я рассчитываю улизнуть ото всех. – Короткая пауза. – Вместе с тобой.

Я не могла, конечно, закричать: «О да, дорогой! Возьми меня, хотя бы даже прямо сейчас!» Вместо этого кокетливо шепнула, может быть, неудачно:

– Посмотрим на твое поведение.

– Я буду хорошим мальчиком, – очаровывающе улыбнулся он и умчался.

Через несколько человек от себя я видела своих старичков, Владислава и Радия. Они смиренно смотрели, в толпе у барьерчика, на ракету, и никто не знал, что они были в числе первых – тех, кто пять десятилетий назад учили ее летать.

От стартовой площадки по дороге неслись один за другим автобусы, машины и даже пара бронетранспортеров.

Наконец отошла кабель-матча – предвестник старта, как объяснили в толпе. А трансляция по радио шла по-прежнему в спокойном деловом тоне:

– Ключ на старт.

– Есть ключ на старт.

– Зажигание.

– Дается зажигание.

А потом пустыня под ракетой дрогнула и осветилась. Какая-то девчонка в толпе, не в силах сдержать эмоции, закричала на одной ноте: «Ааааа!» Ракета очень медленно приподнялась на столбе пламени. Постепенно пламя становилось все длиннее и длиннее, и его венчало белое сигарообразное тело, которое все быстрее прочерчивало свой путь по небосводу. До нас долетел гул, и он был очень мощным – и впрямь, рокот космодрома.

– Ах-хре-неть, – раздельно сказал рядом со мной немолодой казах в войлочной шляпе.

Ракета поднималась выше, выше, потом она превратилась в светящийся диск. Гул становился все тише, тише, затем диск стал светящейся точкой, а вскоре и она исчезла.

Кто-то в толпе зааплодировал, кто-то закричал: «Ура!!»

Народ стал разбредаться по автобусам.

Элоиза внутри нашего микроавтобуса деятельно раскупоривала коньяк, колу, разливала в пластиковые стаканчики.

Последним на борт поднялся Денис. Он был воодушевленным и деятельным. По глазам его я заметила, что он уже успел выпить.

– Поздравляю, – бросил он, – «Прогресс» уже на орбите.

Все закричали «ура» и стали чокаться одноразовыми стаканчиками.

Шофер начал осторожно выруливать со стоянки, лавируя между чужими машинами и припоздавшими туристами.

– Странно, что-то Талгата на пуске не было, – с тенью озабоченности проговорил Радий. – Он обещал быть. И телефон его не отвечает.

– Он, по-моему, человек пьющий, твой Талгат, – заметил Владислав Дмитриевич с оттенком ревности к вдруг объявившемуся новому другу Радия.

– Но не до такой же степени, чтобы запуск проспать.

– Да он их видел тысячи.

– Обещал же.

– Следовательно, его обещания ничего не значат.

Было смешно наблюдать, как временами два этих старых дружбана начинали препираться, словно мальчишки.

Мы понеслись по пустыне в сторону города. Дед Влад взялся рассказывать Елене историю своих родителей – отца Флоринского и матери Антонины Иноземцевой, которая когда-то, в баснословные тридцатые, работала с Королевым в ГИРДе. Елена внимала.

Потом сидели в кафе – более стильном, чем вчера и позавчера, и тоже на местном Арбате. Выпивали за космос, за ракеты, за любовь. Денис, опять угнездившийся рядом со мной, спрашивал всех, как впечатления от запуска. Арсений в свойственном ему витиевато-простоватом стиле изрек:

– Это похоже на самый первый в твоей жизни оргазм. Ждешь чего-то удивительно необыкновенного, а потом все – вжик – и сразу кончилось. Но тут же хочется еще.

Все заржали, а Денис мимоходом бросил: «Значит, у тебя первый оргазм был не самым удачным», – и Сенька обиделся.

Кто-то следил по телефону за прямой трансляцией Главкосмупра, и скоро пришло сообщение: «Прогресс» состыковался с МКС[7], установив мировой рекорд по скорости стыковки, и все снова зааплодировали и немедленно выпили.

В этот вечер гитары не было, и Радий вскоре засобирался:

– Что-то я волнуюсь за Талгата. Телефон у него вглухую не отвечает. А ведь мы сегодня договаривались встретиться. Я пойду, проведаю его.

– Подожди, – останавливал его дед Влад. – Семья-то есть у него?

– Он сейчас один. Жена к дочери и внучкам в Краснодарский край уехала.

– Радий Ефремыч, – вдруг сказала я, неожиданно для себя и довольно иррационально, – давайте я пойду с вами. – Потом только задумалась и убедилась, что поступаю правильно: нечего отпускать старичка одного. Да и не хотелось сидеть, покорно ждать, пока меня снова, как вчера, отведет к себе домой мой любовник.

– И я пойду, – немедленно вызвался Денис.

Мне показалось, что дед Влад с удовлетворением воспринял временное устранение Радия в качестве соперника. Он сидел, вкручивал Елене что-то о первых, баснословных годах освоения космоса: «После запуска Титова мы все силы бросили на отработку спутника-шпиона…» Она увлеченно слушала.

Мы оделись и пошли втроем по вечереющему городку: дед Радий, Денис и я.

– А вы помните, где Талгат живет? – спросил Денис.

– Конечно, – уверенно откликнулся дед Радий. – Я здесь, в городке, каждый камень знаю.

Пришли в такую же пятиэтажку, как мы вчера с Диней – да и недалеко от того места, похоже.

Никакого кодового замка или домофона не было. Дверь подъезда распахнута настежь. Мы поднялись по припахивающей лестнице на второй этаж. Радий позвонил в квартиру. Никто не ответил. Еще звонок, и еще. Потом он забарабанил в дверь. Она под его кулаком медленно отворилась.

Прямо в маленькой узкой прихожей, в огромной луже крови, на полу лежало тело Талгата.

И тут я впервые услышала, как Денис матерится. Матерился он от души, с чувством. Потом он схватился за голову, воскликнул: «Боже, боже мой», отпрянул от двери и закрыл ее перед собой, словно хотел отгородиться от несчастья. И скомандовал глухим голосом:

– Надо звонить в полицию.

– Может, он еще жив? – пробормотала я.

– И в «Скорую» тоже звоним.

Мой возлюбленный вытащил сотовый. Мы втроем стояли на лестничной площадке. Где-то в квартире лежал труп, и скоро сюда нагрянет полиция.

И тут меня накрыло. Меня как будто изнутри ошпарило одновременно кипятком и ледяной водой. Потому что я знала, и очень хорошо, на собственном опыте, как пахнет в ИВС, и в СИЗО, и как ведутся допросы. И как полицейские и следаки готовы и могут вешать на невинных людей несуществующие преступления. И как с удовольствием это делают.

– Подожди! – Я схватила руку Дениса с сотовым. – Не надо никуда звонить. Уйдем отсюда.

Он всмотрелся в мое лицо. Вероятно, я очень побледнела и выглядела неадекватно.

– Вика права, – кивнул дед Радий. – Валим отсюда.

– Да вы с ума сошли! – воскликнул Денис. – Мы были на месте преступления и сбежали?! Теперь и будем первые подозреваемые!

– Но я не хочу, не хочу иметь с ними дело!! – исступленно закричала я. Кажется, я не владела собой. – Отпустите меня! Разбирайтесь с ними сами!!

Навстречу нам поднимались казах и казашка, о чем-то спорили между собой на своем языке. Удивленно глянули на нас. Вероятно, все тут, в подъезде (да и в городе), друг друга знали. Мы были для них чужаки, которых при случае легко опознать. Я почувствовала себя как в ловушке.

Денис обратился к ним:

– Уважаемые, вы Талгата из девятнадцатой квартиры знаете?

– Знаем, да.

– Он лежит там, в прихожей, в своей квартире, мертвый. Вызовите, пожалуйста, полицию.

И, не давая времени ни нам, ни им опомниться, парень увлек нас с Радием по лестнице вниз. А у подъезда скороговоркой пояснил:

– Мы, конечно, дадим показания и скрываться не будем, но раз Вика так боится – потом, попозже.

На улице стало совсем темно. Горели редкие фонари.

«Вот мы попали! – мелькнуло у меня в голове. – Вывезли, называется, дедов на экскурсию».

– Когда я уходил от него позавчера, – пробормотал Радий Ефремович, – он был еще живой. Сильно пьяный, но живой.

Мы быстро шагали по темной улице куда глаза глядят. Денис наклонился ко мне и прошептал:

– Тебе нехорошо? Чем-нибудь помочь?

– Чем ты поможешь?

– Зайдем ко мне, выпьем чаю.

– Да! – Я схватила его за рукав. – Я не хочу оставаться одна.

– Радий Ефремович! – обратился он к отставнику. – Вы с нами?

– А вы куда?

– Ко мне на квартиру. Посидим, выпьем, расслабимся.

– Да! – решительно воскликнул военный пенсионер.

Мы сменили направление и минут через десять подошли к Денисовому дому.

В квартире у него оставалось все так, как когда мы покинули ее утром: турка на плите, забытая на столе бутылка молока и чашки в раковине. Неубранная постель в дальней комнате как бы во всем нас уличала. Оставленный мною тюльпанчик, подаренный вчера Денисом, сиротливо доцветал в вазочке.

Мы расселись на табуреточки в кухне. Диня достал коньяк, разлил его по стаканам.

– Мне воды какой-нибудь дай или колы, – попросила я.

– Пусть земля ему будет пухом, – пробормотал Радий и, не дожидаясь нас, выпил.

В квартире было холодно, почти как на улице, и меня стала колотить дрожь. Денис заметил это. Притянул из спальни электрический обогреватель на колесиках, включил, а потом приобнял меня. Прошептал: «Тш, тш, тихо, все хорошо, все будет хорошо». Старичок удивленно глянул на нас, но ничего не сказал.

– Будем надеяться, сегодня нас не тронут, – решительно заявил мой возлюбленный. – А завтра мы все расскажем, скрывать нам нечего.

Он поставил на плиту чайник, достал кружки.

– Хотелось бы мне знать, – проговорил захмелевший Радий Ефремович, – это убийство, связано оно с тем, что Талгат мне рассказал?

– А что он вам рассказал?

И тут отставник поведал Денису то, о чем просветил нас вчера возле музея на второй площадке: кража «Коршуна» из МИКа, катастрофа на крыше корпуса как попытка скрыть следы.

– Здесь, на Байконуре, об этом многие болтают, – утвердительно кивнул наш чичероне. – Но это дела давно минувших дней. Почему за это надо вдруг убивать – сейчас?

– Может, потому, что Талгат своей информацией решил со мной поделиться? А я поделюсь с другими? Как он и просил, продвину ее в Москве?

– А что он вам передал?

– Целое расследование, как сказал. Переслал файлы на мой адрес. Правда, я их пока не открывал. Интернета в гостинице нет.

– Давайте посмотрим! – предложил Денис.

Мы взяли кружки и прошли в гостиную. Хозяин перетащил сюда же радиатор.

Я вчера почти не рассмотрела это помещение. Мы почти сразу оказались в спальне.

Съемный панельный уют с восточным колоритом. Багровые обои, диван, застеленный пледом с пантерой. Кое-что, очевидно, привнесено новым хозяином: ноутбук на старом столе, плакат с изображением МКС на фоне Земли. Над столом – большая фотография Байконура из космоса: огромная желтая пустыня, внизу – речка и перекрестие улиц городка. На фото – тонкие нитки дорог космодрома, оспины площадок, действующих и заброшенных, и пометки на разноцветных бумажках от руки: «гагаринский старт», «неделинский старт», «31-я площадка», «старт «Родины», МИК «Коршуна», монтажно-заправочный корпус…

Через ноут молодой человек вошел в почту к деду Радию, скачал зазипованную директорию. Там было четыре видеофайла.

– Мне почему-то кажется, – пробормотал Денис, – что ставить в известность полицию, тем более местную, о талгатовском расследовании совершенно не надо.

– Посмотрим, что он накопал! – с азартом воскликнул дед Радий Ефремович. – Прямо сейчас!

– Это будет разумно, – поддержал мой Диня.

По первым кадрам было очень похоже, что Талгат играл сам перед собой роль крутого блогера-расследователя. Странная роль для отставника, которому за шестьдесят.

Роль, которая стоила ему жизни.

В первом же файле с первых кадров в обычной квартире со стандартно-советской обстановкой появлялся чувак, лицо которого было неумело затемнено, а голос – искажен.

Неужели автору невдомек было, что по деталям обстановки, теням и виду из окна место съемки (и, значит, автор) вычислялось на раз?

– Однажды меня попросили выйти на мою старую работу, – начал на экране человек с затененным лицом. – Ночью. Обещали заплатить хорошие деньги. Примерно половину месячной зарплаты.

– Кто попросил выйти? – спрашивал за кадром Талгат.

– Давайте я буду говорить за себя, – с достоинством отвечал затененный человек. – А если мои работодатели захотят, они сами раскроют свое инкогнито.

– А вы кем работаете?

– Сейчас я на пенсии, постоянно проживаю в городе Байконур.

– А кем трудились раньше?

– Оператор мостового крана в МИКе – монтажно-испытательном корпусе.

– Вас туда попросили выйти на ту самую ночную работу?

– Именно.

– И что требовалось вашим работодателям?

– Передо мной поставили задачу перегрузить орбитальный корабль – ну, то есть «Коршун» – на тележку, то есть на транспортный агрегат. Это такой специальный автопоезд с тягачом грузоподъемностью около ста тонн. Прошло все нормально, мастерство не пропьешь. Ребята внизу «Коршун» в МИКе талями закрепили, я его подхватил и на транспортный агрегат переставил. Его там опять закрепили и сразу из ангара увезли.

– Дело ночью было?

– Да, ночью.

– Почему именно ночью понадобилось работать?

– Этого я не знаю.

– Вы говорите, «Коршун» из МИКа увезли. Куда?

– Говорят, «Мрия» как раз в ту ночь на «Юбилейный» наш аэродром прилетела. Да что там говорят! Я сам видел, как она там садилась.

– А вот люди, которые вам помогали… «Коршун» цепляли, на автопоезд перегружали – вы их знаете? Раньше видели?

– Нет, никогда.

– Значит, вы перегрузили орбитальный корабль из МИКа на автопоезд, и его увезли. И все?

– Нет, не все. Мне велели ждать. А потом, уже под утро – светло совсем стало – та же тележка – ну, автопоезд – привезла к нам в МИК другой «Коршун». Внешне он вроде бы такой же был – но другой. Тот, что с вечера увезли, он летавший, с обгорелой плиткой, заслуженный. А этот – макет, видимо. И намного легче первого.

– Легче? Как вы узнали?

– Я же чувствую по крану своему, какое усилие.

– И что вы сделали с этим подменным кораблем?

– Я его на то же самое место, наверху ракеты «Родины», установил.

– То есть, по сути, вы один орбитальный корабль другим подменили?

– Да, получается так.

– А что потом?

– Со мной расплатились и домой отвезли. Одного, на машине.

На этом видеофайл обрывался.

Следующий файл начинался с самого Талгата. Он был одет по-зимнему, в парку и ушанку с опущенными ушами. Светило яркое солнце, и отставник снимал сам себя – видимо, с помощью палки для селфи.

– Мы с вами находимся на космодроме «Байконур», на взлетно-посадочной полосе аэродрома «Юбилейный». Здесь я, Талгат Мусабаевич Садыков, военный пенсионер и подполковник в отставке, работаю в настоящее время охранником. – Изо рта говорившего вырывались облачка морозного пара. – Взлетно-посадочные полосы «Юбилейного», основная и запасная, специально были построены для орбитального корабля типа «Коршун». Именно сюда его некогда, в середине восьмидесятых, доставляли из Подмосковья с помощью тяжелого бомбардировщика. Именно здесь после запуска ракетой «Родина» с Байконура он совершил свою первую (и, как впоследствии оказалось, последнюю) самостоятельную посадку. Именно отсюда его возила транспортная «Мрия» на авиасалон в Ле Бурже в 1989 году. И именно отсюда, со взлетки «Юбилейного», он с помощью все той же «Мрии» отправился однажды ночью в свой последний полет. Куда? Об этом никто не знает, но говорят, что в Китай. И я в ту ночь работал здесь и был свидетелем его погрузки на «Мрию» и первых минут полета.

Талгат повернулся, ракурс сменился.

– За моей спиной вы видите ажурную конструкцию – это так называемый ПУА-сто, или подъемно-установочный агрегат. Он специально был построен для перегрузки «Коршуна» здесь, на аэродроме, а потом долгое время не использовался. В течение пары недель до операции специальная бригада восстанавливала его и подготовила к работе. А затем, в ту ночь, я своими глазами видел, как транспортный агрегат – колесный автопоезд с прицепом – привез сюда из монтажно-испытательного корпуса по специальной дороге орбитальный корабль. С помощью ПУА-сто «Коршун» сняли с транспортного агрегата и переставили сверху на фюзеляж «Мрии». Закрепили. В операции принимал участие целый боевой расчет, десятки человек. Кое-кого из них я знаю лично и пытался уговорить рассказать на камеру о том, как дело было. Практически все отказались. Господь им судья. Но вот один человек на условиях анонимности согласился.

Камеру выключили, а потом снова включили, и ракурс теперь оказался иной. То же аэродромное поле, мороз, солнце, парок изо рта. Спиной стоит мужчина в богатой песцовой шапке с ушами, в парке с меховым воротником. Лица его совершенно не видно – только пар, клубящийся над шапкой.

– Я подтверждаю то, что рассказал Талгат. Да, в ту ночь мы перегрузили здесь «Коршун» на «Мрию». Даже странно, что это удалось – с отвычки и без тренировок. Но сумели.

– Вам заплатили за работу?

– Естественно.

– А что за люди всем командовали?

– Извините, но об этом я говорить не буду.

– Хорошо, спасибо и на том.

Снова в кадре возникло лицо Талгата:

– В итоге в ту ночь «Мрия» с «Коршуном», укрепленным сверху, совершила по полосе пробную рулежку и пробежку. А еще через пару часов тяжелый самолет украинского производства взял курс в неизвестном направлении. Куда он полетел? Где в итоге приземлился? Боюсь, это остается загадкой.

Обрыв записи.

Следующий файл был совсем крошечный, и экран совершенно темный, не разглядеть. Сюжет длился всего двенадцать секунд, и было видно, как огромный транспортный самолет, поверх которого, прямо на фюзеляже, установлен «Коршун», разгоняется в полутьме по взлетно-посадочной полосе.

В директории имелся и еще один видеофайл. Денис запустил его. На нем пошла картинка МИКа с разрушенной крышей – того самого, у которого мы стояли позавчера. В углу кадра висел логотип Главкосмупра. Снимали с вертолета. Слышался звук двигателя и стрекот винта. А поверх Талгат пустил свой комментарий:

– Как мы видим, вся крыша гигантского сооружения полностью обвалилась. И это, как официально считается, произошло из-за нескольких тюков рубероида, складированного в одном месте? Или из-за керамзита, намокшего от дождей? Очень и очень сомнительно! А теперь посмотрите: внизу ангаров, под обломками крыши – там же ничего нет! – Там, на полу гигантского корпуса, и вправду виднелся только строительный мусор. – Нам говорят, что все останки тяжелой ракеты «Родина» и орбитального корабля «Коршун» – все было порезано на металлолом и вывезено. Но вот кадры, сделанные, как говорят, непосредственно после катастрофы.

Пленка закончилась, и теперь понеслись, одна за другой, фотки, снятые внутри ангара.

Засыпанные строительными обломками циклопические сооружения ракеты.

Торчащий из-под груды пыли, кирпичей и арматуры вроде бы нос «Коршуна».

А автор продолжал вещать за кадром:

– Да, корпус «Родины» под грудой металла хорошо виден. Но где ее уникальные, мощнейшие двигатели РД-170? Спасательная команда не сфотографировала ни одного. Не оттого ли, что еще до катастрофы они были предусмотрительно демонтированы и вывезены той же «Мрией» в Китай? А вот под завалами – обломки «Коршуна». Мы видим один только его нос. Ничего больше. Ни крыльев, ни двигателей – ничего. Не оттого ли, что перед нами всего лишь макет? Доставленный для прикрытия из другого МЗК – монтажно-заправочного корпуса? А настоящий орбитальный корабль уже давно вывезен в неизвестном направлении?

Запись закончилась.

– Похоже, действительно бедный Талгатик прищемил кому-то хвост, – задумчиво проговорил Радий. – И его убрали?

– Почему он вообще за это расследование взялся? – спросил Денис. – Радий Ефремович, он вам не говорил? Зачем ему это? Он такой правдолюб и правдоруб? Или он хотел таким странным образом прославиться? Или заработать? Может, он кого-то шантажировать намеревался?

– Шантажировать! – усмехнулся отставник. – Ты хоть понимаешь, на каком уровне принималась та операция по вывозу «Коршуна»?

– Понимаю. На очень высоком. Хотя бы получить разрешение на пролет «Мрии» с Украины над нашей территорией, а потом над Казахстаном – это дорогого стоит.

– Вот именно. И как, интересно, подполковник в отставке из своего Байконура мог до людей, которые все это организовали, дотянуться? Чтобы шантажировать?

– Может, он через вас хотел в итоге действовать?

– Он ничего мне подобного не сказал.

– Или кого-то из здешних, на местном уровне, этими записями шантажировал? Кто-то ведь тут, на Байконуре, всю эту операцию осуществлял?

Радий задумчиво нахмурился.

– Вообще-то он что-то болтал мне… Мол, кто-то ему за информацию заплатит. Кому-то с ним придется обязательно поделиться. И он разбогатеет.

– Вот! Вот! А кто конкретно это был, кого он думал шантажнуть? Он не говорил? Не намекал?

– Нет, вроде никаких имен не звучало. Обычная пьяноватая болтовня.

Тут меня отвлекли. В сумочке зазвонил телефон. Я глянула на определитель: моя риелторша из Москвы. Надо было ответить. Звонила она мне только в особенных, пиковых случаях, и нехорошее предчувствие заползло в сердце.

Я взяла мобильник и вышла на кухню. И впрямь, по закону парности событий, подмеченному в поговорке «Беда не приходит одна», риелторша сообщила о вещах нерадостных. И хоть грех сравнивать смерть человека с проблемами арендодателя-рантье, но, как верно замечено в другой народной мудрости, своя рубашка ближе к телу. Янина рассказала: вчера соседи опять вызывали полицию. Новый мой арендатор не на жизнь, а на смерть схватился со своей сожительницей: крики, мат-перемат, чуть не поножовщина, кровища. Раздолбали дверь в ванной, вырвали с мясом замок, разбили зеркало. Надо же, а казался приличным человеком, на телевидении работает. (Останкино от моей квартиры в двух шагах.) Я сказала решительно, что съемщика надо выгонять, а то совсем мою репутацию среди соседей уронит, и подавать новое объявление о сдаче.

– Приезжай новых жильцов отсматривать, – предложила риелторша.

– Подумаю.

Я вернулась в комнату. Разговор между мужчинами продолжался все о том же.

– Скажите, Радий Ефремович, а зачем Талгат вам-то эти видеофайлы переслал? Чего он в итоге от вас-то хотел?

– Откуда ж я знаю! Но вообще он, по-моему, впечатлился и моим былым местом службы в Голицыно-два, и тем, чем Владька занимался – шутка ли, доктор наук, профессор, в королевской фирме тридцать лет прослужил. И про Галину когда узнал, очень восхищался.

– А что за Галина? – поднял брови Денис.

Я пояснила:

– Владислав Дмитриевич, дед мой единокровный, был женат на Галине Иноземцевой. А она тоже в ОКБ-1 работала, а потом в первом женском отряде космонавтов тренировалась, дублершей Валентины. Всех из первого отряда знает, с Королевым встречалась.

– Твоя родная бабушка?! – поразился мой возлюбленный.

– Нет, я по другой линии. От морганатического брака.

– Но вообще по стилю убийство похоже на пьяную разборку, – промолвил наш хозяин. – Поножовщина, бытовуха. Обычно если заказ, особенно когда спецслужбы работают или выходцы из них, исполняется все тоньше.

– Ага, ядом мажут ручку входной двери, – фыркнула я. – А после этого шум на весь мир.

Но при словах о бытовухе и пьяной разборке мне в голову вдруг пришла одна мысль.

– Дядя Радий, – сказала я. Иногда я позволяла себе так его называть, и он был не против, хотя никакой он мне, конечно, не дядя. Звучало по-школьному, по-детски – но, с другой стороны, красиво, с аллитерацией на «д»: ДяДя РаДий. – Вы ведь в ту ночь, когда с Талгатом встречались, после в гостиницу вместе с Еленой вернулись…

– Подсматривала за нами? – ухмыльнулся ракетчик в отставке.

– Немножко, – не стала отпираться я.

– Я, когда позавчера от Талгата после пьянки вышел, решил пройтись немного. Здесь ведь мой родной дом рядом, на улице Сейфуллина. Моя квартирка самая первая по жизни, которую мы с Эльвиркой получили, Машка там родилась. Ну, я пошел, прямо там, во дворе, на детской площадке посидел, поностальгировал. Там теперь в половине квартир окна кирпичами заложены. (Но в моей живет кто-то.) А ведь когда-то мы там были молодыми, обставляли это жилье, занавесочки шили, кастрюльки покупали, мечтали. И не только о румынской мебели, но и о Луне, о Марсе. Все было на подъеме – и мы, и страна. А теперь – эх, сплошная разруха. В общем, посидел я, а потом пошел назад, домой, к гостинице. И вдруг вижу: Елена откуда-то идет. Ну, мы и пошагали вместе.

– Вообще-то странно, – заметила я. – Она говорила в тот вечер, что устала, пойдет в номер отдыхать. А сама гулять отправилась.

– Женщины! Непостоянство им имя.

– А вы далеко от жилища Талгата с ней столкнулись?

– Да практически рядом. А на что ты намекаешь?

– Смотрите: Елена как-то обмолвилась, что она родом из этих мест. Типа, детство здесь прошло, на Байконуре, юность, в школе тут училась. Вот и получается – ей сколько лет? Около пятидесяти. А Талгату? Под семьдесят. Значит, когда она молодая была, он – в самом соку. Вот и могло быть: он ее, допустим, совратил, а она сейчас приехала ему отомстить. Или Елена его дочка незаконнорожденная. Вон у нее и глазки слегка раскосенькие.

– Что-то ты совсем, по-моему, запридумывалась, – мягко осадил меня Денис.

– А что? – стала защищаться я. – Почему-то убийство Талгата Мусабаевича ведь с приездом нашей группы сюда совпало.

– Придется допросить Елену, – хмыкнул Радий Ефремович. – С третьей степенью устрашения.

– Да вы шалун, батенька, – улыбнулась я. – Какие вам мысли в голову приходят. Третья степень устрашения. Наручнички, ага.

– Мы даже не знаем, в какое точно время убийство произошло, – напомнил Денис. – Что тут говорить о Елене? Или о разоблачающих материалах. Может, это вчера сосед к Талгату за спичками зашел, и они чего-то не поделили.

– Ладно, – хлопнул ладонью по столу Радий. – По-моему, мы начинаем переливать из пустого в порожнее. Давай по последней, на ход ноги, и мы с Викой пойдем.

– Она сегодня останется у меня. Правда, Вика?

И хоть мне самой этого ужасно хотелось, я фыркнула:

– С чего это вдруг?

– Нам надо поработать над документами, – сказал красавчик и обнял меня.

– Ты у меня смотри, орел! – взвился отставник. – Больно быстрый! Девчонку мне не обижай!

– Ни в коем случае, – улыбнулся Денис, продолжая меня обнимать. Я прямо растекалась в его объятиях, и отрываться не хотелось.

– Будешь плохо себя вести, мы тебя с Владькой допечем! У нас длинные руки!

– Хорошо, я учту.

– Она не безотцовщина какая-нибудь. У нее папаша – в университете в Калифорнии профессор. Американский подданный. Если что, устроит тебе неприятности на международном уровне.

– Ладно, ладно, – мягко улыбался мой парень.

А когда заговорившийся, в силу старческой ригидности, и выпивший свою рюмку Рыжов наконец ушел, Денис начал прямо в коридорчике ласкать и целовать мое лицо и руки, а потом мягко повлек в сторону спальни.

* * *

Радий Ефремович Рыжов был решительный малый. С младых ногтей – и до старости. Особенно в том, что касалось женщин.

Однажды он Жанну упустил. Не сберег, не уговорил, не додавил. И ее убили. Поэтому потом в течение своей долгой жизни он делал все, что мог, все, что только было в его силах, чтоб завоевать женщину. Покорить и победить. Ради ее же блага. Ради ее же защиты.

Иногда это не приносило в итоге счастья – как с женой Эльвиркой. Хотя, если разобраться, Машку вырастили, выучили. А что может быть важнее в жизни, чем дать новую жизнь?

Так думал отставник, шагая по вечерним улицам Байконура в сторону гостиницы. Этот город когда-то рос на его глазах, каждый год прибавлялись новые дома и целые кварталы. А теперь он потихонечку умирает.

От улицы 50-летия Советской Армии (нынешнего проспекта Абая) Радий срезал дворами – ноги помнили, как быстрее пройти к главной площади и штабу. Во дворах четырехэтажек было грязно. Сушилось белье. Никаких фонарей, только бессонная вывеска бара в каком-то полуподвале.

Рыжов пересек по диагонали центральную площадь – от универмага (сейчас закрытого, но увешанного лампочками) к гостинице. На противоположной стороне белел за памятником Ленина недоразрушенный Дом офицеров.

Обычно здесь, на площади, ставили елку, и в новогоднюю ночь, уложив детей, сюда приходили молодые офицеры с женами. А постарше – с детьми. Собирался целый город. Было шумно, пьяно и весело. Разумеется, если ты не был в ту ночь на боевом дежурстве.

Рыжов спешил. Опрометчиво он оставил Елену на целый вечер с Владькой. Хотя кто знал, что так все обернется с Талгатом? Да и потом, Владька ему не конкурент. Он всегда интеллигент был, слишком хлипкий и трепетный. Начинает с дамами разводить турусы на колесах: бе, ме. А с ними надо просто: быстрота и натиск. Бац – и на матрац.

Но, войдя в гостиницу, сначала заглянул к себе. Разделся, выпил креона – что-то поджелудочная от алкоголя и беспорядочного питания начинала пошаливать. Взял слегка початую бутылку коньку.

Разумеется, он помнил, где живет Елена. Постоял у ее номера, послушал. За дверью было тихо, но свет горел. Бывший ракетчик вежливо постучал. Она отворила, не спрашивая кто. Была в стильном спортивном костюме, в тапочках. Значит, Владька никакого успеха не добился и был, надо думать, вежливо послан. Ну и правильно. Ну и молодцы.

– Есть важное сообщение, – сказал он с порога.

Она, не чинясь, пропустила его.

– Присядьте.

– Талгата убили, – выпалил он.

– Да вы что?! Это тот ваш друг-отставник?

– Да-да. Мы были сейчас у него. Только вы никому пока. Мы из его квартиры сбежали. Он там лежал в коридоре, в луже крови. Мертвый.

– Боже, какой кошмар!

– Да, давайте помянем.

– Мне чуть-чуть, чисто символически. – «Всегда в моей жизни женщины просят наливать чуть-чуть, чисто символически. Никто не требует: ты что, краев не видишь?» – усмешливо подумал офицер в отставке.

Рыжов разлил, женщина достала шоколадку. Пока все шло в верном направлении.

Выпили, не чокаясь.

– А ведь я вчера ночью вас встретил прямо у дома Талгата.

Она расхохоталась:

– Вы намекаете, что это я его?

– Я-то нет, ни на что не намекаю, а вот Вичка, Владькина внучка, серьезно так думает.

– С чего бы мне убивать этого Талгата?

– А с чего вы вообще сюда, на Байконур, снова вдруг приехали?

– Ох, мой дорогой, это такая длинная история!

– Мы ведь никуда не спешим.

Она повертела в руках опустевший стакан. Здесь, в гостинице, стаканы были граненые, как пятьдесят лет назад. И коньяк тогда был на полигоне в большущем дефиците. Долгое время – полный сухой закон. Офицеры и спецы в основном принимали внутрь спирт. Кто-то предварительно разводил, Радий пил чистоганом, девочкам, если их каким-то чудом удавалось заполучить в компанию, подкрашивали вареньем или компотом.

Рыжов понял невысказанную просьбу, налил даме. И себе тоже.

– Вы только не частите. Любите выпивать? Что я с вами, пьяным, буду делать?

«Ход ее мысли мне нравится, – подумал он. – Она уже заботится, что ей со мной придется что-то делать», – а вслух сказал:

– Не извольте беспокоиться, я держу удар хорошо. Вы обещали рассказать свою историю. – «Когда дама рассказывает, а ты покорно внимаешь, это их расслабляет. Только надо не терять темп, не давать им совсем забалтываться».

– А я ведь вас помню, – сказала она мечтательно.

– Да ну? – изумился он.

– Конечно. Я на ваш сольный концерт ходила, в Дом офицеров. И вы еще всегда на праздничных «сборниках» выступали. Мне очень нравилось.

– А что мы все на «вы»? Может, на брудершафт выпьем?

– Нет, пока рано, – загадочно улыбнулась Елена.

– Вы про Байконур былых времен все помните?

– Конечно. Я ведь и родилась здесь. В роддоме при госпитале.

– У меня там тоже дочка на свет появилась. Машка моя.

– А потом я школу закончила – и как оборвала все. А в перестройку и родителей к себе в Ленинград перетащила. Очень своевременно, как выяснилось. Сейчас-то их, увы, уже нет с нами.

– И никого здесь у вас совсем не осталось? – Рыжов, конечно, имел в виду другое: «Может, и вправду Талгат и есть тот, ради кого ты сюда сорвалась?»

– Был кое-кто.

– Был?

– Да нет, он живой, только для меня теперь уж точно все равно как умер.

– Значит, тут замешан мужчина. И вы ради него сюда сейчас приехали.

– В каком-то смысле. Но в очень небольшом. А главное – хотелось снова в детстве оказаться, к родному Байконуру прикоснуться.

– Мужчина, – напомнил Радий. – Давайте про него.

– А вы ревнуете! – засмеялась она.

– Конечно.

– О, это старая, как мир, история. Школьная любовь. Рассветы над Сыр-Дарьей, лавочки в парке, последний ряд в кинотеатре «Сатурн». Фильм не про любовь, про космос – «Козерог-один». И все вокруг – и мои родители, и его, и даже учителя – все только и шептались, да что шептались – в открытую говорили: что за прекрасная пара, совет вам да любовь! А потом – выпускной, аттестаты… Школы здесь, в городке, как вы знаете, прекрасные, учили нас блестяще, особенно по точным наукам. Для нас все вузы были открыты. И я все просила его: Юрочка – его Юрой зовут – Юрочка, поедем в Ленинград! Мне особенно в Ленинград хотелось, не в Москву, не в Ростов какой-нибудь. Такой прекрасный город, нас туда на экскурсию в девятом классе возили, и я влюбилась в него. Я просто бредила им: Фонтанка, Мойка, мосты, белые ночи… А он ни в какую: не хочу в твой Ленинград, хочу быть ракетчиком, как батя. Ну, и ссорились. И разругались в прах прямо на выпускном. И он уехал в свое РАУ[8]. А я в Питер свой бросилась и легко в ЛИТМО, институт точной механики и оптики, поступила.

– О, ЛИТМО – серьезная контора!

– Я знаю… На зимние каникулы на первом курсе вернулась сюда, надеялась, конечно, его застать, но он чего-то там натворил в казарме, и его не выпустили. Ну, нас как-то родители, на расстоянии, все-таки помирили, стали мы писать друг другу. Но междугородняя любовь – не то, и он не любил эпистолярный жанр, да и я тоже. К весне письма прекратились. А потом, после первого курса, я домой возвращаюсь – и сразу, в первый же день, с ним сталкиваюсь. Неподалеку, на пляже, на берегу Сыр-Дарьи. А он – с какой-то девушкой. Вот, Елена, познакомься, моя жена. Жена?! Не невеста, не подружка, не знакомая? Жена?! Да, говорит, мы в мае поженились, прямо в Ростове, практически тайком, никого не спрашивали, на свадьбу не приглашали, одни только свидетели, да в «Золотом колосе» вчетвером посидели. И она такая смотрит на меня с превосходством, ухмыляется. Казачка, кровь с молоком! Потом разжирела, корова, мне докладывали, сто семьдесят кило весила!.. Знала она, конечно, от него, дурака, про нашу школьную любовь, догадалась сразу, кто я ему и что тут между нами творилось. А я ему там, прямо на пляже, при ней, выложила: «Гаденыш ты, Юрка! И не будет тебе счастья никогда, раз ты так со мною поступил!» В общем, в итоге все и получилось согласно моей анафеме. Не задалась у него жизнь. Но тут не мое проклятие, конечно, виновато, а то, что в стране все кувырком пошло. Какая в девяностые могла быть жизнь у ракетчика, офицера, здесь, на полигоне! Неправильно он, дурак, и профессию выбрал, да и жену – ведь я же ему говорила! Лучше б со мной в Питер отправился. Да только вот и у меня особо выдающегося счастья в жизни не случилось. Хотя замужем была, да, и дом – полная чаша, и супруг был уважаемый человек, и две дочери, сейчас уже взрослые. А вот такого, чтоб до головокружения, до потери пульса, никогда ни с кем больше не бывало. Что ж он за гаденыш, этот Юрка – присушил, приворожил!

Она разоткровенничалась. Ситуация располагала: чужая гостиница, незнакомый, но приятный и участливый человек.

– У меня еще хуже, – в тон ей кивнул Радий, и даже слезы выступили у него на ясных, совсем не старческих и очень синих глазах. – Только мою любовь, любовь всей моей жизни (да, так потом оказалось, она была любовь всей моей жизни), в самом молодом возрасте убили.

– У-би-ли?

– Да. А Вика, кстати, родная внучка ее. Моей Жанки. Знаете, как похожа! У меня иногда сердце вздрагивает, когда девчонка эта идет или улыбается – точь-в-точь Жанна, только одета по-современному.

– Подождите! Ничего не понимаю! Так Вика – ваша внучка? И внучка Владислава тоже?

– Владислава – да. Но нет, не моя. Только ее, Жанки… Но я перебил вас, Елена. Извините. Что дальше было? С ним, вашим любимым? И с вами?

– А что дальше? Жизнь прошла. Дочери разъехались, теперь далеко от меня. А муж скончался три года назад. Его в одночасье не стало. Его убили. Ох, не хочу рассказывать.

– Сочувствую.

– Что уж теперь? Да, все у меня по жизни есть: квартира в самом центре самого красивого города на земле – на Мойке, дом в Комарово на первой линии. Я после смерти мужа от дел тоже отошла. По специальности я после ЛИТМО все равно почти не работала, хоть мне и нравилось. Переучилась на бухгалтера, мужу помогала. А теперь вот езжу по миру, гуляю, смотрю. У дочерей бываю, когда приглашают. Жаль, внуков никак не дождусь.

– А он-то что? Ваша школьная любовь?

– А он все здесь, на Байконуре. Как приехал сюда лейтехой в восемьдесят восьмом, так и служил. Самый первый – и последний – «Коршун» запускал. Но времена-то изменились. В девяностые здесь, говорят, вообще ужас что творилось. Денег ни гроша. Город зимой разморозили. Ни тепла, ни света. Баба ему (эта, толстенная) изменяла. Мне доброжелатели докладывали.

– Кошмар.

– Вот именно. Дослужился Юрка все-таки до полковника. Ушел в отставку. Сейчас на пенсии. Один. Бобыль. Баба эта его, казачка, год как умерла. Скоропостижно, от инсульта, в одночасье – он хоть не мучился с нею. Тоже две дочери у них. Обе уехали, отца не больно-то жалуют. Сидит один в квартире. Пьет. Несет всякую пургу. До магазина еле доходит – ножки больные. Абсолютная развалина, и совершенно ничего общего с тем Юркой, какого я помнила. Меня, сцуко, не узнал! И даже по имени не вспомнил! Я сказала, кто я. А он: ах, шепчет, Леночка – а я-то по глазам вижу: не помнит ничего!

– Зря вы к нему вечером пошли, – проницательно заметил Радий. – Надо было с утра, когда он еще чуть теплый.

– Да там, по-моему, все равно – смешались в кучу кони, люди.

– Пусть даже так – старый, пьяный, больной. А все равно лучше, чем раз – и насмерть в двадцать пять лет. Совсем молодой. Как Жанка.

– Ох, не знаю.

– Давайте лучше выпьем. За помин души моей Жанки, которую я никак забыть не могу. А вы зато теперь своего очень быстро забудете. Закроете этот, как говорится, гештальт – и начнете новую жизнь, светлую.

– Какие вы слова знаете, – улыбнулась она сквозь слезы, – гештальт.

– Да мы, советские офицеры, многое еще знаем и могем.

– А вы самоуверенны.

– На том стоим. И сейчас, по-моему, наступило самое время выпить на брудершафт.

– Давайте.

Вика

– Я думаю, рассказ Талгата можно проверить, – сказал Денис.

– Что ты имеешь в виду?

Все у нас с Денисом той ночью было не по правилам. Как и во всей нашей короткой связи. Верный признак того, что я как дура влюбилась.

Я так оберегала себя от этого! Влюбленный – хуже пьяного. Совсем себе не принадлежит. Совершает огромное количество безумных, идиотских поступков.

Нельзя было прыгать к молодому человеку в койку на третий день знакомства. Нельзя было идти к нему домой – в эту убогую съемную панельную квартирку, да где, в пустынном Байконуре! Нельзя вообще, по советам всех женских сайтов и журналов, связываться с тем, кто ниже тебя по социальному статусу. Впрочем, стоп: почему Денис ниже? Да, я работаю в крупной корпорации, начальник подразделения. Но ведь Диня, как ни крути, хозяин собственного бизнеса. Пусть маленького, странного, экскурсионного – но все-таки. Фирма «БКП», «Большое космическое путешествие», надо же. Но главное – он такой красивый, и милый, и бархатный! И так хорошо говорит, и так понимает меня…

Нет, ничего подобного со мной правда до сих пор по жизни не было. Ни с Яриком, ни с кем. С Денисом я все время была как пьяная и как будто плыла куда-то. И чувствовала себя мягкой, податливой – как воск или пластилин. И были ослепительные вспышки, и неурочное забвение, и пробуждения в объятиях.

Все не по правилам, где самое малое нарушение – ночные вылазки на кухню, когда вдруг нестерпимо захотелось есть, и мы нашли в холодильнике колбасу и сыр, и делали бутеры, и запивали теплым сладким чаем – плевать на все диеты!

Там, на кухне, и начался тот разговор.

– Как мы можем проверить изыскания убитого? – спросила я.

– Надо найти тех мужиков, которые интервью Талгату давали. Чтобы они подтвердили свой рассказ. И что Талгат ничего не придумал.

– Как их найдешь? Спиной стоят, в шапке с ушами или в темноте.

– Надо еще раз видос посмотреть. Что-то мне там смутно напоминает, не могу вспомнить что. И еще Талгат говорил про тот, боевой, летавший «Коршун», что в МИКе стоял с обвалившейся крышей, – что его подменили.

– Да, и что?

– Значит, откуда-то взяли подменный.

– И?

– А взять его могли только из «Усыпальни богов».

– Откуда??

– Так у нас монтажно-заправочный корпус называют. Или сооружение номер восемьдесят. – Диня взял меня за руку, провел в гостиную, к спутниковой карте и ткнул где. – Вот тут, на площадке сто двенадцать – а. Тоже заброшенный ангар. Гигантский. В нем второй летный экземпляр стоял, или изделие один – ноль два, или «Коршун-два». И рядом еще один орбитально-космический самолет – технологический макет для отработки предстартовых операций. Вот хорошо бы туда забраться, посмотреть, на месте ли оба.

– Ой, давай залезем! – загорелась я. Мне сразу вспомнились гулявшие по Интернету фотки и видосики. Огромный темный ангар, пыль, птичий помет, и там – громадные и гордые, но брошенные «птички». – Это ж какую тему можно для инстаграма снять!

– О нет, только не снять. Выложишь – и меня сразу вычислят. А узнают, что я в заброшенный МЗК лазил, да еще туристку водил, – сразу вышвырнут отсюда. Аккредитации лишат, и мне здесь больше тогда не работать. Да и не жить.

– Ладно, заберемся потихоньку. Без широкого оповещения общественности.

– Ты спи. А я пойду видосики посмотрю – может, определюсь, кто там в талгатовском фильме снимался.

На дворе еще только слегка брезжило, и я снова вернулась в спальню и забралась в кровать. Конечно, все здесь мне немного жало, как новые, неразношенные туфли: чужая квартира, чужая постель, чужой мужчина. Но, с другой стороны, Диня был таким ласковым, таким милым. Таким красивым.

Я пригрелась и уснула.

Пробудилась оттого, что мой принц принес мне кофе. Он уже запомнил, как я люблю: очень крепкий, без сахара и молока.

Такой, сволочь, заботливый, красивый, стройный, в фартуке на голое тело…

– Какая программа на сегодня? – сладко потянулась я. Откровенно говоря, мечталось, чтобы он сказал: к черту все программы, проведем день вместе. И даже если б предложил вовсе не выходить из дома, я бы согласилась.

– У вашей группы сегодня все спокойно: экскурсия по городу. Я попрошу Элоизу ее провести.

– И ты знаешь, я поняла: мне, наверное, надо заменить билет.

– Да? Ты ведь, по-моему, поездом собиралась в М., завтра в полвторого?

– Да. Но не хочу опять сутки по железке трястись с проводниками-узбеками. Они милые, но приставучие. Лучше полечу до Москвы. У меня как раз там теперь дела появились.

– Без проблем. Возьмем тебе билет на самолет из Кзыл-Орды.

– Вообще у меня еще неделя отпуска. Я думала дома, в М., расслабиться, но лучше свои вопросы в столице порешаю. У меня там квартира, знаешь ли, – добавила не без гордости (и умысла).

Если честно, я втайне надеялась – но очень втайне, – что Денис вдруг скажет: «Неделя отпуска? Прекрасно! Оставайся лучше здесь, со мной». Или: «Махнем тогда с тобой куда-нибудь». Или даже: «Я тоже свободен эту неделю, вернемся вместе в Чебоксары, я тебя с родителями познакомлю». Или хотя бы: «А рванем в Москву вдвоем!» О чем только не фантазирует разбуженная (во всех смыслах последнего слова) женщина!

Но нет, конечно, ничего не предложил мой рыцарь. Это было бы слишком, слишком прекрасно. Напротив, скинул свой роскошный фартук и спросил, одеваясь:

– Итак, куда ты сейчас?

– А какие варианты?

– Есть официальный: вместе со всей группой отправиться на экскурсию по городу. Или пойти неверным путем сталкерства – осмотреть вместе со мной «усыпальню богов».

– Конечно, я за второе.

– Только это путешествие будет опасным. Как минимум под колючкой надо проползать.

– С тобой, милый, хоть на Луну.

– И, повторюсь, если нас вдруг поймают, тебе-то ничего не будет, только персоной нон-грата на Байконуре станешь, никогда больше пропуск не дадут. А мой бизнес здесь прихлопнется.

– Может, не стоит рисковать? – забеспокоилась я.

– Однова живем. Да и после запуска охрана обычно расслабляется. Усиление снимают. Прорвемся.

– Смотри, как ты скажешь. А я любила в детстве с парнями по разным разрушкам лазить. Даже граффити пыталась там оставлять.

– Ну, граффити в данном случае явно лишними будут. Пойдем, доброшу тебя до гостиницы. Переоденешься по-походному. Шмоточки-то есть подходящие? Бейсболка, темные очки, ботинки-говнодавы? Солнцезащитный крем?

– Все имеется.

– А я, пока ты собираешься, распоряжусь по поводу общей экскурсии по городку. Дам Элоизе инструкции. Заеду за тобой в двенадцать.

* * *

Думаю, если б Диня даже пригласил меня грабить банк, я бы с ним пошла.

Вот так бывает. Беречься всю жизнь от мужских чар! Благодаря этому вертеть мужиками, как хочешь! И так глупо и непредвиденно вляпаться!

В холле гостиницы, когда Денис подвез меня, я наткнулась на Сеньку и Владислава Дмитриевича – они шли в кафе на завтрак. Вероятно, дед Радий им все уже доложил «о моем поведении» и где я ночую, потому что никаких вопросов о том, где я и что, они мне не задавали. Хотя Сенька глумливо проговорил в мой адрес:

– Графиня с утра сегодня прекрасно выглядит. Она не по годам резва.

– Не надо так громко завидовать!

– Ты присоединишься к нам?

– Идите на свою экскурсию по городу, – буркнула я. – У меня особая программа.

– Дед Радий тоже сказал, что не пойдет. Сидит в своем номере нетопленом, вздремнуть собирается.

– Чувствует он себя нормально?

– Выглядит как огурчик: румяненький, свеженький, бодренький. Типа тебя. – У меня мелькнуло, что, возможно, к подполковнику в отставке тоже пришла любовь – с Еленой. – Я, говорит, все равно в этом вашем городке все видел.

Я поднялась в номер принять душ, уложиться, нарисовать лицо. Потом купила на сайте самолетный билет из Кзыл-Орды до Москвы на завтрашнюю ночь. Получалось, что у меня с Денисом добавляется еще один день – завтра. И еще половинка ночи – если он поедет в Кзыл-Орду меня провожать. Не за этим ли я всю эту комбинацию с поездкой в столицу затеваю? Специально ради мужика ломать планы? Мелочно умолять судьбу дать еще один денек рядом с ним? Не слишком ли крохоборно и глупо? «Как с вашим сердцем и умом быть чувства мелкого рабом?»

А потом позвонил Денис. (Я не говорила: он в первый же день заботливо купил мне местную, казахстанскую, симку. Я поставила ее в запасной телефон, поэтому не испытывала здесь проблем ни со связью, ни с Интернетом.) Он сказал, что подъедет через минуту и чтоб я спускалась. И на всякий случай оставила телефоны в номере. Голос у него был низкий и глубокий. Слушала бы бесконечно.

Я спустилась и села в машину. Мой кавалер и подельник придирчиво осмотрел мой наряд: тяжелые ботинки, спортивные штаны, всепогодная куртка, бейсболка, солнцезащитные очки. Остался удовлетворен. Сам он сменил свою яркую куртку с нашивками и шевронами на маскировочную, песочно-серого цвета.

– Я был в Следственном комитете, – сразу же бухнул Денис.

Сердце у меня оборвалось.

– И?

– Дал показания. Довольно милый молодой следак. Дело об убийстве Талгата завели.

– Про меня сказал?

– Конечно. И про тебя, и про Радия Ефремовича. Ситуация такая, что скрывать – только хуже.

– А они?

– Просили тебя и Рыжова зайти, дать показания. Я сказал, после обеда. Согласились, будут ждать.

– И как там все?

– Деловито, – пожал плечами он. – Никакого обвинительного уклона.

Мы тронулись в путь. Когда проезжали по проспекту Королева, видели мельком нашу группу, осматривающую под водительством Элоизы ракету «Союз» в натуральную величину, установленную не вертикально, как обычно, а под углом.

– Говорят, ее из соображений секретности под углом поставили, – прокомментировал Денис. Я видела, ему всячески хотелось отвлечь меня от мыслей об убийстве и следствии. Я, конечно, не стала с ним откровенничать про свой опыт с СИЗО, следствием и судом. Но слишком много людей об этом знали – рано или поздно доложат и ему. И как он, интересно, отнесется? Не станет ли думать, как я слышала от двух дурачков у себя на работе, что я «порченая»?

– Какая разница? – откликнулась я, думая о своем.

– Чтоб американские спутники-шпионы не засекли, почему вдруг в пустынном городке – ракета.

– Может, просто потому, что здесь ветра сильные – опрокинут?

– Хорошая мысль. А в конце бульвара – памятник Янгелю. И макет ракеты Эс-Эс-семнадцать, в натовской классификации, в просторечии «карандаш».

– Ты все здесь знаешь. Хотя сам не местный уроженец. Почему тебя сюда прибило?

– Знаешь, тут какое-то место силы. Я как приехал сюда первый раз, так влюбился в эти края.

– Точно, место силы. Я вчера на гагаринском старте такое же чувство испытала. Хотелось там остаться надолго. Навсегда.

– Вот и я. Буквально переехал сюда.

– Давно?

– Несколько лет назад. Сначала экскурсоводом в городском музее работал. Потом вот фирму основал.

– Наверное, свою роль здесь сыграла и женщина? – повторила я свой вопрос, уже в наших разговорах звучавший. Что я хотела услышать в ответ? «Нет-нет, ты у меня единственная, и ты любовь всей моей жизни»? Наверное, да. Такое всякая влюбленная девушка услышать хочет. Но он только усмехнулся, довольно цинично:

– Женщина? И не одна.

Мы заехали на станцию Тюратам и сдали мой железнодорожный билет на завтра на 13.36. И подумалось: может, здесь место силы, а может, не-силы, но если бы не Диня, я бы убралась отсюда с радостью, еще бы и часы, до отъезда оставшиеся, с нетерпением считала, стрелки подгоняла. Уж слишком тут, и в городе, и на космодроме, все покинуто и разворочено. А я ради него, наоборот, время отодвигаю. Вот и еще полсуток себе на Байконуре прибавила.

При въезде на КПП космодрома на меня охранник, как мне показалось, посмотрел особенно внимательно. Но ничего, снова проглядел списки, пропустил.

Когда отъехали, Диня шепнул:

– Я с этим охранником заранее договорился. Будем надеяться, он нас не спалит.

Мы понеслись – я уже примерно представляла куда. Тридцать километров по пустыне до гагаринского старта, а там, считай, рядом. Сто двенадцатая площадка с литерой А. Диня утром на карте – фотоснимке космодрома из космоса – показал.

Денис тем временем меня инструктировал:

– Оставим машину, замаскируем, и надо будет пройти пешком. Километра три-четыре. И там, и позже придется выполнять все мои команды немедленно и беспрекословно. Я скажу: ложись! – тут же ложиться. И все такое прочее. Мы не в игры играем.

И вот пронесся мимо справа МИК с обвалившейся крышей и циклопическими «кузнечиками»-установщиками подле него; потом мелькнул огромный брошенный микрорайон «Молодежный» – куча пятиэтажек с пустыми глазницами окон; и наконец мы заехали за какое-то зданьице (тоже покинутое) и припарковались.

– Дальше пешком, – скомандовал Диня. – Камер здесь вроде нет, вертолет сегодня не летает. Но все время смотри за дорогой. Заметишь автомобиль, немедленно ложись, зарывайся в песок. Даже безо всякой моей команды.

И мы почапали сквозь пустыню, имея целью два гигантских промышленных корпуса. Первый величиной, наверное, как манхэттенский небоскреб – вышиной метров сто, а второй – более приземистый, зато вытянутый в длину.

– Первый – это корпус газодинамических испытаний, – просвещал меня по ходу дела Денис. – Там до сих пор еще ракета «Родина» вертикально стоит. А второй – наш искомый монтажно-заправочный корпус с еще одним макетом «Коршуна» и, наверное, «Коршуном-вторым» – а может, и без нее.

Идти было достаточно легко, ноги в песок не проваливались, он брутально пружинил. То там, то здесь среди колючек виднелись тюльпаны и еще какие-то голубые лилейники. Но сейчас нам обоим явно было не до цветов. Да еще эта разруха во все стороны горизонта.

Несколько раз по дороге, по которой мы приехали, проносились машины – не расписные-полицейские, но мы тем не менее на всякий случай зарывались носом в песок. Потом отряхивались и шли дальше.

Наконец оба корпуса приблизились и стали закрывать полнеба.

– Какие же они огромные! – пробормотала я.

– Здесь, пожалуйста, очень тихо и осторожно. Я до сих пор не знаю, патрулируют ли постоянно этот периметр. И есть ли собаки.

Нас встретила старая, перепутанная, ржавая колючая проволока. В одном месте Денис под нее подрылся. Рукой в перчатке поднял нижний ряд. Скомандовал: «Лезь!» Я беспрекословно пролезла. Он последовал за мной – я подержала для него колючку с другой стороны.

Здания рядом с нами выглядели просто огромными. Не знаю даже, с чем сравнить. Океанский лайнер? Нет, он все равно меньше. Заброшенная какая-нибудь атомная электростанция типа Чернобыля? Похоже. Будем надеяться только, что радиации нет. Зато разруха, разруха.

Мы подошли вплотную к корпусу. Стали огибать его. Денис не смог смирить своего внутреннего экскурсовода и продолжал шепотом меня просвещать: «Длина этого сооружения – сто тридцать два метра, то есть на треть длиннее футбольного поля! А высота – шестьдесят, то есть двадцать этажей! И в торцах установлены, наверное, самые большие ворота в мире: сорок два метра на тридцать шесть, чтобы пропустить сюда всю связку из ракеты «Родины» и «Коршуна» на установщике! Ворота из особо прочной стали сделаны, чтобы выдержать самый сильный взрыв, если он вдруг произойдет на ближайшем старте!»

Но вся эта величественность напрочь за тридцать лет облезла. Я видела только облупленную полинявшую краску стен, да хрустели под ногами камушки и обломки бетона. И когда Диня смолкал, наступала полная тишина. Лишь ветер завывал. И все возможные двери в корпус заварены, заколочены – не проберешься.

Наконец где-то на вышине своего роста Денис заметил зарешеченное окно – но решетка была полуоткрыта.

– Заберешься? – шепнул он.

– Попробую.

Он помог мне залезть к нему на плечи. Было и страшно – и хорошо, что мы вместе, и приятно от прикосновения его рук. Я подтянулась и пробралась внутрь корпуса. Там оказалось холодно, полутемно, сыро и заброшенно. «Тебе помочь?» – крикнула своему спутнику вниз.

– Нет, я сам.

Выдохнув, Денис подтянулся на руках и забросил себя наверх. Я знала: тело у него ловкое и сильное.

Мы оказались в длинном бетонном коридоре, который вел в глубь здания. Темнота пахла, как пахнут давно не используемые помещения, запустением и разрухой. Голые стены, пыль, штукатурка под ногами и облупившаяся краска. Денис повлек меня за собой. Справа и слева открывались нам комнаты без дверей. В них в глубине стояли какие-то стеллажи и валялись под слоем пыли книги и бумаги – техническая документация. Будто бы прошла срочная эвакуация, и ничего не успели вывезти перед наступающим противником.

Коридор кончился, и мы вошли в огромный зал. И это впрямь было вау! Потому что это было как внутренний двор, атриум какой-то фешенебельной гостиницы – только раз в десять, наверное, больше. И заброшено все было много-много лет назад. Широченное пространство. Высоченные своды. И пыль, труха, осыпавшаяся краска, строительный мусор, птичий помет.

А посредине зала – огромный, красивый, но запыленный и загаженный космический самолет «Коршун».

Один.

– Что и требовалось доказать, – прошептал мой спутник. – Второго нет. Его использовали. Подменили им в МИКе тот, летавший.

Он достал из внутреннего кармана куртки миниатюрный фотоаппарат и снял панораму корпуса. А потом скомандовал:

– Пошли отсюда от греха. Все, что надо, мы видели.

Мы отправились на выход тем же коридором. Вернулись. Денис выглянул наружу в окно – все тихо.

Он прыгнул первым. Развернулся, протянул мне обе руки. Я упала в его объятия.

И тут вдруг взвизгнула полицейская сирена, и голос в мегафон прогремел над всем пространством:

– Стоять! Опуститься на колени! Руки за голову! Вы арестованы!

В самый первый момент мой возлюбленный, не потерявший присутствия духа, успел шепнуть мне:

– Молчи обо всем. Ни про какое расследование Талгата, ни про его файлы – ничего такого не было, ты ничего не знаешь. Ты просто туристка, уговорила меня показать ангар.

Двое полицейских – очень российских, с фуражками на макушках, кое-как подпоясанные и с короткими автоматами на боку – подошли к нам по песку. Все выглядело довольно серьезно: один держал нас на мушке. Второй обшмонал сначала Дениса, потом меня. Лапал он меня, сволочь, тщательно и не без удовольствия. Я еле сдерживалась, чтобы не врезать ему в пах.

Фотоаппарат Дини он деловито вытащил из его кармана и сунул себе за пазуху. Туда же отправились оба наших паспорта. Мой ночной кошмар «меня опять закрыли» снова становился реальностью.

Денис попытался отмазаться, и это было очень правильно: чем раньше и на как можно более низком уровне урегулируешь проблему с полицией, тем скромнее окажутся последствия. А самое главное – надо как можно меньше оставлять бумаг. И ни в чем не признаваться.

– Мужики, ну, мы нарушили. Простите уж нас. Это я туристку подбил МЗК посмотреть. Впечатление на девушку производил. Мы и не сняли почти ничего. Смотрите, у нас только одна камера, непрофессиональная. Даже телефоны не взяли. Сделаем вид, как будто ничего и не было. А я вас отблагодарю.

Но полисы выглядели непроницаемо и действовали как роботы. Один указал автоматом: пошли. За углом гигантского ангара стоял расписной полицейский «газик» с символикой российской полиции и буквами ППС. Пока мы были внутри корпуса, не заметили, как он подъехал.

Несмотря на все жалобное нытье Дениса и разумные предложения в их адрес, полицейские не изменяли своей программы и ничего ему не отвечали. Я понимала, что с каждым шагом в сторону ментовки и официальных бумаг наши шансы на благополучный исход дела все уменьшаются, и тоже вступила:

– Мы ведь только посмотреть, интересно же! Это я, дура, его подбила! – Я крепко помнила, да и сама понимала: с меня-то спрос короткий, в крайнем случае, больше пропуск на Байконур не дадут – да я и не собиралась, честно говоря, а вот у Дениса здесь бизнес, и, значит, ему грозят очень-очень большие неприятности. – Простите уж нас, отпустите подобру-поздорову.

Но все бесполезно. Нас усадили на заднее сиденье «газона». Вихляясь по разбитой дороге, авто подрулило к воротам в «колючке». Водитель вышел, закрыл их за собой, навесил огромный замок. А еще через десять минут мы оказались в отделении: типическая советско-российская ментовка, только здесь, на территории космодрома, в жилой зоне на «двойке», где мы вчера осматривали космический музей и домики Королева и Гагарина.

Полицаи во дворике и в коридорах отделения поглядывали на нас с равнодушным любопытством. Нас с Денисом разделили: меня втолкнули в кабинет с тремя столами, компьютерами и диваном. И хоть я уговаривала себя: «Ничего не случилось, я ничего не сделала преступного, и мне ничего не будет», – сердце бухало, и временами накатывала дикая паника. По крайней мере, хорошо, что я не в камере.

Зашел мужик в штатском, глянул исподлобья, протянул бумагу и ручку: «Садись, пиши!»

– Что писать?

– Как что? – хохотнул он. – Чистуху пиши. Чистосердечное признание то есть. «Я, такая-то сякая-то, являясь завербованным агентом американской разведки (или английской, или китайской, нужное указать), руководствуясь приказами своих заокеанских хозяев, пятого апреля сего года совместно с таким-то проникла на территорию режимного объекта космодрома «Байконур», имея целью осуществить шпионско-диверсионный акт…»

– У вас богатая фантазия, – сухо прервала его я. – Но я не шпионка.

– Да? Чем докажешь?

– Никому не интересны космические корабли тридцатилетней давности.

– Это ты ошибаешься… Ну ладно, пиши, зачем на самом деле лазила, – милостиво разрешил он.

– Может, обойдемся без протокола? Я вас отблагодарю. Так сказать, штраф на месте?

– Попытка дачи взятки должностному лицу при исполнении? Пишите, девушка, пишите.

В общем, нас промытарили в отделении еще часа два. И отбояриться от протокола не удалось ни мне, ни Денису. Наконец все тот же вертлявый штатский вернул нам паспорта. Назидательно сказал:

– С оплатой штрафа не затягивайте. Нарушение пропускного режима охраняемого объекта – от трех до пяти лет, то есть, ха-ха, тысяч. Вы когда, девушка, от нас отбываете?

– Завтра вечером.

– Что ж, скатертью дорожка. И больше вы сюда к нам вряд ли пропуск получите. Да и вы, гражданин Телегин Денис Валерьевич, сомневаюсь, что сможете когда-либо теперь на территорию космодрома въехать. Накроется весь ваш здешний бизнес медным тазом. На Восточный придется вам с вашим экскурсионным бюро ехать. Или на мыс Канаверал.

Когда мы вышли из ментуры, Денис был мрачен. Еще бы, ему наше происшедшее грозило крупными неприятностями.

– Я этого так не оставлю, – пробормотал он. – У меня и в ОВД местном, и в ФСБ связи есть. Договорюсь! Спустят дело на тормозах!

– Извини, что я тебя подбила на это дело.

– Ерунда, я ведь сам предложил. Очень хотел тебе «усыпальню богов» показать.

– А второго «Коршуна» там, в этом вашем МИКе, и вправду нет… Фотик тебе вернули?

– Да, вот только карту памяти всю стерли. Доказательств теперь никаких больше нет.

– Ничего, если следователи приедут, увидят ведь недостачу. «Коршун» – не иголка.

Мы пешком дошли до музея на второй площадке, а там Денис договорился с шофером очередного туристического микроавтобуса, и нас подбросили до его машины, оставленной неподалеку от «сооружения номер восемьдесят».

И снова – тридцать километров назад по байконурской пустыне. И довольно горькое чувство: неужели я вижу это последний раз? И теперь – больше никогда?

И Дениса – тоже?

А когда мы проезжали КПП на выезде с космодрома, охранник, как обычно, взял в руки Денисов пропуск, лежащий за ветровым стеклом, сунул его себе в папочку и равнодушно произнес:

– Приказано изъять.

* * *

Мы с Денисом заехали в мою гостиницу. Я быстренько переоделась, взяла свой сотовый, и мы отправились пешком в близлежащее кафе – на Арбате. То самое, где праздновали запуск. Кормили там хорошо, а аппетит мы, несмотря на все перипетии, нагуляли отменный. Но Денис был задумчив. Еще бы, столько неприятностей! Чего доброго, он решит, что я ему проблемы приношу.

Когда ели салаты, он сказал:

– А ведь я нашел его.

– Кого?

– Того чувака, что Талгату показания давал. Ну, того, которого он на космодроме со спины снимал. В шапке песцовой.

– И как ты его узнал?

– По той шапке как раз. Сегодня после визита в Следственный комитет поглядел с утра местные паблики соцсетей. И нашел по фоткам этого мужика.

– И кто он?

– Какой-то Корчнев, Юрий Яковлевич. Тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения. Отставник. Вот и адрес его нагуглил. Улица Янгеля, дом ***, квартира девять. Сходим?

– Мало тебе неприятностей?

– Ох, не знаю. Что-то взыграло ретивое. Я эту контору, честно говоря, Главкосмоупр, давно ненавижу. Жулики там все и воры. Раньше я что? С ними работал, от них зависел. А теперь, если они меня из бизнеса, судя по всему, все равно выкинут, – почему б не устроить им на прощанье козью морду? Не хлопнуть, так сказать, дверью? Да так, чтоб они там все вверх тормашками полетели – да на нары?

– Талгата убили, – напомнила я.

– А меня так просто голыми руками не возьмешь. Вдобавок такая удача – вы здесь оказались. Я погуглил, действительно, деды твои – большие люди в этом мире. Владислав Дмитриевич Иноземцев – доктор технических наук, профессор, в королевской фирме тридцать лет проработал, в Бауманке до сих пор преподает. И Радий тоже в Голицыне-два служил, а оттуда всем нашим военным космосом управляют, орбитальной группировкой. И бабушка Галина Иноземцева – реально из первого женского отряда. Она ведь и с Валентиной Самой Первой знакома?

– Еще как! И дружит!

– Я к тому, что, если ты их подключишь, вы бы могли историю эту гласности предать и Главкосмоупр закопать. Поэтому пойдем – может, этот самый Кочнев и нам чего-то расскажет.

Если честно, мне было все равно, чем заниматься с Денисом – лишь бы рядом с ним. Да и что тут вообще делать, на Байконуре? Памятники советские осматривать? Королеву, Гагарину, Рязанскому, Шубникову, Пилюгину? Коньяк пить? А ведь у меня остается всего один день, не считая огрызка сегодняшнего, и потом мы простимся с городом с этим и космодромом навсегда. Да и с Диней, наверное, тоже.

Он церемонно произнес:

– Позволь тебя угостить, – и сделал знак официантке.

Подошедшая официантка, видимо, знакомая Дениса – да тут все были друг с другом знакомы – спросила его, слышал ли он новость.

– Какую?

– Талгата Мусабаевича убили. Зарезали в собственной квартире.

– Да, я слыхал. Ужас какой.

– Веди на свою улицу Янгеля, – сказала я.

В конце пешеходной улицы мы повстречали Радия и Елену. Они выходили из сувенирного магазина, и при взгляде на них мне сразу подумалось: они теперь пара.

Они улетали из Кзыл-Орды сегодня. Она – с пересадкой в свой Питер. Он – в Белокаменную. «Неужели, – мелькнуло у меня в голове, – и они тоже расстанутся навсегда? И больше никогда не встретятся? А ведь у них по жизни остается совсем мало времени, чтобы побыть вместе».

Но даже в тот момент я, конечно, предположить не могла, что эта мимолетная встреча – миг, когда я видела «дядю» Радия в последний раз.

Все жилые здания на Байконуре строились в шестидесятые-семидесятые. Максимум в начале восьмидесятых. Наступивший капитализм не оставил здесь никакого следа. Зато и дома все похожи один на другой: панельные малогабаритные хрущевки и брежневки.

Мы прошли мимо забора огроменной электростанции с высоченными трубами и градирнями. Вечерело. Во двориках сушилось белье, носились дети – в основном казахские.

Подъезд, где проживал гражданин Корчнев, как и почти все тут, был раскрыт настежь. Внутри пахло кошками и сыростью. Мы поднялись на третий этаж.

Денис позвонил в дверь квартиры номер девять. Потом постучал. И – меня охватило чувство дурного дежавю: дверь медленно, сама собой, отворилась.

– Есть кто живой? – крикнул мой кавалер в пустоту.

Молчание было ему ответом. Он сделал шаг внутрь.

– Прошу тебя, Денис! Не надо. Уйдем.

Но он все равно, упрямый, вошел – и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

По планировке квартира была точно такая же, как та, которую снимал мой возлюбленный – только гораздо более запущенная и советского стиля.

Зато ориентироваться оказалось просто.

Денис двинулся на кухню. Я за ним. А там, в окружении полулитровых пластиковых бутылей пива, пустых, початых и полных, на полу, в луже пива и крови лежал одетый в ковбойку пожилой человек. И горло у него было перерезано от уха до уха.

Точь-в-точь как давеча у Талгата.

Дальше какой-то отрезок времени совершенно выпал у меня из памяти. Кажется, я кричала, а может, билась в руках Дениса, и он выталкивал меня на лестничную площадку – а потом на нее же вышла соседка, полная казашка, и увидела, как мы выходим из квартиры – и тут уж сбежать было никак нельзя.

Потом приехала полиция.

А еще через час мы, во второй раз за день, оказались в ментовке.

* * *

– Там страшные дела творятся. Страшные, – убежденно сказал мой собеседник. Как ни странно, это был тот самый штатский, что шутковал в отделении полиции, находившемся на космодроме, насчет моей диверсионно-шпионской работы. Теперь он представился: «Капитан ФСБ Кирилл Бараев».

– Мы давно их, я имею в виду Главкосмоупр, хотим на крючок подцепить. Хищения там многомиллиардные. Выводят деньги за границу, сами сбегают, если жареным запахнет. Теперь, значит, свидетелей стали устранять. Разворошил, похоже, этот ваш Талгат осиное гнездо.

У меня прямо чуть с языка не сорвалось: «А вы откуда знаете?» – потеряла я за время жизни вольняшкой нюх коренной зэчки. Забылись главные принципы: не верь, не бойся, не проси. И ни в чем не признавайся, ничего не подписывай, ни о чем не рассказывай. Ни о чем. Как во вражеском плену: арестованный может назвать лишь имя и номер своего полка.

Но, впрочем, капитан Бараев сказал:

– Не надо делать вид, что вы не понимаете, в чем дело. – И оказался столь любезен, что пояснил: – Смежники из МВД компьютер Талгата изъяли. А там последние письма от него – некоему Рыжову из вашей группы ушли, Иноземцеву – это ведь родственник ваш? – а при них ссылка на видеофайлы замечательные. Только не говорите, что вы их не посмотрели. Посмотрели-посмотрели, потому и в «усыпальню богов» полезли. Скажете, нет?

Я упорно молчала. Не верь, не бойся, не проси. И не открывай лишний раз рта с вертухаями.

– Но дело против Главкосмоупра – вопрос будущего, – продолжал разглагольствовать он. – А пока мы со смежниками два убийства расследуем. Талгата Садыкова и гражданина Корчнева. Поэтому я и вас спрашивать буду об убийствах, а не о махинациях и хищениях. Итак, все по порядку. Когда вы прибыли на Байконур? – И началась тягомотина, я уже подобное проходила, когда одинаковые вопросы задаются в чуть различных формулировках по три-четыре раза. Только сейчас, в отличие от моего первого дела с подброшенными наркотиками, не было изначально явного обвинительного уклона, и меня вроде бы не старались специально закрыть – хотя кто его знает?

Когда меня наконец выпустили, было совсем темно. Я медленно побрела по проспекту Абая в сторону гостиницы. Не успела дойти, позвонил Диня:

– Ты где?

– На свободе с чистой совестью.

Он помолчал.

– Сегодня я твоих провожаю – везу в Кзыл-Орду.

– Хорошо.

– Вернусь поздно ночью. Точнее, под утро. Часов в шесть, если будет все в порядке с дорогой. Посплю и… Увидимся?

– Может быть.

– Позвоню завтра в двенадцать.

В отеле я зашла к деду Владу. Он весь был на нерве:

– Радьку забрали! Сидит в ОВД, дает показания! Меня тоже выспрашивали: о Талгате, об их отношениях с Радием. И Елену тягали.

– И меня опрашивали. Ничего страшного, я думаю.

Я рассказала, что поменяла свой завтрашний билет на поезд и остаюсь на Байконуре еще на сутки. Зато, обрадовала деда, поеду не к себе в М., а в Москву. И попрощалась с ним до встречи в Первопрестольной.

А Радия Ефремыча так и не дождалась. Отраженным светом передала ему привет через деда Влада, а потом приняла ответный – через Дениса, который их благополучно проводил.

И больше живым его так и не увидела.

* * *

Описание того, что было со мной на Байконуре дальше, возможно, заинтересовало бы эротоманов. Или читателей любовных романов.

Оттого, что все было в последний раз, – я не могла об этом не думать, хотя все время надеялась, что случится иное – чувства наши приобретали особенную остроту и глубину. В двенадцать дня в субботу Денис заехал за мной в гостиницу и отвез к себе. И мы не выходили из его квартиры до двенадцати ночи, только что пиццу заказывали.

Я спросила его, не имеет ли смысла по пути в аэропорт посмотреть город Кзыл-Орду, он буркнул: «Нечего там делать». И мы оставались в постели до последнего момента, пока уже не надо было, чтобы успеть на рейс, нестись и мчаться.

Кзыл-ординский аэропорт, казалось, прямиком вынырнул из конца восьмидесятых. На парковке висели выцветшие плакаты социальной рекламы на казахском языке: какие-то роскошные чуваки и чувихи в расписных халатах, и слоган: «Жыр елi – сыр елi».

– Это что? – спросила я у Дениса.

– В переводе означает: «Тайна страны».

Электронной регистрации на рейс не велось, транспортеров для багажа не имелось. После взвешивания грузчик хватал твой чемодан и куда-то уносил. Пограничники-казахи сидели в странных фанерных будках и снимали тебя на допотопные камеры. Через контроль безопасности я прекрасным образом пронесла литровую бутыль воды. В чистой зоне, в кафе, где столики были покрыты клеенками, заказала себе кофе.

Меня грела мысль, что при расставании мой красавчик, мой любимый шепнул: «Я приеду к тебе. Я обязательно приеду».

Когда нас подвезли к самолету, над взлеткой уже разгорался рассвет. Место мне досталось, слава богу, у окна, я прислонилась к нему и немедленно заснула.

Ровно на том же рейсе, только сутками ранее, летели мои деды и Арсений. И Елена – прямого самолета в Питер не было. Я представила себе, как это было: наверное, Елена и Радий в салоне сидели вместе, ворковали, вызывая ревнивые взгляды деда Владислава. В Шереметьеве они расстались – Елене надо было в другой терминал. И Радий Ефремыч, верно, совсем как Денис – мне, шепнул ей, пообещал вскорости приехать.

Прошло три дня.

В столице я обосновалась в своей квартире на Рижской. Пыталась решить проблемы с ее сдачей. Каждый день приходили потенциальные арендаторы – осматривать жилье. Я сходила на выставку Репина в Новой Третьяковке, побывала в гостях у деда Влада и бабушки Галины (бывшей жены его и несостоявшейся космонавтки). Однажды Арсений вытащил меня в ночной клуб.

Денис не звонил, но мы завели чатик в ватсапе и постоянно были на связи. Он, правда, сразу предупредил, что небольшой любитель писать, да и вообще поддерживать отношения на расстоянии умеет плохо.

Писал коротко, лапидарно: «Пытаюсь урегулировать наше задержание возле «усыпальни».

Я – ему: «Ну, и как? Получается?»

«Плохо».

Потом: «Еду домой в Чебоксары, к маме. С приятелем, на его машине».

«Проезжаю твой город М. Что передать?»

«Передай, что мы скоро увидимся. Я с ним, имеется в виду».

И все в подобном духе. Ни слова о любви.

А однажды меня пригласил к себе дед Радий. Позвонил, стал зазывать: «Приезжай, обязательно надо поговорить».

Старик Рыжов постоянно проживал в Черенково, стародачном месте по Белорусской дороге, в тридцати километрах от Москвы. Тащиться не очень, честно говоря, хотелось. При всей моей любви к Радию Ефремычу. Целый день терять.

– Может, лучше вы ко мне на Рижскую?

– Не, хочу тебе кое-что показать. Да и стар я в Москву гонять.

Хотела я сказать: «Какой вы старый? И на Байконур летаете, и с девушкой Еленой прытко встречаетесь», но только вздохнула:

– Приеду.

Лет пять назад, ничего ни о каком Радии не зная и только выслеживая убийц бабушки, я уже приезжала к нему – навсегда запомню, как он обалдел, увидев меня в первый раз. В тот начальный момент, как выяснилось потом, подумал, что воскресла его любовь Жанна и явилась к нему. Очень, как говорят, мы похожи.

С тех пор Черенково изменилось. На станции открылся сетевой магазин. Там я купила довольно приличный тортик и бутылку коньяку. Думала ли я, когда ехала сюда в первый раз, что этот незнакомый мне Радий Ефремович Рыжов станет практически другом? Сильно старшим, но другом. Чуть не членом семьи.

В поселке стало меньше халабуд за покосившимися заборами, все больше выглядывали из-за крепких оград ладненькие особнячки. Конечно, на этом фоне коттедж, где проживал одинокий отставник, смотрелся еще более усталым, чем пятилеткой ранее. Строили его, видать, в то же время, что и первые «Коршуны» пускали – в конце восьмидесятых, когда в Союзе на вооружение и космос денег доставало – а со всем остальным были сплошные нехватки. Старый замурзанный кирпич, позеленевший от мха шифер на крыше, сваренные из арматуры решетки на окнах.

Калитка была открыта. Я в тот момент даже не подумала, как это похоже на обе квартиры с трупами на Байконуре. Нет, посчитала – дед Радий ждет меня. Вот и калиточку приоткрыл, чтоб не бегать встречать. Смело прошла по дорожке к дому. На лужайке вылезли первоцветы, и птицы заливались и носились среди голых стволов старых плодовых деревьев.

Дверь в дом тоже оказалась не запертой. Я отворила ее, крикнула весело:

– Дед Радий, ку-ку! Принимай гостей!

Меня встретила очень полная, оглушительная тишина. Которой не бывает, если даже человек спит. Только когда дом пустой. И вот тут я забеспокоилась и испугалась.

И – да.

Дед Радий был убит.

Но картина преступления выглядела несколько иначе, чем оба байконурских убийства.

Радий Ефремович, обнаженный по пояс, сидел в гостиной на стуле. Руки его были скручены и связаны за спиной. Ноги притянуты веревками к ножкам. На обнаженном торсе – несколько глубоких порезов и ожогов. «Его пытали!» – вспыхнуло у меня в мозгу. А горло было перерезано – так же, как у обоих убитых на космодроме. И пол залит кровью.

Нет, я не закричала, не забилась. (Чем впоследствии немного гордилась.) Спокойно набрала номер полиции и проговорила:

– Произошло убийство.

А потом вышла на крыльцо и решила, что надо успеть предупредить наших.

Первым позвонила Денису.

– Убит?! – проорал он. – О боже! Держись, Викуся, пожалуйста, держись! Я немедленно лечу к тебе. Прямо первым же рейсом. Да, из Чебоксар.

Потом я набрала деда Влада и Арсения.

А потом приехал патруль.

По своему зэческому опыту, по рассказам девочек в камере СИЗО номер шесть («Бастилии»), я знала: полисы очень любят вешать убийство на тех, кто первым обнаружил тело. И колоть, разумеется, этого несчастного принимаются со всей своей дури. Но черенковским полицаям ума хватило понять, что я, на две головы ниже, не справилась бы с Радием Ефремычем, хотя бы и престарелым. И не смогла бы его связать, да и пытать. Поэтому меня просто отвезли в местный райотдел и допросили.

Разумеется, я ничего не рассказала об аналогичных событиях на Байконуре. Это тоже закон: властям надо докладывать как можно меньше. Самый наивозможный минимум, а лучше вообще ничего. Но все равно по времени они промурыжили меня изрядно. Главное, было втолковать им, кем я прихожусь гражданину Рыжову. И почему я вдруг к нему приехала. Может, девочка по вызову? «Ах, он лучший друг вашего деда? И что? Ах, вы тоже с гражданином Рыжовым дружили? Не слишком ли большая разница в возрасте для дружбы, ха-ха-ха? Пятьдесят годков, мм? Может, он и завещание на вас написал?» Пришлось рявкнуть: «У него жена, дочь, внук! Проверьте это, и не надо грязи про завещание!»

Наконец меня, слава богу, отпустили. Уже смеркалось. И тут меня ждал сюрприз. Рядом с ментовкой меня окликнули Сенька и дед Владислав. Они сидели в машине последнего. Он вышел из-за руля, обнял меня и чуть не прослезился: «Ах ты, моя девочка…»

Оставлять меня одну они не захотели и повезли к деду на Дмитрия Ульянова.

По пути я рассказала им, что почерк очень похож на два убийства на Байконуре. Только с вариациями. Видимо, в доме у Рыжова что-то искали. Что-то у него выпытывали.

– Ты думаешь, убийства связаны? – задумчиво проговорил, не отрываясь от дороги, мой дед.

– Это понятно даже человеку с минимальным интеллектуальным уровнем, – со свойственной ему витиеватой важностью заметил Сенька.

– Надо позвонить Галине. – Галина, его бывшая жена и родная бабушка Сеньки, была в их семье, насколько я понимала, Бисмарк и ума палата. И хоть они сто лет уже в разводе, при всякой пиковой ситуации Владислав Дмитриевич бросался к ней.

С гаджетами он управлялся не по-стариковски лихо. Как и с рулем своей иномарки, впрочем. Телефон был пристегнут на панели, и, не снижая скорости, Иноземцев-старший вызвал бывшую космонавтку. Я отметила, что она у него числится среди клавиш быстрого набора.

– Галя, плохие новости, – сказал он по громкой связи, когда пожилая леди ответила. – С Радием нашим Рыжовым беда.

– Что случилось?

– Его больше нет.

– Радика?! Боже мой! Ведь только что… А что случилось?

– Его убили.

– У-би-ли?

– Да. Нам надо срочно всем встретиться, поговорить. Я вместе с Сенькой и Викой сейчас нахожусь в машине по пути из Черенкова. Мы едем к тебе.

Влачась по двухполосной Ленинградке мимо многочисленных супермоллов и магазинов утвари и мебели, дед Влад тут же изменил маршрут, вбил новый адрес: не к себе, а к Галине, тем паче, находились квартиры друг от друга неподалеку, в районе Ленинского.

– Надо и Елене позвонить, – заметила я.

– Да, Елене надо дать знать, – с непонятной усмешкой проговорил старик Иноземцев. – У них ведь роман был. Порадовался парень хоть напоследок. – И я поняла, что он, конечно, своего друга, пусть даже покойного, все равно ревнует. Так, наверное, и всю жизнь было: они, два друга, два самца, из-за девчонок постоянно конкурировали. И бабушку мою Жанну, наверное, непросто делили. И Галину. Как теперь эту пятидесятилетнюю Елену. – Ну, Елене ты, Вичка, сама позвони, ладно? Телефон-то есть?

Понятно: деду не хотелось еще раз становиться горевестником, и пришлось мне взять эту печальную миссию на себя.

Елена ответила сразу. Я проговорила в трубку все приличествующие случаю слова.

– Боже мой! – воскликнула она и зарыдала. – Боже, боже мой! А я как раз в Москве! Я приехала – к нему! Специально приехала.

– А вы сейчас где?

– Не беспокойтесь, мне есть где жить.

– Ситуация складывается грозная. Может, вы прибудете к Галине, бывшей супруге Владислава Дмитриевича? У нас там будет что-то вроде летучего совещания.

– Хорошо, диктуйте адрес.

Я потом извинилась перед дедом Владом, что незваного гостя пригласила, причем не к себе домой, а к чужому человеку – к бабушке Гале.

Он воскликнул:

– О чем ты говоришь! Ситуация и впрямь аховая!

А когда мы уже подъезжали к дому Галины Иноземцевой-Бодровой, позвонил мой Денис:

– Я в аэропорту Чебоксар. Вылетаю в половине девятого вечера. В Шереметьево прибываю в двадцать два часа.

– Я не знаю, где в это время буду.

– Ты не беспокойся, я снял для себя в Москве квартиру.

– Позвони, пожалуйста, сразу, как прилетишь. Мы сейчас с моими, Арсением и Владиславом Дмитриевичем, как раз пытаемся понять, что делать дальше.

– Окей.

Старички, я имею в виду Галину и ее мужа, успели прибраться и накрыть на стол. Николай (супруг) как благородный человек поприветствовал нас и удалился в другую комнату. Мы вчетвером расселись и начали свой совет в Филях. И тут же звонок в дверь – явилась Елена. Она, как оказалось, сняла жилье неподалеку, на Октябрьской. Сказала, что приехала в Белокаменную утром, на «Сапсане», в одиннадцать. Стала звонить Радию, хотела сделать ему сюрприз. Он не отвечал. А потом вдруг раздался звонок от меня…

Мы кое-как извинились за нежданный визит и представили ее хозяйке. Елена то и дело плакала, да и у нас, честно говоря, настроение было препаршивое. Еще недавно Радий был весел, бодр и, несмотря на возраст, казался стоящим на пороге новой жизни. А теперь – все, конец, быстрая, но (наверное) мучительная смерть…

Иноземцев-старший, со свойственной профессору и доктору технических наук стройностью и четкостью, доложил своей бывшей жене о произошедшем.

Я, еле сдерживая слезы, рассказала, какую картину застала: как убили деда Радия.

– Если честно, – промолвил Сенька, – возникает ощущение, что мы все под огнем. Есть желание зашхериться куда-нить в нору и носа не высовывать.

– Не могу представить себе… – задумчиво проговорила Галина. – Ведь в операции по вывозу «Коршуна» были задействованы десятки людей, если не сотни. От стропальщиков – тех, кто тросы от крана к орбитальному самолету цеплял – до тех господинчиков на самом верху пищевой цепочки, кто пролет «Мрии» по четырем как минимум сопредельным государствам организовывал: Украина, Россия, Казахстан, Китай. Но почему тогда убивают только тех, кого коснулся Талгат? Его самого, Радия, мужика того, Корчнева?

– Может, это как назидание? – предположил Владислав Дмитриевич. – Как мафия делает: чтоб неповадно было сор из избы выносить?

– Но Радий почему? Он и не собирался ничего выносить!

– Может быть, в файлах Талгата, – с важностью заметил Арсений, – содержится нечто, что может с головой изобличить преступников – и чего мы пока, в силу своей органической косности, не сумели заметить? Давайте пересмотрим их со всею внимательностью.

– Я скачала их на телефон, – сообщила я.

– Давайте поглядим, но не прямо сейчас, – запротестовала Галина. – Я постараюсь по своим каналам, и даже через самые верха, включая Валентину Самую Первую, выяснить, что о той операции с похищением «Коршуна» известно. Что в космических кругах о ней говорят. Может, с кем-то из самых высокопоставленных в Главкосмоупре надо будет встретиться.

– А окажется, что они там самые преступники и есть?

– Но с тех пор руководство Главкосмоупра уже сменилось. Совсем новые пришли, со стороны.

– Я бы взялся за приватный сыск, – изрек Сенька, – за частное расследование этого запутанного дела.

– Хватит! – запротестовала я. – Я уже пыталась в частном порядке расследовать смерть своей бабушки в пятьдесят девятом году и восстановить справедливость. И чем для меня это кончилось? Полугодом заключения? Камерой в СИЗО?

– Для тебя это кончилось, – тонко улыбнулся Владислав Дмитриевич, – обретением новой семьи.

– В конечном итоге. Но к этим замечательным звездам я добралась сквозь ужасающие тернии.

– Может, дело в том, что Радик наш бедненький узнал на Байконуре что-то еще? – предположила бабушка Галина. – Что-то не от Талгата? То, что мы все не знаем?

– А ведь он узнал! – вступила в разговор молчавшая до того Елена. – Наверное, узнал… В последний день, когда у нас был полусвободный день и экскурсия по городу, пока некоторые тайком в заброшенные ангары пробирались, Радий Ефремович еще с одним своим бывшим сослуживцем встречался. Тот теперь на Байконуре большой человек, второй по значимости, как мне Радик сказал. Пришел Рыжов тогда со встречи под сильнейшим впечатлением. Тот его знакомый, его Вячеслав зовут, Слава, фамилию не помню, человек со стороны, недавно в городок приехал и был в ужасе. Все прогнило, снизу доверху. Много он про разные коррупционные схемы Радику рассказывал. Например, самое простое: решили обновить ограждения вокруг Байконура. На это выделили сотни миллионов. А руководство заключило на безальтернативной основе договор с какой-то компанией из города Орла – почему вдруг из Орла? И уже та орловская компания, в свою очередь, вела дела с местными строителями и поставщиками стройматериалов. Зачем понадобилась такая странная схема? Ра-зумеется, на этом деньги отмывали и в карман себе клали. И так на каждом шагу. Вячеслав этот и на «Восточный», новый наш космодром в Амурской области, тоже ездил. И о том, что там творилось в смысле коррупции, тоже рассказывал. Например, там индивидуальные сметные нормативы разрешили применять. И одна компания только за создание этих нормативов получила из бюджета триста миллионов рублей. И одни эти нормативы удорожили строительство космодрома на востоке страны примерно на двадцать процентов. Размах и полет – конечно, не такой, как с похищением «Коршуна». Но сидят, цифры туда-сюда гоняют, денюжки пилят, и речь о миллиардах идет. А когда вопрос вдруг становится ребром: хотя бы даже десять миллионов в твоем кармане – или десять лет на нарах, многие способны убить.

Тут вступил Сенька:

– А давайте мы позвоним тому фээсбэшнику с Байконура, который – помнишь, ты, Вичка, рассказывала – вас после убийства Корчнева допрашивал! Расскажем про убийство деда Радия. И вот это все, что Елена Владимировна узнала. Ты, Вичка, говорила, он вроде разумный и не продажный? И искренне за дело болеет? Он и номер тебе свой дал.

– Не буду я никогда ему звонить, – отрубила я. – И вообще никаких дел с правоохранителями по доброй воле иметь не стану.

– Эк тебя тюрьма-то перепахала, – с усмешечкой заметил Сенька, и вроде бы, если разобраться, не обидно, но я все равно обиделась.

А дед Влад вступился:

– И правильно, что не надо звонить. Может показаться странным, но отдел внутренних дел на Байконуре в состав того же областного управления входит, которое убийством Радьки занимается, а именно подмосковного. Так что тамошние байконурские менты и фээсбэшники (если совсем не лохи) должны заметить, хотя бы по сводкам, что в Подмосковье убили недавнего туриста, который только что с Байконура вернулся.

Такой вот у нас получился разговор в доме у Галины – рваный, бестолковый, обо всем и ни о чем. Все были взбудоражены и подавлены гибелью Радия.

То и дело у кого-нибудь звонил телефон. Сенька урегулировал логистику приезда своих родных: Эльвиры (бывшей жены Радия) из Германии, Марии (дочки Радия и, соответственно, матери Арсения) из Финляндии. Только мой отец (которому, конечно, тоже сообщили) приехать из Штатов, увы, не смог. Да и кто ему Радий, если разобраться? Всего лишь друг отца. Или бывший тесть.

А потом мне позвонил Диня. Фоном в его разговоре слышались отзвуки аэропорта: объявления диктора, сдержанный гул. «Я в Шереметьево», – сказал он.

– Денис, приезжай ко мне, – попросила я и продиктовала свой адрес на проспекте Мира. А потом стала со всеми прощаться.

Остальные тоже засобирались. Ничего мы толком не решили и ничего для себя не уяснили.

* * *

Я планировала в эти дни в столице расслабиться, поделать свои дела с квартирой, походить по магазинам. А попала на тризну. Но у всякой тучки, как говорят американцы, есть своя светлая изнанка. Зато неожиданно Денис оказался рядом со мной. Примчался помочь. На выручку.

Похороны убиенного Радия пока не назначили. Как сказал следователь, после всех требуемых экспертиз.

Но, как ни парадоксально или кощунственно, я была счастлива в объятиях Дениса – как никогда в жизни с мужчиной. В первый день мы даже из квартиры не выходили – спустились только в «Макароны по-флотски» в нашем же доме поужинать.

Наутро Диня засобирался. Сказал, дела у него в городе. А я еще до всех событий записалась на середину дня в мой любимый московский салон «Ренуар» на стрижечку и маникюр. Конечно, цены там чуть не в три раза выше, чем у нас в М., но, как справедливо заметил мой полубрат Арсений, я высокооплачиваемый сотрудник международного концерна. Не буду же ходить из экономии как чумичка. Тем более Денис ко мне пожаловал.

Когда я расплатилась в салоне, чаевые оставила – наверное, маленькие для москвичей – и вышла на Никитскую улицу, вдруг заметила: за мной следят.

Какой-то парень, даже не особо скрываясь, шлепал за мной на расстоянии шагов двадцати. Я повернула на Тверской бульвар – он следом.

На Тверском готовились к Пасхе: десятки смуглых рабочих увешивали искусственные деревья вяло надутыми шариками, больше похожими на презервативы.

Я решила резко сменить маршрут. Перебежала проезжую часть в неположенном месте и круто свернула от бульвара налево, на Малую Бронную. Через квартал оглянулась – парень следовал за мной. Мне стало страшно.

Слава богу, солнце еще не зашло, и самый центр столицы, и предвечерняя суета, довольно много людей. Я прибавила шагу. Пронеслась мимо театра, свернула направо, на Большую Бронную. К новой синагоге подъезжал, парковался красный «Феррари». В кафе напротив открыли террасу, и там уже мужественно мерзли первые посетители. Я следовала мимо на пределе скорости. Кто следит за моей персоной и зачем?

Все сайты по безопасности советуют в таких случаях резко разворачиваться и идти навстречу преследователю. И спрашивать его в лоб: чего ты за мной ходишь?! Но я очень-очень боялась это сделать. Прямо не могла себя заставить.

Что происходит? Как говорится, если у тебя паранойя, это не значит, что за тобой не следят. Я вспомнила про бедненького писателя Хемингуэя. Он сам считал, что сошел с ума, и лечили его от этого, а впоследствии открыли архивы – и выяснилось: за ним действительно приглядывало ФБР, и топтуны болтались, и почту читали, и телефон прослушивали. Мысли у меня скакали и путались.

Неужели продолжается история с досье Талгата? И я нечаянно узнала нечто убийственное, даже сама не понимая что?

У самого первого в стране «Макдоналдса» на Пушкинской площади я рванула изо всех сил. Вбежала в переход метро – там было полно людей. Кинулась бегом вниз по эскалатору. А на платформе впрыгнула в поезд, который следовал в сторону «Кузнецкого Моста».

На переходе на «Китай-городе» осмотрелась. Никто вроде за мной не шел. Если следят профессионалы, я читала, это никогда не один человек, всегда подготовленная группа. Но, с другой стороны, разве суперпрофессионал убил Талгата Садыкова и Юрия Корчнева? И деда Радия? По почерку все же скорее какие-то бандиты.

Я перебежала на рыжую ветку. Тот парень за мной точно не шел. От него, значит, оторвалась? Но кто знает, может, он меня кому-нибудь передал? Я стала оглядывать пассажиров. Дело шло к вечеру, и их оказалось немало, но не совсем еще давка. Бог знает, кто из этой сотни человек в вагоне ведет меня. Может, эта девчонка со смартфоном, с крашенными в красное волосами? Или плотный бритый парень, настоящий качок со спортивной сумкой? А может, по контрасту, та чопорная дама?

Что-то паранойя совсем разгулялась.

Я вышла на «Рижской». Никто подозрительный за мной вроде не последовал.

По подземному переходу я пересекла третье транспортное кольцо – нет, сзади никого. Прошла один квартал по проспекту Мира до своего дома.

Больше меня никто вроде бы не пас, и я с облегчением поднялась в подъезд и на этаж. Окна моей квартиры выходили только во двор. Я выглянула. Никого там по определению быть не могло – выход туда только через подъезды с замками и ключами или столь же охраняемые ворота. Никого, слава богу, и не наблюдалось. Разве что разгружалась машина, привезшая провизию в «Макароны по-флотски».

Вскоре вернулся Денис. Я немедленно, не успел он даже раздеться, доложила ему о происшедшем. Думала, что он поднимет меня на смех или скажет, что я приболела, однако мой парень отнесся к случившемуся очень серьезно.

– Кто его знает, что это было. Может иметь всякие объяснения. Может, парню ты понравилась. Хотел к тебе подойти, познакомиться, но сразу не решился, а потом ты от него убежала. Но спецслужбы или выходцы из них следят, насколько я знаю, не так. Они бы тебя вели – ты б и не заметила ничего и никого.

– А если это просто бандиты? Наемники какие-то?

– Бог его знает, как бандиты поступают… Знаешь что? Ну-ка, давай пойдем с тобой пройдемся. Собирайся.

– Фу. Я не хочу.

– Пойдем-пойдем. Или ты сомневаешься, что я сумею постоять за тебя или за нас обоих?

Пришлось скрепя сердце снова одеваться и идти.

– Чтобы себя вознаградить за этот выход, – предложил мой Телегин, – пойдем в какой-нибудь ресторанчик на проспекте Мира. Заодно понаблюдаем обстановку.

Мы не спеша направились в сторону центра. Совсем стемнело, но яркий свет фонарей и сплошной поток машин, едущих в сторону окраины, превращал темноту в яркий и нестрашный день.

Через квартал я оглянулась – он! И впрямь, пешеходов на тротуаре совсем немного, а в нашем направлении вообще не идет почти никто, но этот хмырь шествует с той же скоростью, что и мы! Я хоть немножко осмелела рядом с Диней и, оглянувшись, внимательно его рассмотрела. Да, все тот же парень, в черном худи с накинутым на голову капюшоном, лицо белое и бескровное, как у наркомана. Я схватила Дениса за руку, сдавленно ему что-то просипела. Он тем не менее понял, о чем я. И, резко развернувшись, бросился в сторону преследователя.

Тот в первый момент от неожиданности растерялся, замер. А потом дернулся и со всех ног чесанул от моего рыцаря.

Пешеходы и машины, поворачивающие на улицу, перпендикулярную проспекту, скрыли бегущих от моих взоров. Сердце застучало. Пронзил даже мгновенный ужас. А вдруг это подстава, ловушка? Вдруг сейчас моего парня заманят в безлюдный двор и пырнут ножом? Как Талгата, как дядю Радия?

Я тоже бросилась следом за Денисом. Но спустя минуту увидела: он идет по направлению ко мне. Слегка запыхавшийся, но довольный.

– Не догнал. К сожалению. Быстро бегает, зараза. Но теперь ты понимаешь: это явно никакие не профессионалы. Профессионалы так себя не ведут.

– Это-то и пугает, – заметила я. – У профессионалов есть хоть какие-то правила. А если это отморозки, от них можно ожидать чего угодно. В том числе ножа под ребра или арматурой по голове. И тебе, и мне. И Сеньке, и деду Владу. Всем, кто замешан.

– Давай не будем себя накручивать. Это ведь может быть кто-то, совершенно не связанный с Талгатом, файлами, Байконуром. Подумай, может, кому-то другому вдруг пришла идея за тобой шпионить? Например, твой бывший кого-нибудь нанял? Или какой-нибудь твой квартирант?

– У меня квартиранты – приличные люди, – огрызнулась я, – а не всякие наркоманы.

– Ага, приличные, – поддразнил меня красавчик. – То-то ты в Москву вне графика бросилась, арендаторов своих выселять.

И все равно после вмешательства Дениса мне стало легче. И я с тоской подумала: как же я жила несколько лет совершенно без мужской опоры и защиты? Насколько же удобней и приятней, когда у тебя есть рядом человек, который возьмет самые трудные проблемы на себя! Но насколько долго это «рядом» в нашем случае продлится?

Что происходит между нами? Как наш роман выглядит, если посмотреть с его стороны? Что для него наше знакомство? Туристическая встреча с небольшим продолжением? Курортный, типа, роман? Или нечто более серьезное?

И спрашивать нельзя. Мужчины терпеть не могут подобных вопросов. Потому, наверное, что сами про себя обычно ни черта не знают.

Короче, мы вернулись к дому и пошли ужинать в привычное наше итальянское кафе с российским названием. Ни бледный чувак в черном, ни кто-либо еще подозрительный на нашем горизонте больше не появлялся.

Зато, пока мы сидели за столиком, вдруг позвонила бабушка Галина – которая, конечно, никакая мне не бабушка, но все равно, считай, близкий человек – особенно при моей бедности на родню, и по тому, как близко к сердцу она всегда принимает все со мной происходящее.

– Послушай меня, Викочка. – Голос ее звучал довольно торжественно, а уж гордость и самодовольство – это само собой. – Я тут напрягла все свои связи, поставила всех на уши. И с Валентиной Самой Первой связалась, и с другими девочками из нашего «бабьего батальона». – Галина намекала на своих товарок по первому женскому отряду советских космонавток, которых первый мужской отряд с легкой руки космонавта Леонова именовал именно так: «бабий батальон». – Многие девочки наши, как ты знаешь, особенно Валентина, до сих пор имеют немалый вес. И они проявили к нашей ситуации участие. И решили вмешаться и похлопотать. Да и меня до сих пор в «космических» сферах помнят и питают уважение. Поэтому, коротко говоря, нам назначили встречу, да не с кем-нибудь, а с самим руководителем Главкосмоупра Крыленко.

– Встречу? – повторила я за ней вслух, для Дениса. – С начальником Главкосмоупра? Крыленко?

– Да-да! – А Диня тем временем схватил телефон и принялся гуглить все, что я только что произнесла: «Крыленко», «Главкосмоупр». Бабуля продолжала: – Очень короткая будет встреча, всего на пятнадцать минут, но тем не менее я надеюсь, мы успеем донести до него суть ситуации. Я считаю, что вместе со мной к Крыленко должен пойти, конечно, Владислав Дмитриевич. Чтобы изложить информацию из первых уст. И ты. Как человек молодой, динамичный и незацикленный. Арсений наш, я считаю, к подобной аудиенции пока ментально не готов.

Я насчет Сеньки спорить не стала, действительно, мой полубрат – человек пока незрелый, как начнет вдруг выступать не по делу, может только все испортить. Лишь спросила:

– А Денис?

– А при чем тут Денис?! – даже возмутилась бабушка Галина, как бы отметая его присутствие напрочь. И продолжила о своем: – Я считаю, что наша встреча с Крыленко – большая удача. Он в те времена, когда, как вы говорите, «Коршун» похитили, не работал. Значит, ответственности за те события не несет. И сейчас как раз прошлые авгиевы конюшни разгребает. Поэтому сможет, я думаю, всем нам помочь. В общем, завтра ровно в восемь тридцать утра – в офисе Главкосмоупра. И пожалуйста, не опаздывай. Приди лучше за полчаса до встречи, как минимум. Пока пропуск выпишут, пока дойдем до кабинета. Времени мало дают, как я сказала. Что такое – четверть часа! С нами сам Хрущев – и то дольше беседовал.

– Да усвоила я все, – огрызнулась я, а сама непроизвольно подумала: «Как удачно, что я, как знала, перед такой встречей и стрижечку сделала, и маникюрчик».

Денис между тем рылся в инете в поисках инфы на Крыленко.

Когда мы рассчитались, он продолжил это свое занятие – и дома тоже от телефона не отрывался.

Зато после изысканий сделал мне исчерпывающий доклад:

– Крыленко еще за глаза называют Рыленко. Типичнейший конъюнктурщик и приспособленец нового времени. Из семьи советской элиты. Родился в шестьдесят втором, закончил спец-школу с французским уклоном, учился в школе юного журналиста при журфаке МГУ, потом туда поступил, на международное отделение.

– Редкое сборище мажоров, – кивнула я, – у нас один такой в головном офисе работает. Амбиций в сто раз больше, чем амуниции.

– Так вот, Крыленко, пишут, после МГУ пытался поступить в разведку КГБ – ясное дело, зачем оно надо было в советские времена: присосаться к загранке – однако его не взяли. Окончил университет марксизма-ленинизма, вступил в КПСС. Всячески, короче, пытался вписаться в советскую систему. Потом, когда Союз рухнул и начались смутные времена, стал свои партии организовывать. Русскую идею педалировал: Россия для белых, и все такое. «Зиги» на парадах бросал. В Приднестровье с автоматом бегал, с генералом Лебедем познакомился. Под «русским соусом» избрали его депутатом Госдумы. И вот в конце девяностых он наконец исполнил свою юношескую мечту – ввинтился во власть. Теперь другую, не советскую, но какая там ему разница? И как до власти дорвался, оттуда больше не выбирался – теперь один высокий пост на другой сменяет, да должности все сладкие, лакомые, на виду. То в Париже, то в Брюсселе. Теперь вот Главкосмоупр ему отдали в окормление. Поэтому резюме мое такое: жук еще тот. Но «Коршун» реально похищали (если похищали) не при нем. Может, и разберется Крыленко в ситуации?

А потом вдруг Денис спросил:

– Значит, меня вы сочли идти к нему недостойным?

– Не я распоряжаюсь. Бабушка Галина у нас Бисмарк.

– Может, тогда на завтрашней аудиенции замолвишь перед Рыленко за меня словечко? Чтобы он мне режим наибольшего благоприятствования на «Восточном» космодроме включил?

Мне предложение Дениса совсем не понравилось: во-первых, я очень не люблю мужчин, которые пытаются свои проблемы с помощью женщины решить; во-вторых, и знакомы мы не слишком долго для подобных просьб; а в-третьих, прозвучала идея в его устах довольно жалко. Но вслух я сказала:

– Может, если к слову придется. Но мы ведь с Крыленко совсем по другой теме встречаемся.

– Ладно, забудь.

Наутро Денис проводил меня практически до места. Как оказалось, мы погуглили, штаб-квартира Главкосмоупра расположена совсем рядом с моей квартирой, буквально в шаговой доступности. Не доходя даже до следующего метро «Проспект Мира» – удивительное совпадение для громадной Москвы.

Никто за нами не следил. Возможно, потому что они и так знали, куда мы идем.

Главкосмоупр располагался в здании, построенном по моде советских восьмидесятых годов: как бы чешская люстра, повешенная вверх ногами – каждый следующий этаж чуть шире, чем нижний. И узкие бойницы окон, словно намекающие на секретность и необходимость при случае держать оборону.

В холле перед охранниками мы встретились с дедом Владом и бабкой Галиной. Дед надел свой лучший костюм и (разумеется) галстук. Бывшая космонавтка тоже успела сделать укладочку и маникюрчик и вообще выглядела весьма авантажно. Денис сказал, что ждать меня не будет, у него дела, в общем, увидимся вечером. Мы с ним распрощались.

Пропуска нам заказали, пришел безмолвный провожатый и вознес нас на лифте в пентхауз. Трое посетителей: доктор технических наук, профессор Владислав Иноземцев, кандидат филологических наук, доцент Галина Иноземцева – и я, рядовая-необученная.

В прихожей с двумя секретаршами нас промариновали в итоге часа полтора. Все было культурненько: «Хотите чаю, кофе?» Альбомы, журналы на космическую тематику – но я видела, дед Влад под конец стал внутренне закипать. Шепнул Галине: «Даже Сергей Павлович (имея в виду, конечно, Королева) себе такого не позволял», – а бабуля только с грустной полуусмешкой развела руками: типа, что делать, где сейчас тот Королев, пришли совсем другие люди.

Наконец нас пригласили.

В громадном хайтековском кабинете по столам и полкам стояли модели космических ракет – теперь, после поездки на Байконур, я их даже смогла отличать одну от другой: «Союз», «Зенит», «Протон». Имелся также изготовленный с большим искусством «Коршун». По стенам висели огромные фотографические портреты Королева, Циолковского и Гагарина.

Рыленко вблизи оказался здоровенным детиной с телом и лицом человека, умеющего и любящего хорошо покушать и выпить. Когда мы вошли, он всячески демонстрировал озабоченность державными делами: смотрел одновременно в монитор, на экран планшета и в бумаги. Впрочем, он даже заметил, что мы вошли, поднялся навстречу и пожал нам, всем троим, руки, начиная с дам. Пригласил сесть.

Рассказывать взялся дед Влад, и получалось у него четко, по-преподавательски, безо всякой старческой ригидности. Начал он с конца: в своем доме убит заслуженный работник отрасли, подполковник в отставке Радий Рыжов. До этого подобная участь – зарезаны в собственной квартире – постигла на Байконуре подполковника в отставке Талгата Садыкова и бывшего сотрудника космодрома Юрия Корчнева. Возможно, это связано с расследованием, которое проводил Талгат Садыков. Оно посвящено тому, что двигатели «Родины» и боевой, летавший «Коршун» были однажды под покровом ночи похищены и переданы китайцам.

Крыленко выслушал нас со вниманием. Потом промолвил:

– Я вас понял. И вот что хочу сказать. Только, что называется, офф-зе-рекордс. Не для записи и не для передачи. Я от своих слов всегда, если что, отрекусь. Дело заключается в том, что по негласной договоренности на самых верхах «Коршун» и движки для «Родины» действительно были проданы китайцам. – Мы в изумлении переглянулись. – Да, это скрыто от широкой публики. Но этот факт известен в узких кругах многим. И не думаю, что это та информация, за которую могут убить.

– Как это вообще возможно было? – пораженно выдавил из себя Владислав Дмитриевич. – Тайком, под покровом ночи? Продать и вывезти боевой «Коршун»?!

– Там имелась одна юридическая коллизия. По договору с Казахстаном, который наши предшественники заключали в девяностые – видимо, не приходя в сознание, – «Коршун», как и вся старая техника на Байконуре, отошел этому братскому государству. У нашей же стороны всегда имелась уверенность, что «Коршун» наш, российский. Поэтому, чтобы не затевать долгие переговоры, им распорядились именно таким образом, как распорядились. Да, без огласки и под покровом ночи. Судя по тому, что казахстанская сторона дала разрешение на пролет «Мрии» над своей территорией, они против этой операции не возражали. Просто, как и мы, решили об этом не распространяться. Слишком много воплей, либеральных и патриотических, раздалось бы с самых разных сторон. Решение о спецоперации по вывозу «Коршуна» принималось, насколько я знаю, на самом высоком уровне. Моральную сторону вопроса – можно было так поступать, нет, и насколько это было целесообразно – оставим за скобками. Главное, повторюсь: продажа Китаю «Коршуна» и двигателей «Родины» – это не секрет. Во всяком случае, не такой секрет, на мой взгляд, за который кто-то способен резать глотки.

– Значит, об этой операции всем известно? – еще раз переспросил дед Влад – кажется, он пребывал в шоковом состоянии. – И на самом верху?

– Я же уже сказал об этом, – с очевидным неудовольствием повторил хозяин кабинета. – Поэтому, если вы ищете мотив преступлений, советую вам выбрать иной. – И, явственно намекая, что аудиенция окончена, Крыленко поднялся. Мы были ошеломлены и тоже машинально встали. Хозяин кабинета косо глянул на нас и задумчиво сказал:

– Навскидку есть еще одна версия. Руководитель ФКР – Федерального комитета расследований – гражданин Берушев люто ненавидит и меня лично, и все, чем мы тут занимаемся. И он стремится навредить и мне, и нашему делу всячески. Может, эти убийства на Байконуре и в Подмосковье – не что иное, как провокация с его стороны, и он использует их для новой атаки на мою персону и на весь Главкосмоупр? Может, все эти убийства – специально организованная Берушевым подстава? Чтобы уничтожить Крыленко? – сказал он о себе в третьем лице. – Я дам указание нашей службе безопасности разобраться. – И он, не садясь, черкнул что-то в календаре. – И вообще возьму эту историю на особый контроль.

Вошла секретарша и препроводила нас на выход.

Когда мы в обалдении вышли из офиса Главкосмоупра на вольный воздух, Галина с патетической горечью воскликнула:

– В шестидесятых мы с Сергеем Павловичем думали, что в начале двадцать первого века на Марсе будем яблони растить – а мы вместо этого свои космические технологии тайно Китаю распродаем! Торгуем былыми победами, которые не мы совершили.

Владислав Дмитриевич, молчун, глянул мрачно. Высказался:

– Не могу поверить. Значит, операция санкционирована на самом верху? Кому же тогда понадобилось за нее убивать?

– Значит, – припечатала бабушка Галя, – правильно говорит Крыленко: убивают не за нее.

Я пошла провожать старичков к станции «Проспект Мира». Мы шагали по тихой улице Щепкина.

– В чем же тогда дело? – риторически вопросила я. – Может, и вправду то, о чем говорила Елена? Какое-то частное, чисто байконурское воровство и коррупция? Которое, однако, приносит организаторам миллионы и миллионы? И о котором случайно узнали Талгат, и этот Корчнев, и наш дед Радий?

И тут мне позвонил мой единокровный брат Арсений.

Он спросил, как дела. Я ему вкратце рассказала – а он, в свою очередь, пригласил нас, всех троих (плюс Дениса, естественно), на отпевание, похороны и поминки своего деда Радия Ефремовича Рыжова.

Мы договорились прибыть завтра в десять утра в церковку близ поселка Черенково, где мероприятия начнутся с отпевания.

Потом я распрощалась с бабкой (я буду иногда так Галину называть) и дедом.

А когда пешком шла к себе домой на Рижскую, снова проклюнулся Арсений. Сказал в трубку таинственно и, как всегда, витиевато:

– Я всему ареопагу не хочу пока говорить, но я тут провел кой-какое приватное расследование. И переправил тебе целый корпус материалов, которые сумел отыскать в публичном доступе. Они посвящены уроженке Байконура и нынешней жительнице Петербурга гражданке Елене Симеоновой, полюбовнице последней-недавней деда моего Радия. Весьма занимательное чтение. Знаешь, например, что случилось с ее мужем?

– Что?

– Ты, пожалуйста, с материалами ознакомься.

Елена Симеонова

Три года назад. Петербург

Она любила свою квартирку. И дом свой. Как и город.

С ума сойти, девчонка из глубоко провинциального военного Байконура, она теперь жила в самом красивом, как искренне считала, городе на Земле! И все у нее на свете было. И две дочери, и муж, и любимая работа, и даже кое-какие средства.

Квартиру они с Колей в принципе могли бы позволить себе любую. Ну, или почти любую. И в центре, и в старом фонде, и переделанную-улучшенную многокомнатную бывшую коммуналку. Но так исторически сложилось – именно там, на Мойке, жили родители Николая, и они с мужем тоже привыкли за годы и годы; много в эти стены вложили и денег, и усилий, и девочки здесь выросли, все воспоминаниями пропитано. А потом расположение такое – просто с ума сойти! До Дворцовой площади – пять минут неспешной ходьбы. Летний сад практически, как писал Пушкин, «мой огород». А последняя квартира поэта – рукой подать, выглянешь – видна. Мойка протекает под окнами, и летом по ней круглый день снуют туристические пароходики, бубукают экскурсоводы. В гостиную заглядывают купола Спаса-на-Крови, а если высунуться в перспективу Мошкова переулка, увидишь через Неву шпиль Петропавловки. И если вдруг приступ романтики, можно сидеть с бокалом на широченном подоконнике и обозревать с пятого этажа, как гуляют туристы круглую белую ночь напролет.

Поэтому жилье свое Елена очень любила. Модный дизайнер в нем стильный ремонт сделал. Впечатляющий микст эпох – от комода девятнадцатого века до полированного советского секретера. Да и сам дом с историей. Один из немногих в центре Питера, что построен при советской власти. В стиле конструктивизма – как и тот, что «слезой социализма» называют, на Рубинштейна. Когда-то здесь, на Мойке, на том самом месте, стояли здания Пажеского корпуса. В революцию, кажется, все сгорело, а в тридцатые возвели дом для Союза печатников. В войну в него попала бомба, два подъезда разрушило, их восстанавливать не стали, на этом месте теперь скверик-дворик с охраняемыми воротами. Там можно машину безбоязненно оставлять.

Есть у квартиры и недостатки, конечно. Оборотная сторона прекрасного вида – расположена на пятом, последнем этаже, а лифта нет, и ровно сто две ступеньки вверх. Зато пару раз в день поднялся – уже тренировка, элемент фитнеса.

Впрочем, в последнее время, когда девочки выросли-выучились, замуж вышли, выпорхнули, они с Николаем здесь практически не жили. Предпочитали возвращаться каждодневно в дом в Комарове, на берегу залива. В городе если только ночевали, когда какое-то мероприятие или премьера в Мариинке или у Додина.

Но теперь Елена приехала сюда во внеурочное время, среди дня.

Она шла по следу.

Денек стоял морозный. В Питере климат влажный, рядом море, поэтому даже минус пятнадцать воспринимается, как в ином месте минус тридцать.

В Байконуре зимой тоже дубак, конечно, но другой. Там климат совсем не тот – сухо-сухо, зато свирепый ветер. И непонятно, что лучше.

Зима, впрочем, нигде у нас в стране не радует – не Мальдивы. Если только в яркий солнечный день (а такие даже в сумрачном и влажном Петербурге бывают) сидеть в своей квартирке и смотреть, как поднимаются белые дымки над крышами, как сверкает снег поверх льда на замерзшей Мойке и сияют купола храма.

Однако сегодня этим видом из квартиры наслаждается не она.

Наслаждается муж. Если у него, конечно, среди увлекательных занятий сейчас находится свободная минутка, чтобы пейзаж за окнами заметить.

Елена остановилась перед воротами во двор своего дома. Калитка снабжена домофоном, ключ у нее, конечно, имеется, однако совершенно не нужно, чтобы внутри квартиры раздался сигнал. Она хотела нагрянуть неожиданно.

Поэтому подождала, пока кто-нибудь не вый-дет. Стоять было холодно, и Лена прогуливалась туда-сюда вдоль ограды, делая вид, что любуется на купола храма и столбики с решеткой на Большом Конюшенном мосту.

Наконец, со двора вышла парочка, и сразу Елену прохватил озноб – и эта дрожь совсем не от холода на улице, а потому что во дворике, у самого подъезда, она заметила машину, которая в это время совершенно не должна была здесь находиться – мужнин «Туарег». Значит, он действительно дома. Хотя ведь, может быть, просто оставил авто здесь, а сам отправился на работу пешком – ходьбы минут пятнадцать. Скоро узнаем. Возможно, это все-таки недоразумение, которое скоро разрешится. Муж встретит ее с улыбочкой – оказывается, он готовил ей сюрприз, а она его нечаянно разоблачила. (Какой сюрприз?!) А может, Николай ведет себя в стиле Владимира Ильича из анекдота: Наденьке сказал, что идет к Инессе, Инессе – что останется с Наденькой, а сам – на чердак и работать, работать, работать. Фу, что называется, юмор висельника.

По счастью, во дворике торчать долго не пришлось, из подъезда вышла соседка. Поздоровались, и Елена понеслась по ступенькам вверх.

Несчастье началось, и все обрушилось, две недели назад, когда Зинаида, дама, приятная во всех отношениях и многолетняя секретарша мужа, вызвала ее на разговор. Сначала Лена не поверила ни единому ее слову, но Зинаида выглядела убедительной:

– Мне очень жаль, Леночка, я долго мучилась – говорить, не говорить, но мне кажется, что вы должны знать, потому что это ведь безопасность, и похоже на помрачение какое-то с его стороны, просто бзик, амок, я бы так назвала…

– О чем вы?

И тут Зинаида все изложила: ее начальник, Еленин муж Николай, оказывается, ходит налево. Нет, у него нет (по сведениям секретарши) постоянной любовницы. В условиях, когда он весь на виду, трудятся они вместе (правда, Лена постоянно сидит на другой площадке), супруг, по данным многолетней помощницы, избрал иной способ тешить свою похоть: он прибегает к услугам продажных женщин. Никакой любви, никаких обязательств. Нашел по объявлению, пригласил, вызвал. Использует для встреч гостиницу на час, но чаще (Зинаида в ужасе округляла глаза) супруг применяет для интимных свиданий вашу квартиру на Мойке, представляете?! Благо, она от офиса в десяти минутах езды (и двадцати ходьбы).

«Но это же так стремно, так опасно, да и негигиенично!»

– Откуда вы все это знаете? – устало переспросила тогда Елена (она приехала на основную площадку, и они пошли с секретаршей на ланч в булочную на Невский).

– Звонки. Я ведь все слышу, я не глухая. – Она передразнила интонации Николая, получилось даже похоже: – «Девушка, а вы работаете?.. А сколько стоит?.. Это за час или за два?.. Приехать можете?.. Прямо сейчас?.. Мошков переулок, пять». И это не единичный случай, нет, это система! Николай Егорович, к сожалению, постоянно подобное практикует. Раз в неделю, а то и целых два! Вторник и четверг, к примеру. Или понедельник и пятницу.

– И давно это началось?

– Я думаю, с полгода. С того времени, как, помните, вы в командировку свою длительную уезжали.

Да, так было: в прошлом сентябре Лене понадобилось провести безвылазно шесть недель на пуске в одной азиатской стране, и Коля, помнится, тогда очень переживал, что ее не будет так долго, и как он теперь один, и, в том числе, как станет справлять свою мужскую нужду. И вот, значит, какую он ей нашел замену.

Рассказ секретарши выглядел, увы, правдоподобно, хотя и странно – с тех пор не заметила она в сексуальном поведении супруга ни малейших перемен: как случалось у них раз-два в неделю в затверженных и привычных позах, так и осталось, не чаще, но и не холоднее (если даже не страстнее).

И тут до нее стал доходить весь ужас происходящего: тело мужа, перекрещенное с какой-то малолетней проституткой. Показалось, обрушивается на нее и потолок, и стены уютного невского кафе. Лена, что называется, потеряла перед секретаршей лицо и вслух произнесла:

– Что делать, что делать?!

– Вы только меня не сдавайте!! Я безмерно уважаю Николая Егоровича и прошу вас, не раскрывайте меня, держите то, что я вам сказала, в тайне! Он и от меня шифруется, но я-то все замечаю, и по его звонкам. А больше кто про него может знать? Наверное, никто, раз даже вы ничего не замечали! Поэтому, пожалуйста, не выдавайте меня! Знаете, как в разведке говорят: главное – не спалить свой источник.

– Вам-то откуда знать, как в разведке? – через силу улыбнулась Елена.

– Я много смотрю сериалов, – округлила глаза помощница.

В итоге договорились: Лена о том, что поведала Зинаида, перед супругом ни в коем случае не расколется, а секретарша, когда и если муж начнет свои финты, немедленно позвонит ей, и она постарается застигнуть его с поличным. Как бы случайно. Чтоб не спалить источник.

Приходилось ждать, и терпеть, и таиться, хотя внутри все клокотало: хотелось учинить скандал, разбить о голову неверного тяжелую вазу, спустить его с лестницы. И небольшое следствие она провела. Приехала как-то на Мойку, осмотрела в одиночестве, да пристально, свое городское жилье. И в самом деле появились подозрения и улики: не на месте лежал штопор (и бокалы не в том порядке), и кровать застелена не привычным манером. Но муж казался веселым и беззаботным и только все спрашивал ее, что это она, мол, такая суровая и строгая стала, и не допускает его до себя, и все губы поджимает. Она отговаривалась депрессией и головной болью.

И вот, наконец, позвонила Зинаида. И сказала: сегодня, прямо сейчас, он уехал и, как понятно из контекста, к вам, в квартиру на Мойку, там они сговорились встретиться. И Лена бросилась туда – и вот она бежит, бежит вверх по длинной, крутой и высокой лестнице.

* * *

Лена потом очень хорошо помнила, как открыла дверь своим ключам. Как увидела прямо в коридоре, на вешалке, дубленку Николая, как бросилась, не разуваясь, в спальню… А потом – обрыв пленки, и не вспоминается ни-че-го, какая-то лакуна. Только она, растерянно стоящая посреди гостиной и набирающая на телефоне номер «112».

Потому что в спальне, навзничь, в луже крови, лежало тело Николая, с горлом, перерезанным от уха до уха.

Газета «Криминал Пальмиры», 02 февраля 20** года

…Как сообщил наш источник, Елена Симеонова была задержана по подозрению в убийстве своего мужа.

Елена Симеонова (урожденная Галушкина) прожила с Николаем Симеоновым без малого тридцать лет. Они познакомились в середине восьмидесятых, будучи оба студентами ЛИТМО. В 1989 году поженились, у них две взрослые дочери. Фирма «Корпускула», которую они создали и в которой оба работали (он генеральным директором, а она коммерческим), принадлежит, согласно Росреестру, им обоим в равных долях. Кроме того, среди совместно нажитого ими имущества следует отметить особняк в Комарово общей площадью 528 квадратных метров, вышеупомянутую квартиру в доме в Мошковом переулке рыночной стоимостью около десяти миллионов рублей, где и было совершено кровавое преступление, и квартиру на болгарском курорте Поморие, купленную, как рассказывают, примерно за сто тысяч евро. Суммарно состояние семьи Симеоновых оценивается, учитывая рыночную стоимость их фирмы, приблизительно в десять миллионов долларов, и теперь по законам наследования это совместно нажитое имущество должно отойти безутешной вдове…

Нет, Елена не помнила, что тогда происходило в квартире. Знала только, что не убивала.

Нет, нет, она не могла убить.

Газета «Криминал Пальмиры», 09.02. 20** года

…как сообщают наши источники, следствие по делу о кровавом убийстве в Мошковом переулке (напомним, в собственной постели был зарезан бизнесмен Николай Егорович Симеонов) зашло в тупик. Это не помешало представителям ФКР (Федерального комитета расследований) выпустить из-под стражи под подписку о невыезде единственную имеющуюся подозреваемую – вдову бизнесмена Елену Симеонову. Как нам сообщили на условиях анонимности, следствие отрабатывает сейчас версию, что преступление совершил некто третий. Дескать, как единогласно отмечают в своих показаниях секретарша убитого Зинаида Каратыгина и сама безутешная вдова, убитый использовал квартиру в центре Питера для интимных встреч. Есть вероятность, что Николая Егоровича убила в ходе ограбления его сексуальная партнерша или ее сообщник. Поэтому, как говорят, теперь расследователи ищут девушку по вызову, которая в день убийства скрашивала досуг бизнесмена. Утверждают, что из квартиры был похищен ряд ценных вещей, а также деньги и кредитные карты бизнесмена. Но зададимся вопросом: кому более выгодна смерть господина Симеонова? Неизвестной проститутке, которая получила в итоге жалкую горстку наличных, или вдове, которая станет теперь полновластной владелицей всего состояния?..

Газета «Криминал Пальмиры», 16.02.20**

Загадочное убийство в центре Петербурга до сих пор не раскрыто. Напомним, что бизнесмен Николай Симеонов был зарезан средь бела дня в своей собственной постели. Труп обнаружила жена убитого, которая и вызвала полицию. ФКР, по нашим источникам, долго и безрезультатно искал проститутку, которая якобы совершила это кровавое убийство, но поиски успехом не увенчались. Однако по-прежнему под подозрением (как сообщил наш источник, близкий к следствию) находится вдова погибшего, которая по закону о наследовании становится обладательницей всего имущества покойного. По нашим данным, Елена Симеонова вновь задержана и направлена на психолого-психиатрическую экспертизу в городскую психбольницу номер шесть.

– Я не убивала. Не могла убить.

– Но вы помните, как вошли в квартиру?

– Да.

– А дальше?

– Дальше – обрыв. Да вы поймите! Если б я была замешана! Неужто я бы вам и следователям рассказывала, что не помню! Соврала бы, что открыла дверь, увидела, что мертвый, и все!

– Хорошо. Тогда кто, по-вашему, его убил?

– Проститутка. Или, возможно, ее сообщник.

– Вы так уверенно говорите…

– А кто ж еще?! Он ограблен, у него забрали все деньги, пошарили в моих драгоценностях в тумбочке, тоже все забрали. Кто это сделал? Куда это все девалось? Я что? Убила, все собрала, и… Куда дела?

– У вас есть подозрения, кто конкретно мог вашего супруга убить?

– Откуда же я знаю! Женщин легкого поведения в Питере много. А мне, например, очень подозрительна та парочка, что из ворот нашего дома выходила, когда я в тот день за мужем следила. Я их следователям описывала, они даже фоторобот составляли. Но не нашли пока.

Газета «Криминал Пальмиры», 01.03.20**

Следствие по делу о кровавом убийстве в Мошковом переулке опять расписалось в собственной беспомощности. Напоминаем, что вдова убитого, Елена Симеонова, снова выпущена на свободу. У следствия вновь не нашлось оснований для ее ареста.

– Скажите, а вы пробили номера, куда звонил мой муж в день убийства?

– Дорогая Елена Андреевна! Давайте расследование будет прерогативой следствия. Вот вы чем по жизни занимаетесь? Поставками оборудования? Вот и поставляйте его дальше. А искать преступников оставьте нам.

– Но это же так очевидно!

– Очевидно, да непросто! Где он, этот выше вами упомянутый телефон вашего мужа? Где? Покажите мне его?

– Так его тоже украли?!

– Вот именно!

– Но тогда надо компьютер супруга проверить! Проституток, я читала, сейчас чаще всего по Интернету заказывают.

– И компьютер его изъяли, и планшет. И проверили. Не интересовался он в ту неделю никакой клубничкой. Никуда не звонил, не писал, не расспрашивал. Видимо, все дельце свое обтяпывал по тому самому телефону, что похитили.

– Но, может, среди предыдущих его контактов с этими дамами пониженной социальной ответственности найдутся какие-то концы?

– Отрабатываем мы и эту версию, уважаемая Елена Андреевна. Отрабатываем, не все так скоро.

«Криминал Пальмиры», 28.01.20**

Прошел ровно год со дня кровавого убийства в Мошковом переулке. Напомним, 28 января прошлого года бизнесмена Николая Симеонова зарезали в его собственной квартире на пятом этаже. Труп обнаружила жена убитого Елена, она же долгое время являлась главной подозреваемой в преступлении. Тем более что у нее имелся не один, а целых два мотива. Во-первых, после гибели мужа она стала наследницей всего его немалого состояния, которое оценивается экспертами примерно в десять миллионов долларов. Во-вторых, убийство могло стать с ее стороны местью супругу, который изменял ей с проститутками и которого она практически застала с поличным. Однако следствие с тех пор по непонятным причинам сняло с богатой вдовы все подозрения и сосредоточилось на поисках дамы легкого поведения, обслуживавшей убитого, а также ее якобы существовавшего сообщника. Между тем поиски эти никакого результата не принесли. А вдова тем временем продала весь отошедший ей после гибели мужа бизнес (по нашим данным, за сумму 350 миллионов рублей). Похоже, женщина обеспечила теперь себя до конца жизни.

Вика

Похороны и поминки – такой день, когда объединяются или хотя бы встречаются даже вдребезги расколотые семьи.

Так было когда-то на похоронах человека, которого я долгое время считала своим отцом, Шербинского, где я впервые (и в последний раз) узрела своих сводных сестер, да и вообще всю его многочисленную семью.

Так было и на тризне по моей матери в М., когда пришли все трое мужчин, в разные времена живших с нею.

Вот и на похоронах экс-ракетчика Рыжова случилось примерно то же. Например, я впервые увиделась с бывшей женой моего настоящего отца, Юрия Владиславовича Иноземцева. Мария, его экс-супружница, была дочерью Радия и матерью Арсения. Мы познакомились с нею, и потом все время – в церкви, на кладбище, на поминках – Мария Радиевна на меня, незаконную побочную дочь, плод грехопадения своего бывшего мужа, случившийся в конце перестройки, посматривала с ревнивым любопытством. На Дениса, который, естественно, сопровождал меня, она, как и все вокруг, тоже пялилась – еще бы, такой красавчик.

Приехала из Германии и мать Марии, бывшая жена деда Рада Эльвира. Старенькая совсем, но очень похожая на типичную германскую старушку: сухонькая, в букольках, деловая. Всем процессом командовала.

Присутствовали, разумеется, бабка Галина и дед Влад. Больше всех, по-моему, плакали. Еще бы! Они знакомы с Радием чуть не с пятьдесят третьего года – вместе с покойным навеки уходила их молодость.

Жаль, что не прибыл из Америки мой отец Юрий Владиславович. Сослался на загруженность в университете. Хотя, с другой стороны, кто ему дед Рад? Всего лишь бывший тесть.

Зато появилась новая возлюбленная погибшего – Елена Андреевна Симеонова. Не знаю, возвращалась ли она в Петербург и снова приехала или так и проторчала в Белокаменной все эти дни, но тем не менее пришла. И тоже рыдала. Однако в свете файлов, что прислал мне Сенька, я приглядывалась к ней с особым любопытством.

Мой полубрат и внук покойного Арсений, разумеется, тоже присутствовал и время от времени даже делал мне через толпу какие-то экивоки как раз в сторону Елены – типа, обрати на нее особенное внимание. Это выглядело смешновато.

И, как ни странно, появился зачем-то человек, которого я никак не ожидала увидеть.

Человек из Байконура.

Тот самый, что допрашивал меня с Диней после того, как нас взяли на космодроме. Тот, что беседовал со мной после убийства Корчнева. И про Талгата выспрашивал.

Стоял он скромненько в стороночке, но не совсем где-то в толпе, а обособленно, с видом достаточно приближенного и имеющего право лица. Кирилл Бараев, капитан ФСБ, как он представился мне на космодроме.

Когда вышли из церкви, я улучила минутку, спросила его: «А вы зачем здесь?»

– Оперативный интерес, – ответствовал он загадочно и важно и отошел.

А еще похороны проходили двенадцатого апреля, и в этом имелась какая-то дурная символика: похороны старого ракетчика – похороны советской космонавтики. Об этом даже пару раз на тризне с горечью говорили.

Народу вообще собралось просто море. И бывшие служаки, отставники-военные. И бравые ребята, явно с офицерским бэкграундом, помоложе. И их жены – в основном провинциально-гарнизонные, но некоторые, наоборот, выглядели столичными штучками. И какие-то богемного вида люди, чуть не с телевидения. И барды, которых я даже кое-кого по телику видела. И телегруппа (кажется, местного ТВ) что-то поснимала после отпевания и на похоронах, с кем-то пару интервью записала. И видно было по людям и по речам, что многие Радия любили. Вспоминали о нем с удовольствием, весело, часто с теплой улыбкой. Хотя иные дамы, произнося поминальные речи, утирали слезу. И признавались, как были в покойного влюблены. (Лица при этом напрягались, я заметила, и у бывшей жены погибшего Эльвиры, и у последней возлюбленной Елены.) Даже пели иногда хором, невзирая на поминки, песни Радия Ефремыча: «Отдыхает за окном осень загорелая…»[9]

Больше ста человек в итоге сошлось. Столы впритык друг к другу поставили. Арендовали столовку на окраине военного городка Краснознаменска.

Постепенно стали расходиться, мы с Диней тоже хотели заказать такси и уехать, но Эльвира (бывшая жена) подошла ко мне, шепнула (голос ее звучал уже с каким-то западным акцентом): «Прошу вас с вашим молодым человеком остаться. Посидим еще немного в узком кругу». Что ж, пришлось покориться.

После основных поминок отправились в дом к Радию Ефремовичу. В таком же микроавтобусе, как на Байконуре, и, в принципе, в том же составе: Денис, я, дед Влад, Сенька, Елена. Только добавились еще, конечно, Мария Радиевна, сама Эльвира да бабушка Галина. И, как ни странно, тот фээсбэшный чувачок с Байконура, который вдруг к похоронам прибился, капитан Кирилл Бараев.

Пробирались по второстепенным подмосковным дорогам уже в темноте. Пока ехали, я с молчаливого согласия Дениса попыталась разговорить Бараева. Уселась с ним рядом, взялась расспрашивать. Диня занял место позади нас, так что имел возможность при желании наш разговор слышать. Я атаковала человека из спецслужб вопросами.

– А вы почему с нами?.. А вы убийство Талгата и Корчнева расследуете?.. А гибель Радия Рыжова с ними в общее дело объединили?

Но на все мои потуги капитан отделывался какой-то ерундой:

– Хотелось познакомиться с вами поближе… Похороны такого человека, как Радий Ефремыч, заслуженного ракетчика, я не мог пропустить…

Наконец приехали. Опять этот нелепый дом, построенный под конец советской власти из подручных материалов – прошло пять лет, как я познакомилась в нем с дедом Радом, а три дня назад застала его тут мертвым.

Снова накрыли стол – привезли с собой недоеденное-недопитое из кафе.

Меня, честно говоря, эта тризна давно утомила, и я устроилась в уголке гостиной, украшенной с советским шиком лакированной вагонкой. Снова поминали Радия Ефремовича, поставили под сурдинку его диск. А потом вдруг слова попросил Арсений. Встал, важный, торжественный и почти не пьяный. Сначала он в своем витиеватом стиле помянул дедушку. А потом вдруг стал держать речь о Елене. Зазвучал в его исполнении этакий изящный троллинг, в котором Сенька был силен.

– Мы очень счастливы и горды, что в последнее время рядом с моим дедом появилась столь замечательная женщина, как Елена Андреевна. Познакомились они на Байконуре, однако Елена является жительницей города на Неве. В культурной столице эту даму хорошо знают, уже хотя бы по тому интересному обстоятельству, что она обвинялась в убийстве своего собственного мужа. – На этом месте народ, устало и невнимательно угасавший за столом, встрепенулся и стал прислушиваться.

И, как я отметила, фээсбэшник Бараев потихоньку приблизился к Елене и чуть даже не встал за ее стулом. А Сенька продолжал:

– И вы знаете, что случилось с мужем Елены Андреевны, Николаем Егоровичем Симеоновым? Ровно то же самое, что с моим родным дедом: ему перерезали горло. – Сдавленный общий «ах» разнесся по гостиной. Все вперились в лицо моего полубрата, а тот продолжал вдохновенно вещать. Елена сидела ни жива ни мертва.

Дальше молодой человек стал пересказывать статьи из петербуржской прессы – те самые, ссылки на которые он присылал мне. В ходе рассказа Елена то краснела, то бледнела и покусывала указательный палец. Закончил Арсений патетически:

– Убийц Николая Егоровича Симеонова так и не нашли. Обвинения против Елены Андреевны в итоге официально не подтвердились. Но мы ведь запомнили фирменный стиль убийцы и как покончили с ее супругом – ударом ножа в горло, не правда ли? И ведь именно так, лезвием в сонную артерию, были убиты, хочется вам напомнить, два человека в городе Байконур, в то самое время, когда мы все, включая Елену Андреевну, имели счастье там находиться. Ударом ножа в шею покончили с Талгатом Мусабаевичем Садыковом, и тоже в его собственной квартире. А ведь мой дед Радий именно в ночь его смерти повстречал Елену Андреевну, прогуливавшуюся как раз неподалеку от дома, где произошло убийство. Одну. Среди ночи. В чужом городе. И именно так, перерезав горло, кто-то покончил с несчастным алкоголиком Корчневым. И тоже Елена Андреевна в то время присутствовала неподалеку. Почему вдруг такое странное совпадение: где она, там и убивают, да еще одинаковым орудием и способом? Или, может быть, это фирменный почерк?

Разумеется, Сеньку слушали очень внимательно. В том числе Елена, с лица которой теперь не сходило скептическое выражение. А мой полубрат продолжал:

– Но и это еще не все. Я провел анализ соцсетей. Изучил группы, связанные с Байконуром, «ВКонтакте» и в «Одноклассниках». Я связался с местной средней школой (сейчас номер один, а когда-то тридцатой) и выяснил вот что. Елена Симеонова, в девичестве Галушкина, заканчивала ее в один год с убитым Юрием Корчневым. Более того, они учились в одном классе! И если принять во внимание, что Елена Андреевна рассказывала моему отцу, что она приезжала в Байконур на поиски своей школьной любви, почему бы не предположить, что Корчнев и есть объект ее страсти? С которым она по тем или иным соображениям сейчас решила покончить?

Женщина смотрела на Сеньку, набычившись. Все прочие слушали его с неослабным вниманием. А Бараев готов был даже, как мне показалось, схватить и вязать преступницу.

– Наконец, убитый Талгат Мусабаевич Садыков. Мне удалось навести справки: до восемьдесят третьего года семья Галушкиных, и юная Лена в том числе, проживала в том же самом доме и в том же самом подъезде, что Садыковы. Талгату в ту пору было немногим за тридцать, Елене – семнадцать-восемнадцать. Отчего бы не предположить, что в ту пору между ними существовала преступная, порочная связь? А сейчас, тридцать с лишним лет спустя, женщина явилась в места своего детства снова, чтобы отомстить за свою поруганную молодость?

Сеня сделал внушительную паузу, словно прокурор на суде, и обвел присутствующих взглядом. Все его слушали весьма внимательно.

– А убийство моего деда? Почему оно произошло как раз в тот самый день, когда гражданка Елена Симеонова приехала в Москву из своего Питера? Что за странное совпадение? Смотрите: Радия Ефремовича убили около двенадцати дня. А Елена Андреевна прибыла на Ленинградский вокзал в десять часов сорок две минуты. Как раз время перебраться на Белорусский, доехать до Черенкова и дойти сюда от станции. Откуда мы вообще про нее что знаем?! – вдруг со страстью воскликнул добровольный обвинитель. – Может, она маньячка вообще?!

И тут Елена неожиданно расхохоталась.

– Ну, фантазер, Арсений! – воскликнула она, утирая слезы от смеха. – Тебе бы детективные романы писать, и то никто не поверит. Ну чего ты, спрашивается, наплел? Где у тебя доказательства?

– Совпадения в высшей степени странные и настораживающие, – с пафосом изрек мой единокровный братец.

– Я рада, что удостоилась с твоей стороны столь пристального внимания. И что во всей этой истории есть правда: действительно, мой муж Николай три года назад был зверски убит. И какое-то время, да, представители питерского расследовательского комитета пытались повесить это убийство на меня, однако даже им это не удалось. А ведь у них, в отличие от тебя, Сеня, и опыт имелся в том, чтобы закатать невиновного, и определенное желание, и старались они. Так что куда уж тебе, Арсений, – усмехнулась дама.

– Я только в интересах истины, – обиженно пробубнил Сенька.

– А в интересах истины – дело-то об убийстве моего супруга все-таки было в итоге раскрыто. И преступники изобличены. Не прошло и трех лет. И скоро состоится суд. Просто об этом никто уже не говорит – не пишет. Дело-то, считается, давнее. И никто по нему ни лавров не снискал, ни уколоть больше – что, мол, виновата богатая вдова – некого. Газета, которая эту тему будировала, «Криминал Пальмиры», разорилась и закрылась. А остальные средства массовой информации молчат – очевидно, потому что пинать за это дело расследовательский комитет больше нечего, да и хвалить, правда, тоже не за что. Преступников взяли случайно, посадили по другому делу, за разбой – а они сами проболтались наседке в камере, что мужа моего убили. Их начали на следствии колоть и додавили… Да, действовала такая парочка, приезжие из области, из города Кингисеппа. Она проститутка, он – кот ее, сутенер и сожитель. Покупали с рук телефоны старые, сим-карты б/у. Потом с них давали объявления: досуг, мол, или жена на час. Работали на выезде, девушка прибывала к клиентам домой. Оказывала свою услугу – а потом в квартиру он, ее мужик, сутенер врывался. Ну, и грабили клиента и жилье. Брали в основном деньги. Кредитки, да и драгоценности – редко. Мужчины ограбленные нечасто в полицию шли – неудобно, неловко, многие женаты. А иногда, если клиент сопротивлялся или просто здоровым-сильным был, убивали. Эксцесс исполнителя, что называется. Так и с мужем моим случилось. И еще с одним мужчиной. Поэтому на этой парочке два убийства, мужику пожизненное грозит. Но супруга моего Николая не вернешь.

– А вот не надо было по проституткам шляться! – вдруг высказался Сенька, однако Елена его немедленно отбрила:

– Это не твое дело, и не тебе его судить! – А сама обратилась ко всем присутствующим: – Чтобы поставить все точки над «i», расскажу и про Байконур. Да, вы правы (зачем только я это рассказала?), я приезжала туда, в том числе, чтобы встретиться с моей детской любовью. Однако, конечно, это был не Корчнев, хотя его тоже звали Юрий. И тот Юрий, предмет моей девической влюбленности, насколько мне известно, до сих пор жив. Вот здоров ли, сказать не могу, он тоже много пьет (как Корчнев), и здоровым его назвать трудновато. Поэтому нет, никого я и на Байконуре не убивала. И Талгат Мусабаевич Садыков – да, теперь припоминаю, в детстве, возможно, мы и впрямь проживали с ним в одном подъезде, однако ровным счетом ничего романтического у меня с ним (как и ни с кем другим из взрослых) тогда не было… Но, если честно, после всех этих домыслов и инсинуаций мне довольно противно находиться здесь, вместе с вами. Хотя за приглашение спасибо – я счастлива была наконец в первый и, конечно, последний раз оказаться дома у Радия Ефремовича и увидеть, как он живет… жил… – Тут рыдание сжало ее горло, Елена Андреевна подхватила сумочку, плащ и вылетела из дома.

В гостиной повисла секундная пауза, а потом следом за дамой бросилась бабушка Галина.

Неизвестно, где она ее догнала и о чем две женщины говорили там, в темноте, но спустя несколько минут они обе вернулись.

– По-моему, Сенька, тебе надо извиниться, – сказал дед Влад.

– А я что? Я честно искал. Отрицательный результат – тоже результат. Ну, извините.

* * *

Арендованный микроавтобус уже поздно ночью унес нас всех из Черенкова в Москву, развез по домам. Дед Влад и бабушка Галина еле держались на ногах. Сначала закинули их на Ленинский – они неподалеку друг от друга проживают. Елену Андреевну завезли прямо на вокзал – она собиралась уехать домой с последним ночным, или, в крайнем случае, с первым «Сапсаном». Потом нас с Диней забросили на проспект Мира.

Денис продолжал ночевать у меня на Рижской. До сих пор ничего не было понятно насчет его будущего. Сохранится ли его бизнес на Байконуре? Сумеет ли он переброситься на космодром Восточный? Ничего он не говорил и о наших с ним перспективах. Хотя это не мешало ему (и мне) предаваться любви. Вот и в ту ночь снова: несмотря на усталость и трагизм прошедшего дня, прямо в лифте нашего сталинского дома он начал целовать меня, а потом, ласково снимая одежду, переместил сначала в ванную, а потом в постель.

А семья Радия в ту ночь осталась в коттедже своего покойного деда/отца/мужа в Черенкове. И Арсений (как мы выяснили потом, много позже) продолжил свои изыскания по делу о тройном убийстве.

Арсений

Не спалось, и он решил порыться в дедушкином столе.

Кончено, разбирать бумаги время еще не пришло. Это будет отдельное занятие. Просмотреть все черновики. И, может быть, собрать посмертный сборник лирики (как предлагали сегодня на поминках), издать его, устроить презентацию. Но это все позже. А сейчас глянуть поверхностно – может, что-то подскажет, кто деда убил. И за что.

Арсений нисколько не смущался, что наехал сегодня на поминках на Елену – и, как видно, зря. Почему он не может произвести изыскания? Подозрительно ведь выглядело, правда? И все равно убийства на Байконуре, Талгата и этого Корчнева, не раскрыты. И деда Радия тоже.

Сене мать постелила в гостевой комнате, но он встал и прошествовал в дедов кабинет. Лакированная вагонка, которой были отделаны стены, придавала кабинету вид шкатулки. Или гроба.

Практически весь кабинет занимали книжные полки. Над письменным столом висела куча фотографий. В основном черно-белые, где дед молодой. На одних в военной форме, на других в гражданке. Молодой, стройный, красивый, веселый. Черно-белые на деревянном фоне в деревянных рамках смотрелись стильно.

Вот одно фото, нерезкое, из конца пятидесятых. Они такие все там эффектные, радующиеся и юные-юные. В ковбойках, белозубые, с густыми черными волосами. Гораздо моложе, чем Сеня сейчас. Четверо. Дед Радий, дед Влад, бабушка Галя. И – Жанна.

Жанна, Арсений знал то давнее семейное предание, была девушкой деда Радия, ее убили в пятьдесят девятом году. И она точь-в-точь похожа на свою родную внучку Вику.

А вот еще черно-белые фото в рамочке. Байконур. Огромный митинг стартового расчета по поводу запуска в космос Гагарина. Была раньше такая традиция: вечером перед запуском собирались все причастные и говорили, как они старались хорошо поработать, чтобы обеспечить полет, и про партийное руководство и Советский Союз. А космонавт благодарил и говорил, что ценит и не уронит. Вот и этот кадр: космонавт на трибуне, а где-то в толпе, в лейтенантских погонах, дед Радий. И дед Влад тоже там присутствовал, но прямо в этот кадр не попал. А бабушка Галина в ту пору (опять-таки по семейной легенде) жила в Москве, в Доме на набережной, с генералом Провотворовым, и впервые в день полета Юрия Алексеевича задумалась об отряде космонавтов, а вскоре туда устремилась.

Вот и она, совсем девчонка, на пикнике на Сыр-Дарье – кажется, как раз в те дни, когда готовили первый женский полет, и Галя точно поняла, что не летит, поэтому лицо у нее в шляпе из газеты грустное-грустное. А рядом, у костерка, угадываются в спортивной одежде Юра Самый Первый, генерал Провотворов и даже главный маршал авиации в семейных трусах.

Дедушкин дом в Черенково Арсений помнил чуть не со младенчества. В девяностые он здесь все лето проводил – тогда тут еще бабка Эльвира царила. Тогда загородный дом вообще считался чудом. У ровесников – в лучшем случае скворечники без удобств на шести сотках. А у деда Радия в имении имелся и газ, и горячая-холодная вода.

Дед с ним на каникулах физикой-математикой занимался, школил нещадно. Здесь, за этим самым столом, Сенька задачки, им заданные, решал. Каждая клякса с тех пор на столе знакома или вот эта вырезанная буква «А» – им, Сенькой, в честь девчонки Алинки из параллельного класса, которая казалась тогда вечной и великой любовью.

С тех пор кабинет и стол не изменились, разве что ноутбук, сейчас выглядящий довольно олдскульно, добавился. Странно, что расследователи смерти деда его не изъяли. Хотя, с другой стороны, при чем здесь он? Не хозяйственное ведь преступление.

Поверхность стола вся прибрана. В деловых вопросах дед был аккуратист. Никаких посторонних бумажек. На столе амбарная книга, называется «96 страниц, книга учета». Молодой человек полистал ее – дневник. День за днем, короткие безыскусные записи. Например: «Второе апреля, Байконур. Вместе с Викой, Сенькой, Владькой. Видели вывоз и вертикализацию ракеты, заброшенные и действующие площадки, запуск. Гостиница Стартовая, знакомство с Еленой. Встреча с Талгатом». Все довольно скупо, без оценок, откровений и деталей.

Сеня порылся в столе. Все бумаги тщательно упакованы в прозрачные файлы по ведомой только хозяину системе. В глаза бросился заложенный в файлик вскрытый конверт, что выглядело странно – кто хранит использованные конверты? Их бросают в мусор, да и дело с концом. А тут – лежит, да еще и файлик для него не пожалели.

Молодой человек рассмотрел конверт. Адресовано сюда, в Черенково, улица Чехова, два, Радию Ефремовичу Рыжову. А пункт отправления – Байконур. И отправитель – какая-то совершенно неизвестная Наира Аркатовна Нурылбекова. А штамп отправления – пятое апреля сего года. Как раз тот самый день, когда они все, и дед Радий в том числе, на космодроме присутствовали. Да, именно вечером пятого в Москву улетали. Нет, бывает, конечно, что из поездок люди самим себе письма пишут, по приколу. Открытки с видами посылают. Но при чем тогда здесь никогда не слышанная, не виданная отправительница, госпожа Нурылбекова?

И потом, послано срочной почтой. Уже седьмого апреля – штемпель о прибытии на почту в поселке Черенково. За два дня до дедовой смерти. Что такое ему, интересно, в этом конверте прислали?

Самое простое, наверное, спросить саму отправительницу. Живой ведь, существующий человек.

Простенькая программка быстро нашла мобильный телефон Наиры Нурылбековой, тем более принадлежал он тому же сотовому оператору, которым сам Сеня пользовался. Надо позвонить, спросить, что женщина деду посылала. Ерунду, наверное, какую-нибудь. Рукопись свою или сборник стихов. Или кассету с демо-записями. Дед нередко воображал себя мэтром, оказывал благотворительность в отношении молодых начинающих бардов.

Да, отчетливо ясно, что этой Наире Аркатовне Нурылбековой надо звонить. Но что говорить? Представляться, как есть, внуком невинно убиенного деда Радия? Или прикинуться каким-нибудь следователем по особо важным делам расследовательного комитета? Да ну, глупо это будет выглядеть. И потом, сам Сеня, например, никогда не берет трубку, когда звонят с незнакомого номера. Ничего хорошего с не определенных номеров обычно не поступает. Или мошеннические разводки на деньги, которые хитроумно устраивают скучающие зэки, или предложения пенсионерам Москвы и области бесплатно вылечить спину. Если надо было связаться с новым человеком, Сеня, как и все нормальные люди, обычно делал это через соцсети и мессенджеры. Сначала писал контрагентам: я, мол, такой-то, по такому-то вопросу, можно позвоню? Но как этой женщине с Байконура писать? И не сформулируешь толком, кто он и зачем. Я, мол, нашел в столе у деда конверт с вашим именем – тьфу! Может, наоборот, понадеяться на голос, напор и натиск?

Все равно среди ночи звонить нельзя. Сеня посмотрел разницу во времени: в Байконуре плюс два. Значит, как учат дурацкие правила приличия, тревожить раньше восьми мск нельзя – на космодроме тогда будет десять. Придется лечь спать. Утро, как известно, вечера мудренее, глядишь, придет в голову идея, как разговорить неведомую гражданку Нурылбекову.

И он улегся на дедов старый диван в кабинете. А когда проснулся, внизу, на кухне, орудовали уже мамза Мария и бабуля Эльвира, готовили – для него, видимо – оладушки, и запах распространялся на весь дом.

Но вскоре, накормив сына/внучка́, и та и другая женщина свалили – одна в столицу, другая в Краснознаменск, улаживать свои пенсионно-наследственно-имущественные дела. Сеня ни на какую службу, слава богу, не ходил, работал удаленно, поэтому мог посвятить хоть целый день своему расследованию.

Мамза оседлала дедов «Форд», и когда молодой человек наконец запер за ней ворота, он уже горел от нетерпения – звонить, звонить! Время приближалось к одиннадцати, значит, на Байконуре – к часу дня. Сеня не возвратился в дедов коттедж. Вдруг пронзила мысль, от которой он похолодел: а вдруг в доме, когда убивали, установили прослушку? А что, от людей, которые совершили три хладнокровных убийства (и пытали деда), всего можно ожидать.

Или у Арсения паранойя? Вчера он был уверен, что Елена убила. А сегодня кто? Опять заговор?

Все равно решил в помещение не возвращаться. Сад был еще голым, с кое-где проклюнувшимися стрелами нераспустившихся тюльпанов, чахлыми, но яркими первоцветами и снегом, лежащим в темных местах, под елками. Арсений побродил по дорожкам и набрал номер девушки с космодрома. Почему-то верилось ему, что это девушка, а не какая-нибудь бабушка. Никакого плана беседы он даже в уме не составил, понадеялся на свой напор и бархатность – вдруг прокатит? Может, в провинции люди не такие пуганые и циничные, как в столице, и она ему ответит без долгих объяснений и приплясываний?

И впрямь – ответила, ответила! И голос молодой, правда, какой-то бесконечно усталый.

Сеня бросился как в омут, решил лепить по вдохновению правду, правду и ничего, кроме правды.

– Наира Аркатовна Нурылбекова? – Хорошо, что он потренировался ее фамилию-имя-отчество выговаривать – получилось в итоге внушительно, официально.

– Да.

– Это с вами из Москвы говорят. Меня зовут Арсений, и я родной внук того человека, которому вы неделю назад отправляли письмо в Подмосковье, в поселок Черенково. Адресата этого Радий зовут, Радий Ефремович, фамилия Рыжов. Было такое?

Долгая-долгая, бесконечная пауза. Арсений даже не выдержал, прокричал: «Алло! Алло!» – но трубку на другом конце не положили, слушали.

Наконец донеслось тихое:

– Да, я посылала.

– А что это было? Что за письмо? Почему вы вдруг Радию Ефремовичу написали? Кем вы ему приходитесь?

– А вам какое дело? Почему вы спрашиваете?

– Понимаете, беда в том, что дед мой родной и любимый, тот самый ваш адресат Радий Ефремович Рыжов, тоже убит. Убит так же, как Талгат Садыков – слышали про такое? И еще один чувак по фамилии Корчнев, там же, у вас, в Байконуре – зарезан в собственной квартире. И я хочу понять, в чем дело. Потому что никакая полиция, кажется, мышей не ловит.

– У-убиит? Значит, этот Рыжов тоже убит?

– Да! Я же говорю вам! И я вот думаю: наверное, его смерть связана с Байконуром. А может, с этим вашим письмом. Что в нем было?

– Я не знаю, что там было!

– Не знаете? Как?! Вы ведь его посылали!

– Меня просили его послать.

– Не понял. Как это?

– Один человек дал конверт, сказал: пойди на почту, отправь.

– А почему он не сам? Не сам пошел отправлять?

– Потому что его убили.

Тут и Сене пришел черед обалдевать: «Убили?!!»

– Да. Это Талгат Мусабаевич был. Он меня попросил: если со мной что-то случится, тогда письмо это скоростной почтой по адресу отправь. И даже денег заранее на бандероль дал.

– И вы…

– И я все так и сделала, как он сказал. Как узнала, что Талгата Мусабаевича убили, сразу ускоренной почтой и отправила.

– Вот как!.. Значит, это фактически он письмо деду послал! Может, еще что-то Талгат Мусабаевич просил вас сделать? Или сказал тогда, когда вы с ним виделись?

– Нет, ничего больше, только «пошли», и все.

– А что в письме было, вы знаете? Что в нем говорилось?

– Ничего не знаю. Я его не открывала.

– Я понимаю, что не открывали. Но, может, Талгат Мусабаевич говорил вам? Или, может, вы, скажем, на просвет смотрели, что там внутри? Может, я не знаю, бумаги, или деньги, или дискета?

– Флешка там была.

– Фле-ешка?!

– Да. Я сквозь конверт почувствовала. И на просвет.

Вот это да! Значит, Талгат продолжал свои разоблачения! Значит, тогда, в вечер перед убийством, он показал и передал деду Радию не все материалы, посвященные похищению «Коршуна»! Значит, было еще кое-что! Что-то другое, новое, более забойное!

– Кто-то знает о том, что вы письмо от Талгата Мусабаевича Радию Ефремовичу в Подмосковье посылали?

– Никто не знает, – поспешила ответить женщина, однако в голосе ее прозвучала неуверенность.

– А почтовые работники? Они ведь знают, что вы его отправляли? Видели, в документах зафиксировали?

– Я сама на почте работаю, сама и посылала.

– И вы никому-никому про письмо не говорили?

– Никому, – ответствовала дама, и снова Сене показалось, что она врет.

– А следователям или полиции вы об этом рассказывали?

– Зачем рассказывать? Никто не спрашивал меня.

– Хорошо.

– Думаете, письмо с убийствами связано?

– Кто знает?

– И мне тоже что-то угрожает?

– А что вам может угрожать? Вы же конверт не открывали, правда?

– Не открывала.

– И что там внутри, не видели? Что на флешке изображено-записано, не знаете?

– Не видела я ее, не смотрела.

– Тогда бояться вам нечего. Только, наверное, не надо распространяться о письме направо-налево.

– И полиции не говорить, если спросит?

«Поразительная наивность и доверчивость, – подумал тут Арсений. – Прям невинное дитя степей».

– Почему же не говорить? – с непререкаемостью старшего мудрого товарища и наставника произнес он. – Можно и сказать. Какая уж тут тайна?

– Хорошо, спасибо.

Сеня поспешно закруглил разговор и попрощался. Другая идея овладела им: флешка! Флешка! Надо ее найти! Или хотя бы ее следы!

О том, что обладание ею или ее просмотр может быть смертельно опасным, он не думал.

Молодой человек поспешно вернулся в дом. По скрипучей, вытертой деревянной лестнице поднялся в дедов кабинет.

Компьютер Радия Ефремовича так и стоял на столе в кабинете – заслуженный, потертый. Это они его деду на прошлый юбилей, десять лет назад, подарили. Всей семьей скинулись: бабушка Эльвира, матерь Мария, дед Влад и бабушка Галя. Отец сотню долларов из Калифорнии перевел. Только Вички никакой тогда, десять лет назад, не было, никто о ее существовании знать не знал. Сам Сеня тогда этот агрегат в интернет-магазине выбирал и покупал – последнее слово по меркам той седой старины.

Никакого пароля дед Радий себе не придумывал, не заморачивался. Приговаривал, что кому надо, и так комп взломает, а кому не надо, и без пароля лазить не будет. И добавлял анекдот про «неуловимого Джо», который потому неуловимый, что на хрен никому не нужен.

В «магических воротах» ноута никакой флешки не торчало. Но все равно – если дед смотрел ее, то, конечно, на этом компе. Других в доме не было. А может, он ее и скопировал?

Сеня просмотрел журнал загрузок. Нет, ничего свежего, после возвращения с Байконура, на комп не писалось.

Он открыл журнал событий.

Последними значились три.

Трижды на компе запускался видеоплеер.

Первый раз – девятого апреля в двенадцать часов ноль две минуты.

Потом – в двенадцать ноль четыре.

И – в двенадцать ноль пять.

Как раз в день и час убийства.

Примерно за час до того, как на дачу приехала Вика.

Значит, файлы смотрел убийца (или убийцы). До того – или сразу после того – как убить.

Проверял(и).

Арсения слегка замутило. Воображение у него было хорошее, и он живо представил себе: дед сидит, распятый, полуобнаженный, запытанный – внизу, в гостиной. Сюда, наверх, поднимается убийца или убийцы. Включают комп, выясняют, правду ли сказал несчастный Радий Ефремович. Убеждаются – да. И тогда спускаются вниз и кончают его ударом ножа в горло.

Да, скорее всего, так и было.

В отчаянной попытке – а вдруг? – Сеня запустил первый файл. Нет, его, конечно, в памяти компа не сохранилось. Потом второй, третий. Тот же эффект.

Значит, они имелись только на флешке, которую забрал с собой душегуб.

В памяти оставались лишь их названия. Файлы с расширением .avi назывались по-русски. Первый: «Байконур – что передал курьер». Второй: «Парочка». Третий: «Юбилейный – утро перед катастрофой».

Но это все, что от них осталось.

Но ведь, наверное, в письме Наиры с космодрома была не одна только флешка? Что-то еще? Какая-то записка? Гражданка, как ее там, Нурылбекова об этом не сказала, потому что как она могла ее прощупать? Письмо – не твердая флешка, всего лишь бумага. Но, вероятно, документ-пояснение к флешке остался? И если дед столь тщательно, в полиэтиленовом файлике, сохранил всего-то навсего конверт от полученного им послания – не исключено, что бумагу тоже сберег.

Сеня принялся за поиски. Системно, методично. Выложил на потертый паркет кабинета содержимое всех трех ящиков стола, просмотрел по листочку – ничего интересного.

Вернее, интересного как раз много: дедовы стихи, чистовые и наброски; стопка писем к нему от мамзы Марии, начиная с самых первых, как курица лапой, из октябрятского детства, из начала семидесятых: «Добрый день, дорогой папочка! Я живу хорошо». Писем от бабули не имелось – или не писали они друг другу, или, скорее, дед уничтожил в сердцах, когда она его бросила. Зато, с ума сойти, сохранилась переписка с Жанной – первой дедовой любовью и бабушкой Вички. Конец пятидесятых годов, ужас! Пожелтевшая бумага в клеточку, красивый ее почерк, чернильное перо. Арсений отложил эти письма – потом прочитаю, и надо их от бабули уберечь, а то еще найдет, выкинет. Всю жизнь бабка к этой давно покойной Жанне деда ревновала.

Нашлась среди бумаг и газета – жаль, не подлинник, а копия, скаченная, распечатанная из интернета: «Комсомолка» от первого января тысяча девятьсот шестидесятого года, которая представляла собой как бы газету, что как бы вышла через пятьдесят лет, первого января года две тысячи десятого. Записки из будущего: на Земле царит полный коммунизм, вертолеты берут напрокат (бесплатно), туристические здравницы на Марсе приглашают трудящихся, следы марсиан найдены на Фобосе, обнаружены самые последние на планете заброшенные боевые ракеты… Да, все, все, что придумали шестьдесят лет назад советские журналисты, оказалось полной туфтой, розовой мечтой – а все равно было интересно. Сенька с удовольствием пролистал газету.

Но – ничего действительно важного. Никакой пояснительной записки к флешке.

И тут ему пришло в голову другое: если дед выдал преступнику/преступникам носитель информации, значит, мог и листок тот отдать. И его унесли, а возможно, сожгли.

По скрипучей деревянной лестнице Сеня спустился на первый этаж. В гостиной на случай перебоев с газом имелась печь-буржуйка. Он заглянул в ее жерло. Ну, угли и угли. Зола и зола. Не понять, как и когда ее топили, что в ней уничтожали.

Также и в помойном ведре ничего. Да проще простого: спалили записку в раковине, смыли пепел водой.

Ладно, Сеня не печник и не настоящий следователь. Не станет он нехарактерные для себя исследования проводить, по мусорным ведрам лазить. А вот с компом – вполне. Это его стихия. Кое-какие мысли, пока он совал нос в печки-помойки, ему пришли.

Парень заварил себе крепкого чая и снова поднялся в дедов кабинет.

Компьютер – великолепный источник информации о мыслях, образе действий и даже затаенных желаниях его владельца.

Для начала Сеня поглядел дедову почту.

Среди многочисленной рекламной рассылки (интересно, Радий Ефремович о существовании кнопки «спам» ведал?) внук обнаружил, конечно, что-то интересненькое – то, что по касательной имело, возможно, отношение к дедовой смерти. Ну, во-первых, то самое письмо с видеофайлами от Талгата, что они просмотрели в квартире Дениса на Байконуре. Оно не уничтожено – смотри не хочу. Значит, все-таки не они и не «Коршун» причина убийств?

Во-вторых, обнаружилось совершенно свежее, от восьмого числа, послание деду от Лены из Питера. Она в приличествующих теплых и достаточно скромных выражениях изъявляла намерение приехать в ближайшее время в столицу – на письмо следовал пылкий ответ со стороны Радия Ефремыча: да, да, приезжай, я тебя жду! Прямо завтра! – Она назавтра и приехала. (Воистину, любви все возрасты покорны – и даже, как оказалось, столь старые грибы, как она и, главное, дед.)

Итак, значит, дедуля Радий ждал в тот день Елену из Питера. И еще – приглашал на то же самое число Вичку. Так, может, в Елене Андреевне и Вичке и заключается все дело?

Однако больше корреспонденция деда ни на какие идеи, связанные с его убийством, не наталкивала.

Тогда Арсений открыл историю поиска – что старикан искал в Сети в последнее время. Она, слава богу, оказалась не очищена. Видимо, убийца (убийцы?) не придал ей значения. А может, спешил.

Сеня решил быть последовательным и пролистал страницы вплоть до шестого апреля, когда дед вернулся с Байконура. Там много значилось сайтов про «Коршун», аэродром «Юбилейный», катастрофу с обрушением МИКа.

Но и другие интересы у Радия Ефремовича имелись, самые разнообразные и довольно мирные:

Что делать при укусе клеща

Как приготовить пасту с креветками

Как сыграл ЦСКА

Как сыграл Витесс

Как ухаживать за диким виноградом

Почему дикий виноград называется вдовий

И даже! Даже! – #сиськи.

Однако после восьмого апреля сего года около шестнадцати часов тематика и тональность запросов в поисковике резко менялась.

Видимо, как раз в этот момент дед получил по почте флешку, просмотрел ее, и – вот:

Катастрофа Epic LT

Почему погиб самолет Epic LT

Пассажиры Epic LT

Наталья Бабчук – кто она

Почему погибла Наталья Бабчук

Кому выгодна смерть богатейшей женщины России

Устройство и опыт эксплуатации Epic LT

Арсений пошел по следам. Стал читать. И постепенно, из десятков источников, которые открывал и дед, и которые, как правило, дублировали друг друга, а иногда дополняли, начала складываться картина.

Итак. Жила-была Наталья Георгиевна Бабчук. Возраст – пятьдесят пять лет. Суммарное состояние по оценке «Форбс» – четыреста миллионов долларов. Одна из самых богатых женщин России, если не самая богатая. Замужем за Игорем Михайловичем Бабчуком, тоже магнатом.

Вместе они владели авиакомпанией «Отчизна», третьей по величине в России. Ежегодно «Отчизна» перевозила около двенадцати миллионов пассажиров по стране и за границу.

Однажды, а именно в 2014 году, бизнес-интересы Натальи Бабчук и ее мужа устремились в космос. За шестьдесят миллионов долларов они купили так называемый экваториальный старт.

Экваториальный старт – это придуманная российскими учеными и ракетчиками система запуска космических аппаратов. На экваторе, на широте ноль градусов, посреди Тихого океана закреплена близ острова Рождества морская платформа. На ней – стартовый стол, с которого можно запускать в космос ракеты бывшего советского производства. Каждая ракета выводит на орбиту спутники – связные, погодные или исследовательские – в интересах тех или иных заказчиков. Заказчики за вывод ракетчикам платят – вот и основа для космического бизнеса.

Платформу придумали и создали в конце девяностых, и она прекрасно работала. Почему экваториальная, Сеня и без Гугла прекрасно знал. Чем ближе к экватору, тем выше скорость вращения Земли, и она как бы помогает ракету в космос выталкивать. По сравнению с тем же Байконуром – процентов на двадцать экономия. (Кстати, чтобы земное вращение помогало, и Байконур на советских югах построили, и Канаверал во Флориде, и французский, а теперь общеевропейский полигон Кура – в Южной Америке.) В итоге с экваториального старта на морской платформе до 2014 года тридцать пять ракет на орбиту взлетело.

Но потом произошла затыка. Экваториальный старт был заточен под ракету «Зенит». А ракету эту делали в украинском Днепропетровске (ныне Днепре), но из многих российских комплектующих. И вот теперь, когда отношения между двумя некогда братскими и любящими друг друга странами вконец испортились, «Зениты» эти просто перестали выпускать. Вот в этой патовой ситуации компания «Отчизна» и лично госпожа Бабчук и решили экваториальный старт прикупить. Они понадеялись, что смогут как-то средствами бизнеса обойти разлад меж государств и наладить запуски. Главкосмоупр протестовать не стал, прекраснейшим образом получил от «Отчизны» за экваториальный старт шестьдесят миллионов «зеленых» и умыл руки.

И начались у «Отчизны» и лично у госпожи Наталии Бабчук, которая стала ответственной за космический проект, большие проблемы и хлопоты. Пытались приспособить экваториальный старт под другую ракету, «Союз-пять», чисто российскую. Старались даже как-то договориться с украинцами. Наталья Бабчук моталась между Москвой, Омском (где находилась штаб-квартира компании «Отчизна»), Байконуром и Европой. Говорили, что она втайне встречалась с руководителями украинской космической отрасли и днепровского завода Южмаш (где делали «Зениты»). Покрывала ежемесячно десятки тысяч километров, частенько на своем собственном самолете, маленьком бизнес-джете Epic LT.

И вот однажды, а именно шестнадцатого марта сего года, когда госпожа Бабчук в очередной раз вылетела по делам с Байконура, из аэропорта «Юбилейный», держа курс на Омск, самолет ее после четырех минут полета исчез с экранов радаров, а пилот перестал выходить на связь.

Последний файл на талгатовской-дедовой флешке был создан как раз шестнадцатого марта.

И назывался он, как Сеня установил, «Утро перед катастрофой».

Это не могло быть простым совпадением.

В конце концов, разбившийся Epic LT был обнаружен в сорока пяти километрах от байконурского аэродрома «Юбилейный». Бабчук и оба члена экипажа погибли. Судя по разлету обломков, самолет камнем падал с высоты около четырех километров.

Началось расследование. Пока результаты его не оглашены. Версий много. Главные – техническая неисправность и теракт.

Газеты и интернет-порталы (как выяснил Арсений), в особенности желтые, высказывали немало предположений по поводу катастрофы. К примеру, диверсия: Наталью Бабчук заказали украинцы, которые не хотели, чтобы космическое сотрудничество между двумя странами возобновилось. Нет, ее заказал Главкосмоупр, который боялся, что Бабчук договорится с украинцами и составит ему конкуренцию на ниве коммерческих запусков. Нет, за гибелью Натальи Георгиевны стоят конкуренты авиакомпании, которые хотели убрать столь деловую, насолившую им даму. Нет, ее заказал муж, которому теперь отойдет и экваториальный старт, и целиком авиакомпания «Отчизна».

Однако расследование продолжалось, официальные структуры и МАК пока хранили молчание.

Да, вот такая история поиска в последний вечер перед мученической смертью возникла у Сенькиного деда.

Уж наверное, не случаен был этот интерес. Наверное, связан с тем, что содержала флешка…

А еще дед, судя по интернет-запросам, после получения флешки почему-то вдруг стал интересоваться судьбой и биографией Дениса Телегина, главы компании БКП – Большое космическое путешествие – и бойфренда Вички.

Однако в Денисе никаких тайн не было. Короткая личная карточка «ВКонтакте» – да и все. Двадцать восемь лет, глава предприятия БКП. Служил в армии, в ВДВ. Окончил Чебоксарский госуниверситет имени И.Н.Ульянова по специальности «физика и астрономия». Не женат. Сеня даже просмотрел его фотографии и обратил внимание только на то, что их мало, и ни на одной из них не изображены девушки или Денис рядом с другими девушками. Полусестре Вичке это должно понравиться.

Но что делать дальше со всей этой информацией по флешке и погибшей госпоже Бабчук, Сеня не знал.

Наверное, если бы его вызвали в полицию и попросили рассказать, он бы раскололся. А самому идти туда и искать человека, которого эта инфа заинтересует, – нет, он не хотел.

Может, Вичке позвонить? Но что он своей сестрице скажет? Ничего Сеня толком не узнал. Ну, видеофайлы какие-то. Ну, вызнавал дед о богатой тетке, ее катастрофе, а потом почему-то о Денисе. И что?

Нет, надо для начала постараться самому разобраться, как оно все было и почему. И поразмыслить спокойно, что дальше делать.

И ноутбук дедов забрать с собой домой. Дед уж точно теперь не хватится, а бабке и мамзе он не нужен. А Сеня еще поприкладывает мозг, что из компа можно выцепить.

Пора домой, в Москву, в Братеево. Пока бабка с мамзой не вернулись. Их запоздалое (лет на пятнадцать) внимание к родному сыночку/внуку, которое они вдруг на него обрушили в этот свой краткий нынешний визит на родину, начинало его угнетать.

Вика

С Денисом ничего было не ясно. Мой краткий отпуск, который я неожиданно провела в Москве, заканчивался. Квартиру я сдала с наступающего понедельника. Теперь – никаких телевизионщиков, ну на фиг богему. Скромная молодая семья, юная супруга, кажется, беременная. И хоть меня риелторша Янина пугала: с маленьким ребенком потом не выселишь! – я решила рискнуть. Парочка мне понравилась. А может, маленький ребеночек этой квартирке новую карму задаст? Омоет собою пока несчастливую ее ауру, созданную пьянотами-матершинниками-скандалистами?

На воскресенье я взяла билеты назад к себе в М., решила полететь самолетом. А вот планы Дениса – и на жизнь вообще, и в отношении меня – оставались тайной. Он ничего не говорил, а я не спрашивала.

Наверное, вернется в свои Чебоксары. Будет готовить новую экскурсию на новый байконурский запуск – там, кажется, в конце мая «Протон» собирается лететь. Или его после нашей вылазки в «усыпальню богов» объявили на Байконуре персоной нон-грата? Тогда, может, он отправится космодром «Восточный» в Амурской области для своих туристических нужд приспосабливать?

Про нашу дальнейшую судьбу никаких предложений и даже намеков от него не поступало. Ну и ладно. Хоть и горько, и жалко, и не хочется, придется записать нашу встречу в категорию коротких курортных романов. Спасибо Дине уже и за то, что он своей лаской снова разбудил во мне женщину, и я вновь ощутила, сколь глубоко, и ярко, и чисто бывает в постели с любимым.

Но, может, все еще изменится? Ведь ни о каком прощании никто не говорит. Будем поддерживать связь на расстоянии, через видеочаты, станем ездить друг к другу в гости – в конце концов, мы оба живем на берегах прекрасной и главной российской реки, и расстояние между нами по прямой – всего полтыщи километров.

В тот самый день, после похорон Радия, и в то самое время, когда (как выяснилось потом) Арсений вел на дедовой даче в Черенкове свои изыскания, мы с моим возлюбленным только проснулись и неспешно завтракали в кухне моей квартирки на Рижской. Диня уже успел смотаться за свежим творожком и круассанчиками, которые я любила на завтрак. Я сделала кофе.

Вдруг Денису позвонили. Он сразу оборвал собеседника: «Я перезвоню тебе через час». По всему – и по этим словам, и по его мине – я поняла, почуяла, что звонила женщина. Я не начала, разумеется, в духе ревнивой жены затевать разборку, но мне стало неприятно и обидно. И когда мой возлюбленный по сложившейся традиции последних дней после завтрака привлек меня к себе, я вырвалась и остановила его притязания.

– Прости, – сказал он. – У меня большие проблемы. С Байконура звонили.

– Что там?

– Они хотят меня оттуда вышвырнуть, с концами.

– Всего лишь за наш визит в «усыпальню богов»?

– Еще какие-то подметные жалобы накопали. В общем, мне надо с одним чувачком из Главкосмоупра встретиться. Может, и впрямь на космодром «Восточный» перебазироваться? Или, – он криво усмехнулся, – на мыс Канаверал?

И пошел одеваться.

В тот день я смоталась в огромный и любимый торговый центр на Войковской – теперь в него ездить было удобно – пара остановок на метро до «Ботанического сада», а там на МЦК. Прикупила себе кое-какие летние обновки. Перекусила. Настроение улучшилось.

Вернулась совсем почти довольная жизнью, с фирменными пакетиками. Дениса не было, и я спокойно, без помех перемерила обновки в разных сочетаниях и с возможной обувью, прикидывая в уме, что можно использовать из старого, оставшегося дома в М.

А потом что-то стал меня раздражать подтекающий унитаз. Все равно оставлять жильцам такое нельзя, надо водопроводчика вызывать. Но, может, там кран плохо завернут, надо подтянуть? Попрошу Дениса, да и сама сумею.

Я открыла технический отсек в ванной – и сразу об унитазе забыла. Потому что на небольшой импровизированной полочке, которую образовывал с трубой запыленный железный уголок, лежал телефон. Да, новенький мобильник.

Я повертела его в руках. Это точно был телефон Дениса. Чехол с изображением мультяшной космической ракеты. Тоненькая трещинка на защитном стекле. Да, его аппарат. Но что он тут делает?

А вскоре вернулся он сам.

И еще одна странность: утром, когда Диня уходил, на нем была другая футболка. А та, что он надел сейчас – я ее никогда не видела. Совсем новая.

– Ты где-то переодевался? – с ходу спросила я. Он чуть смутился, завис.

И это вкупе с утренним женским звонком как-то напрягло меня.

А еще – телефон, оставшийся в туалете.

– Да вот, решил прикупить, – ответил он про обновку.

– А старая где?

– А, – легкомысленно махнул он, – выкинул.

Я не хотела устраивать никакие разборки, но все равно спросила:

– А зачем ты телефон в ванной оставил?

Он ушел в глупую несознанку:

– Какой телефон? В какой ванной?

– Да свой собственный! В техническом отсеке!

Он ничего не отвечал, чуть покусывая губу, а потом вдруг – я даже не поняла, что случилось – рука его дернулась по направлению к моей голове, я почувствовала сильнейшую боль, которая, словно взрыв, пронзила мой мозг, после чего наступила темнота – и забвение.

Очнулась я лежащей на своей кровати, руки плотно связаны в запястьях за спиной, ноги стянуты веревкой в лодыжках, во рту и горле – кляп.

Денис

Большой минус всего происшедшего – что ни о чем никому нельзя рассказать.

Даже самому близкому человеку. Например, тебе. А что? Конечно, ты стала мне близка за последние две недели. Практически теперь мы как родные люди. Даже жаль будет навсегда расставаться.

Но все равно тяжело, что приходилось все время держать язык за зубами. И сдерживаться, как бы чего не ляпнуть. А я ведь по психологическому типажу экстраверт. Да и работа такая. Экскурсовод, организатор. Шутка ли! Все время на людях, все время с людьми. Постоянное общение.

Так что невысказанное очень меня в последнее время мучило. Поэтому устраивайся поудобнее, до утра у нас с тобой еще много времени. Ты лучше перекатись, ляг на бок, так связанные руки меньше затекать будут. Я ведь в десантуре служил, и нас подобного рода штучкам учили. Э, нет, не мычи, развязать я тебя не смогу. И кляп изо рта вытаскивать тоже не стану. От греха подальше. Береженого бог бережет. Для твоего же блага. Мало ли какая глупость тебе в голову взбредет.

В общем, если хочешь, слушай. Все равно тебе больше делать нечего.

История эта началась года два назад, когда я уже постоянно жил и работал на Байконуре. Снимал квартиру, встречался ни шатко ни валко с Наиркой, которая на почте работала – она в нашем рассказе еще появится. Друзьями и знакомыми обзавелся, перед Главкосмоупром прогибался, потому что имелась у меня идейка собственное дело на космодроме замутить. А трудился я в ту пору экскурсоводом в местном музее – но не в том, что на второй площадке, куда вы со стариками и Сенькой не пошли, сговаривались тогда на лавочке про Талгата. Нет, я трудился в другом музее – в городе, в Доме культуры. Люди к нам все-таки от нечего делать ходили. И хоть крыша подтекала, и организовано все было по-дурацки, но экспонаты там были подобраны классные. К примеру, катапультируемое кресло для пилотов «Коршуна». Или кусок тормозного парашюта этого же орбитального самолета. Или макет экваториального старта.

И вот однажды меня директриса вызывает, очень взволнованная: надо, говорит, провести частную экскурсию для одной важной персоны. Хорошо, говорю, пожалуйста. Для нас подобные визиты – далеко не новость. Многие богатые туристы на самом деле хотели индивидуального обслуживания, да и не так это дорого. А директриса: это очень, ОЧЕНЬ богатая дама. Недавно ее компания экваториальный старт купила. И теперь эта леди в космической отрасли осваивается, на «Юбилейный» аэродром на своем самолете прилетела.

Так мы и познакомились с Натальей Георгиевной Бабчук. Однажды, не сразу, конечно, а когда наши отношения уже кое во что перешли, я по поводу ее фамилии пошутить попытался – и ты бы видела, каким ледяным презрением она меня облила! Одним взглядом отшила – я его никогда не забуду. После него мне немного понятней стало, как она многомиллиарднодолларовой компанией руководит и как ее тысячи людей беспрекословно слушаются.

Ты, наверное, спросишь – и, полагаю, тебе это важно: любил ли я ее?

Конечно.

В нашей связи была порочность, заданная внешними условиями. Эта порочность придавала отношениям дополнительного перца.

Мне и тридцати нет, а ей – за пятьдесят.

Мне так забавны были ее постоянные заботы-ухищрения казаться моложе. Занятия спортом, гимнастика, маски, блин, красоты. Когда мы проводили ночь вместе – нечасто, впрочем, это случалось, – она в ванной комнате проводила, перед тем как возлечь, минут сорок, не меньше. И все равно – ее подвядшая кожа, подвядшее тело, как переспелый, чуть подгнивающий фрукт. Что-то в обладании ею было особенно порочное.

Да, касаться ее тела, тронутого временем. Юзать его.

И еще, конечно, что меня почти в прямом смысле подкупало – она была сказочно, фантастически богата! Как Крез. Для нее не было вообще никаких преград, или барьеров, или тормозов. И не возникало вопросов: «А можно?» Или: «А когда будет можно?» Или: «Ах, надо выбрать время (и денег)». Нет, если ей чего-то хотелось, она приходила и брала. Или – давала мне, если чего-то хотел я. А она при этом считала полезным и нужным удовлетворить мое хотение.

У нас ведь так и началось. Я обмолвился, что никогда не был в Венеции. А не прочь. Она размышляла не долее пяти секунд. У нее голова работала как БЦВК – бортовой цифровой вычислительный комплекс. Вообще в тот раз практически не задумалась. Потом спросила: у тебя загранпаспорт есть и шенген? Я ответил: да. Она кивнула. Ушла в ванную, уединилась. Я уже понимал: там ее никогда не надо беспокоить. А через полчаса вышла – и: едем.

– Куда?

Она не ответила.

Она была не совсем женщина, конечно. Или даже совсем не женщина. В том смысле, что ваш пол обычно болтлив чрез меру. Вы выдаете слишком много лишней информации. Проще сказать: трещите без перерыва. А эта – нет. Крайне скупа на слова. И если не хочет говорить, даже на твой прямой вопрос не отвечает. И это подкупало. В сочетании с тем, что внешне она очень женственной была. И, с поправкой на возраст, весьма и весьма секси. Но при этом очень по-мужски держала всегда всю ситуацию под контролем. И только иногда, очень редко, в постели, расслаблялась. И начинала без умолку трещать, лепетать. И стонать, и кричать.

…Ты лежи, лежи, Вичка. Не надо сучить ножонками и так громко ревновать. С тобой мне тоже неплохо было, чего уж там…

Так вот, в тот момент Наталья просто сказала мне: поедем. И даже не проговорила ничего – какие там взять вещи. Просто: тебя не будет два дня. Если есть, кому надо знать об этом, пре-дупреди. Или по работе условиться. По дороге им всем из машины позвонишь и скажешь.

– А куда мы?

Опять без ответа. А потом я уже и спрашивать в подобных случаях перестал.

В этом есть что-то крамольное, запредельное – когда тобой распоряжаются. Как вещью. Как игрушкой. Но и подкупает подобное обращение, конечно. Действует как мощный афродизиак. Расслабляешься. Становишься текучим, податливым. Милым.

Она так распоряжалась людьми, как в древности – я читал – главные советские конструкторы распоряжались. Королев, например. Как он встречал человека в коридоре ОКБ в Подлипках: ты летишь со мной на полигон. Прямо сейчас. Если надо позвонить жене – из моей машины сможешь. И через несколько часов полета привозит нужного ему человека сюда, на техническую позицию.

А я ей, значит, нужен был. Для сексуальных утех? Ну, это слишком плоско. Вы ведь, женщины, вообще шире и богаче нас устроены, не правда ли? Это только нам, мужикам, один секс подавай. И Наталья, конечно, на меня запала. И хотела рядом с собой иметь. И наслаждаться – во всех смыслах. Но и я ею, безусловно, упивался. А почему нет?

Меня ее властность, решительность и умение брать очень подкупали. Нет, я не мазохист, но, наверное, в этом что-то есть – наслаждаться от того, что безоговорочно подчиняешься госпоже.

Но зато я с ней в постели отыгрывался. И там мы ролями менялись. Там она, наоборот, любила подчиняться. И мою над ней власть. И уж там она меня просила-умоляла. И на коленях, во всех смыслах, стояла. И сама была податлива, как воск, влажная и растекалась. А я над ней – властвовал.

Впрочем, оставим секс за кадром. Это все принадлежало только нам. Скажу только, что в кроватке мы с ней в резонанс попадали. Уж подобные вещи я чувствовать умею.

Ну и антураж, конечно. Это не моя съемная панелька на Байконуре. И не эта твоя однушка на проспекте Мира. Вот и в тот раз: сели мы с ней на заднее сиденье ее «Роллс-Ройса» – для нее специально даже «Роллс-ройс» на космодром пригнали. Ни на КПП, ни в городе, ни на въезде на космодром ее машину не досматривали, пропуск не проверяли. Мы даже в очереди на досмотр не стояли – проскакивали по резервной полосе. Потом неслись по скверным космодромским дорогам без обочин. От шофера она отгораживалась обычно стеклом.

– Я хотела здесь вертушку в аренду взять. По площадкам летать. Но нет, они говорят, не положено. Вертолет только для Главкосмоупра.

Мы прибыли тогда на аэродром «Юбилейный». Тот, где закончится вскоре ее жизненный путь. Но пока до этого было далеко. Пока она была в силе и славе.

Впрочем, она и в тот момент, когда умерла, пребывала в силе и славе. И думала, что и дальше пребудет в них. И потому погибла счастливым человеком.

И вот еще один КПП на въезде на аэродром – и мы на летном поле.

Невероятной длины посадочная полоса. По вложенным усилиям – наверное, самая дорогая в мире. Она предназначалась, чтобы здесь садился советский космический самолет «Коршун».

Теперь на ВПП приземляются высшие чиновники Главкосмоупра. И правительство. И редкие частные самолеты.

Ее – в том числе.

Самолетик оказался совсем крошкой. Одномоторный, чуть больше по размеру того же «Роллс-Ройса».

Тогда я и представления не имел, какую он роль сыграет впоследствии в ее судьбе. И в моей.

Роковую роль.

Мы остановились у трапа.

Я не спрашивал ее, куда мы летим.

В том, что я покорялся ее воле, имелось особое, извращенное удовольствие.

Было довольно странно (и приятно) видеть роскошную крошку бизнес-джет на краю пустыни, в спартанских условиях космодрома.

Прямо у трапа нас встретил моложавый красавчик – штурман? стюард? – в камзоле ее авиакомпании.

Интересно, она с ним спала? Непроницаемые лица, его и ее, не давали ответа на этот вопрос. Он подал нам на подносе два бокала ледяного «Моета».

– Добро пожаловать на борт. Устраивайтесь поудобнее, мы готовы к взлету немедленно.

Мы поднялись по откидному трапу. В бизнес-джете было всего четыре пассажирских кресла. Два ряда, друг против друга. Откидной столик под мрамор. На нем – пара бутылок шампанского во льду. Канапе с икрой. Видимо, все, как она любит. Как люблю я, меня никто не спрашивал. Но меня все устраивало.

Мы сели лицом к лицу – она по ходу, я против.

– Выпьем!

Шампанское оказалось ледяным.

Я не спрашивал ее больше, куда мы летим. Понимал: тайна – это условие игры.

Но она сама сжалилась.

– Будет промежуточная посадка, часа через три. А пока я хочу поспать. Ты меня ночью умотал. Накрой меня пледиком, пожалуйста.

Она деловито допила шампанское, надела защитные очки-маску и перевела кресло в лежачее положение. Я окутал ее пледом.

– Спи, крошка. – Мне доставляло удовольствие о ней заботиться.

Потом была промежуточная посадка и дозаправка – кажется, в Краснодаре. А потом – Венеция.

И свой палаццо – наверное, все-таки арендованный? Или собственный? – на Большом канале.

И радости, которые способны предоставить только очень большие деньги, – постоянно дежурившие катер с водителем и гондола с гондольером, вдруг господам придет охота покататься. Шопинг в лучших бутиках на площади Сан-Марко. Приватная экскурсия по Дворцу дожей, закрытому в тот час для прочей публики.

Она особо не умела расслабляться и даже в эти полтора дня в Венеции постоянно по телефону кого-то накручивала, отчитывала или мобилизовывала.

И даже меня будировала. Воспитывала.

– Ты что, так и будешь? Так и собираешься всю жизнь? Экскурсоводом в провинциальном музее?

– А что надо?

– Заведи свой бизнес. Для начала. Я тебе помогу. Не деньгами, так советом.

– Какой бизнес?

– Заниматься надо только тем, что тебе самому очень-очень нравится. Только тогда это будет получаться. Вот и спроси себя: что тебе больше всего по жизни любо.

Поэтому – и я ей очень благодарен – именно этот совет и подпихивание послужили отправной точкой для моего маленького, но гордого бизнеса. (Деньги – да, конечно. Она их тоже для начала дала, но и я, и она сама справедливо считали, что бабло в данном случае – не главное, да и сколько там их было, пара тысяч.)

На следующее утро в Венеции она сказала мне, что дальше летит в Европу одна: «У меня тут будет много, очень много скучных дел. Не до тебя, увы». А мне принесли билет на рейс до Кзыл-Орды с пересадкой в Москве, в бизнес-классе, разумеется.

Откровенно говоря, я думал, что мы больше не увидимся. Но через месяц – звонок: «Я буду на Байконуре. Приходи ко мне в гостиницу».

Я уволился из музея и начал мутить свой бизнес. Она замолвила за меня словечко в городской администрации и Главкосмоупре. Наталья хоть и была человек со стороны, зато очень богатая. К ней волей-неволей прислушивались.

И я не думаю, что просто служил ей игрушкой для сексуальных утех. Надеюсь, я много давал ей помимо постели: рассказывал о космосе, о космодроме, о прочитанных книгах, посмотренных фильмах.

Иной раз она брала меня с собой в свои короткие поездки: в Москву, в Питер, в Европу. Давала по ходу дела советы, как мне организовывать и мутить свое дело.

Наконец я привез на космодром свою первую тургруппу. Получил первую прибыль.

Шло время. С Натальей мы встречались где-то раз в месяц: она звонила, и уж тут я должен был все бросить и мчаться к ней, где б она ни была. Обычно сталкивались, конечно, на Байконуре.

В перерывах между заездами туристов на пуски (и встречами с ней) проводил время на родине – в Чебоксарах, у родителей.

Встречался там с друзьями, ну и выпивали, конечно. И однажды познакомился в ресторане с девчонкой. Тоже туристкой, из Москвы. Молодая, веселая, глаз горит. Помню, меня тогда больше всего завело то, что она юная, младше меня. Немного стали надоедать подвядшие прелести постоянной дамы. А тут – упругое, крепчайшее тельце. К тому же я ведь не давал Наталье никаких зароков верности. Да у нее и собственный муж был.

Ты не ревнуй, не ревнуй, Вичка. Не грызи свой кляп. Все равно это сильно до тебя было. Расслабься да слушай.

Короче, пришли мы из ресторана домой к той туристке – она как раз апартаменты в центре Чебоксар снимала. Ну, слились с ней в экстазе. Эх, знал бы я, что дальше через это будет! Хотя какая разница? Не она – нашлась бы другая.

Короче, на следующее утро мы сладко попрощались, и девчонка эта, Мариной ее звали, отбыла по Волге путешествовать дальше.

Но история эта мне аукнулась.

Однажды – дома я тогда был, с родителями, в Чебоксарах – возвращаюсь вечером. Ко мне у подъезда подходят двое: «Вам придется проехать с нами». Ну, думаю, попал. «Кто вы? Куда? Зачем?» – «Не волнуйтесь, с вами просто хотят поговорить».

Привозят в ресторан – кстати, в тот самый, где мы с Маринкой, туристкой из Москвы, познакомились. Заводят в отдельный кабинет. «Вот, – говорят, – Игорь Михайлович, доставили». У меня сразу что-то нехорошее защемило, потому что это сочетание имени-отчества, Игорь Михайлович, я уже слышал. Но где?

Итак, в отдельном кабинете сидит чувак с бутылкой минералки и планшетом, скучает. И по всему – по одежде, часам, манерам – сразу видно: очень богатый. И тут меня осеняет: Игорем Михайловичем, я ведь раньше гуглил, зовут ее мужа. Он партнер Натальи Бабчук по бизнесу и равноправный совладелец авиакомпании «Отчизна». Ну, думаю, крындец мне пришел.

А он: «Не бойся. Садись. Убивать тебя не буду. Да, я знаю, что ты бабу мою потрахиваешь. Ну и правильно. И молодец. Не ты первый, не ты последний. Справляешься хорошо. Ее удовлетворяешь. Не то чтобы она со мной своими впечатлениями делилась – мы, конечно, эмансипированные, но не до такой все-таки степени. Просто вижу я: довольная она. И мне спокойнее, и сам я поэтому могу свободнее девок потаптывать. И Наталья, между нами и откровенно, на тебя запала. Поэтому может сильно огорчиться, если ты ее вдруг расстроишь. Огорчиться настолько, что шею тебе свернет. В прямом и переносном смысле. А Наталья – она может. Уж я-то знаю. Но ты ведь ее очень легко даже можешь расстроить. И прям в натуральное бешенство привести. Догадываешься как?»

Я молчал, а он за свое:

«Бабы ведь, они такие – собственницы. И совсем не любят, когда им изменяют. И когда их любимая игрушка другой шалаве достается. А ты очень даже стал вести себя вызывающе».

И тут Игорь Михайлович протянул мне планшет. А там – я с той девчонкой, москвичкой Мариной, с которой в ресторане познакомился. В постельке мы: и в такой позе, и в сякой, и в разэтакой. Все прям снято в ее съемной чебоксарской квартирке, куда эта чикса меня в тот вечер отвела.

Значит, соображаю я, это была подстава. Не реальная настоящая любовь, вдруг на нее нахлынувшая. Значит, эта Маринка расставляла подо мной ножки по заданию Игоря Михайловича и под контролем видеокамер. Сцука такая. Продажная тварь.

А муж смеется:

«У нас ведь и видосик есть с вашими кувырканиями. Отличная порнушка получилась. Я прям с удовольствием смотрел».

– Зачем? – спрашиваю я его. – Зачем вам все это надо было?

– А чтоб завербовать тебя, дружище! – смеется он. – Тебе ли не знать: бабы с любовниками своими обычно в постели откровенные. Выбалтывают то, чего в другом месте ни за что от них не услышишь. К тому же Наталья – она ведь работает все время, даже вне офиса, вечно звонит кому-то, эсэмэски, письма, месседжи посылает. Ну, и будешь присматривать за ней потихонечку. Мне докладывать.

– Ничего она мне такого не рассказывает!

– А я сам буду тебя спрашивать. Конкретные перед тобой вопросы ставить и задавать. А ты мне – на них отвечать. Чего она делает, и думает, и замышляет. И с кем.

– Значит, я буду ваш агент под прикрытием?

Он смеется:

– Правильно понимаешь.

А я:

– Агентам обычно платят.

– И этот вопрос ты тоже правильно ставишь! Я в тебе не ошибся! Как и Наталья, видать, по достоинству твои способности оценила. Буду платить тебе столько-то ежемесячно. – Он набрал на экране планшета сумму.

– Это в долларах? – спросил я.

– Ну, ты нахал. Родная отечественная ва-люта.

– Тогда на два умножьте.

– Да? А не переслать ли мне лучше эти фотки Наталье?

– На пятьдесят процентов хотя бы увеличьте гонорар.

– Вот уж ты теленок, а! Правильно говорят: когда он ласковый – двух маток сосет! Так и ты – во всех смыслах сосун-лизун! Будешь, значит, и жену мою подсасывать, и меня?

– Вы первый предложили денег.

– Ладно, черт с тобой. Получай. За первые два месяца.

Он достал котлету пятитысячных, отсчитал мне.

Так я стал не только любовником жены, но и информатором мужа.

Мы договорились о способах связи. И о том, как выплачивать вознаграждение. Особенный телефон, особенный чат, особенный счет, да.

После того разговора прошло дня три, и меня призвала к себе Наталья. Мы возлежали с ней, и в какой-то момент у меня мелькнуло: признаться ей во всем. Докладывать ей о том, что запрашивает супружник. Сливать, что я ему рассказываю. Или, к примеру, скидывать ему подготовленную Натальей дезинформацию. Сыграть, так сказать, двойного агента. Водить Игоря Михайловича за нос. Но потом я подумал, что обычно двойные агенты кончают плохо. Впрочем, агенты – любые! – как правило, кончают нехорошо.

И еще я, конечно, понял, что теперь уж точно в руках ее супружника. И он наверняка продолжает записывать или как-то фиксировать все наши разговоры и свои мне выплаты. И если наличие молоденькой любовницы и случайной связи Наталья еще могла (наверное) мне простить, то мое предательство – вряд ли. Не знаю, что бы я сам сделал на ее месте, когда б узнал, что меня используют столь изощренным образом. Особенно если б у меня были неограниченные возможности, финансовые (как у нее). Но точно – убил бы. Если не чего похуже.

И вот тут я стал думать, как бы соскочить. Как женщина Наталья мне надоела. Да и при чем здесь вообще женщина! Что я себе, бабы не найду! Речь шла, элементарно и тривиально, о жизни и смерти, а перед этим вопросом любая любовь уверенно меркнет.

После каждого нашего с ней свидания я выходил с муженьком на связь по скайпу. Он расспрашивал меня и задавал темы на будущее: узнать то, выведать се, притвориться на такую-то тему, навести на разговор. Это было очень противно, хотя и оплачивалось. Я пополнял свой счет в банке и все мечтал, как выйду на раннюю пенсию и уеду куда-нибудь во Флориду наблюдать пуски с мыса Канаверал и наслаждаться коктейлями. Но пока всего мною заработанного явно не хватало. Однако я по-любому все чаще думал, как бы мне с ними, Бабчуками, Натальей Георгиевной и Игорем Михайловичем, завязать. Как бы исчезнуть, испариться. Аннигилировать из их жизни. Или чтобы аннигилировали они.

А потом Игорь Михайлович вышел со мной на связь лично. Прилетел специально ко мне на Байконур, на личном самолете, все на тот же аэродром «Юбилейный». Разумеется, он обставил все, как будто у него дела в Главкосмоупре, но вечером я заехал к нему в так называемую «французскую» гостиницу – страшно дорогой отель, в котором обычно и Наталья останавливалась (и принимала меня).

– В номере жучков нет, – поприветствовал он меня, – мои орлы его проверили, я тоже тебя сейчас не пишу, потому что это не в моих интересах.

– Почему не в ваших?

– Потому что твое задание относительно Натальи теперь меняется.

– Меняется? – переспрашиваю. – А именно? Как?

– Теперь ты должен будешь ее убрать.

– Как убрать?!

– Так. Насмерть.

– Как же я смогу?

– Конкретный план я разработаю и предложу к исполнению. Точно пока не знаю, как все будет, но комар носу не подточит, и ты окажешься вне подозрений. Просто несчастный случай. Удобно ведь, что ты с ней рядом.

– Не могу себе представить! – говорю. – Как вы можете такое предлагать?! Ведь вы же муж ее. И любили ее, я знаю. Как и я.

– Ничего страшного. Где любовь, там и месть. Там и ненависть. Отомстишь ей за все унижения, которые ты с ней претерпел. Ведь есть же, за что мстить.

– Не понимаю вас, – пробормотал я, хотя прекрасно понимал:

«Хватит ныть! И делай, что я тебе говорю!»

«Давай сюда свой язык, кому сказала! И работай!»

«А твое мнение тут никому не интересно!»

«Быстро оделся и привел себя в порядок! Через пять минут мы выезжаем!»

«Давай, детка, греби меня, быстро и молча, и пасть свою не разевай!»

– Хорошо, допустим, – сказал я ему тогда. – Соглашусь я убрать Наталью. Но судите сами: зачем мне это надо?! Сейчас – смотрите: я имею постоянный ежемесячный доход. От супруги вашей я, правда, ничего не получаю – за исключением кое-каких подарков. – Я слегка кривил душой, дары с ее стороны временами бывали очень ценные. – И от вас имею постоянную мзду. Если Натальи не станет, я не буду получать ничего.

– Ситуация меняется, – хохотнул он, – жизнь вообще переменчивая штука. Но ход твоих мыслей мне нравится. Твои старания будут вознаграждены.

– Да? Вознаграждены? Вопрос – насколько?

Он по привычке написал на бумажке цифру.

– Это очень мало.

– Бедные не выбирают. Ты же знаешь, что я в любой момент могу сдать тебя ей со всеми потрохами. И секс на стороне, и главное, что ты ее предавал. И будет большой бемц. А так мы оба – и ты, и я – от нее избавляемся. От изрядно надоевшего партнера. Ты еще и бабла на этом поднимешь. Ну, давай, по рукам, а то у меня через сорок минут взлет запланирован – план полета, коридор и все такое.

И тогда я сказал: «Да».

Да, сказал я, потому что можно было таким образом от нее избавиться. И от него. От всей этой проклятой семейки. Мне это показалось очень соблазнительным.

Тем более служба безопасности Бабчуков мышей явно не ловила. И на наличие «жучков» его номер они, может быть, и проверили. Меня при входе, конечно, тоже обшмонали – но очень халатно. Точнее, свой телефон я охране Игоря Михайловича по собственной воле-то сдал. Но еще один микрофон во внутреннем кармане сохранил. И весь наш с ним разговор записал. И запись получилась прекрасная. Как он предлагает убить свою жену. И мы торгуемся. В любом случае это была моя страховка.

Но она бы никому не была интересна, если б потом ничего не случилось. Что разговор! Просто болтовня. А вот если заказное убийство впоследствии свершилось, разговор можно пришить к делу.

Я со временем так об этом безутешному вдовцу и сказал. Потому что понимал: у него будет большой искус убрать и меня. Чтобы, так сказать, концы в воду. Нет, заявил я ему. У меня есть полис. Что-то со мной случится – он немедленно улетит в Расследовательский комитет. И еще, на всякий случай, в ФСБ. Потому что дело об убийстве Натальи Бабчук (и еще двух членов экипажа) – службе подследственно.

Но я забежал вперед. Для начала требовалось все-таки устранить мою престарелую любовницу. Потому что план, который мне представил Игорь Михайлович, оказался таков: разобраться с ее самолетиком. Она всегда на нем на Байконур прилетала. И всегда на «Юбилейный». (На Байконуре, как ты помнишь, Вичка, два аэродрома. Один – «Крайний», он же в прошлом «Ласточка», около города. Второй – на космодроме, тот, что специально для «Коршуна» строили, под названием «Юбилейный».) Туда самолеты прилетают нечасто. Только разных начальников. И атмосфера царит патриархальная. А я на борт самолетика допущен. В числе немногих.

План был простой. Выходя из самолета, оставить кое-что. И больше с ней, конечно, на этом борту не лететь!

Оставить – где? Игорь Михайлович меня просветил: в отличие от рейсовых самолетов, в бизнес-авиации кассеты для туалетов после каждого рейса не меняют, не успевают они наполниться. Вот там и пристроить посылочку.

Посылочку – какую? Двести граммов в тротиловом эквиваленте хватит с лихвой, заметил Игорь Михайлович. А еще в ней будет высотомер, по типу как у парашютистов. Достигнет самолет высоты две тысячи – замкнет контакты.

Бомбочку снаряженную тебе доставит курьер, сказал Игорь Михайлович. Чтобы тебе (или мне) не тащиться с ней, рискуя, через границы. Мы его, курьера этого, втемную используем, без расшифровки, что к чему.

Втемную – оно, конечно, втемную. Да вот только Талгат проклятый догадался. Подлый человек с азиатской хитростью. И, как впоследствии выяснилось, страшно алчный.

Курьер оказался его закадычным дружбаном. Ну, как дружбаном – пили они вместе. Тот и проболтался под глубоким шофе. У нас же в Байконуре все про всех знают.

Как это было? Легко могу себе представить. После второй бутылки.

– Я, – хвастается курьер, – десять штук заработал.

– Это как? – завистливо интересуется Талгат.

– Доставил, – говорит, – посылочку из России.

– Кому?

– Денису Телегину, это тот пацан, что туристов на космодром возит.

– А что ты вез, за десятку-то?

– Что-то стремное. Сказали, надо беречь, чтобы собаки на границе не обнюхали.

– Наркоту?

– Думаю, нет.

– А что?

– Я думаю, взрывчатку или бомбу снаряженную. Сказали: ни в коем случае на самолете не везти. И вообще в гору выше двух километров с этой штукой не подниматься.

После этого Талгат, конечно, смог сложить два и два. И записал открытым текстом видеофайл: дескать, есть сведения, что Телегин Денис получил от курьера взрывчатое вещество, а курьером был такой-то – если что, можете допросить его.

Это, конечно, не доказательство, ну так этого мало. И Талгат не успокоился. Камера, блин, обвиняет. Мы один-единственнейший раз с Натальей куда-то на Байконуре ходили – не хотели, конечно, лишних глаз в городе и сплетен. А тут заказали столик, сели в отдельном кабинете. И вот поди ж ты! Как специально, гаденыш, снял, как мы с ней из заведения выходим. Как я нежно ее поддерживаю – а она перебрала тогда. Как гружу я ее в «Роллс-Ройс». Как она мацает меня по ходу дела своими ручонками. Верно, хотел Талгат ее шантажировать, угрожать оглаской перед мужем, Игорем Михайловичем – не знал, конечно, всех деталей отношений.

Но обернулось все по-другому. И совсем получилась жопа – что он меня с Натальей снял, когда мы на борт ее бизнес-джета поднимаемся. И время в углу кадра – за полчаса до катастрофы. И как я потом один назад по трапу «Эпика» спускаюсь. А время – минус пятнадцать минут до взрыва. А самолет после этого рулит на взлетку и взлетает.

Он ведь, Талгат, охранником там, на аэродроме «Юбилейном», работал. Отсюда и те файлы про похищение «Коршуна». Правдолюб, видеоблогер, блин! Лучше б он аэродром охранял бы в тряпочку – целее был бы, и он, и другие. Но нет: решил подзаработать шантажом.

В тот день, шестнадцатого марта, вообще все очень стремно было. Я Наталью в ту ночь и утро любил с особой силой. Секс был прекрасен. Редкая чувственность. Дикая страсть. Я уже знал, что убью ее. Что ее поджидает смерть. (Скорее всего.) И налегал на нее. Заставлял вертеться, кричать и стонать: «Ах, мой любимый!»

Да, я любимый. И я сказал: «Не хочу с тобой расставаться. Тебе обязательно лететь?»

– Обязательно. Мы с Игорем (мужем) как раз подписываем важное соглашение у адвокатов.

– Тогда знаешь что? Я провожу тебя в аэропорт. Мы сможем по пути еще раз.

– Ты меня и так утомил.

– О, слушай, я никогда не делал это на заднем сиденье «Роллс-Ройса». Доставь мне удовольствие.

– Ну, разумеется. Ты же бедняк, откуда у тебя «Роллс-Ройс»? Наверное, максимально, где ты делал это – на заднем сиденье «Жигулей».

– Ошибаешься, в «Форде». Но надо же и мне расти.

– Ладно, одевайся, только очень быстро. И закажи нам в ресторане на дорожку еще пару ледяного «Моэта».

На заднем сиденье «Роллс-Ройса», кстати, заниматься любовью оказалось очень и очень удобно и приятно. Совершенно не трясет, даже по байконурским дырам в асфальте, и чудесные, упругие, но мягкие диваны с очаровательным запахом кожи. (Ты поревнуй, поревнуй, Вичка, это, говорят, полезно.) От шофера мы, естественно, отгородились непрозрачной переборкой.

А потом мы, конечно, поднялись на борт ее «Эпика». И выпили еще шампанского. И я забежал на дорожку в гальюн. И оставил бомбочку внутри, в унитазе. Даже если кто-то пойдет туда до достижения высоты двух тысяч метров, все равно не разглядит, что где.

Я нежно поцеловал ее на прощание. «До свидания, моя дорогая. Мне было так приятно с тобой, особенно сегодня. Жаль с тобой расставаться».

И тут:

– А знаешь что, полетели вместе! Я тебя с мужем познакомлю, с Игорьком.

Знала бы ты, как у меня в тот момент все защемило. Как я похолодел!

– Погуляешь по нашему Омску. Я тебе лучшую гостиницу закажу. Приду к тебе ночью.

– Я не могу, милая! У меня ведь запуск вот-вот! Как я все брошу?!

– Да ладно, я тебе оплачу убытки.

– Нет, дорогая. Я только начал свой бизнес. Это будет совсем непрофессионально. Ты сама первая перестанешь меня уважать.

– Ладно, черт с тобой. Дыши ровно. Отпускаю тебя. Но если здесь баба замешана, знай: пощады не будет.

– Ни в коем случае, никаких баб.

И я ушел, и королевский автомобиль отвез меня в мой панельный рай.

Я видел, как самолетик взлетал.

Моя закладка могла бы ведь и не сработать. И тогда Наталья вернулась бы. Но нет, она не вернулась.

Вечером по Интернету и по всем каналам начались сообщения: при взлете с аэропорта «Юбилейный» в Байконуре исчез с радаров частный самолет Epic-LT, принадлежащий совладелице авиакомпании «Отчизна» Наталье Бабчук. А потом: обломки самолета найдены на расстоянии сорока километров от аэропорта. Никто не выжил. Погибла сама Наталья и два члена экипажа.

Что я испытывал? Скажу честно: радость, облегчение от удачно выполненной работы.

Чувствовал ли я скорбь, сожаление, раскаяние? Честно скажу: ни капли.

В нашу ближайшую встречу Игорь Михайлович Бабчук передал мне оставшуюся оговоренную сумму. А я ему при том прямо сказал, что записал наш разговор, где он приказывает убрать свою жену. Но сделал запись я для собственной безопасности, а не для последующего шантажа. И если, внушил ему, со мной что случится – эта пленочка (а точнее, файл) обязательно всплывет.

Но вот не думал я, честно говоря, что тоже, в свою очередь, окажусь на крючке. И стану объектом шантажа. Поганый, подлый Талгат!

Я, конечно, знал, что шантажистам платить не следует. Иначе они никогда не успокоятся, будут тянуть с тебя и тянуть. А потом – своим детям и внукам в наследство компрометирующий файл оставят.

Поэтому, сколько можно, я кормил Талгата завтраками. Я, кстати, даже не знал, что он правдолюбство решил сделать способом заработка. И, оказывается, не только на меня компромат собирал. И про похищение «Коршуна» – тоже. А в том случае, вот интересно, кого он собирался шантажировать? Председателя правительства России?

Но мне, кстати, подобная его всеядность помогла. Навела тень на плетень.

Сначала у меня план в самых смутных очертаниях зарождался. И я правда изначально не думал тебя использовать. Но потом – экспромт! Я увидел тебя тогда на перроне: смачная дивчина, умная, фигуристая. А у меня тем более со дня смерти Бабчукши женщины не было. С Наиркой как-то совсем мне не хотелось возобновлять игры.

Ведь без бабы совсем неудобно, конечно, жить. Внутренний комфорт – он нуждается в равновесии. Дурную энергию время от времени следует сбрасывать. Удобней всего – в женское тело.

Поэтому для начала ты была удачный вариант. Тем более ты, я сразу видел, на меня запала. Почему бы и не попользовать? А потом – озарение. И план усложнился.

Ведь этот Талгат опять глаза мне в Байконуре начал мозолить. И стакнулся в кафе с Радием, с которым они, как оказалось, старые дружбаны были. И тогда я решил использовать тебя как прикрытие.

И когда ты в ту ночь, утомленная моими ласками, уснула, я оставил тебя, тихонько оделся и выскользнул из своей квартиры. От меня до Талгата – минут десять ходьбы. Если быстрым шагом. И камер на улицах городка почти нет. А там, где есть, я знаю их расположение. И потому я их счастливо избежал.

Поэтому я очень быстро дошел до дома Садыкова. Конечно, мне следовало торопиться, пока ты не проснулась.

Я сказал Талгату, что принес деньги. Он был очень алчный и даже не удивился, почему вдруг в три часа ночи. И открыл дверь. Деньги ему застили все.

Я убил его тут же, в коридоре. Одним ударом.

Потом мне потребовалось проверить его комп. Смешной старый человек – у него даже не было пароля. И я без труда нашел в компе те записи со мной в главной роли. И удалил. И установил на комп ему программу, надежно затирающую с помощью огромного массива данных всю информацию.

Я поискал копии компрометирующих файлов. На флешках и в физическом виде, в бумагах на столе. И не нашел.

Кончено, я спешил. Ты могла в любой момент проснуться. Потом меня сильно точило: все ли рассмотрел? Все ли проверил? Нет ли копии? Хотя, с другой стороны, без свидетельских показаний со стороны Талгата что в тех файлах может быть особо криминального? Да, якобы показания курьера. Да, мы выбираемся с Натальей из ресторана и грузимся в «Роллс-Ройс». Да, человек, в котором не очень уверенно можно опознать меня, несколько нервно спускается по трапу частного самолетика. И все. Разве что дата в углу экрана против меня свидетельствует. 16 марта 20** года. И время. За пятнадцать минут до того, как она погибла.

Но главное звено был Талгат. И теперь он молчал. В ту ночь я постарался управиться быстро. И не прошло и часа, как вернулся к спящей тебе. Нож по пути выкинул в мусорку. Залез в душ. Ты пробормотала что-то во сне, но моего отсутствия не заметила. Все, кажется, сходило мне с рук.

На следующий день я дергался. И очень кстати на банкете в моем присутствии Радий выразил свое беспокойство по поводу исчезновения Талгата с радаров. И намылился с тобой к нему домой. Я без труда, как ты заметила, в вашу компанию вписался.

Действительно, преступника тянет на место преступления. Потому что внутри точит: все ли в порядке? Ничего ли не упустил? Может, что-то можно поправить?

Жаль, ты перед квартирой чуть в обморок не грохнулась. Зэчка старая. Вся бледная стала. Наотрез не могла ни внутрь идти, ни полицию вызывать. Не хотелось слишком уж тебя ломать – подозрительно. Пришлось уйти, не поглядеть по новой место убийства.

И еще, конечно, меня волновало, о чем Радий в тот вечер, когда они вдвоем пили, второго апреля, толковал с Талгатом. Мог ли тот деду Рыжову по пьяни сболтнуть что-нибудь про меня? Я пытался очень-очень аккуратно выяснить, не проболтался ли покойный Радию Ефремовичу. И если да, то в какой степени.

Но вы начали разглядывать эту шелуху с похищением «Коршуна». И стали думать, что Талгата убили из-за этого расследования про исчезновение орбитального самолета. И я решил: почему бы не подыграть? Не направить вас и возможное следствие по ложному следу?

Конечно, лучшее может быть врагом хорошего.

Но мне, признаться, понравилось убивать. Это так приятно – лишать человека жизни. Ощущать себя полновластным над ним хозяином. Тем более когда он ни о чем не подозревает. Вжик, один удар – и глаза его стекленеют, он оседает, и жизнь от него отлетает. Приятно чувствовать себя всемогущим. А когда тебе не только приятно, но и полезно, это вставляет вдвойне.

Так что второй труп, гражданина Корчнева, вообще ни при чем. Совершенно он был не при делах. Я вкрутил тебе, а потом всем следователям, и фээсбэшнику тому на Байконуре, что я его, дескать, узнал. И это якобы он был, тот самый чувак в песцовой шапке с записи Талгата.

А он просто пал случайной жертвой. Я специально его наметил, чтобы навести тень на плетень. И как пострадавший он был очень удобен. Я знал его слегка: тихий алкоголик, пенс. И на космодроме раньше работал – как, впрочем, все на Байконуре. И дверь у него в квартиру вечно открытая, а сам он полупьяный.

Так что я сразу его наметил как вторую жертву. И когда я тебя на следующее утро в гостиницу привез, и ты стала собираться в экспедицию в «усыпальню богов», я не спеша дошел пешком до его дома. Поднялся на нужный этаж, отворил постоянно не запертую дверь… И убил. Ни за что ни про что.

А с другой стороны, зачем ему жить? Только небо коптить. Пенсию государственную пропивать.

А сам спокойно пошел давать показания в местный расследовательский комитет. Кстати, и алиби великолепное: где вы были пятого в десять утра? – Так у вас же сидел. – А полчаса туда-сюда – кто там определит прям точное-точное время убийства?

Потом, после обеда и нашего с тобой задержания в «усыпальне», я тебя туда, в квартиру Корчнева, привел. Якобы поговорить со свидетелем. И ты увидела второй мой труп. И знаешь, убийство, как оказалось, мощный афродизиак. Помнишь, когда нас с тобой наконец в тот день из ментовки выпустили – я тебя всю ночь штурмовал, и штурмовал, и штурмовал? Очень, как оказалось, оно, убийство, бодрит, и освежает, и воодушевляет.

Только не надо, не надо мычать тут сквозь свой кляп, что я чудовище. Все люди разные. Я вот такой, как оказалось, уродился. А зачем ты, спрашивается, тогда со мной, с таким поганцем, связалась?

Ах, ты не знала? Ты только мое смазливое личико видела? На него повелась? А что ж ты такая непроницательная? Тупая овца, прямо скажем?

С нашей с тобой экспедицией в монтажно-заправочный корпус ты тоже все поняла с точностью до наоборот. Я ведь сразу, еще после убийства Бабчукши, задумался: надо мне с Байконура сваливать. Слишком горячо все. Талгат ведь меня заметил и снял и с ней, и у бизнес-джета в утро перед полетом, и стал шантажировать. А если кто еще в курсе? Мы ведь с Натальей в основном там, на космодроме встречались. И хоть старались быть осторожными и лишний раз не светиться – она замужняя дама! – но мало ли. Кто-то увидел нас двоих, кто-то нас свяжет, приплетет взорванный самолет… Не хватало еще.

Хоть и жаль было бросать дело всей своей жизни, и нравилось оно мне, но я решил на Байконуре дела сворачивать. А для этого мощный предлог нужен. Прикрытие. А что может быть правдоподобней, чем объяснение: Дениса-то с Байконура вычистили? Выгнали, можно сказать.

Именно поэтому я с тобой тогда в «усыпальню» отправился – а не затем чтобы разоблачить подмену «Коршуна». Мне надо было, чтобы нас там с тобой закоцали. Именно поэтому я и машину в таком месте – у запретки у монтажно-заправочного корпуса – поставил, и маршрут выбрал – чтобы нас заметили. И менты – да, нас запалили. И не слишком я старался от них отбояриться, откупиться. Я ведь, наоборот, хотел, чтобы появился соответствующий протокол. И запись. И слух: Телегин сталкером подрабатывает. Нельзя ему здесь бизнес держать. Лишить аккредитации! Выгнать! Вычистить!

Выгнать так выгнать. Я того и добивался.

Поэтому когда ты думала, что я после твоего отъезда занимаюсь на Байконуре спасением собственного бизнеса, все было совсем не так. Я не то чтобы его хоронил. Но совершенно точно не спасал. И даже в частных беседах с местными стукачами сказал, что прорабатываю для себя вопрос, не податься ли в сталкеры. Заявил, что думаю западные телегруппы и блогеров по запретке водить – они хорошо платят. Ясно, что после моей экспедиции в «усыпальню богов» и подобных разговоров я для местного ФСБ и режима стал как красная тряпка. Персона нон-грата. Ну и слава богу – из Байконура надо выбираться.

Я не продлил аренду той своей квартиры в городе. И вещи оттуда вывез. Как раз подвернулся приятель, который на своей тачке в Нижний ехал, он меня попутно и прихватил до Чебоксар.

Но перед этим еще один случай произошел. Который в конечном итоге вашего Радия приговорил. Он и так все время меня беспокоил. Не сболтнул ли ему Талгат про меня чего лишнего? Я уж деда Рыжова и так и эдак прокачивал – тогда у меня дома, после того как мы труп казаха обнаружили. И даже чуть не напрямки спрашивал (когда ты на кухню по телефону трындеть выходила). И чего-то, я понимал, он знает. Только не ясно было, в каком объеме.

А однажды, в воскресенье шестого числа, мы с Наирой в Байконуре столкнулись. Наирка на местном почтамте работала. И служила мне субъектом удовлетворения моих сексуальных потребностей. Еще до Натальи и до тебя, конечно. Очень влюблена в меня была.

И вот встречаю ее на улице – как известно, Байконур – город маленький, спонтанные столкновения там в порядке вещей. Ну, слово за слово – старая любовь не ржавеет. И начинает она меня про Талгата убиенного расспрашивать – разумеется, все про его смерть в городе знали, только и говорили. И вдруг в контексте с Талгатом задает она вопрос про Радия Рыжова из Подмосковья. С какой стати? А она ржет: это не мой секрет, тайна переписки. Ну, пришлось ее в постель уложить и расспросить с пристрастием…

Э-э, ну что ты дергаешься? Почему я подлец? Да я ведь тебе ничего не обещал! И верность хранить до гроба не клялся! Подумаешь, загнал я ей пару раз дурака под кожу – и что? Это же не любовь никакая, а так, для пользы дела.

Короче, растеклась Наирка, раскололась. Тем более тайной она владела такой интригующей – как не поделиться? Оказывается, Талгат ей – а они коротко были знакомы, в соседних домах проживали, и ее родители с Мусабаевичем даже дружили – как раз перед самой смертью конверт вручил. «Если, – говорит, – со мной что случится – не знаю, тяжелая травма, несчастный случай или, не дай бог, убьют, – ты, – грит, – этот конверт ускоренной почтой отправь по указанному на нем адресу». А в адресе значилось: Московская область, поселок Черенково, Рыжову Радию.

Я, говорит Наирка, почему еще запомнила, кому письмо и адрес? Имя больно необычное – Радий.

– И ты что, – зарычал тогда я, – письмо это отправила?!

– Да, – говорит, – как узнала, что Талгата Мусабаевича убили, так сразу.

– Ну и дура же ты!! – кричу – а она, сцуко, плачет.

Короче, Талгат решил посмертно своему дружбану дать заработать. Заработать на мне! Чтоб Радий ваш поднялся. Раз уж ему, Талгату, ничего от меня не обломилось, шантажисту хренову. И тем самым – он, именно он, дурак Садыков, деда Рыжова погубил. Не я! Он!

Я дуру Наирку постарался утешить всяческими способами, в том числе сексуальными, а потом спокойно стал выведывать: «Что в письме было?»

Она говорит: «Что-то маленькое, тверденькое». Я: «Эс-ди-флешка?» – «Кажется, да».

Вот оно как! Значит, запись отправилась в Подмосковье и пошла по рукам. Надо было ее остановить.

Я сразу решил точный адрес Радия выяснить – понадобилось даже вместе с Наиркой на почту сходить, попросить, чтоб она квитанции в своем рабочем компе подняла.

Надо было спешить. Потому что почта хоть российская, но ускоренная. А если Радий получит, прочтет, просмотрит да сразу начнет действовать?

Надо было заценить, как до Рыжова добраться. Все-таки не Байконур, мне хорошо знакомый, а совсем другая территория. Подмосковье, незнакомые места, чужие.

Короче, как я тебя своевременно извещал, я для начала в свои Чебоксары перебазировался – вещи переменить, чтобы мамаша одежку перестирала, перегладила. А по пути и план сложился. Основа его заключалась в алиби. Надо, чтобы все, и ты в том числе, думали, что я по-прежнему в Чебоксарах – а мне оказаться в Москве.

И вот матери я сказал, что ночую у девушки (да-да, еще у одной). А сам на блаблакаре выдвинулся в Москву. На сайте блаблакара зарегился под псевдонимом и по казахстанскому телефонному номеру – они в Казахстане продают симки, не спрашивая документов. И симку свою обычную из аппарата вынул, и батарейку тоже. Ехал с дешевой мобилой, с казахским номером. И внешность переменил: бейсболка с длинным козырьком, темные очки.

В девять вечера мы со случайным водителем из Чебоксар выехали, я сел на заднее сиденье, ни о чем не говорил, дремал. В семь утра были в столице.

Я сразу отправился на Белорусский вокзал – и в Черенково. Адрес Рыжова от Наиры знал.

Старик, конечно, удивился, меня увидев. И испугался. Из чего я сразу понял, что он письмо с флешкой получить успел. И посмотрел, послушал. И догадался, зачем я к нему явился.

Но я его догадке разрастись не дал. И рыпнуться ему не позволил. Сразу, только во двор вошел, еще у самой калитки сбил деда с ног. Потом поднял, связал, в дом отвел. А там допросил с пристрастием: «Где флешка? Есть ли копии?» Он судьбу Зои Космодемьянской повторять не стал, почти сразу во всем признался. Покорно достал из компа и отдал мне флешку и письмо-сопроводиловку от Талгата. Сказал, что видео ни на ноутбук свой, ни куда больше не копировал. И никому про флешку и меня не говорил – собирался тебе поведать при личной встрече, тем самым днем, но не успел. Я тебе говорил, что служил я в десантуре, поэтому кое-какое понятие о том, как допрашивать языка, имею. В своих способностях по этой части я не сомневался, поэтому видел: чувак не врет. И когда я в этом бесспорно убедился, отправил его к праотцам. Это незадолго было, как ты по адресу приехала. Мы ведь едва там, в Черенкове, не встретились. Повезло тебе. Продлила себе жизнь на пару дней.

Я уехал из Черенкова на электричке в Москву. Был уверен, что ты позвонишь, и реанимировал на время свой обычный телефон. И вскорости – я как раз прогуливался по тихим улицам неподалеку от Белорусского вокзала – ты, вся в соплях, стала кричать: ах, деда Радия убили! Ты не сомневалась, что я у родителей в чувашской столице, и я поднавешал лапши: мол, хочу поддержать! срочно выезжаю к тебе в Белокаменную! И даже купил по электронке билет на свое имя на рейс в двадцать тридцать из Чебоксар в Москву. Если будут вдруг разбираться, мало ли почему человека на борту не оказалось? А вдруг – сбой в системе? А я – летел! Летел, я вам говорю!

Я далеко от «Белорусской», куда электричка из Черенкова пришла, и не удалялся. Погулял по Брестским улицам, стараясь не попадаться в глазки камер. Впрочем, я все равно был в своей маскировочной одежде, бейсболке с длинным козырьком и огромных темных очках. Пообедал в какой-то древней подвальной чебуречной советского стиля. А потом снова вернулся на вокзал.

Сел теперь не на электричку, а на «аэроэкспресс», и к десяти вечера, времени прибытия рейса из Чебоксар, в Шереметьево пожаловал. Там выкинул на хрен запасной телефон, уничтожил казахстанскую симку, включил свой: здрасте, я прибыл. И бейсболочку свою с очками скинул и перед камерами засветился в натуральном облике. Дескать, глядите, я с борта воздушного судна схожу. Всякая ложь должна быть как можно более правдоподобной. И максимально похожей на истину. И тебе из аэропорта позвонил. Дескать, встречай, дорогая.

Вот так все дело было. И, конечно, тот чувак, что за тобой следил от салона, – мой человек. Еще по армии столичный кореш, сидит без работы, я его за пятихатку и нанял. В тот же прямо день с утра с ним созвонился и задачу поставил. Сказал почти как есть: ты моя девушка, хочу проследить, с кем встречаешься, куда ходишь. А если б ты, допустим, к нему вдруг прикололась, он бы не стал огороды городить, тебе все как есть рассказал. Зачем мне это все нужно было? А чтобы драйв сохранить. Чтобы и ты, и другие дальше продолжали думать: дело заключается в каком-то заговоре, который вокруг вас плетут, и все это с «Коршуном» связано.

Все шло хорошо. Ты меня привечала. Паспорт свой в гостиницах светить не надо было. Платить за жилье и секс тоже. Я потихоньку решал свои дела. Переправил бабло, накопившееся от Бабчук и ее мужа Игоря Михайловича, на свой счет в банке на одном теплом острове. Купил себе билет туда же.

И все бы хорошо, если б не твой неугомонный братец Сенька. Он своим неумеренным любопытством и самого себя подставил и погубил, и, как видишь, тебя тоже. Утром ведь сегодня, за завтраком – ты еще напряглась – мне Наирка звонила. Молодец, верная девочка, преданная. Хотя глупая.

При живой тебе я, конечно, с ней говорить не мог. Быстренько оделся, вышел на улицу, перезвонил в Байконур.

– Ты знаешь, – кричит она, – тем письмом, от Талгата к Рыжову, интересовались!

– Кто? – спрашиваю. – Полиция?

– Нет, – говорит, – звонил из Москвы какой-то чел. Представился внуком Рыжова. Ты знаешь, – орет, – Рыжова ведь тоже убили!

Конечно, по-хорошему Наирку тоже следовало убрать. Но что-то я тогда в Байконуре пожалел и не подумал, как оно дальше будет. А сейчас – не поедешь же туда за этим специально. Да и времени нет. Самолет у меня отсюда, из России, утром завтра.

Короче, спрашиваю мою письмоношу: «Что ты этому Арсению сказала?»

А она:

– Все рассказала про то, как послала письмо. Что Талгат мне завещал отправить в случае его смерти.

– И про флешку внутри сообщила?

– И про флешку!

– Ну ты и дура! – наорал я на нее. Она зарыдала, я трубку бросил. И понял, что Арсений тоже, конечно, попал. Если б еще он не был компьютерщиком… А так – он слишком много поймет, даже если сами видеофайлы не увидит. А вдруг Рыжов мне перед смертью соврал, и он все-таки сохранил их на своем допотопном ноутбуке? При мысли об этом мне стало жарко. И я понял: Сеньку тоже придется убирать.

Звонить, договариваться о встрече я с ним не стал. Совершенно не нужно – еще сболтнет кому-то. Поехал к нему наудачу.

Но предварительно заглянул сегодня на Рижскую, в Крестовский универмаг, купил себе за наличные охотничий нож. И еще – новую бейсболку и большие темные очки. Взял на всякий случай майку – дело мне предстояло кровавое, как говорится, возле сажи ходить и не испачкаться. Майку сунул про запас в сумку. Потом вернулся к тебе – ты уже из квартиры свалила. И вот тут совершил, наверное, ошибку. Первую за все время. Во всяком случае, ты меня спалила.

Да, чтобы меня не вычислили по билингу, оставил свой телефон дома. Но лучшее, оказалось, враг хорошего! Кто ж знал, что ты начнешь на задворках ванной ковыряться!

Домашний адрес узнать в наш век интернета ничего не стоило. Главное, чтобы Сенька оказался дома. Ну да он ведь компьютерщик, домосед.

Он мне открыл, удивился – но ни о чем, судя по лицу, не догадывался. Так называемые хорошие люди – они такие. Им трудно представить, что в мире есть Подлость и Зверство. И что они ходят с ним где-то совсем рядом.

А дальше все шло по накатанному. Без долгих рассусоливаний – удар ножом в шею. Удивление, поток крови, короткая агония.

Жаль, в этот раз я не уберегся. Пришлось майку переодевать.

Потом я вышел на берег Москвы-реки и сумку с окровавленной майкой и ножом в нее забросил.

Мои московские гастроли кончались.

* * *

Ты хочешь меня спросить, наверное, что я собираюсь делать дальше? Не волнуйся, моя дорогая, со мной теперь все будет хорошо. Завтра утром у меня самолет. Я лечу… Впрочем, какая разница, куда я лечу! Главное, мир большой, и в нем есть теплые края. Денежки, что я получил сначала от моей полюбовницы Натальи, а потом от Игоря Михайловича, уже благополучно там приземлились. Конечно, на всю оставшуюся жизнь мне не хватит, но на пару лет – вполне. А дальше будет видно. Может, заарканю какую-нибудь новую богатую вдовушку. Да, светает. Скоро утро. Скоро мне ехать в аэропорт.

Вика

Конечно, я понимала: после всего, что Денис мне рассказал, он меня в живых не оставит. И все, что между нами было, вряд ли его остановит – как никакие чувства не помешали ему убить престарелую любовницу Бабчук.

А потом – расправиться с Талгатом, дедом Радием и тем мужиком в квартире на Байконуре. И с Сенькой.

И я понимала: спастись я могу только сама. Ниоткуда со стороны помощь не придет. Я связана, в горле кляп. Мы за железной дверью, и никто не знает и даже не догадывается, что мы вдвоем здесь, и что Денис – убийца. Поэтому рассчитывать я могла только на себя. И мне следовало так вести себя, так все продумать и действовать, чтобы он – нет, не сжалился, на это я не надеялась и никаких иллюзий не питала, – чтобы победить его.

Московское СИЗО номер шесть, в просторечии «Бастилия», научило меня: если ты выходишь с кем-то на бой, будь готова убить. Иначе нечего и затевать драку. Ты должна быть абсолютно безжалостной, как животное. И долой рефлексию! Самый удобный прием, чтобы выиграть в схватке, – ударить отверткой в глаз. Поскольку, для того чтобы выжить и одержать верх, все средства хороши. Ты защищаешь самое дорогое, что у тебя есть: свою собственную жизнь. Любая хитрость, уловка и даже подлость приветствуются.

Я застонала через кляп, пытаясь добиться, чтобы Денис меня освободил, дал возможность сказать. Он, расчетливый ублюдок, подошел вплотную, приставил свой нож прямо к моему горлу. Я почувствовала холодок стали. Он ослабил кляп, вытащил его.

– Ну? Чего тебе?

– Я не буду кричать, клянусь. Пожалуйста, дай мне воды.

Он, видимо, впечатлился тем, что я не стала молить о пощаде. Снова заткнул меня кляпом, принес из кухни стакан воды. Вытащил тряпку, дал пить, но нож по-прежнему держал у горла.

– Я подумала, – сказала я, напившись, – получилось хрипло и жалко, – может, мы с тобой займемся любовью, напоследок? Мне очень нравится с тобой этим заниматься.

Я видела: он прикидывает варианты, а сама идея ему понравилась – видимо, его возбуждало насилие, он тащился от него, получал удовольствие, какое-то особенное удовлетворение.

Как с Бабчук, которую он трахал перед смертью. Перед ее смертью. Но при этом он, конечно, боялся подвоха. И как бы меня не упустить.

– Ты можешь не развязывать меня, так даже интересней. В каком-то смысле.

Я видела: идея поиметь меня, связанную, беспомощную, завела его. Она соблазняла его, ласкала душу, вдохновляла сердце, постепенно горячила и становилась для него нестерпимой.

Однако он, конечно, трусил. Опасался козней с моей стороны. И просчитывал, как все-таки можно все устроить. Но наконец решился.

«Молодец, умничка, так держать».

Я надеялась, что он развяжет мне хотя бы ноги – в самом деле, как заниматься любовью со связанными щиколотками! Но он этого не сделал, только рывком сдернул с меня брюки с трусами до колен и плотоядно прорычал: «Будет тесновато, конечно, но так даже приятней». И рот по-прежнему не освобождал. Я показала ему – мол, пожалуйста, вытащи кляп, мне тяжело и неудобно, я задохнусь. Он сказал:

– Ладно, но только смотри, – и он опять поднес лезвие к самой моей сонной артерии.

– Хорошо-хорошо, все будет так, как ты захочешь.

И он лег на меня сверху.

Человек, особенно мужчина, многое может держать под контролем.

Почти все и всегда.

Кроме одного момента, когда у него в голове взрываются фейерверки и вспыхивает салют. Он очень краток, этот момент, но он всякий раз все-таки случается, и в этот момент мужик не владеет собой, он беззащитен. И мне надо было его точно поймать, этот сладостный миг.

И именно в ту самую секунду – он лежал на мне и дергался, и тяжело дышал, однако я чувствовала холодную сталь у своего горла – а потом застонал-зарычал – и вот тут-то нельзя было упустить: я цапнула его зубами и глубоко, как тигрица, впилась в шею.

Абсолютно никаких колебаний, совершенно никакой жалости.

Он дернулся и не успел воспользоваться своим кинжалом. На меня сверху хлынула его кровь. Что-то забулькало. Он захрипел и в отчаянии схватился обеими руками за горло.

Я скинула его с себя. Он попытался вскочить, но ноги подломились, и он упал на кровать. Все вокруг заливалось его кровью.

Я тоже свалилась с тахты. Рядом упал его нож. Я подкатилась к нему, взяла в руки и стала перепиливать веревку, связывающую мои запястья.

Тело Дениса на кровати несколько раз дернулось и замерло.

Когда-то я любила его.

Скоротечно, но очень-очень сильно.

И я могла бы простить ему многое. И связь с Бабчук. И даже ее убийство. И убийство мало знакомого мне Талгата и совсем неизвестного Корчнева. И даже, даже деда Радия, веселого, ясноглазого, остроумного – в конце концов, дед старый, сколько ему оставалось и безо всякого Дениса!

Но вот Сеньку, моего милого, нелепого полубрата – нет, его я Денису простить не могла.

А сейчас речь шла не о прощении. Шла борьба за жизнь.

И я в ней победила. А Денис проиграл.

После долгих попыток я наконец перерезала веревки, спутывавшие мне запястья, и схватила Денисов телефон – он валялся у кровати, на куче его одежды.

Я набрала 112 и произнесла:

– Приезжайте, я убила своего любовника.

Арсений

За шесть часов до описанных событий

Денис переоценил себя. И оказался неправ.

Потому что Сенька сразу понял, что к чему, когда его увидел. Без предварительного звонка, на пороге собственной квартиры в Братеево.

Арсений моментально догадался: его пришли убивать. И поэтому понял: к Денису нельзя поворачиваться спиной. И надо быть настороже. Очень и очень настороже.

Вот только он совершил другую ошибку: не рассчитал, что все случится так сразу. И не успел не то что про-думать, но даже толком по-думать, как будет защищаться и звать на помощь.

Потому что едва за Денисом закрылась дверь, ведущая в квартиру, он выхватил нож и ударил Сеню в горло.

Но тот все-таки был напряжен. И отчасти готов. И сумел слегка отпрянуть и наполовину отвернуться.

И нож ударил в ключицу, рассек кожу, соскользнул, а потом все-таки ударил в горло, но не с рассчитанной силой, и на излете. Поэтому он чудесным образом не рассек ни яремную вену, ни сонную артерию.

Но крови все равно оказалось много. Заливаясь ею и схватившись за горло, Арсений упал. Упал ничком и, изо всех сил сжимая рану, притворился мертвым и только думал: только бы он не добил, только бы не добил!

Но Денис испачкался кровью и пошел в ванную мыться и менять футболку.

А сознание тем временем ускользало от Сени, и он мучительно думал: только не спать, только не спать.

А когда Денис наконец вышел из квартиры, Арсений нашел в себе силы подняться и, продолжая зажимать рану, доковылял до соседней квартиры, где жил его приятель врач.

И приятель оказался дома.

Эпилог

Вика

Последние пару дней я чувствовала себя так, будто у меня из-под ног выбили все опоры.

Словно я лечу куда-то, но полет этот не приятный, как во сне, или, как говорят, в невесомости – а будто я несусь и ни на что не могу положиться и опереться.

Только что я была любимой и любящей. У меня был прекрасный возлюбленный. И замечательная квартира в столице.

Теперь эта квартира оказалась вся залита кровью.

Его кровью.

Моего любовника, которого я в буквальном смысле загрызла.

Загрызла насмерть, словно тигрица.

Разумеется, никакая молодая семья с ребеночком ни в какую мою квартиру не въехала.

Я вообще в сердцах сказала Янине, чтобы она выставила мою однушку на Рижской на продажу.

Она:

– Подожди, не горячись, еще образуется, наладится. Отмоют тебе все, уберут. Хочешь, я профессиональную уборку вызову?

А я:

– Нет-нет, ничего хорошего мне эта квартира, отцом подаренная, который и не отец мне оказался, не приносит. Лучше я продам ее и отдам деньги на благотворительность – честнее будет.

Почему я о квартире – не очень хочется думать о других, более серьезных вещах.

Потому что и в остальном ничего хорошего не было. Против меня возбудили дело – статья сто восьмая, подумать только! Превышение пределов необходимой обороны. Ограничение или лишение свободы на срок до двух лет. И меня уже дважды допрашивали, да оба раза часа по четыре: все про Дениса, и как мы с ним, и не были ли мы в сговоре.

Пришлось звонить на службу в М.: «На работу выйти не могу, дайте за свой счет». – «А почему?»

Что-то врала, не говорить же им, что опять уголовка, – совсем я получусь в глазах работодателя какой-то рецидивисткой. Впрочем, мой адвокат Мирский, к услугам которого пришлось вновь обратиться, уверенно утверждал, что меня, конечно же, не посадят и дело таки прекратят, нервы только помотают.

В квартире на проспекте Мира я находиться не смогла.

Меня приютила бабушка Галя на Ленинском.

Почему она, а не, скажем, дед Влад, который по всем параметрам значительно мне ближе?

Да потому что к Владиславу Дмитриевичу прибыл из Штатов его сыночек (и мой отец) Юрий Владиславович.

Прибыл спасать и навещать другого своего отпрыска, Арсения.

Сеньку спасло, конечно, чудо.

Точнее, как нам сказали врачи, целая совокупность факторов, каждый из которых сам по себе уже являлся достаточно чудесным. А тут их оказалось как минимум четыре.

Во-первых, Сеня ожидал нападения и сумел хоть отчасти напрячься и сгруппироваться. Во-вторых, он правильно помог себе сам, очень крепко зажав рану. В-третьих, на лестничной площадке рядом с ним жил его приятель врач, и он оказался дома. И, в-четвертых, тот, не уповая ни на какую «Скорую помощь», немедленно посадил залитого кровью Арсения к себе в авто и доставил в стационар, где ему немедленно стали оказывать первую помощь.

Владислав Дмитриевич Иноземцев, который даром что секретный ракетчик, в последние, постсоветские годы здорово в Бога уверовал и в церкву постоянно ходил, убежденно сказал: «Это сам Господь Сеньку спас».

А дальше сыграли роль семейные наработанные связи.

Выяснилось, что по-прежнему наилучшие хирурги – в госпитале Бурденко. И туда правдами-неправдами, пользуясь знакомствами бабушки Гали и деда Влада, удалось Арсения перевести.

И там хирурги сделали ему операцию на гортани. И даже сказали: его жизнь вне опасности.

…Мы шли пешком от платформы «Маленковская» в глубь Лосиного острова. Дорожки были пусты, смеркалось, как оглашенные носились и кричали птицы.

Нас было четверо: бабушка Галя, дед Влад, мой отец Юрий Владиславович и я.

Вчера было время для посещения другой стороны – бабушки Эльвиры и Марии Радиевны, поэтому нас уговорили не приезжать.

– С ума сойти можно, – говорила бабушка Галя, – я ведь лежала именно в этом госпитале без малого шестьдесят лет назад! Когда нас отбирали в космонавтки.

– Да, – подхватил дед Влад, – я приходил тогда к тебе, приносил конфеты «Мишка» и уговаривал вернуться ко мне.

– Совершенно точно, гуляли по этим дорожкам, ты сделал мне из фольги колечко и стоял передо мной на коленях.

– На одном колене, если быть точными, – пробурчал Владислав Дмитриевич.

– Так Сенька не случайно в этом госпитале оказался? – спросил мой отец.

– Ой, Юрочка, ты совсем в своей Америке от наших реалий оторвался! Конечно, не случайно, мы с дедом помогли.

Корпус, в котором отбирали в космонавтки бабушку Галю – старый, деревянный, – оказалось, закрыт и на реконструкции.

Больные лежали в относительно новом – семидесятых годов, в нелепом нынче постмодернистском стиле.

Сеня помещался в палате на одного. Он полусидел на высоких подушках. У него было забинтовано не только горло, но и почему-то вся голова.

Бабушка Галя с порога кинулась к нему:

– Сенечка! Миленький! Как ты?!

Арсений беспомощно указал на свое горло и улыбнулся.

Бабушка Галя

Галина Бодрова-Иноземцева прожила, как она считала, жизнь яркую и красивую.

И главное в ней все-таки, как оказалось, семья.

Да, было в ее жизни все. Или, по крайней мере, многое.

Прежде всего – много любви. К мужу первому, Владиславу Дмитриевичу, конечно, она что-то испытывала. Родила ему сына Юрочку, ругалась с ним, мирилась и расходилась – и все было молодо, ярко. Четыре года, пусть с перерывами, но рядом.

Был у нее блестящий генерал Провотворов. Да, плохо они расстались, но какой великолепный, полный событий, роман! Чего стоит хотя бы, как он ее умыкнул из Энска! Специально ведь прилетел, борт ему командующий выделил, чтобы ее похитить и привезти в Москву, в дом, который все будут вскоре «домом на набережной» называть.

А Гриша Нелюбин! Бедный-бедный несостоявшийся космонавт, погубивший и себя, и жизнь свою! Надо же так – в тридцать с небольшим умереть под колесами пассажирского состава где-то на дальнем разъезде в Хабаровском крае! За него она чувствовала и свою вину: не уберегла. И зачем вообще поддалась на его молодые казацкие чары – знала ведь, как ревнив Провотворов! Может, если б не она, генерал Гришку бы не угробил…

Да и нынешний муж тоже неплох. Главное – живут они с ним, Николаем, вместе, и не изругались, и не расстались за пятьдесят почти лет.

Вот с детьми промашка вышла. Так одного только Юрочку и родила. (А Юрочка совсем уже взрослый стал, можно сказать, даже старый, американский профессор.) А больше, увы, никого. Так и не беременела. Сказались, как убеждали врачи, последствия аборта, который она сделала ради Космоса.

Ах, космос, космос… Тоже грандиозная ее печаль и несбывшаяся мечта.

Зато внуков у меня много, утешала она себя. И Сенька, взрослый. И двое американских, от третьей Юрочкиной штатовской жены. И вот теперь Вика прибилась. Хоть крови Галкиной в ней нет, а тоже как родная. Милая девочка.

Карьера профессиональная вроде тоже у Галины задалась. И доцент, и кандидат, и ученики.

Все, короче, хорошо и прекрасно.

Но все равно снился ей в последнее время один сон. Довольно часто, с разными вариациями, но примерно с одной и той же канвой. И главное, повторялись чувства, что она всякий раз во время этого сна (и после) испытывала. А доминирующее ощущение было, и во сне, и при пробуждении, – счастье.

Примерно о том же ей бывший муж, Владик Иноземцев, рассказывал: снятся, говорил, ему в последнее время красивые, яркие, счастливые сны.

Почти всегда Галин сон начинался с разговора с Сергеем Павловичем Королевым. По жизни она с ним виделась, конечно, неоднократно, но вот тет-а-тет, с глазу на глаз, говорили лишь единожды. Дело происходило на Байконуре, на второй площадке, в преддверии старта Валентины, когда стало совершенно ясно, что Галина уж точно не полетит. Сергей Павлович утешал ее: бодрым, деловитым, но и ласковым голосом сказал, что все продолжается, будут новые полеты, и она еще отправится на орбиту, с другим и более интересным заданием. А Галя уткнулась тогда носом в землю и чуть не плакала, потому что понимала, очень горько и точно, что никогда ее больше ни в какой космос не пошлют. Не увидит она эти восхитительные и зияющие бездны, эту Землю с высоты трехсот километров, белизну облаков, синь океанов и ярчайшее, как электросварка, солнце. И понимала, что все надежды, и проблемы, и предательства, и тренировки – все, все было напрасно.

Так оно в итоге и получилось. После того как слетала Валя Самая Первая, Сергей Павлович в сердцах сказал: «Пока я живой, баб больше в космосе не будет». И случилось по сему: из остававшихся на Земле пяти девчонок, запасных Валентины, никто так и не полетел. И, наверное, правильно поступила Галя, что совсем перестала надеяться и ушла из отряда космонавтов далеко и навсегда.

Так вот, разговор во сне тоже происходил на космодроме. И тоже с Сергеем Павловичем. Только окрашен он был совсем в иные тона. Потому что (согласно сновидению) говорил великий человек нечто совершенно противоположное тому, что некогда произносил наяву. «Инстанции приняли решение послать именно тебя», – сообщал СП в одном варианте ночной грезы. «Правительственная комиссия после тщательного рассмотрения убедилась, что ты самый лучший кандидат», – произносил он в другой версии. И даже (что-то в этом совсем дикое, подсознательное вырывалось): «Валька доверия не оправдала, она не полетит, и мы ее отчисляем».

Интересно, что за этим (и бешеным приступом радости, естественно) никогда в Галиной грезе не следовало никакого обещанного полета. Ни грохота ракеты, ни вибрации, ни отделения первой ступени, невесомости – ничего. Нет.

Сразу же во сне следовала перебивка, действие перескакивало: они все, шесть девчонок и девятнадцать ребят из первого отряда (Валюшка Бондаренко к тому времени уже погиб), все вместе, в колонне по одному, в спортивной одежде, куда-то бегут. Они немного смешновато выглядят в этих своих спортивных костюмах старого образца и китайских кедах, широкие шаровары развеваются – но они такие молодые, красивые, сильные, беспечные! И все у них впереди!

И возглавляют колонну Юрка Самый Первый, а за ним Герман Второй (что жизненной правде противоречит, потому что, когда Галя пришла в отряд, эти оба уже были звездами и небожителями и зарядкой себя утруждали нечасто). Но это же сон, и там они все вместе: и несчастный Гришка Нелюбин, который мог бы стать космонавтом номер три, а кончил свою жизнь под колесами тяжелого состава, и номер пятый Валерка (который совсем недавно умер), и номер третий Адриян, и Паша (четвертый), и Леша Блондин – единственный до сих пор оставшийся в живых из парней мужского первого отряда. (А девочки – все шесть до сих пор скрипят!)

Но там, в ее видении, до старости и смерти еще ох как далеко. Они бегут, и Галя думает – как тогда, в шестьдесят третьем, думала наяву: все еще впереди!

И не умрет нелепо, в возрасте пятидесяти девяти (всего) лет, Сергей Павлович. И не погибнет в тренировочном полете Юрка. И исполнится мечта Леши Блондина – он первый из людей, он, а не Армстронг, ступит на поверхность Луны. И все будет замечательно. И кто-то из них долетит до Марса. И будет с Байконура взлетать одна тяжелая ракета за другой, задействуют все пусковые площадки – и «лунную», и «коршуновскую», и «зенитовскую», и «протоновскую». И чуть не каждый день станет начинаться сообщением Левитана: «Работают все радиостанции Советского Союза и центральное телевидение», и на посадочную полосу «Юбилейного» будут садиться один за другим «Коршуны» и другие орбитальные корабли… И будет свет, и мир, и счастье… И они к нему – бегут. Бегут, бегут…

Байконур – Чебоксары – г. Королев – Звездный городок – Санкт-Петербург – Загорянский

АВТОРЫ БЛАГОДАРЯТ:

За ценные советы – компьютерщика Илью Поповича;

за организацию туристической поездки на Байконур – Игоря Дьякова, Яну Одинокову, Юлию Некрасову. (И никого они, конечно, не убивают, зато очень заботятся о туристах, пестуют и прекрасно устраивают туры!)

Сноски

1

Подробно об этом, а также семейную историю Иноземцевых – Рыжовых – Спесивцевых можно прочесть в тетралогии Анны и Сергея Литвиновых «Высокие страсти». Роман первый – «Исповедь черного человека», второй – «Сердце Бога», третий – «Бойтесь данайцев, дары приносящих» и четвертый – «Здесь вам не Сакраменто».

2

Об этом – в начальных томах тетралогии Литвиновых «Высокие страсти».

3

Засекреченный полигон на Камчатке, куда направляются в испытательных целях головные части советских/российских ракет военного назначения. В 60-е годы являлся структурным подразделением полигона НИИП-5 (Байконура).

4

Кунг (аббревиатура), или кузов унифицированный нормального габарита – использовавшееся обычно советскими военными помещение для установки различной аппаратуры, часто радиоэлектронной, и управления ею.

5

Стихи Тараса Вороны.

6

Она подробно изложена в романе Литвиновых «Сердце бога».

7

МКС – Международная космическая станция.

8

Ростовское артиллерийское училище – обиходное наименование Ростовского высшего военного командно-инженерного училища ракетных войск (РВВКИУ РВ) им. главного маршала артиллерии М. И. Неделина. В течение шестидесяти лет готовило военных инженеров-ракетчиков, в 2011 году было закрыто.

9

Стихи Анны Гедымин.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Тебя убьют первым

Вика

Вика

Вика

Вика

Елена Симеонова

Вика

Арсений

Вика

Денис

Вика

Арсений

Эпилог Вика

Бабушка Галя

Сноски